История дьявола

Вильгельм Фишер

История дьявола

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКЦИИ

Это сочинение, являющееся первым томиком выходящей на немецком языке серии „История суеверий“, дается нами сверх обещаний, так как нам удалось уместить объявленное в „Библиотеке для Саморазвития“ в меньшем против предполагавшегося ранее объеме. Надеемся, что подписчики встретят эту интересную живо написанную и вместе с тем серьезную книжку с чувством удовлетворения.

История дьявола

«Поймите: дьявол — стар, и чтобы узнать его, надо самому состариться».

Гете. „Фауст“, II, 2.

ВСТУПЛЕНИЕ

„Боязнь пустоты (horror vacui), о которой говорит Раблэ, те сомнения „быть или не быть“, которые одолевают нас перед смертью, как некогда датского принца, глубокая, черная, как ночь, беспросветная тайна, окутывающая мир, откуда не возвращаются, ужас перед таинственной смертью, который побеждают только избранные умы, наконец — присущая всем нам, как и Фаусту, жажда жизни, за которую мы всячески цепляемся, — все это и является причиной того, что возникла история о дьяволе, олицетворении зла; и история эта так объемиста, что ей мог бы позавидовать Бог добра, если бы он не получил в одной из высших немецких школ звания доктора теологии с отличием. Время, когда процветала вера в дьявола, уже миновало, конечно, но сатира Олимпиера (Olimpier) на „набожных“ сохранила свою силу и до сегодняшнего дня:

„Никогда меня не убедят в том, что дьявол — ничтожен: тот, кого все люди ненавидят, должен представлять собою нечто крупное*'.

Дьявол до сих пор представляет собою „нечто крупное“, и царство антихриста велико, несмотря на то, что в средние века против него выступали с мечом и кострами инквизиции. Гонения эти доказали только то, что самым злейшим дьяволом для людей является обезумевший в своем фанатизме человек. „От экзальтированного мистицизма до веры в дьявола — всего один шаг“, по словам Гюисманса (Huysmans), автора романа „Там внизу“. Еще и теперь служат так называемые черные обедни или обедни дьявола, устраивают собрания в честь его; так было в Париже в 1855 году и даже в настоящее время, не говоря уже о бабистах и тхугах (Thugs), у которых существует целый культ сатаны

Суеверие игроков, особенно женщин, напоминает самое грубое поклонение сатане, какое было в средние века. Кто в состоянии глотать живых лягушек, жаб и змей, как это делают итальянки из высшего общества в Пицце и Монтекарло (врачи, служителя больниц и кельнеры рассказывают и еще более отвратительные вещи, о которых лучше не говорить), — кто может это делать, веря, что это принесет ему счастье, — тот способен и продать свою душу дьяволу, как Фауст, что и случается.

Частичка Фауста в нас настолько еще велика, насколько слаб дух и сильна плоть. Вот почему люди ищут у дьявола того, чего им не дало путешествие к святым местам. На самом деле, не люди виновны в том, что Вельзевул не выдает больше векселей на преисподнюю, чтобы населить свое царство. Если — в наш век телеграфа и лучей радия, банков, банкротств и роскоши — он как будто бы и не странствует за бедными душами, то причина этого кроется не в „плохо прирученных тиграх“, как называет Вольтер людей (между тем, как сами они считают себя „совершенными подобиями Бога“): дьявол в этом случае только экономит путевые издержки, как поступает и всякая основательная торговая фирма, имеющая надежных клиентов. Французы правы, говоря, чти „ад уже давно полон, в него более не попадают“.

Происхождение дьявола

Дьявол, как и человек, имеет свою историю, созданную человеком и его больной фантазией. Бог создал человека по образу и подобию своему, а человек создал дьявола, движимый чувством ненависти, почему вложил в его образ все, что только знал безобразного, и притом так, чтобы это вызывало ужас. Белая раса Всегда изображала черта черным, а черная и желтая расы представляли себе сатану с таким белоснежным цветом кожи, которому могла бы позавидовать любая танцовщица или салонная львица. Ради успеха и проповеди, миссионеры должны были пойти на уступки и говорить неграм, что Спаситель и Божья Матерь имели черную кожу. Набожные черные поэты пели в псалме: „Кожа у меня черпая, но я красива, о дочери Иерусалима, красива, как хижина из кедра, как ковры Соломона. Не смотрите на то, что я черна, это солнце меня так сожгло“.

Число „черных мадонн“, вышедшее из рук специальных ваятелей, превышало спрос на них, и избыток их был перевезен в немецкие капеллы. Еще и теперь верующие устраивают паломничества к „черным мадоннам“ Лейтерсгаузена, приносящим счастье.

Во многих польских церквах тоже находятся черные мадонны с чисто негрским типом лица; тот факт, что среди тамошнего простонародья часто можно встретить плоские широкие носы и толстые губы, объясняют тем, что матери перед родами долго простаивают перед черными статуями мадонны, не спуская с них глаз и умоляя о помощи и милости.

Насколько такое объяснение верно с физиологической точки зрения, мы не беремся решить. Приведем только пример, о котором говорит Дебэ (Debay): Во времена Гиппократа одна знатная женщина родила черного ребенка с курчавыми волосами. Ее обвинили в неверности ее супругу и присудили к казни. Но Гиппократ обратил внимание судей на то, что над постелью этой женщины висел портрет какого то негрского вождя: то, что она постоянно имела его перед глазами, и вызвало рождение у нее ребенка с негрским типом. — Если эта женщина жила в средние века, ее бы непременно обвинили в связи с чертом и сожгли. Гелиодор рассказывает также про одну эфиопскую царицу, черную, как эбеновое дерево, которая родила дочь с белоснежным цветом кожи: во все время беременности она почти не спускала глаз с прекрасной статуи Андромеды, сделанной из чудного белого паросского мрамора без единого пятнышка.»

То обстоятельство, что миссионеры, которых негры считали не чем иным, как „белыми дьяволами“, все-таки имели среди них успех, объясняется просто тем, что негры, как и другие первобытные народы, более страшились зла и сильнее его почитали, чем добро.

Древние мексиканцы поклонялись ужасному богу Гуитцилопохтли, настоящему вампиру, который непрерывно требовал самых страшных человеческих жертв. Этой верой в дьявола объясняется легкое завоевание их земли конквистадорами, которых они считали сыновьями сатаны. Сам Бартоломей Диас (Diaz) говорит, что мексиканцы, считавшие испанцев богами, главным образом, разумели под этим своих злых духов.

„Но почему-же добрый Бог не убивает злого дьявола? спросил один, дикарь у миссионера Шарльвуа, когда тот говорил ему о силе „князя этого мира“. Эллины — даже после обращения в христианство — тоже не понимали, как Бог терпел около себя демонические силы в виде Вельзевула, Люцифера и Асмодея: власть их на земле была так велика, что — по словам таких церковных авторитетов, как Амвросий, Григорий Нисский и Лев Великий — само спасение людей Иисусом удалось только благодаря систематическому обману, в который введен был дьявол. Немудрено, если результатом такого учения о дьяволе явился безумный фанатизм и упорное преследование мнимых ведьм. И все это проделывалось во имя Спасителя в таких ужасных размерах и с таким чудовищным рвением, что при одном воспоминании об этом порядочный человек краснеет от стыда. Мистический характер восточных преданий и учение халдеев и евреев о сатане, как искусителе, сделали из дьявола ангела-истребителя, давшего меч в руки фанатиков и безумцев. Только безумием того легендарного времени можно объяснить, за что жертвою веры в дьявола погибла масса невинных людей, и кажется странной игрой истории, что сжигание ведьм на костре могло мирно уживаться с эпохой возрождения наук и реформацией. Во всемирной истории нередко встречаются такие „совмещения несовместимого“.

„Господин мух“

Вельзевул, главный дьявол ветхого завета, — то же, что аккадейский „gigim“, „ana“, отец семи демонов планет, Иркалла в древнем эпосе „Путешествие Истар в ад“:

„Дочь его (Истар) стремилась в ад, местопребывание бога Иркаллы, туда, откуда никто не возвращается“...

Вельзевул — это великий бог Аккарона (или Экрона) — „господин мух“ халдеев и вавилонян, которого иудеи из ненависти к своим неприменимым врагам — сделали главным своим дьяволом. Они представляли себе его бородатым и с четырьмя рожками на голове. „Земля, откуда нет возврата“, или ад, рисовалась им в виде подземного царства, расположенного внутри земли — полушария, обращенного выпуклостью наверх; в пустом пространстве внутри этого полушария, открытом снизу, и обитали мертвые. Ночью сюда заходит солнце, заканчивая свой суточный путь.

Это было то место, где „всякого, кто туда входил, поражала слепота, где пищу заменяла грязь и голод утолялся пылью, где тени, вместо одежды, носили, подобно птицам, крылья“.

Бел или Ваал, Молох сирийцев, и почитаемая в Сидоне Астарта с бычачьей головой были богами, враждебными природе и деторождению. Молоху приносились в жертву целомудренные юноши и мальчики, Астарте — молодые девушки. Первенец, безропотно принесенный в жертву, был для Молоха самым приятным даром, а для Астарты — самооскопление и бичевание поклонявшихся ей безумцев. Евреи с древних времен отличались любовью к семье и гордились плодовитыми браками. Вот почему эти жертвоприношения, в которых они тоже должны были принимать участие, представлялись им верхом чудовищности. Таким образом они отождествляли с Белом или Ваалом главного из своих злых ангелов, и если в ветхом завете говорится о сатане, то по бо́льшей части подразумевается Вельзевул. Из самого могущественного вавилонского бога и гордого, смелого противника Всевышнего — ненависть и фанатизм создали презренного Вельзевула, „рожденного из грязи и огня“.

Дьявол в маске живородной мухи, питающейся падалью, олицетворяет отбросы и гниение, и само имя его означает „бога мух и отбросов“. Ф. Норк замечает по этому поводу, что не только Ариман персов принял образ мухи, но и Локи древних германцев превратился в муху, когда захотел обмануть прекрасную богиню Фрейю, начало всего живущего. Умаление самого гордого и смелого существа до самого презренного так свойственно человеку и до такой степени вошло в его плоть и кровь, что одной врожденной жестокостью в детях нельзя объяснить того инстинктивного удовольствия с которым они мучают мух...

Вера в дьявола у евреев

Раньше, чем играть роль искусителя, сатана исполнял должность своего рода верховного прокурора у Иеговы, как видно из книги Иова. Евреям до выхода их из Египта знаком был и дьявол пустыни, Азазель, соответствовавший ночным богам финикиян и египтян, Сету и Тифону; в поминальный день ему торжественно привозили в пустыню козла, но не убивали его. Сет египтян изображался в виде змеи Агеб, которая пыталась пожрать солнце. Этот бог, внушавший к себе ужас со стороны еврейского народа, склонного к мистицизму, не был забыт им и после бегства из Египта, олицетворяясь в ненавистном образе страшного змея и дракона пустыни. Моисей говорит только вообще о „дьяволах полей“. В книге царей упоминается о Вельзевуле, не как о главном дьяволе, а как об идоле.

Ахаз, сын Ахава, царь израильский, поклонялся Ваалу. Когда он заболел, то отправил послов к нему, приказав им: „Идите и спросите Ваал-Зебуба, бога Экрона, поправлюсь ли я от этой болезни?“ Но ангел Господень сказал Илии: „Встань и иди в Самарию навстречу послам царя и скажи им: Разве нет Бога в Израиле, что вы идете спрашивать Ваал-Зебуба, бога Экрона?

Только об Асмодисе, Ашмедаи, черте похоти упоминается в ветхом завете, как о таковом, но и то в одной апокрифической книге Товии. Асмодей, влюбленный в Сару, прекрасную дочь угодного Богу Рагуила, из ревности умерщвляет в брачную ночь ее семерых мужей.

„И случилось в те дни, что Сару, дочь Рагуила, сильно бранила и поносила дурными словами служанка отца ее. Ей (Саре) давали семерых мужей, одного за другим, но злой дух, по имени Асмодей, убивал их, как только они ложились на ее

Тоже в апокрифической книге мудрости дьявол впервые называется искусителем и отождествляется с завистью: „через зависть дьявола, искусившего Еву в образе змея, пришла в мир смерть“

Хорошо говорит по этому поводу Густав Росков („История дьявола“): „По книге Бытия, начало зла заложено в самом человеке: змей разжигает в нем желание отведать плодов от дерева познания добра и зла, которых он не должен есть, и человек поддается искушению... По преданию, змей является самим злом, а зависть — поводом к искушению. Об этом еще не знает книга Бытия. Только в книге мудрости высказывается эта мысль, которая объясняется знакомством израильтян в ссылке с религией парсов. Александрийское еврейство, выпустившее и книгу мудрости, усвоило себе теории греков, а также и толкование парсов относительно на чала греха; таким образом натуральная змея книги Бытия видоизменилась в орудие зла, зависть выставлялась, как побудительная причина искушения, а смерть явилась следствием греха“.

Насколько здесь верно представление о сатане, как об искусителе людей, настолько же ошибочно утверждение, что змей, по толкованию книги Бытия, был просто змеей, а не дьяволом. Росков упускает из виду то, что Моисей, а по его примеру и пророки, умышленно игнорируют дьявола и молчат о нем; если-же об нем и упоминается в ветхом завете, то ему отводится такое место, где ясно обнаруживается его бессилие. Справедливо замечает по этому поводу Карл Кизеветтер: „При самом тщательном просмотре книг ветхого завета нельзя напасть на след тайного учения или натолкнуться на более глубокое и чистое эзотерическое учение для немногих избранных“. Итак, до некоторой степени, — если можно употребить такое сравнение, — они представляют собой военное судно, у командира которого хранится запечатанный конверт с приказом относительно его действий.

Хотя Моисей и говорил: „Нет чародея у Иакова и пророка в Израиле“, — но у израильтян все-таки была белая и черная магия, Кишуф (Kischuph), Каббала и талмуд, предоставляли сатане и его близким разностороннюю власть и силу. Но уверению Равви Бахаи, Ной взял в свои ковчег также и пару чертей, мужчину и женщину, не желая, чтобы они погибли во время потопа. Равви очень хвалит его за это желание сохранить все, что Бог создал. По этому вопросу между Бахаи и другими раввинами произошли сильные несогласия.

„У него была сила, в которую многие верили“, — читаем мы там-же. Суеверие, вера в дьявола и черная магия настолько были развиты у древних евреев, пустили такие глубокие корни в сознании народа, что даже монотеизм Иеговы был у них под вопросом. Их мистики и колдуны считали, что можно заклинать природу, вмешиваться в действие Бога, управлять движениями небесных светил и смертью. Подобно дервишам, колдуны их заклинали дьявола пляской, завыванием, самоистязаниями или — как это практиковалось у поклонников Молоха — кровавыми человеческими жертвами.

Главный дьявол евреев

Вернемся к „Каббале“ с ее спутанным и безумным содержанием. Бог изображается там в виде „морского старца“ с миллиардом и семью тысячами кудрей (высчитано очень точно!); рост его — в пол миллиарда миль, пальцы длиной в 1.200 000 миль, а кисть руки — ровно в 240.002 мили. Раввин Натан Спира знает, что его окружает только 9 миллионов добрых духов. Главными дьяволами называются: Сатаним, Шедим, Налах Каббала, ангел истребления, а главными демонами: Самаил, соблазнитель Евы, искуситель и доносчик на людей на небе. Сатанахим, главный генерал (роль его штаб-офицеров играют Дамон, Барбатос и Пруслас) по своей должности является искусителем женщин и девушек, которых ему позволяется соблазнять, сколько угодно: это — тиран их, являющийся в образе рыцаря или певца. Даже в монастырь он проникает и „поет там святую песнь, чтобы вернее вскружить им голову“. Азазель, или Мелах — это палач Бога и дьявол смерти. Бедаргон, дьявол — карлик с 50 головами и 65 глазами; кожа его покрыта еврейскими буквами.

Наконец, Асмодей, хромой дьявол Лезагус. Из Каббалы узнаем мы и о четырех главных чертовках: Лилита, первая жена Адама, которую он прогнал от себя; она утешилась с Самоилом, соблазнителем Евы. Затем — Нама, мать Асмодиса и жена Шемерона; подземного дьявола; Махлат — чертовка танцев и покровительница всех балетных крыс, и Игамет, ночная чертовка, которая ночью по средам и пятницам блуждает повсюду во главе целой армии из 18 000 демонов и мучает людей. Всех опаснее Лилит. Каждую ночь носится она над землей в сопровождении более, чем 480 рот чертей, убивая рожениц и грудных младенцев или сводя с ума мужчин, которых ее объятия и жаркие поцелуи душ до смерти. Это — людоедка по преимуществу и в то же время ненасытный вампир. В объятиях мужчин, удушенных ею, получает она новых чертей для истребления людей, и в ней можно также видеть чертовку секретных болезней и проституции. Это об ней Соломон говорит в своем увещании быть целомудренным: „губы непотребной девки сладки, как мед, и в то же время горьки, как полынь, и остры, как обоюдоострый меч; ноги ее быстро уносят ее к смерти, путь ее идет к аду“. Лилит была также причиной и родильной горячки; ее ненависть к новорожденным происходила оттого, что она, будучи женой Адама, рождала вместо детей злых духов. Еще в настоящее время Лилит считается одним из страшных вампиров в Румынии и Малой Азии.

Весь этот легион демонов в толковании талмуда и каббалы, с сатаной, колдунами, ночными чертями и вампирами, сосущими человеческую кровь, с ведьмами и союзами дьяволов, та неограниченная сила, которая приписывалась посвященным и давалась „камнем мудрости“, — все это должно было сильно действовать на земные умы, жаждавшие таинственности и чудес, и заражать массы людей в то суеверное время. Известен был тогда и шабашь ведьм, т. е. полет их после смазывания тела известными мазями, и ликантропия, или учение о превращении животных. До сих пор это остается основой и началом всех толкователей снов, предсказателей и фокусников, и главным источником тайных знаков и рукописей; библия и катехизис дьявола — и в то же время грамматика сверхъестественного наших спиритов! Каббала, в деле распространения веры в ведьм и чертей, внесла в мир несомненно больше зла, чем сколько принес ужасной секте русских скопцов неясный совет Иисуса Христа: „И есть скопцы, которые сами себя сделали скопцами для царства небесного. Кто может вместить, да вместит!“ (Матф. 19, 12).

И все-таки Кабалла не так повинна в крови миллионов жертв, погибших в период преследования ведьм, как это принято считать.

Начало христианской веры в дьявола

Вера в

В ужасах инквизиции и процессах ведьм сам Самаил был невиннее этих господ. Есть добро и зло, над которыми стоит толькоодинсудья, независящий как от дьявола, так — в известном смысле — и от Бога, исовершенно одинокостоит на земле человеческая совесть, которую будут судить только на страшном суде. Сознание права выяснялось нам путем заблуждений и испытаний самых тяжелых, и тем более можем мы требовать, чтобы „Богу воздавалось Божье, Кесарю кесарево и дьяволу — то, что принадлежит дьяволу“, т. е. чтобы и в новом завете дьяволу выражалось тоже презрение, что и в ветхом, и чтобы не вернулось то ужасное время, когда человек производится в святые (как св. Бенедикт) за то, что молитвами своими разбитый горшок превращает в цельный, или. когда в Вюрцбурге, в 1627 году, одна девушка была сожжена, как ведьма, за то, что имела несчастье быть самой красивой в городе и прекраснее главной наложницы судьи ведьм. Заблужденье свойственно человеку, но особенно — теологам; это доказывают учителя Каббалы и отцы церкви, приплетавшие костры „молота ведьм“ к евангелию. Кто ищет, тот находит; так и дьявола очень легко найти в новом завете, и он, вместе со своей преисподней, у одного только Матфея упоминается до сорока двух раз. Выискивая все, что говорится о дьяволе у евангелиста Матфея, можно напасть на следующее: „Многие скажут мне в тот день: „Господи, Господи! Не от твоего ли имени мы пророчествовали? и не твоим ли именем бесов изгоняли? и не твоим ли именем многие чудеса творили?“ — И тогда объявлю им: „Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие“. (От Матф., 7, 22—23).

Разве это не лучший эпиграф к „молоту ведьм“ инквизиторов и к булле против ведьм 221-го наместника Христа на земле? Но писатели того времени проповедывали не в том духе, как Христос и евангелисты, и „из дома молитвы делали вертеп разбойников“ (Матф., 21, 13). Остальные евангелисты тоже говорят о дьяволе и знакомят нас с заклинаниями и кабалистическим договором, который предлагает сазана Сыну человеческому в пустыне: „Снова возвел дьявол на очень высокую гору и показал Ему все царства мира и славу их, и говорит Ему: все это дам тебе, если павши, поклонишься мне“.

Обвинитель людей, ограниченный в своей власти, превращается в злейшего врага христиан, который угрожает им своими сетями, чтобы держать их в своих руках; он становится князем, который царит над вселенной, главой мрака, обманщиком и лжецом, сеющим без отдыха гибель. Его называют „великим драконом, старым змеем, соблазняющим весь мир, искусителем первых людей“. Евангелист проклинает его, как „исканного убийцу“, т. е. убийцу Авеля, „который в истине не стоит, так как в нем нет истины..., так как он лжец и отец лжи“. Он „имеет силу смерти“, он „изменник“: „Иисус отвечал ему (Петру): Разве я не избрал вас двенадцать? Но один из вас — дьявол. Он говорил об Искариоте“.

Апостол Навел зовет его даже богом этого мира, затемняющим умы неверующих, начальником злых духов, драконом, с которым бился Михаил. „Нам приходится драться не с телом и кровью, а с князьми и властью, именно — с господами этого мира, которые царят во мраке, с злыми духами поднебесной“. Это место послания апостола Павла является объявлением войны сатане и его приближенным, этому вечному и непримиримому врагу. Но этот призыв к борьбе был неверно понят в те времена, когда сам Григорий Великий гордился своим невежеством и считал для епископа постыдным изучать грамматику, во времена ленивого созерцания и самобичевания. Самобичевание, по мнению его приверженцев, — а ими были главным образом монахини, — „очень нравилось небу“, как и брату монаху, который смотрел на это зрелище через замочную скважину, когда сам не должен был подвергаться этим манипуляциям. Все это, конечно, должно было неминуемо привести к сожжению ведьм, а затем и к общей эпидемии безумия, когда всюду чудился черт, так что из-за черта не видели Бога. Это был период безумного преследования всех и каждого, период общего смятения умов и блуждания их во мраке фанатического зверства.

„Сатана нового запета является особым (или, по крайней мере, особым образом видоизмененным) продуктом ново-заветных взглядов“ — замечает Роскоф — „и стоит в теснейшей связи с представлением о Мессии и Его царстве...

Наряду с этим царством, неограниченная власть сатаны и его духовная распущенность являются страшнейшим противоречием. При основании и распространении царства Мессии, царство сатаны, вместе с другими препятствиями, должно было исчезнуть“.

Но у сатаны было свое назначение — и не маловажное: составлять темный фон картины, чтобы тем резче выступал на нем светлый образ главной фигуры.

Для людей, не умеющих различать цвета, это было очень опасной вещью, так-как они, доверяя мистическому апокалипсису, с его учением о дьяволе, и отуманенные его дикой, чувственной красотой, фон картины принимали за главную ее фигуру.

Апокалипсис, как новозаветная „Каббала“, развивал только этот фон, т. е. веру в сатану, почему Тацит так презрительно отзывался об этой „новой еврейской секте“, а римляне передавали о ней следующее: „всякий, желавший поступить в эту общину, должен был ранить на смерть младенца мужского пола, которого клали перед ним завернутым, после чего все собравшиеся жадно пили его кровь, рвали труп на куски и съедали его; об этом все они обязаны были хранить полное молчание“.

По словам Цецилия у Минуция Феликса, христиане были грязными, боящимися просвещения мятежниками, которые издевались над богами и императором, на своих тайных сборищах, в катакомбах, производили друг над другом гнусные насилия и приносили человеческие жертвы.

Ставилось в вину евреям и ежегодное заклание младенца (в нем обвиняются они и до сих пор), а также и отвратительные оргии при потушенных огнях.

Церковную службу их Цельзий сравнивал с египетским поклонением кошкам, крокодилу, козлу и собаке. Такие бесчестные обвинения объясняют

Так поступали древние христиане в Риме, этом великом Вавилоне, бывшем крупнейшим домом терпимости в мире; при этом, в своей страсти к обращению язычников, они обнаруживали жажду мученической смерти, чуть было не приведшую к гибели рьяных представителей новой религии. Первые христиане не всегда считались со словами евангелиста; „Узнав, что Иоан предан смерти, Иисус удалился в землю галлилейскую“.

Первые христианские миссионеры не были ни в каком случае дипломатами, так же, как и дьявол, приготовивший почву для идеи о Мессии среди тех кругов римского общества, которых „боги счастья“ наделили всеми благами. Высшее римское общество уже во времена междоусобной войны обнаруживало признаки разложения и отдавало такой мертвечиной, что даже ужасный крик Кассандры, раздавшийся ночью с Голгофы и потрясший землю, не проник в предававшийся вакханалиям Рим. Только небожители Рима слышали тот страшный голос, который донесся с берегов Греции и нарушил торжественную тишину ночи прокричав трижды: „Пан, великий Пан умер!“

Дьявол же оставался всегда тем, чем его представлял себе любой набожный дурак.

Симон Волхв

По мнению апостолов и первых епископов, именно дьявол возбуждал против них цезарей и римских правителей, так как они восстановляли простой народ против великих богов; учение их, как социал-революционное, считалось поэтому и опасным для государства.

„Разве может быть что-нибудь хорошее из Назарета“. Эту насмешливую фразу фарисеев повторяли и цезари; а Симон Волхв, основатель языческо-христианского гностицизма, искусно воспользовавшись недовольством язычников терроризмом ортодоксального христианства, вызвавшим конфликт между Петром и Павлом, смешал вместе пантеизм классицизма с очищенным Мессией монотеизмом ветхого завета.

Крещенный Филиппом обманщик имел успех. Простой народ восхищался им, и император Клавдий всячески отличал его. Симон, повсюду возивший с собой легкомысленную женщину, Елену из Тира, допускал, чтобы ее чтили под именем Минервы, и позволил поклоняться себе как Юпитеру. В то время же он утверждал, что спустился на землю в образе добродетелей и Христа, а Елена родила ангелов и архангелов, которые сотворили мир и управляли им затем. Людовикус Милихиус (Ludouicus Milichius) пишет о нем: „Симон-волшебник хвастается своими чудесами и говорит: я могу сделаться невидимым для тех, кто хочет меня схватить, а затем, стоит мне только захотеть, и я снова становлюсь видимым; когда хочу убежать, то прохожу сквозь горы и скалы. Когда бросаюсь вниз с высокой горы, то поднимаюсь после этого с земли совершенно невредимым, точно летел по воздуху. Если меня связывают, я сам освобождаюсь из своих пут и могу связать тех, кто меня вязал. Бросят меня в темницу — двери ее сами собой отворяются. Статуи и идолов я оживляю, так что можно признать их за настоящих людей. Я могу сделать так, чтобы деревья и кусты вдруг распускались. Если бросить меня в огонь, я не сгорю. Лицо мое я умею менять, так что меня не узнают, и я могу казаться людям как-бы с двумя лицами. Я могу превратиться овцу (это верно, как мы увидим!) или в козу.

Я делаю так, что у маленьких мальчиков является длинная борода (то же делает и время!) Я летаю по воздуху, как птица. Могу показать, сколько угодно, золота. Могу возводить королей на престол и низводить их с него. Мне должно открыто поклоняться, как богу, и ставить мне статую. Что нужды много говорить? Я могу сделать все, что захочу“.

По рассказам писания, этот нечестивый фигляр задумал подняться на небо с римского Капитолия при помощи дьявола. Когда он, к удивлению всего народа, поднялся на воздух, апостол отогнал дьявола заклинанием; Симон упал на землю и сломал себе ногу. Больше значения для нас имеет то, что говорит об этом еретике Юстин мученик. По его словам, император Клавдий, этот еретик и самый суеверный из правителей Рима, действительно-оказывал Симону большие почести, за что христиане еще больше ненавидели его. В то же время почти все самаритяне верили в него и в Елену как в Юпитера-Христа и Минерву. Встать сказать, симониты, вследствие этого поклонения Елене, назывались еще и еленитами.

Как топится кухня дьявола

Влияние на церковь эллинства, поднявшего религию до науки, выразилось в том, что все проповедники косвенным образом делись ответственными за ее ошибки; всякий, имевший призвание к святости, имел право зажечь свой факел перед народом. Так как „нищие духом“, вообще, были слишком хитры для того, чтобы обнаружить свою духовную наготу перед дьяволом (который, понятно, тоже был ловкий спорщик и софист), то они довольствовались тем, что галлюцинировали простых людей чудесами и борьбой с дьяволом этим они еще более запутывали народ, уже и без того выведенный из равновесия и чувствовавший благочестивое отвращение к продуктивной гражданской работе, которую он презирал не меньше римских патрициев. По словам Шлоссера — праздная созерцательная жизнь, отсутствие всякой гражданской деятельности, сосредоточение всех мыслей только на небе, даже безбрачие — считались высшей заслугой человека. на этом основании и разделяли обыкновенно всех, христиан на два класса — на святых и обыкновенных смертных, что соответствовало своего рода дворянству и мещанству“.

Как только это положение было признано и легло в основу законов, — что случилось при Константине Великом, — политическая власть естественно очутилась в руках духовенства, в ущерб интересам мирян и к их досаде. И эта власть, конечно, пускалась в ход во всех случаях, когда надо было сковать свободные мнения и пытливый ум.

На первый план выступили споры догматического характера. Вопреки учению Христа, что царство Его — не от мира сего,

То печальное обстоятельство, что короли сильно почитали этих набожных дураков, подстрекало, само собою разумеется, к подражанию и к самым нелепым проявлениям аскетизма. Святой Симеон „провел не менее 40 лет, стоя на столбе; под конец — на столбе в 36 аршин вышины. Слава его была так велика, что царица Евдокия, ради того, чтобы слышать его изречения, велела выстроить себе башню в той пустыне, где стоял столб, и жила в ней долгое время“.

Никому не приходило в голову сравнивать это с постройкой вавилонской башни, или восхвалять дьявола за то, что он не снял этого „памятника человеческой глупости“, как сделала парижская полиция с рабочим, который из подражания к святому влез на Вандомскую колонну. Кормился этот святой столпник — к искреннейшему удовольствию епископов, которые набирались но большей части из покаявшихся и грешников и пустынников, — „добровольной десятиной“, откуда понемногу выработалась целая финансовая система вымогательства народных денег; результаты получились самые блестящие, так что уже меровинг Гильперих жаловался: „Наш фиск обеднел, и наши богатства перешли к церкви“. В VII столетии треть Галлии принадлежала церквам и монастырям и считалось преступлением, за которое грозили вечным адом, не оставить Церкви перед смертью половины своею имущества!

Кто не жертвовал и не дарил „соразмерно своему имуществу“, тот рисковал, что его обвинят состоящим в союзе с „дьяволом скупости“ и отошлют в ад тут же на земле, в виде костров, искусно приготовленных слугами Церкви своим ближним.

Отшельники того времени с их галлюцинациями и воображаемой борьбой с дьяволом, свели с ума половину мира. Прекрасный пример борьбы с дьяволом, который приводится в „Speculum exemplorum“, напечатанном в 1495 году, был конечно не единичным.

Удивительная легенда о святой Маргарите, которую искушал в тюрьме дьявол Вельтис (Veltis) и которому она, охваченная священным гневом, вырвала во время борьбы все волосы на голове, — совершенно вскружила голову одному благочестивому ломбардцу, как Дон-Кихоту — чтение старых рыцарских романов. Услышав о борьбе Маргариты с драконом и дьяволом Вельтисом, он сейчас же решил последовать ее примеру. Что возможно было нежной девушке — „хрупкому сосуду женщины“, — то, сказал он себе, может сделать и сильный юноша Он желал сам вступить в борьбу с дьяволом и усердно молил Бога об этой великой милости. Однажды в полдень, когда солнце ярко светило на безоблачном небе, он вышел за город, чтобы на свободе помолиться об этом. Он выбрал уединенный луг вдали от города, возле кустарника, упал на колени и стал горячо молиться. Вдруг из кустарника вышла высокая, худая женщина, с желтым лицом, изрезанным морщинами, в лохмотьях и с граблями в руках. Увидя юношу, стоявшего на коленях, она испуганно отступила назад, сделала угрожающий жесть граблями, точно предостерегая, чтобы он не подходил к ней и глухо проворчала что-то: луг принадлежал ей. — „О“, — вскричал ломбардец, радостно вскакивая на ноги,— „так вот он, черт! Господь услышал мою молитву! Я удостоюсь такого же счастья, как и святая Маргарита!” — И он яростно кидается на дрожащую женщину, бросает ее на землю, наносит ей удары кулаками в лицо и грудь, топчет ее ногами и душит ее за горло. Когда она уже не издает больше ни звука, он волочит ее за волосы по лугу, полный священного гнева. Молодая девушка, видевшая издали эту ужасную сцену, спешит в город за помощью. Святого безумца схватывают, как убийцу, и спрашивают, за что он так бесчеловечно избил бедную глухо-немую женщину? — „Что вы говорите“ — восклицает тот, еще трепеща от ненависти к Дьяволу. — „Я не избивал никакой женщины! Но Бог услышал мои молитвы: я боролся с дьяволом и победил его“. Даже перед судьей, который сам не знает, кого к нему привели — преступника или сумасшедшего, — хвалится ломбардец своим подвигом. Его отводят в тюрьму. Между тем глухо-немая, чудесным образом получает перед смертью дар слова и просит за своего убийцу. Святой Викетий восхищается силой веры глупого юноши и тоже просит об его освобождении из тюрьмы. Такими-то подвигами топилась кухня дьявола.

Древнее язычество, несмотря на свою веру в магию и волшебство, не знала веры в дьявола; еврейство впервые познакомилось с царством Аримана, с царством демонов, во времена вавилонского плена, когда находилось под влиянием религии персов.

Во времена Христа вера в бесов разделялась почти всеми: главные чудеса Христа и состояли в изгнании бесов и заклинании дьявола. Знакомство первых христиан с язычниками и гонения, которым они подвергались и которые являлись в их глазах делом рук сатаны, — должны были произвести на них сильное впечатление. Считалось, что демоны — основатели идолопоклонства и требуют, чтобы язычники поклонялись им, как богам. Смешение языческих обычаев с христианскими идеями не мешало первым христианам преобразовать наиболее крупных богов древнего мира в дьяволов. Главный дьявол ветхого завета Вельзевул превратился со временем в Люцифера, князя Тьмы, с червями, носившими характер языческой, иудейской и христианской веры. Вера в дьявола сделалась, до известной степени, догматом, и со временем стало считаться тяжелым грехом — не верить в дьявола и его сильную власть над человеком.

В этом и была главная вина первых христианских сект, особенно секты манихеев, которые первые стали противопоставлять царству света — царство тьмы, разделяя добро и зло, душу и тело. На это они смотрели, как на нечто самостоятельное, независимое от человеческой натуры, и дьяволу, как творцу материи, приписывали чудовищный человеческий образ. Яростная борьба, которую вела церковь в течение столетий с манихеями и их подражателями из-за того, что они стояли за полный дуализм света и тьмы, кончилась победой церкви: признано было, что дьявол не существовал вечно, а сотворен был Богом, но обладает очень большой силой.

Фома Аквинский выступал против постановления собора в Бракаре (Браге) в 563 году, которое проклинает всех, утверждающих. что дьявол может совершать зло собственной властью: по

Так как первородный грех являлся основой всякого зла, и женщина считалась „преддверием ада, дорогой беззакония и жалом скорпиона“, то дьявол получил также власть соблазнять праведников этого мира, принимая образ прекрасных женщин или рыцарей. Как „высшая христианская добродетель полагалась в том, чтобы попирать человеческую природу“, так и наибольшим торжеством для сатаны было искушать святых дураков, населявших пустыни и слишком легко принимавших всякую обезьяну или негритянку за дьявола, явившегося для того, чтобы помешать их молитвам (что ему, увы, слишком часто удавалось). Так, сатана послал к святому Викторину девушку поразительной красоты, которая умоляла защитить ее от волков и дать приют на ночь. Святой сжалился над ней и очистил ей угол в своей пещере, и поддается искушению: тогда явился дьявол и прочел ему наставление. По другой редакции, благосклонной Викторину, дьявол явился с насмешливым смехом когда святой Викторин „собирался приступить к делу“, после чего он стал истязать себя крапивой и другим средством ради умерщвления плоти. Святого Пахомия, бежавшего в пустыню, чтобы заглушить свои страсти и избежать соблазнов, отыскала там прекрасная эфиопка и села к нему на колени. Когда грех был совершен, Пахомий дал своей искусительнице пощечину. Козлом отпущения этих грехов был, разумеется, дьявол Суккубус, соблазнявший также, как Инкубус святых дев.

Тут наступает важный по последствиям поворотный пункт в истории дьявола. Бесноватые времен Мессии, одержимые бесами против их воли, превратились в людей, добровольно заключивших союз с дьяволом. Антихрист соединил своих приближенных, чтобы сделать последнее нападение на победоносное христианство. „Чудеса и сверхестественные силы, которыми хвастались христиане“, — говорит Горст в своей „демономагии“, „вызвали у защитников древнего богослужения странное соревнование, которое стояло в явном противоречии с внутренним духом язычества и повело к упадку его“. — Чудеса не вызывали ни в ком сомнений, и низложенные боги мстили христианству чем, что заставляли учителей церкви признать волшебную силу дьявола: ведь можно бороться только с тем, что бесспорно существует.

Все сводилось таким образом к борьбе против антихриста. По словам Феодорита, когда епископ Маркелл пытался сжечь храм Юпитера, черный дьявол все время тушил пламя; и только, когда он отогнал дьявола молитвой и крестным знамением, ему удалось это дело, достойное рук вандала, которому, быть может, старался помешать его добрый дух, если бы ему удалось победить в нем фанатика. Не буду вникать в то, насколько повлияло на Марцелла в его представлении о чёрном дьяволе то обстоятельство, что в распоряжении святых в африканских пустынях были для искушения самые красивые негритянки, казавшиеся бесами сладострастия. Но господин епископ роковым образом имел счастье, что его диявол, в качестве Юпитера, защищавшего свою святыню, очень понравился средневековым борцам с дьяволам и судьям над ведьмами. Он является настоящим изобретателем диавола, как воплощения уродства, за расположение которого средневековые ведьмы жертвовали спасением души.

Знал ли тогда уже боговдохновенный муж то, что позже выразил Альберт Моль в следующих словах: „Известно, что как только в европейские города являются экзотические гости — арабы или другие, — часть женщин, и именно из лучшего общества, завязывает с ними самые страстные отношения... Кто путешествует по Египту, знает конечно о частых любовных связях между туземцами и американскими и европейскими дамами“. Черный дьявол сделался типичным. С длинным лицом и черными жгучими глазами, он также происходит из черной расы и моделью его служил какой-нибудь древний чахоточный негр, лицо которого побледнело от болезни. Очевидно, что кистью, нарисовавшей портрет дьявола, руководило отвращение пародов к самому предмету: ненависть и любовь рисуют различно.

Первородный грех в вере в диавола

Во времена аскетизма „глупость, соединенная с мистицизмом, и мечтательность действовали заразительным образом и распространялись, как чума или холера. Все христианство охвачено было жаждой аскетизма. Люди целыми массами устремлялись в пустыни“... Отшельники старались превзойти друг друга в отвратительных видениях, которые им представлялись. Одному являлся дьявол в образе львов волков, шакалов, — другим в виде змей, саламандр и драконов. Святой Мартин был благоразумнее: черт являлся ему по большей части в образе Юпитера или Меркурия, а также — к сожалению, слишком часто для его душевного спокойствия — в образе Венеры и Минервы». Некоторым являлся дьявол и под видом ангела, а диакону Секундаллу даже в образе Христа. Это безумие имело свой поучительный смысл: приятно было показать „лжеучителям“. которые старались подражать первым апостолам в простоте образа жизни, что Дух освещавший им путь, был, без сомнения, сам сатана, который являлся некоторым даже в образе Христа. И здесь, значить, была своя задняя мысль!

Скоро сатана получил полную власть на земле, чтобы тем удобнее ныло достичь фарисейской цели — водворять порядок среди ненадежных кантонистов, не повиновавшихся приказу; ему приписывали даже вездесущность, и скоро черти стали являться в любой момент и в любом уголке мира. Епископам было предложено совершенно уничтожить волшебство и чародейство в их округах и не упускать из виду того, что некоторые порочные женщины, вместе с языческой богиней Дианой и Иродиадой, и с бесчисленным множеством других женщин, бродят в стране в полуночное время на известных животных“. То. что свойственно человеческой натуре, смешано было с грязью, женщина была унижена, и высшим браком считался тот, который практиковался среди русских нигилисток для избежания надзора полиции, то есть брак без брачной ночи. Если-же в благочестивом браке „случалось несчастье“, то виной этого считался Инкубус, хотя, по неопровержимому свидетельству святой Терезы, этот несчастный „не знает, что значит любить“. Свидетельство это подтверждали косвенным образом и почти все жертвы „молота ведьм”, и в такой форме, которая, по части очевидности и грубости, не оставляла желать ничего лучшего.

Мы имеем здесь дело также и с проявлениями половой истерии, которая, по Крафт-Эбингу, выражается и в болезненных галлюцинациях совокупления; позже мы еще вернемся к этому.

Такие понятия того времени встречали и неодобрение. Греки и римляне, у которых любовь чтилась, как добродетель, и была без греха и пятнышка, должны были с отвращением смотреть на это смешение самых грязных понятий с любовью. Когда Рим был сильно стеснен Аларихом, народ с литаврами и трубами обратился к старым своим богам и даже принудил одного из священнослужителей последовать их примеру. „Народ обратился к своим прежним богам за помощью”, — говорит Ганзен, хотя новая церковь выставляла их в виде демонов и запрещала сношения с ними. Но таже церковь приписывала демонам сверхъестественную силу, которая и могла пригодиться для спасения. Неудивительно, поэтому, если народ, который знал, что и христианский Бог не всегда внимал молитвам, и что, значит, нельзя

Нечего удивляться тому, что фанатики-монахи в публичных проповедях своих нападали на женщин, называя их орудием сатаны для соблазна людей, преддверием ада, созданным одновременно с дьяволом, в существами, которых нельзя считать за людей.

Роковой удар, полученный церковью — антисоциалистической и благодаря своей власти все более отчуждавшейся от простого народа — вызван был отчасти и влиянием язычников-неоплатоников. Удар этот был тем чувствительнее, что против римской церкви,; и без того уже потерпевшей не мало, поднялись с огнем и мечом раскольники — вандалы: как и все германцы, обращенные в христианство Ульфилой, апостолом вестготов, они были арианами. Когда пришла опасность, простой парод, совсем потерявший здравый смысл от всех чудес святых, ожидал, что христианский Бог пошлет с неба на бесчеловечных варваров дождь из смолы и серы; когда же этого не случилось, он почувствовал разочарование и обратился опять к старым своим богам, о которых Гомер говорил:

„Боги странствуют повсюду в разных образах, похожие на путешественников из чужих стран“.

Народ старался подкупить богов жертвоприношениями, и, по примеру своих предков, державшихся относительно богов умной политики „do ut des“, договорами и обетами. То, что в прежнее время часто тайным образом заключались договоры с чертом, подтверждает такой авторитет, как Василий Великий (329—379 по Р. X.). В своих диалогах рассказывает он о договоре, который заключил с дьяволом его собственный слуга Протерий. Договоры эти надо понимать не в смысле апокалипсиса, а так, как эллины заключали договоры со своими древними богами. Даже знаменитый договор с дьяволом святого Теофила надо понимать в смысле „do ut des“, и он не имел ничего общего с средневековыми письменными обязательствами, по которым дьявол получал всю выгоду, а его партнерши — только виды на пытку и костер. Терроризм монахов не признавал обратной стороны медали и опасностей веры в дьявола, которая, вместе с аскетизмом — противным здравому смыслу, враждебным браку и потому противообщественным, — должна была непременно возмущать тех, кто понимал, что такая святость противна природе и ведет к гибели. — „Когда церковь затмевает все остальное“, — говорит англичанин Чарльз Вильям Геккеторн, — „и держит в своих руках все нити, нельзя ничего изменить иначе, как с помощью ереси, и последняя непременно должна лечь в основу всякого политического или духовного восстания“. Так образовалась во втором столетии секта адамитов, поклонявшихся дьяволу и имевших целью свергнуть господство монахов и получить гражданскую свободу. Гораздо опаснее для церкви была революционно коммунистическая секта донатистов и нищенствующих (бегунов), основанная в 311 г. по Р X.; эти сектанты бродили шайками в римской провинции, Северной Африке, чтобы по собственному усмотрению и силою оружия восстановлять справедливость, освобождать рабов и т. д. Как союзник вандалов, они разделили их участь. Несмотря на эти опасные симптомы, в Риме и Византии, где подготовлялся великий раскол, не нашли ничего лучше, как придать учению о дьяволе догматическую форму. Уже в 321 году был издан закон, запрещавший заниматься черной магией.

Женщины, говорившие, что они ездили с чертями на драконах или других животных, предавались отлучению от церкви. В 357 году угрожали смертной казнью тем, кто позволял предсказывать себе будущее и объяснять знамения неба. Гонорий велел преследовать всех магов и явились первые мученики за веру в дьявола. Сатана сделался популярным и осмелился так одурачить одного благочестивого епископа, что тот завел любовную игру с хорошенькой монахиней. Сатана был всюду, как свой человек и пользовался большей силой, чем прежде.

Чертей и злых духов развелось так, же много, как песку на морском берегу, потому что с тем же безумием, с каким во времена гонений на христианство фанатики-христиане считали римскую господствующую религию за дело рук дьявола, основавшего ее для почитания самого себя, так и теперь они превратили германских богов в царство демонов: из Вотана сделали дьявола охоты, который мчится на черном копе, из светлой и радостной Гольды — главную ведьму, и из козла и вепря, посвященных Донару и Фро, — животных, на которых ездили сатана и его родственники. Вера в дьявола и боязнь сатаны и его могущества пустили такие глубокие корни в конце третьего столетия, что христиане в войсках прикрепляли к своим шлемам знак креста, как средства против чар дьявола, когда по приказанию императора присутствовали при языческом жертвоприношении. Страшные гонения на христиан в 303 году, по приказу Диоклетиана, встречали последний отпор в этом презрении к официальной религии, которое приводило языческих священнослужителей в сильнейшую ярость.

Император, вообще отличавшийся тактичностью, сделал в этом отношении большой промах, и приказ его действовал на христиан, как железистая ванна, между тем как во многом они начали уже приспособляться к нравам и обычаям язычников.

Из огня пыток и мучений — как Феникс из пепла — рождалось чистое ученье, освобожденное от шлаков. Святой Киприан, который сам умер мученической смертью, говорил о больших гонениях, устроенных Децием в 250 году, что это „целебная и даже необходимая мера“. Чем больше церковь, — как во времена Константина, — предавалась теологическим спорам о существе Бога, оттесняя на задний план самую сущность христианства, и чем больше она старалась сделаться господствующей кастой, окружая себя восточной пышностью с целью действовать ошеломляющим образом на христиан, тем сильнее становилась опасность со стороны реформации, стремившейся вернуться к простоте отцов. Внешняя, сказочная роскошь и церковная музыка, заимствованные из языческого богослужения, сделали то, что — по словам Шлоссера — „христианская религия превратилась в настоящее язычество“. Это были очень опасные новшества, как и дорогие статуи Христа, апостолов и святых, это напоминало языческий культ и вызывало сильное неудовольствие истинных поборников христианской веры. Святой Августин, Златоуст, и другие громили идолопоклонников и язычников-новаторов, переставших быть христианами. Но мода или дух времени брали свое: красивая внешность действовала на чувства, и на церковные службы ходили, как теперь ходят в онеру. Впрочем, эта мода не вызывалась чувственностью и стремлением к художественности, как в языческом культе, а имела утонченно-спекулятивную тенденцию.

„Новый господин“

Новый господин, как это и подобало ему, явился из дремучих первобытных лесов Германии. Торжественность и великолепие религиозного культа пришлись ему по вкусу, и так как и тогда „Париж стоил мессы“, то он и воспользовался огромным влиянием христианской церкви на умы, чтобы достигнуть своих целей посредством мессы; при этом он давал то, что ему больше не нужно было, и брал то, в чем нуждался. Гримм обращает внимание на внутреннюю связь между духом

Ничто так ярко не характеризует то время „права сильного“, как то обстоятельство, что те самые люди, которые считали право дьявола на человека настолько сильным, что для освобождения от него Бог должен был даже прибегнуть к обману, — осмеливались заклинать дьявола через посредничество своих святых. Следовательно, они посягали на право, на которое не дерзал даже сам Бог, и были, таким образом, „бо́льшими папистами, чем сам папа“. А чем больше, неограниченнее и страшнее было могущество сатаны, согласно догматам, тем больше сила служителей церкви приближалась к божественной, так как дуновением, крестным знамением и заклинаниями они могли усмирять даже „князя тьмы“.

От фанатического демонизма до торговли разрешительными грамотами был всего один шаг. Когда монах из Виттенберга не захотел принимать в этом участие, епископ с кафедры бросил ему упрек в том, что он „сын дьявола, вошедшего некогда в дом виттенбергского бюргера под видом знатного молодого патриция и соблазнившего его дочь“. Но, по свидетельству св. Терезы, пожимавшей толк в этих делах, и всех ведьм, дьявол принадлежал к несчастным, не производящим плодов любви. Епископ проповедовал это в 1565 году; позже дьяволу приписана была способность завершать свои любовные интриги с помощью чужого семени, которым он запасался. Но мужественный священник Гоммельманус опровергает это в 1575 году в своем „Theatrum diabolorum“: — „Мне не верится, что дьяволы (хотя они и отличаются проворством) могли действовать успешно с украденным семенем... Может быть вполне доказало то, что дьяволы сами не могут производить зачатия... Что же касается украденного семени, то оно могло явиться только из Италии, где многие тысячи попов и монахов занимались онанизмом“.

Лучше нельзя было сразить ревностного епископа и его последователей. Удар был нанесен, хотя и не мог помешать тому, что клевета на Лютера держалась столетия. Он так и остался сыном дьявола, и такое положение дел не изменило даже чернильное пятно, около которого, как известно, Петр Великий написал: — „Возможно, хотя чернила свежие!“ Суеверие зашло слишком далеко, и ничто не было достаточно глупым для того, что бы ему не верили. Чем невозможнее, тем вероятнее: новый господин вступил в свои права!

Дьявол самодержец

В те времена, когда писались целые трактаты о самых праздных, спорных вопросах, как, напр., о том, „вышел ли послед после родов Марии или нет“; когда тщетно предлагали 100,000 дукатов за большой палец св. Марка; когда массе верующих показывали за деньги бутылку с настоящей египетской тьмой и сохраняли в ящике дуновение Христа, — в те времена все было возможно! Иоанн Дамаскин, также один из видных светочей церкви, совершенно серьезно утверждал, что дьявол летает в образе страшного дракона и через домовые трубы проникает к своим возлюбленным, если захочет. В борьбе и умерщвлении этих драконов отличались рыцари, когда, соскучившись со своими ворчливыми домашними ведьмами, они отправлялись искать приключений. Монахи были так услужливы, что давали об этих подвигах письменные удостоверения, скрепленные печатью. Сатана отомстил убийцам драконов тем, что пристроился к Сервантесу и продиктовал ему его Дон-Кихота, как Асмодей мстил монахам, вдохновив Боккачио на его Декамерон. Оба писателя не были, конечно, помазанниками Божьими, а что они были одержимы чертом, в это верят еще и теперь: стоит только спросить об этом.

Непоследовательность всегда жестоко мстит за себя. „Старания распространить языческое суеверие привели к тому, что широко открылись двери для веры христиан в дьявола. Когда пытались искоренить первое, вторая разрослась в народе, как пышное чужеядное растение, и заглушило в нем все признаки жизни“. По словам св. Бонифация, служение дьяволу состояло в почитании идолов,составлении ядов, заклинаниях, а также в „вере в ведьм“; но последняя, между 14 и 15 столетиями, т. е. 6—9 столетий спустя,повелеваласьпанской буллой, „молотом ведьм“ и законами! И между отрицавшими черта и отрицавшими Бога была только та разница, что первых предавали таким страшным мукам, которые приводили в ужас даже черта, и он впадал в так называемый „сон ведьм“, считавшийся по официальным актам за самую хитрую и ловкую проделку злого дьявола. Существование черта, очень выгодное для темных людей, так как давало им до известной степени право распоряжаться жизнью и смертью бесконтрольно и безответственно, — защищалось более горячо (и притом с огромным успехом), чем существование Бога. Сами папы пользовались этим правом: папа Иоанн XII, как говорили, плутовал в игре с помощью Юноны и Венеры, и даже Григорий VII обвинялся в том, что с помощью

Наиболее светлые умы хорошо сознавали эту опасность, хотя и не могли освободиться от веры в дьявола. Протест их выражался в мистериях и грубых деревянных фигурах на представлениях во время карнавала. Народ забавлялся, глядя на черта в роли шута и на то, как водили за нос „князя тьмы“, но не понимал всей глубины этой сатиры. Тем не менее, начало было сделано, камень сдвинут с места! Всякий серьезный научный протест подавлялся потоком теологических рассуждений в защиту учения о дьяволе.

Схоластическое здание этого учения было подведено под крышу, когда в 1000 году — в год первой предсказанной гибели мира — на юге Франции и на севере Италии поднялась революционная секта ново-манихеев, еретиков, и так сильно распространилась, что в 1166 г. в Милане было больше еретиков, чем католиков. То, в чем в свое время упрекали секту манихеев, снова выступило на сцену: про новых сектантов распускали клевету, будто они поклоняются черту и в его присутствии устраивают во время службы чудовищные оргии. Теже обвинения выставлялись и против альбигойцев, штедингеров, храмовников, бегинов и люцифериан. Григорий IX, в своей булле 1233 года, так говорит об этих сатанинских обеднях: „При посвящении новичка, тот должен был высосать слюну огромной жабы и потом поцеловать ее в брюхо. Затем являлся худой, бледный человек, кожа да кости. Его также надо было приветствовать поцелуем, который имел такое действие, что новообращенный совершенно забывал свою прежнюю веру. Из глубины таинственной статуи задом выходит большой черный кот, которому все присутствовавшие целовали брюхо. Затем огни тушились, и начинались непристойные оргии между лицами разных полов и одного и того же. Наконец являлся человек, у которого верхняя часть тела блеском своим затмевала солнце, а нижняя часть походила на кошачью. Это был Люцифер, которому секта служила обедню“...

Что верно и что ложь в этом изображении мы разберем после. Еще и теперь находятся писатели, приписывающие нечто похожее на это еретикам или альбигойцам, как они позже себя называли. Так Ганзен называет новое манихейство еретиков религиозным учением, которое, противно христианскому учению, считало, что в нашем мире господство принадлежит принципу зла“.

Обвинения эти, вызвавшие ожесточенную борьбу церкви с еретиками, привели к тому, что волшебство, ересь и колдовство, как преступления против Святого Духа, судились церковным судом. Церковь вспомнила об инквизиторах Юстиниана, которые обязаны были разыскивать еретиков и предоставлять их церкви для наказания, и учредила для выслеживания еретиков инквизиторские суды; они должны были передавать еретиков светскому суду, который и назначал наказание. Людвиг IX (в 1228 году) и король Фридрих II (1231 г.) взяли на себя „во славу божию“ эту унизительную полицейскую должность.

Черт торжествовал во всю: главной его заботой было теперь достаточное замещение мест в великом инквизиторском суде.

С этого момента мы вступаем в блестящий период настоящего господства дьявола на земле.

Демономания

„Петрушка“ немецких грубиянов, имевших дерзость убить своего первого инквизитора Конрада Марбургского, как бешеную собаку при дороге, превратился вдруг в „господина этого мира“, так как все, что было неудобно для Рима, все разно к какой бы области ни принадлежало, считалось делом дьявола. И это в то время, когда граф Мейнгард из Тироля, смело выступивший против безнравственности духовенства и потому арестованный, защищался таким образом: — „Это не я нападаю, а мои епископы: они не пастыри, а волки. Вместо того, чтобы учить, они стремятся только увеличивать свои доходы, плодить побочных детей, сытно есть и кутить. Разве так пасут стадо Христово? Они понимают как раз наоборот слова: „Отдайте им свою одежду“, — отнимая ее у других. Они хуже евреев, турок и татар. Они ослепляют народ церемониями, и не довольствуются тем, что доят и стригут своих овец, но и убивают их“.

Около того же времени писал Цезариус из Гейстербаха, живший с 1170 по 1240 год, историк и приор гейстербахского монастыря, — свое интересное в историческом отношении сочинение: „Dialogue magnus visionuni et miraculorum“ („Великий диалог о видениях и чудесах“). Диавол является — обыкновенно при завываниях ветра и стоне деревьев — в образе лошади, собаки, кошки, медведя, обезьяны, жабы, коршуна, также и быка; или же в образе знатного господина или прекрасного рыцаря, если надо соблазнить красивую женщину. Он может иметь вид высокого безобразного человека, коренастого крестьянина, или иметь женственное лицо, черную вуаль и плащ. Он появляется, то как летающий дракон, то в виде негра. Сзади он походит на обезьяну, почему он и говорит о себе: „Licet corpora humana nobis assumanus, dorsa tamen non habemus“. Черт не может прочитать без ошибки „Отче наш“ и „Верую“, и на вопрос, почему его голос так груб, отвечает: потому что он постоянно горит. Одна женщина, которой черт являлся в образе красивого солдата и часто посещал ее, в то время, как муж ее спал возле на постели, была излечена св. Бернардом, изгнавшим из нее беса... Гордость и высокомерие тоже служили дьяволу, как предметы соблазна людей, и при этом он не останавливался даже перед целомудрием. Обжорство и пьянство также давали ему повод испытать свою силу. Как менялся образ дьявола сообразно обстоятельствам, так менялась в его роль: с женщинами он был Инкубусом, с мужчинами — Суккубусом. Один схоластик велит женщине прийти к

— С кем, думаешь, провел ты эту ночь?

— С женщиной.

— Неправда, с дьяволом.

Цезариус рассказывает об одной французской монахине, которую хочет соблазнить дьявол. Когда это не удается ему, он пробует склонить ее к богохульству. Ее ангел-хранитель объясняет ей, что она должна, по собственному выбору, подвергнуться одному из этих искушений. Тогда монахиня, чтобы спасти свою духовную чистоту, выбирает первое и отдается дьяволу. — Гунны, по мнению сведущего по части чертей приора, произошли от безобразных готских женщин, которых мужья прогнали, не желая иметь безобразных детей, и от чертей — Инкубусов, которые присоединились к бродившим по лесам женщинам; от такого сочетания и произошли отталкивающие по виду гунны. Епископ Иорнанд, самый известный историк шестого столетия, пишет в своей истории готов, что гунны — это потомки германских жриц (в тоже время и волшебниц), которых прогнал король Филимер. Разгневанные женщины отдались демонам и от них произвели на погибель мира гуннов. Этих женщин назвали aliorunruas и преследовали, как ведьм.

Жестокие преследования еретиков за ересь, колдовство и договоры с дьяволами вызывали, конечно, подражания и, таким образом, возникли в Трире, в 1232 году, первые сжигания ведьм на кострах. Сначала это касалось только приверженцев одной секты, осмелившейся перевести Библию на немецкий язык.

— „Сжигание это“, — пишет Земмлер, — „началось в местности около Трира с 1232 года и приняло такие размеры, что, наконец, в Майнце стали раздаваться жалобы: многие невинные женщины погибли только оттого, что не хотели признать что они... с жабой“...

— Горст прибавляет к этому: „Начав в этих несчастных странах с простых людей и старых женщин, стали затем хватать и дворян, и графов, обвиняя одного в ереси, другого — в колдовстве. Такое положение вещей не могло долго продолжаться и должно было, чтобы не вызвать очень опасных последствий, быть подавлено“.

Вскоре после убийства инквизитора Петра Веронского народом г. Комо раздраженным преследованиями, в Тулузе, в 1275 году, при известном доминиканце, Гуго Бониальском, началось страшное гонение на еретиков и колдунов. Одну знатную даму шестидесяти шести лет, Анжелу де-ла-Барт, сосед ее, из чувства личной мести, обвинил в сношениях с чертом. Во время пытки несчастная показала, что каждую ночь водилась с сатаной, от которого родила чудовище: верхняя часть тела — волка, нижняя — змеи; что она кормила его маленькими детьми, которых похищала во время ночных своих странствований, и что через два года это чудовище исчезло. Анжела была сожжена на площади Стефана вместе со многими лицами, при знавшими свою причастность к черной магии или к шабашу чертей.

Это было ужасное время полного унижения человека, самого страшного безумия, какое только было в истории; в сравнении с тем, что творилось в то время, все злодеяния и жестокости таких бичей Божьих, как Гензерих, Аттила, Чингисхан, наконец — Робеспьер и Бонапарт, были ничто. Все писали о дьяволе, все проповедывали против него, каждый боялся его, так как знал, что он угрожает всем. Массовое преследование приняло эпидемический характер: человечество разрывало себя на куски. Природа мстила тем, которые проповедывали умерщвление плоти для достижения блаженства. Там стонали, обливаясь кровью, тысячи людей, бичуя себя во славу Бога; здесь — дети и беременные женщины вертелись и танцевали в отвратительном экстазе, пока не падали мертвыми. Там толпа народа сопровождала в церковной процессии несчастных мучениц, которых ожидал костер за почитание дьявола, а здесь она собиралась для кровавой вакханалии Варфоломеевской ночи: И все это совершалось во имя великого Галилеянина, который говорил: „Дом Мой должен быть домом молитвы, а вы сделали из него вертеп разбойников. — Люби ближнего, как самого себя! — Зачем преступаете вы заповеди Божии ради собственных измышлений”?

Под этими „измышлениями“ надо понимать сомнение христианских писателей и ученых, которые искажали и душили евангелие Христа легендами о черте, языческими преданиями, доводами в пользу существования сатаны в царстве эллинских и германских богов и учеными рассуждениями о всемогуществе дьявола. Им обязано своим происхождением ложное христианство, которое с дьявольской жестокостью уничтожило огнем и мечом девять миллионов людей. Во время этого крестного похода на дьявола, в 13 столетии, в одном теологическом сочинении приводится выдержка из инквизиционных записей, где с удовольствием констатируется, что „с этого времени в Германии и Италии замечается особенно сильный соблазн по части колдовства, так что если бы не были сожжены 30.000 человек в обеих странах, то колдуны наводнили-бы всю землю, опустошили-бы ее и предали дьяволу“. Мы имеем серьезное основание видеть в этом замечании доказательство того, что политика курии пользовалась инквизиторскими судами, как средством для хороших кровопусканий своим добрым друзьям, либеральным гибеллинам, которые были в глазах курии врожденными еретиками. „Немцы были всегда свирепы, а потому им нужны и свирепые судьи“, — сказал папа, когда ему говорили о постыдных делах Конрада. Известный „Молот ведьм“ ясно говорит, что Бог, хотя собственно и не желает зла, но допускает его ради совершенства вселенной. Не должно-ли было это „Божье совершенство вселенной“ быть тождественным „непогрешимости догматов“? Но эта непогрешимость позволила авторам „Молота ведьм“ прекрасную фразу, „что свободная воля допускает человека, чтобы он грешил!“ (а ведь заблуждение — тоже грех) и в то же время позволяла прямодушному Петру из Палюды приводить доказательство того, что дьявол мешает приятной для церкви цели брака тем, что ложится между мужем и женой. И так, для обвинения довольствовались „свободной волей, направленной ко злу“, а для защиты обвиняемых ни в каком случае нельзя было ссылаться на всемогущество дьявола: это было-бы скорее похоже на самоубийство, так как вина дьявола считалась гораздо меньше, чем вина ведьм. С таким же бессознательным софизмом защищает Григорий IX, этот прекрасно образованный папа, сожигание ведьм в Трире, Швеции, Баварии и Тюрингии; в своем письме к римскому королю Генриху, которого он, как известно, подстрекал к восстанию против отца, он пишет: „так как дьявол побежден Господом нашим, Иисусом Христом, и, следовательно, „внутренним“ образом не имеет более господства, то он и проделывает теперь „внешним“ образом невероятнейшие вещи“.

К таким вещам принадлежало и это письмо, тем более, что уже тогда имели значение роковые слова: „Roma locuta est, causa finita est”. (Рим сказал и этим дело сделано).

К невероятным вещам принадлежит и отпразднованный при жизни Григория с большой торжественностью „процесс сатаны“ („processus sathanae“), верх безумия, какое только когда-либо изобрели. глупость и пастырское высокомерие для прославления собственной божественности. Эго были пустые представления, в которых сатана выступал или в роли адвоката своих

В то время бесправия, когда царило право сильного и — со второй половины 15-го столетия — римское право, давшее Германии пытки, от крестьян отнято было последнее право — суда общины, и они были вполне отданы во власть своих господ. Это была крупная оплошность, которая и отомстила за себя крестьянской войной и общими волнениями в стране.

Маска дьявола

В своем уничтожении побежденных богов, фанатики зашли так далеко, что присвоили гордому противнику Бога образ самых отвратительных и коварных животных. Искушение Евы дьяволом в образе змеи было делом рук Люцифера, который сделал женщину вечной соблазнительницей мужчины, а потому предметом ненависти фанатиков.

Во время великих гонений на ведьм он устраивал на радостях настоящие оргии. Горе неверующему, который сказал-бы благочестивым ненавистникам женщин слова, вложенные Байроном в уста своему Люциферу на вопрос Каина: „Ты искушал мать“?

„Я искушаю только истиной. Разве то не было древо познания добра и зла? Разве пе было также плодов и у древа жизни? Разве я запретил вам срывать плоды? Разве я насадил запрещенные плоды в саду невинных существ, которые были любопытны, оставаясь чистыми? Я сделал бы вас Богами; кто вас прогнал, прогнал только вас; „Так как вы не должны вкушать плодов от древа жизни и быть Богами, как мы“. Разве он не сказал этого?“

Целебная змея древнего мира, которая даже при передвижениях своих поднимала целебную пыль, превратилась в змею смерти, в дракона, страшного змея крылатого, стерегущего в пещере сокровища нибелунгов. В своем крупном труде „Мифология народных сказаний“, Ф. Норк говорит: „Славянин еще и теперь вместо принципа зла употребляет слово „дракон“; очевидно, под маской дракона большею частью и скрывался злой дух“.

То, что женщины боятся мышей и крыс, не происходит только от чувства отвращения, которое вызывают эти неприятные животные, объясняется теми отношениями, в которых они стояли к „князю тьмы’ и „черной смерти“. Во времена страшной чумы никто конечно, не подозревал еще, что странствующие крысы являются главными носителями и распространителями чумных бацилл; но до некоторой степени, инстинктивно, об этом догадывались на основании того наблюдения, что вспышке чумы предшествовало появление массы странствующих крыс и мышей. Монахи монастыря Святого Ульриха в Аугсбурге приготовляли встарину порошок из земли, обагренной кровью Св. Ульриха, и продавали его, как средство против крыс, т. е. против смертельных и повальных болезней. У индусов крыса также является символом смерти; на ней ездит верхом Ганеза, индусский бог рождения, в знак того, что он покоряет смерть.

Почти тоже можно сказать и о мыши. Ее изображение на греческих монетах перед Аполлоном означает, что он приносит чуму. В христианском царстве демонов мышь также служит олицетворением дьявола чумы. Красная мышь, выползавшая изо рта умирающих ведьм, как это утверждают акты процессов, играет видную роль, особенно в годы повальных болезней. Предание, таким образом, становится историей! На крыс и мышей инстинктивно смотрели, как па смертельных врагов гигиены, и считали слугами дьявола, этого непримиримого врага человеческого рода.

— „Как мышь“, — справедливо замечает Ф. Парк, — „так и муха (трупная муха) является символом нечистоты и смерти. „Вельзевул“ равносильно „богу мух“ или „богу нечистот“. Не один только Ариман персов принял образ мухи: Локи также превратился в муху (Fluga), когда он захотел обмануть прекрасную Фрейю, источник всякой жизни. В сказках говорится о чертях, заключенных в стклянке в виде мух. Валахи считают, что от черта произошли те мухи, от жала которых погибают даже лошади и рогатый скот. „Acta Bened“ говорит о черте, который в виде мухи вышел из носа бесноватого.

Майолюс (Maijolus) рассказывает о чудесном изгнании беса из одной девушки, что случилось в 1557 году недалеко от Иоахимсталя. Бес, в образе мухи или комара, проник через рот в тело несчастной, когда та пила пиво. Он часто говорил у нее внутри, почему дом, где жила девушка, постоянно посещался массой любопытных. Они предлагали бесу разные вопросы, а также пытались изгнать его молитвой. Несчастная переносила очень терпеливо свои мучения и иногда, вместе с посетителями, обращалась с мольбой к своему мучителю; но тогда обыкновенно ей приходилось еще больше страдать, так как бес принимался особенно мучить ее, как только она произносила имя Христа. В такие минуты глаза у нее выпячивались, язык высовывался изо рта во всю длину и свертывался, как перекрученная веревка, а голова запрокидывалась назад. (Очевидно, приступ большой истерии!). Только после несказанных усилий удалось священникам изгнать из девушки беса, что сделано было в церкви но и то только после второй попытки. При этом присутствовала огромная масса народу, и все вместе выкрикивали имя Христа. Когда бес, наконец, увидел себя побежденным, он попутался вступить с девушкой в соглашение и обещал удовлетвориться как местопребыванием, одним только ногтем ее пальца или одним волосом. По ничто не помогло ему; ему пришлось уступить, и он покинул тело девушки в том же виде, как и вошел в него. Целых два года, но собственному его признанию перед всеми, употреблял он усилия чтобы проникнуть в тело несчастной. Обе попытки изгнать его (первая безуспешная) происходили в церкви, начинались в полночь и продолжались до полдня. — Столько шуму из за одной только мухи, показывает, что люди придавали им большое значение.

Маской черта являлся и жук, особенно золотой и навозный. Однажды девушки, откинув полог своей кровати, увидели, что он весь наполнен жуками. Они выбежали из комнаты, но слышали за собой страшный вой и шум. По народному поверию (в основу которого легло то, что навозные жуки считались посвященными Тору богу войны и земледелия), тому, кто ставил на ноги навозного жука, опрокинувшегося на спину, прощалось семь грехов. У древних германцев Тор считался посредником и примирителем и, что делалось жуку, делалось и ему. Когда в стране распространилось христианское ученье, обращенные стали внушать народу, что Тор и его приближенные — злые духи и исчадия ада. Так образовался Тор — дьявол или навозный жук. Теперь никто не думает о Торе, когда видит жука, беспомощно лежащего на спине, но редкий крестьянин не поднимет его на ноги и при этом всегда подумает о прощении своих грехов.

Являлся черт и в образе жабы и ящерицы. Жила-была некогда молодая девушка; ради того, чтобы получить украшения, она отдалась черту и жила с ним, как жена с мужем.

В образе кукушки дьявол обманывает людей, заставляя их считать себе годы по кукованию. В сумерки в пустынном месте крик „отца лжи“ производит жуткое впечатление, так что немудрено, что кукушку считали (да считают еще и теперь) имеющей отношение к сатане.

Наконец, дьявол был и тем конем Слейпниром (Sleipnir), которого произвел Локи и на котором разъезжал Гель во время чумы.

Демонология была в свое время первой из наук. Так как занимались ею по большей части монахи, то это возвышало их в глазах народа и давало им преимущество перед светским духовенством, которое вело втайне ожесточенную борьбу против монашествующего аскетизма. К остроумнейшим курьезам всемирной истории относится то обстоятельство, что двое монахов пожинали плоды этой борьбы: Лютер в реформации и иезуит Шпе (Spee) в процессе ведьм. В настоящее время существуют еще фанатики, являющиеся более ярыми папистами, чем сам папа, а прежде встречались безумцы, которые были божественнее и праведнее самого Бога: Бог только прогнал от себя своего смелого противника, а господа монахи учредили высшее судилище и чудовищным образом унижали его здесь на земле. Из за проклятого высокомерия теологизма погибла половина человечества. Один из пострадавших за свою приверженность к Руссо и Вольтеру, сидевший 1791 году в тюрьме главной испанской инквизиции, так говорит о „цензоре Божием“ в своей молитве перед самоубийством: — „О Боже! ты творец человека, чистое существо, без лицемерия любящее людей прими к себе мою душу, которая стремится снова соединиться с твоим божеством, от которого произошла! Я посылаю ее тебе раньше, Господи, чтобы покинуть жилище диких зверей, называющих себя людьми! Прими ее милостиво, так как ты видишь чистоту моих помыслов, которые меня всегда одушевляли. Убери с земли это страшное чудовище, инквизиционный суд, которое бесчестит людей, а также и тебя, пока ты допускаешь это“.

Так вылилась у него горькая жалоба на религиозный фанатизм.

Заключение

В то время страшного суеверия, выслеживания черта и гонения на еретиков, чародеев и ведьм, приближенный главных дьяволов имели также немалое значение. Поэтому, во избежание повторений, благоразумнее будет распроститься теперь с Его Адским Величеством. Нам еще часто, придется встречаться с ним, а теперь мы закончим „Историю дьявола“ краткой биографией главного черта. По словам доктора Иоганна Фауста („Книга чудес или черный ворон или трижды в неволе в аду“), в состав царства преисподней входят:, король Люцифер, вице-король Велиал; правители: Сатана, Вельзевул, Астарат и Плутон; великие князья: Азиель, Мефистофель, Марбуель, Ариель, Анигуель, Анизель и Барфал: великие министры, тайные адские советники: Аббадон, Хам, Милеа, Ланазис и Мерапиз; секретарь Мильцепа; Хинихам, Пинизам, Маза, Лисса, Дромдром, Лонха, Палаза, Науфа, Лима, Пора, Сайя — домашние духи. Азиель так представляет самого себя в этой удивительной книге: „Меня прозвали Азиелем, господином всех скрытых в земле сокровищ. Я обладаю властью извлекать из земли эти сокровища и я даю их тем из людей, кому захочу, а также обманываю людей хитростями, как только могу. Моя планета — солнце, а пфальц граф Кармелиус — мой слуга. Я имею образ быка и являюсь в таком виде, но могу и переменять свой образ. Я царю надо всем и вся, так как мне подвластны многие легионы духов, я же- великий князь. Как меня, так и всех моих подданных, можно побеждать — при заклинаниях — только силой, и большой силой, так как я —  великий князь земли и могу над многим повелевать. Поэтому и говорю это, чтобы верно меня вызывали, иначе же никогда не явлюсь к тебе более... Я также быстр, как человеческая мысль“.

Ариель говорит о себе: — „Ариелем назвали меня, я имею образ собаки и повелеваю всеми над землей. Много легионов служит мне, и по быстроте я равняюсь серне. Некоторым я могу приносись пользу, другим — вред; смотря по тому, как меня призывают, таков я и есть. Я — очень упрямый дух, ни на кого ни смотрю, и меня надо сильно вызывать, чтобы я явился. Многие миллионы подчинены мне, я господин над сокровищами всех богов, и в быстроте я равен ветру“.

Марбуель говорит: — „Я бог, который готов к услугам, и являюсь в образе десятилетнего мальчика“. (Поэтому сжигали и детей, обвиняя их в волшебстве). „Я готов явиться, когда угодно, по первому вызову, и в быстроте равняюсь стреле“.

— „Я великий мастер всяких искусств и счастья“, — говорит о себе Мефистофель, — „и изучаю их в одно мгновение. Меня надо вызывать четыре раза. Мне также подчинены другие духи и служат мне, и когда я приказываю им что-нибудь, они должны быстро исполнять это“.

Слова Барфаеля: — „Я водяной бог и царствую над морем и всеми водами. Мне подчинено все, что живет в воде. Я все могу сделать, и меня стоит вызывать; тогда я являюсь и охотно делаю другим приятное“.

Слова Азиабеля (Анигуеля). — „Я великий дух, который является в образе маленького ребенка. Я служу всякому, если меня правильно вызывают. Царю я над судебными делами, мне обязаны повиноваться многие духи, и я также готов всякому сделать одолжение, даю богатство, почести, знатность и всякое счастье“.

Марбуель являлся, если заклинатель вызывал его такими словами: — „Я (такой-то) заклинаю тебя, великий князь Марбуель, великим повелителем на небе, и на земле, в воде, в воздухе, в огне, в аду, и тем, что это было в начале мира, когда он, при своем победоносном шествовании в ад, победил тебя, великого князя Марбуеля, и покорил под ноги свои. Я (такой то) заклинаю тебя, великий князь Марбуель, деревьями и травой, и всем, что зовется миром, чтобы ты открыл мне все главные сокровища земли и своей властью, которая безгранична, привел к моему кругу всех земных богов.

Сравни это с заклинанием в „Волшебном стрелке“, где охотник Каспар вызывает черта Самиеля словами: — и ... и чтобы ты † Amala Saim † Fara † Lamin, † Saumi † ma † сейчас же исполнил то. о чем я буду тебя просить. Аминь. Явись, явись, явись!

„Theatrum diaboiorum“ приводит даже 68 знаменитых дьяволов. Упомянем только о некоторых: Белиал — вице король и „отступник от Бога и всего божественного“; Бегемот — „необыкновенной величины“; Левиафан, губитель; Абадон и Асмодей, дьявол чести. Ганзен говорит еще о дьяволах, которые выступают в процессах ведьм и чародеев в других странах: Аварус, Бальзебур, Беррил, Легио, Лекс, Мартинетус, Его Высокопреосвященство (Monseigneur) Робине и Тоньон. В немецких процессах ведьм встречаются

Страх перед дьяволом в средние века вызвал обширную литературу о сатане, которая росла, как волны во время морского прилива. В каждом семействе была книга о черте, и рядом с Библией лежала книга волшебства, с помощью которой каждый надеялся разбогатеть в самое короткое время.

Мир являлся в те времена царством безумцев, над которым царил дьявол. И он был так силен, что даже умолял достоинство Бога. Он был истинным князем этого злосчастнейшего из всех миров, так как свирепость, сладострастие и жажда к уничтожению, к чудовищному разврату, составляли цель жизни великих тиранов, — величайшим тираном Молохом разрывавшего себя на куски человечества. И все это — только из за суеверного фанатизма людей, которые были всегда для самих себя самыми злейшими из дьяволов.

КОНЕЦ