Золотая девятка

Глава 1

Глава 1

— Да, такую чайную сервировку не перещеголять, — шепотом сказала Ольга Герцог графу Шелеру, под руку с которым она входила в салон баронессы фон Вальтнер.

— Поразительно, — прогнусавил тот и поправил в глазу монокль.

Ольга повернулась и крикнула довольно резко и нетерпеливо:

— Да иди же, Макс!

— Не мели вздора! — раздался голос желто-синего попугая, которого Макс Герцог нес на серебряной жердочке.

— Ах, как очаровательно, что вы захватили с собою эту прелестную птицу, — проговорила баронесса фон Вальтнер и подкинула желто-синему попугаю шоколадное печенье.

Попугай крикнул, взмахнул крыльями, поймал и моментально сожрал печенье: желтый крем, которым оно было начинено, потек по смокингу Макса Герцога.

Баронесса и Ольга пожали друг другу руки.

— Вы, кажется, знакомы с моей дочерью и зятем? — спросила баронесса, показывая на Гейнца и Ину.

Ротмистр Мертенс приложился к руке госпожи Герцог и сказал:

— Ну, разумеется! Мы имели удовольствие весною...

— В Давосе, — закончила за него Ольга. — Вашей дочери обязана я признательностью за знакомство с графом Шелером.

— Это я должен благодарить, — возразил граф.

Ина Мертенс — высокая, стройная женщина, хотя уже отцветающая и на десять лет старше своего мужа, но все еще красивая и своеобразно очаровательная, — притворилась, будто не может вспомнить.

— В этом содоме и гоморре знакомишься с такой массой людей, — наконец проговорила она.

— Но, Ина, — упрекнул ее Гейнц, — неужели ты не помнишь, как сама говорила о госпоже Герцог, что она своего мужа выдрессировала еще лучше, чем попугая.

— Не будь так бестактен, — прошептала госпожа фон Вальтнер зятю. Ина слегка прикоснулась к матери и подумала: «Так всегда». Она бросила на мужа взгляд, кольнувший его точно острой иглой, поджала губы и, улыбнувшись, сказала:

— Тебе непременно всегда нужно острить, Гейнц.

— Дело в том, — проговорил профессор Регер, видный и холеный мужчина лет пятидесяти, и указал на Макса Герцога, стоявшего тут же с подобострастным и не совсем умным выражением лица, — дело в том, что эта деятельность вполне удовлетворяет вашего супруга.

Госпожа Герцог, о которой шла молва, что она когда-то бы красавицей и держала открытый дом в одной из европейских столиц, поняла насмешку, рассмеялась и ответила:

— То добро, которое оказывают моему попугаю, в то же время оказывают и мне. И вы, конечно, не будете настолько нелюбезны, чтобы оспаривать, что даже самый требовательный и умный человек может найти в этом известного рода удовлетворение.

Появление хорошенькой госпожи Миры и ее мужа, доктора Риссера, избавило профессора от необходимости отвечать.

Ина предоставила гостей друг другу и стала разливать чай. Гости передавали друг другу тарелки с пирожными, тортами и сандвичами, серебряные вазы с фруктами и вареньем. Слуга разливал ликеры, а Гейнц Мертенс предлагал сигары, папиросы и спички.

Ина сидела возле графа.

Рука у нее дрожала, когда она протягивала ему на вилке сандвич с гусиной печенкой. Он снял ломтик хлеба с вилки и, не поджив его на тарелку, отправил прямо в рот. Он сделал это не преднамеренно, но Ине подумалось, будто он нежно прикоснулся к ней. У нее захватило дыхание, и на мгновенье она закрыла глаза. У этих Шелеров была тысячелетняя родословная!

— Должна сказать вам еще раз, — обратилась баронесса фон Вальтнер к своему соседу профессору Регеру, с удовольствием окидывая его взглядом в лорнет, — до какой степени каждым своим движением вы напоминаете мне блестящего маркиза д’Ормильи. Вам бы следовало хорошенько покопаться среда своих предков.

— Но, уважаемая баронесса, — возразил профессор, — колыбель моих предков находится в Кай-Глейвитне. И если бы вы хоть раз услышали, как я говорю по-французски, вам пришлось бы заткнуть уши.

— У меня в доме некогда бывал шевалье де Понтиньян, находящийся в родстве с д’Ормильи, — заметила Ольга.

— Вы, конечно, знакомы с ним? — обратилась Ина к графу Шелеру.

— Да, он включен в родословное древо моей бабки, — равнодушно ответил граф. Глаза Ины засияли.

— Можно узнать, для кого? — спросила Мира и указала на три пустые кресла, стоявшие у чайного стола. Тон, которым был задан вопрос, и любопытный взгляд выдавали, что это был не простой вопрос из приличия.

— Для Эрдт-Брюкнеров, — ответила Ина и внутренно порадовалась, увидя разочарование на лице Миры.

— Они, как всегда, предварительно наводят на себя красоту, — залепетала баронесса фон Вальтнор, а Ольга сыронизировала:

— Что значит, на их языке, наводить красоту? Там нацепят одну ленточку, здесь пришпилят другую, и все разных цветов.

— Да, потом одну цепочку вокруг шеи, другую вокруг талии, да браслеты на щиколотки, которые при этом еще и не красивы, — прибавила Мира и перекинула ногу на ногу.

— Может быть, госпожа Брюкнер что-нибудь споет нам? — спросил профессор Регер. — Для меня она, несмотря на ее годы, все же остается первой певицей в Германии.

Никто не возразил, и только Мира сказала:

— На мой взгляд тоже. Однако не думаю, чтобы она стала петь. Дочери не нравится, когда она затмевает своего мужа.

— Совершенно верно, — ответил профессор. — Несмотря на свое дарование, он все еще не добился славы, а кроме того, мужу очень неприятно, если жена затмевает его.

— Да, но Нелли ведь дочь Матильды Брюкнер от первого брака, — возразила Ина. — Мне кажется, мать должна быть ей ближе, чем отчим.

— Так должно бы быть, — промолвила Мира, — но на самом деле иначе...

Баронесса Вальтнер указала на дверь. Беседа в то же мгновенье прервалась. Ина подала знак своему мужу. Тот вскочил на ноги.

В салон входили Эрдт-Брюкнеры, представляя собой как бы группу, заснятую фотографом семидесятых годов. Впереди — любезная Матильда Брюкнер, напоминающая мадам Бовари, уже перешагнувшую опасный возраст. Она кивала всем с прирожденным ей добродушием и любезностью. Несколько позади, вправо от нее, выступала ее дочь Нелли. Незаметная, но с красивым личиком, о котором трудно было сказать, отцвело оно или еще только начинает расцветать, Нелли тоже улыбалась, отчасти от смущения, отчасти из желания казаться любезной. Мать и дочь были обвешены цепочками, брелочками, медальонами и ленточками. Влево от Нелли виднелась высокая фигура Вольфганга фон Эрдта. Красивая голова, с высоким лбом, крупным носом, резко очерченными губами и парой глаз, о которых трудно было высказать определенное мнение. Матильде они казались глубокими и мечтательными, его товарищам по профессии, боявшимся его возвышения, — злыми и острыми, женщинам, которых он не удостаивал своим вниманием, — наглыми и грубыми, Начли, верившей в него, — необыкновенными и гениальными, а посторонним — ничего по выражающими и темно-карими.

— Как раз мы только что говорили про вас, — встретит их баронесса Вальтнер.

— И, конечно, злословили, — сказала Нелли.

— На это в нашем доме никто не отважится, — возразила ей Ина. — Мы беседовали по поводу вашей манеры одеваться. — При этом она взяла в руки цепочку, висевшую на Нелли и спускавшуюся ей до колен, и сказала: — Как интересно! Эти монетки напоминают мне какие-то реликвии пятнадцатого столетия. Только, по-моему, они не совсем подходят к этой цепочке.

— Не хотите ли присоединить их к вашей коллекции? — сказала Нелли, не поняв насмешки.

— Неужели ты думаешь, — возразил ей фон Эрдт, — что госпожа Мертенс польстится на такую подделку?

— Мне это было бы безразлично, — промолвила Нелли. — Лишь было бы красиво.

— У каждого свое, — заметила баронесса. — Вы питаете пристрастие к пению, профессор — к Горацию, а моя дочь коллекционирует древние украшения...

— А граф лошадей, — добавила Мира, воспользовавшаяся приходом Брюкнеров, чтобы пересесть на стул рядом с графом.

— Совершенно верно, — подтвердила Ина и бросила взгляд на графа, который со скучающим видом сидел между двумя дамами, держа тонкими пальцами рюмку. — Завтра утром у моего мужа ученье, так что, если вы хотите променять его лошадь, вы этим доставите ему удовольствие.

Граф старался не глядеть на ротмистра, выражение лица которого в таких случаях он давно знал. Между тем, Ина, глядя на недоумевающее лицо мужа, думала: «Как это глупо! Неужели он еще не привык?»

Мира, плотно прижавшая свое колено к колену графа, хотя тот сидел, сдвинув ноги вместе, уже собиралась сделать ядовитое замечание. Баронесса, однако, по глазам ее прочитала, что она хотела сказать, потому поспешила предупредить ее намерение, громко обратившись к профессору Регеру:

— Ну, как обстоит дело с теософией, маркиз? Скоро ли мы будем приветствовать вас, как одного из наших адептов?

— Я враг всего половинчатого, — возразил профессор. — Нельзя одновременно быть служителем науки и находиться в увеселительном саду с полуобразованными людьми.

Баронесса почувствовала себя обиженной, но не показала вида, заметив только:

— Да, да, вы ведь протестант!

— Мама совершенно права, — поддержала ее Ина. — В протестантских странах не обладают необходимыми качествами благовоспитанного человека: галантностью и набожностью.

— Для этого нужно верить в бога, — сказала баронесса.

Профессор, находивший все это неуместным и нелогичным, эстолько растерялся. Но когда Ина, сделав почти торжественный жест, возразила матери:

— Даже если нет бога, все равно религия должна оставаться, как нечто священное и божественное, — он понял, что, как уже бывало не раз в этом доме, хозяева просто хотят блеснуть образованием. Профессор прищурил глаза, переложил сигару в другой угол рта и, взглянув с саркастической улыбкой на баронессу и Ину, сказал:

— Разумеется. Бог — единственное существо, которому для господства не требуется даже существования.

— Но вы не станете, надеюсь, отрицать, — ответила Ина, — что даже самое высшее, что есть на свете, а именно любовь, не может существовать без веры?

— Что такое вообще любовь? — точно вздох, вытолкнула, из себя Ольга, на что Мира быстро ответила:

— Необходимость...

— ...выйти из себя, — закончила Ина.

Ротмистр с восторгом смотрел на жену, а баронесса обратилась к дочери:

— Ты хочешь сказать: выйти из себя, чтобы соединиться со своею жертвой?

— Конечно, — подтвердила та, — конечно! Но как победитель с побежденным. При сохранении всех преимуществ за завоевателем.

— Видишь! — воскликнула Ольга, обращаясь без всякого повода к своему мужу, и попугай, сидевший у нее на плече и незадолго перед тем задремавший после четвертого печенья и рюмки шартреза, вдруг встрепенулся и закричал:

— Не мели вздора!

Макс Герцог, ничего не соображая, взглянул сперва на попугая, затем на жену и ответил:

— Я собственно не вполне понимаю...

— И все же, — продолжала баронесса, не обращая внимания на выходку Ольги, — самым скучным в любви для меня было всегда то обстоятельство, что в этом преступлении никогда нельзя обойтись без соучастника.

— Великолепно! — воскликнула Мира с раскрасневшимися щеками. Любовь, о сущности которой она думала дни и нередко часть ночи, а иногда и не только думала, любовь, названная преступлением, показалась ей еще интереснее.

— А как смотрит церковь на такую любовь? — задала вопрос Ина, на что баронесса немедленно ответила:

— Так как церковь не имела возможности окончательно упразднить ее, то она решила, по меньшей мере, дезинфицировать и учредила брак.

— Великолепно! — снова воскликнула Мира. — Брак в качестве дезинфекционного учреждения! Скажите, — обратилась она к графу, сидевшему рядом с нею со скучающим лицом, — смотрели ли вы когда-нибудь на брак иначе?

— И все же, — промолвила Ина, бросая на графа взгляд из-под опущенных ресниц, при чем тот не обратил на это никакого внимания, — любовь есть самое божественное в человеке.

Ротмистр по-прежнему глядел с восторгом на свою жену. Баронесса же возразила:

— Тем, что ее отнимают от бога и переносят на человека, тем самым оскверняют любовь. Поэтому в том человеке, на которого изливается любовь, следует любить только бога.

— Практически это все равно сведется к одному, — сказала Нелли Брюкнер и взглянула на Вольфганга фон Эрдта, у которого ничего божественного усмотреть было нельзя.

— Широкое поле — любовь, — в свою очередь заметила Матильда Брюкнер, на что профессор, которому, по-видимому, пришло время высказаться, поддакнул:

— Совершенно верно. Во всяком случае, эта область не исчерпывается изучением Бодлера.

Ина на один тон стала бледнее и, чтобы скрыть свое смущение, взяла тяжелый чайник и налила графу чай, хотя его чашка еще была почти полной.

Баронесса, однако, выдержала взгляд профессора:

— Вы, значит, усиленно изучали Бодлера? — спросила она.

— К сожалению, не с таким успехом, как вы, — ответил он. — Но его всегда с удовольствием можно послушать.

Ольга с торжествующей улыбкой посмотрела на Ину и сказала:

— Ах, так! Теперь в Берлине приходят со своими бутербродами в гости. Но, по-видимому, можно приносить с собою и умственную пищу. Ее, как бутерброды, прячут в карман и затем едят в присутствии своих гостей, чтобы позлить их.

Матильда Брюкнер поспешила на помощь хозяйке дома:

— Не понимаю, — сказала она, — не понимаю, как вы можете сердиться на интересную беседу на отвлеченные темы. В конце концов, гораздо интереснее узнать, что думал великий писатель о любви, чем слушать, с кем из высоких и высочайших особ вы были знакомы.

Вольфганг фон Эрдт, который, как все истинные артиста, в глубине души был материалистом, присовокупил:

— Ваше раздражение, сударыня, должно бы быть уравновешено тем шартрезом и печеньем, которые поглотил ваш любимец. — И так как Макс Герцог в этот момент поспешно положил снова на тарелку маленькое пирожное с вареньем, которое он только что хотел отправить в рот, Вольфганг фон Эрдт указал своей огромной рукой на попугая: — Я имею в виду, конечно, другого любимца.

Все рассмеялись, и только сине-желтый попугай, почувствовавший, что он сосредоточил на себе внимание общества, принял оборонительную позу и прохрипел:

— Не мели вздора!

— Неужели он ничего другого не говорит? — спросила баронесса, думая позлить этим Ольгу.

Но та уже давно ждала этого!

— Поговорите с ним, — предложила она.

— Ну, глупышка, — обратилась баронесса к попугаю, — что ты на все это скажешь?

Попугай склонил голову и недоверчиво поглядел на баронессу.

— Не правда ли, что теософия раскрывает перед человечеством новые пути? — продолжала она.

Ольга сделала плечом движение, неуловимое для других, и попугай прохрипел баронессе в лицо:

— Не мели вздора!

Этим репертуар его был исчерпан.

Но острому наблюдателю было ясно, что этого запаса слов было совершенно достаточно для беседы в так называемых аристократических салонах.

Вошел слуга и подал Ине карточку.

— Отчего вы не сказали, что у нас гости?

— Будьте любезны, сударыня, прочесть на обороте.

Ина повернула карточку и прочла:

«Мне безусловно необходимо немедленно переговорить с вами».

— Ступай! — сказала ей мать, которая через плечо соседа успела скорей ее прочитать имя и текст карточки.

Ина поднялась с места, попросила извинения и вышла. Коп граф небрежно подал ей руку, она вдруг покраснела и почувствовала дрожь в коленях. Вопросительным взгляд мужа она оставила без ответа, скомкала карточку и вышла.

Слуга провел Катца в передний салон, указывавший на исключительный вкус Ины и ее матери и заставлявший думать, что богатства, находившиеся здесь, собирались целым рядом поколений.

Катц снял с правой руки обшарпанную лайковую перчатку, провел пальцами с грязными ногтями по седеющим волосам, пожевал погасшую сигару, оглянул салон, подошел к небольшому шкапику, в котором находились всякого рода старинные украшения, открыл его, вынул оттуда широкое платиновое кольцо со сверкающими камнями и сунул его себе в карман. Затем он снова натянул обшарпанную перчатку на руку.

Он нетерпеливо поглядывал на дверь. Рядом послышались шаги. Вслед за тем Ина вошла в салон.

Катц, не кланяясь, проговорил:

— Добрый день!..

Ина слегка кивнула головой, указала своей бедой узкой рукой на кресло и сказала:

— Пожалуйста!

Катц сел, сунул руку в карман, положил перед Иною бумагу и проговорил:

— Подпишите!

При этом он передвинул окурок сигары в правый угол рта, уронив пепел на стол рядом с бумагой.

Ива, мысли которой все еще витали около графа и красивых ног Миры, пробежала бумагу, ничего не поняла и вопросительно взглянула на Станислава Катца, грязного уроженца Лодзи.

— Чего вы ждете? — спросил он и протянул ей перо.

— Денег, — ответила она.

— Но это же начисление процентов на капитал.

Он положил перо рядом с бумагою.

Она не прикоснулась к нему. Вместо этого она встала, взяла бумагу, подошла к письменному столу и подписала ее своим пером.

Катц с ожесточением раскусил окурок и спрятал перо в карман.

— Не нем, кажется, нет грязи, — проворчал он.

Ина ответила:

— Зато грехи.

— Моя профессия несовместима с набожностью.

— Тем больше оснований у вас сходить на исповедь.

Он продолжал защищаться:

— Моя профессия требует соблюдения тайны. Разве вам было бы приятно, если бы я рассказал патеру Вейднеру о ваших... с графом...

Ина вдруг побледнела, как полотно, выпрямилась и крикнула:

— Замолчите!..

— Может быть, если бы я просиживал все время перед окном исповедальни, а он вел бы ваши денежные дела, вы ко мне относились бы милостивее...

— Замолчите! — повторила Ина, и голос у нее прервался. — Вы смешиваете небесное с земным! Вы берете на душу лишний грех.

— Мы одни, и я констатирую только факты.

— Это вещи, которые не имеют ничего общего с нашим делом. Если я хочу вывести вас на праведный путь, так вам не зачем говорить мне дерзости.

— Я человек, стоящий твердо обоими ногами на земле и совершенно не интересующийся райскими напевами.

— Тем хуже для вас!

— Во всяком случае, та помощь, которую я оказываю вам здесь, на земле, надежнее тех обещаний, которые он сулит вам по ту сторону гроба.

— Вы оказываете мне помощь не из любви ко мне.

— А он не из религиозного чувства.

Катц встал и облокотился о письменный стол, у которого сидела Ина, все еще державшая в руке перо.

— Разорвите расписку, — сказал он и нагнулся к ней.

Она отбросила перо и подвинула к нему бумагу.

— Разорвите ее! — повторил он почти шепотом и схватил ее за руку.

— Чего вы требуете? — также тихо спросила она.

— Не больше того, что в последний раз.

Она откинулась назад в кресло и закрыла глаза. Катц вынул изо рта окурок, продвинулся между столом и креслом, схватился за ручки и прижался губами ко рту Ины. Поцелуй продолжался полных две секунды, после чего она оттолкнула его и сказала:

— Довольно! Муж может войти!

Катц, у которого на мгновение захватило дыхание, улыбнулся и насмешливо ответил:

— Он не... войдет... не... постучав...

Он отошел в сторону, перевел дух, взял бумагу, разорвал и бросил в корзинку.

— Нужно быть скромным, — произнес он. Затем рассмеялся и тихо прибавил: — И в то же время не глупым!

Последние слова показались Ине настолько оскорбительными, что она вскочила с кресла и обернулась:

— Что это значит?

Катц растянул рот в улыбку, указал рукой на корзину и спросил:

— Какая была цена бумаги?

— Вы, значит, меня обманули?

— Как можно! — возразил он. — Скорее вы меня!

— Что же это значит?

— Расписка была написана правильно: на четыре тысячи пятьсот марок, то ест на проценты, которые мне причитались.

— Ну, и что же?

— Ну, и что же она стоит? Ну, и чем вы будете платить? — Он оглядел комнату. — Все здесь в квартире принадлежит уже мне, также и то, что у вас на теле. Только тело еще не принадлежит мне.

Ина вспылила снова:

— Я позову мужа!

Катц спокойно покачал головой.

— Этого вы не сделаете. Вы же знаете, что это не изменит ничего. А кроме того, он, вероятно, обо всем знает.

— Нет!..

— Откуда же, по его мнению, достаете вы деньги для роскошной жизни и для приемов?

— Он ребенок, ни о чем не думающий и слепо верящий мне.

— А вы не хотите раскрыть ему глаза?

— Вы же только что сказали, что это все равно ничего не может изменить?

— Но, в конце концов, должен же он принять какие-нибудь меры?

— Он служит, и этого довольно!

Но если вы будете объявлены несостоятельной, ему придется распрощаться со службой!

— Что вы хотите этим сказать?

— Что я предполагаю продать с аукциона ваше имущество.

Ина возмутилась.

— Вы хотите разорить меня?

— Это сделали вы сами. Для удовлетворения вашего тщеславия вам понадобилось иметь доход в сто пятьдесят тысяч марок. Если я не ошибаюсь, жалованье ротмистра равняется всего шести тысячам марок.

— На эти деньги я принуждена была бы влачить жалкое существование в квартире из трех комнат.

— Согласен, это было бы не очень приятно. Вы были умны и хоть несколько лет, но широко наслаждались жизнью.

Ина заговорила теперь почти умоляющим тоном:

— И теперь вы хотите погубить меня?

— Я помогал вам, пока была известная гарантия. Теперь же она исчерпана. — Он наклонился в ней и произнес шепотом: — Вы знаете, что нужно сделать.

Ина зажмурилась.

— Вы говорили мне об этом.

— Богатый американец предлагает мне за застежки от плаща Людовика Святого, которые находятся у патера Вейднера, более миллиона.

— Я уже говорила вам, что даты «1234» нет, а старая эмаль заменена новой.

— Это все поправимо.

По спине Ины пробежала дрожь, — пальцы ее делали какие-то странные движения. Точно она перебирала четки.

— Если вы боитесь похитить из религиозного чувства, — настаивал Катц, — то ведь со священником Вейднером можно всегда прийти к соглашению. — Ина вся сжалась. — Ведь он у вас в руках. Прелюбодеяние служителя алтаря — преступление более тяжелое, чем нарушение супружеской верности. Ваш муж всегда простит вам, но епископ патеру — никогда. Добудьте мне застежки, и я дам вам возможность еще лет пять вести такой же образ жизни. И от меня вы освободитесь! Подумайте об этом! А прощенье в этом грехе вы сможете получить даже вперед, если захотите.

У Ины даже в глазах потемнело. Она не различала более предметов. Только руки в обшарпанных красных перчатках, которыми жестикулировал перед ее глазами, казались ей каким-то пламенем, грозно вспыхивавшим перед нею и перехватывавшим у нее дыхание. Точно, чтобы освободиться, она вдруг поймала эти руки, резко заставила его опустить их и, вскочив на ноги, воскликнула:

— Нет, нет! Лучше я сделаюсь вашей любовницей!

Катц некоторое время разглядывал ее возбужденное лицо. Она выпустила его руки и стояла почти вплотную возле него. Он прищурил глаза, прищелкнул языком и проговорил:

— Пожалуй. Только роскошь я не могу предоставить вам. — Он нагло оглядел ее. — И кроме того, я неохотно делюсь с другими. Это вызывает сравнения. А я знаю, что я не красавец.

Ина опустилась снова в кресло и закрыла глаза.

— Тогда дайте мне яду.

— Глупости! — возразил Катц. — Какая польза мне от этого? Сделайте мне одолжение, не будьте сантиментальной. Это вам не идет. Что меня больше всего пленяет в вас, — это та святость, которой вы прикрываете свой сознательный разврат. У вас достаточно таланта, чтобы не погибнуть.

— Дайте мне возможность использовать этот талант.

Катц сделал вид, что соображает, затем, ударив рукою по стулу, сказал:

— У меня есть для вас кое-что. В первый момент вы скажете: нет! Но затем, пораздумав, согласитесь со мною. То есть, вы сделаете так же, как я, ибо вашу мораль, если ее лишить религиозного и делового ореола, я оцениваю приблизительно в такую же сумму, как и свою.

— Говорите же, в чем дело?

Катц сел подпер подбородок рукой и начал:

— Все эти денежные дела, которые я веду уже десять лет, не достигнув ничего определенного, надоели мне. Поэтому я решил подложить под свое существование прочный фундамент. Вы одна можете мне помочь в этом.

Ина с удивлением взглянула на него.

— Не думаете же вы, что я должна развестись и стать вашей женой?

— Это было бы для вас, поскольку я вас знаю, безнравственно. Кроме того, я упомянул о прочном фундаменте.

— Какой же это фундамент?

Катц склонился к ней, твердо посмотрел ей в глаза и сказал без обиняков:

— Вам следует взять публичный дом!

Ина откинулась назад и громко воскликнула:

— Да вы с ума сошли!

— Я ждал этого ответа. Он не отличается оригинальностью, а в то же время не пугает меня. Вы откроете публичный дом, это так же верно, как то, что меня зовут Станиславом Катцем, откроете уже потому, что другого выбора вам не остается...

— Нет, вы положительно рехнулись! Если вы одолжили мне две-три сотни тысяч марок, так вы думаете, что имеете право...

— Я не рехнулся и не предъявляю никаких прав. Я знаю только, что вы не годитесь ни в монастырь, ни в контору для регистрации исходящих или для стучания на пишущей машинке. В силу вашего воспитания и ваших привычек, вы не породите для такого существования. Стало быть, вам остается либо пустить себе пулю в лоб, либо превратиться в кокотку высшего полета. Ни то, ни другое не может быть названо приятным. Случай дает мне в руки один из самых шикарных в Европе публичных домов, из которого при умелом управлении можно получать миллионные доходы. Наряду с почтой и железными дорогами более верного и доходного предприятия не существует.

— Желаю вам успеха. Но при чем же тут я?

— Я в моей жизни еще никого не обманул. Но я торгую деньгами, а потому пользуюсь дурной репутацией. Я никогда не получу разрешения. Своим товарищам, которые еще не в такой степени зарекомендовали себя, я не могу доверять, так как они просто возьмут это дело на свое имя. У вас же незапятнанная репутация. У вас вращается лучшее общество, и, если при наведении справок о вашей личности, дойдут хотя бы до самого священника Вейднера, про вас никто дурно не отзовется.

— Все это хорошо, за исключением...

— ...репутации, хотите вы сказать, — подхватил Катц. — Но я полагаю, что любопытство, а, главным образом, возможность составить капитал, — в глазах Ины мелькнул огонек, — заставит нас взяться за это дело.

Ина действительно встрепенулась при мысли о возможности «оставить капитал и тем самым удержать возле себя графа. Но условности и предрассудки так крепко засели в ней, что совершенно автоматически она ответила:

— Этого не позволит сделать мне хороший вкус и полученное воспитание.

— Именно поэтому я и предлагаю вам, так как вы можете дать в этой области нечто новое, оригинальное, словом, нечто такое, что будет вне конкурса.

— Но как же вы предполагаете совместить с этим мое положение в обществе?

— На это я могу только ответить: это ваше личное дело. Придумаете сами, как сделать, чтобы, несмотря ни на что, остаться светской дамой. В международном обществе есть немало дам, которые беспрестанно переходят из рук в руки и все же не теряют своего положения, но есть и такие, которые за ору единственную ошибку раскаиваются затем всю жизнь.

— А какой срок даете вы мне на размышление по поводу этого чудовищного предложения?

— Это зависит прежде всего от того, сколько времени вы можете позволить себе роскошь прожить без моей поддержки.

В этот момент в комнату вошла баронесса под руку со своим зятем.

— У тебя ведь гости, Ина! — произнесла она с легким упреком. Ина сделала вид, что не расслышала и представила Катца.

Баронесса заставила себя улыбнуться и промолвила:

— Дочь рассказывала мне о вас. Вы, кажется, интересуетесь старинными украшениями?

— О, тогда я должен показать вам нашу коллекцию, — с живостью вмешался в разговор ротмистр. — У нас есть предметы, относящиеся к одиннадцатому столетию!..

— Господин Катц знает их, — оборвала его Ина.

— Да, но в какой степени они находятся с нашим родом, как мы, так сказать, сроднились с каждой вещью, насколько дороже становится коллекция с каждым новым поколением, этого вы, конечно, не знаете? — продолжал горячиться ротмистр.

— Господин Катц не интересуется генеалогией, — оборвала его Ина. — Он просто коллекционер.

— Я должна стать на сторону твоего мужа, — заговорила баронесса: — Мне тоже совершенно непонятно, как можно интересоваться и находить удовольствие в коллекционировании украшений чужих родов. Тогда уж лучше собирать процентные бумаги. Это, по крайней мере, практично и в такой же мере безлично.

— Но разве быть знатоком ничего не стоит? — возразил Катц.

— Если это является целью к наживе, конечно: взять хотя бы ювелиров, — снова заговорила баронесса. — Но для нас это дорого по воспоминаниям. — Она поманила ротмистра, который подскочил и подал ей руку. — Вот, например, — продолжала она, указывая на шкап, к которому ее подвел ротмистр, — взгляните на этот кардинальский перстень, подаренный Сикстом IV в 1475 году... — Внезапно она вся вздрогнула и крепко вцепилась в руку своему зятю. Затем она подняла свою напудренную обнаженную руку и указала на пустое место в шкапу, где должно было лежать кольцо. Смертельная бледность покрыла ей лицо, и она бессвязно залепетала: — Где же?.. Где?.. Куда... делось кольцо?..

Катц приблизился к Ине и указал ей незаметно на свой карман, куда он положил кольцо. Та поняла и спокойно объяснила:

— Я попросила господина Катца произвести экспертизу одного из камней. Я никак не могу отделаться от чувства, что один из камней заменен фальшивым во время нашего последнего путешествия.

— Дайте его сюда! — воскликнула старуха в сильнейшем возбуждении и уже без посторонней помощи направилась к Катцу, вынувшему из кармана перстень, но не выпускавшему его из рук.

Баронесса внимательно осмотрела его в лорнет и заявила:

— Я готова биться об заклад на свою седую голову, что перстень совершенно такой, каким я знала его в детстве...

И она стала рассказывать историю кольца, слышанную ею от матери и бабушки.

В тот момент, как она собиралась положить перстень на прежнее его место, вошел слуга.

— Граф фон Шелер просит позволения откланяться.

Он отступил в сторону, и на пороге появился граф. Не обращая ни малейшего внимания на Катца, он направился к баронессе и взял ее за руку, в которой она держала кольцо. Он остановился в смущении и взглянул на Катца.

Баронесса отгадала его мысль.

— Мы производили экспертизу камня, — сказала она, — и поэтому просили господина Катца, — она представила его графу, — который знает в этом толк, осмотреть его. Слава богу, он настоящий!

С этими словами она положила перстень на его место в шкап.

Катц, в свою очередь, понимал, что происходило. Вера графа в то, что блеск этого дома был неподдельный, должна была оставаться непоколебимой. Он воспользовался положением, подал знак Ине, вынул из кармана какую-то бумагу, разложил ее перед нею и, ткнув пальцем в определенное место, шепнул:

— Прошу!

Она дрожащей рукой схватила перо и подписала свое имя. Она не видела, что подписывала, но рука в красной лайковой перчатке достаточно говорила ей.

Катц быстро сложил бумагу и спрятал ее в карман.

В это время граф приблизился к Ине, не осмелившейся взглянуть на него.

— Итак, до завтра, — проговорила она слегка дрожащим голосом. — Мы поедем вместе на прогулку.

Он взял ее руку, которая только что подписала контракт на аренду публичного дома, и поцеловал ее.

— С удовольствием, — ответил он, поклонился и направился к выходу.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — обратился он в дверях к ротмистру, который направился его проводить.

Когда он вышел, Ина бессильно опустилась на стул и закрыла глаза.

— Что с тобою? — обратился к ней встревоженный ротмистр.

Она показала головою на Катца.

— Проводи господина Катца!

Тот нисколько этим не обиделся. Он быстро дотронулся до кармана, как бы желая убедиться, что контракт там, и направился к двери.

Он был еще в прихожей, когда баронесса бросилась к дочери и засыпала ее вопросами:

— Ну что? Чего он требует? Платит или отказывается? Что ты еще подписала? Я представляю себе, не очень-то сладко быть его любовницей. Но что же станешь делать? Должны же мы жить! Обмани его! Убей! Отрави как-нибудь! Только будь осторожна и не доставляй мне хлопот... А как я ловко отобрала у него перстень! Кто бы мог подумать, что я буду такой, пятьдесят лет тому назад, когда я по собственной глупости отказала герцогу Монфлера и вышла замуж за твоего отца?

— Ах, мама! — вздрогнула Ина.

— Что за бумагу ты подписала? — допытывалась старухи.

— Не знаю... думаю, контракт.

— Какой контракт? Ты знаешь, чтобы развестись с мужем и выйти замуж за графа Шелера, тебе необходимо избегать всего, что может тебя скомпрометировать в глазах общества...

Ина саркастически рассмеялась, в упор взглянула на баронессу и сказала:

— Я беру в аренду публичный дом!

— Ина, — воскликнула баронесса, — рехнулась ты, что ли?

— Помилуй бог! Но так жить дальше нельзя! Мы хотим иметь деньги, а на самом деле все глубже залезаем в долги. Нужно, что называется, начать вести реальную политику! Согнуть или сломать!

Баронесса в полной растерянности глядела на свою дочь.

— И... ты... хочешь таким... путем?..

— Да, мама! — резко прозвучал ответ. — Таким именно путем, хотя форма будет несколько иная.

— И... ты... думаешь?..

— Надеюсь, во всяком случае!

В это время ротмистр возвратился в комнату.

— Симпатичный малый этот Катц, — сказал он. — А тебя, Ина, он особенно ценит.

Из соседней комнаты раздался звонкий голос Матильды Брюкнер.

— Боже, мы забыли, что у нас гости! — воскликнула Ина.

Она подошла к зеркалу, припудрила лицо, велела мужу подать баронессе руку и пошла вместе с ними в салон, находившийся на другой стороне прихожей.

* * *

Матильда Брюкнер только что кончила петь, когда они втроем вошли в салон.

— Я старалась заменить вас, — обратилась Матильда к баронессе.

— Против такой замены наши гости не могут возразить, — ответила та, горячо благодаря Матильду и пожимая ой руку.

— Надеюсь, задержка не была неприятной? — спросил фон Эрдт.

— И да, и нет, — ответила Ина, — все зависит от того, как смотреть на вещи. Один видит катастрофу в том, что другой считает благом.

— Совершенно верно, — поддакнул профессор. — Это всегда так, только люда замечают это в самых редких случаях. Все, в конце концов, обречено на гибель.

— Каждое начинание уже в своем зародыше несет позднейшее разрушение.

— Причина того, что мы этого не сознаем, — возразила Ина, желая дать другое направление беседе, — заключается в том, что нам еще в детском возрасте надевают на нос очки, сквозь которые мы затем всю жизнь смотрим, как сквозь вуаль. К действительной оценке добра и зла мы так и не приходим. Это у нас отнято еще раньше.

— А разве нельзя сорвать очки и смотреть на мир невооруженным глазом? — задал вопрос фон Эрдт.

— Результатом этого был бы человек без предрассудков, — возразил профессор. — Не думаю, чтобы нечто подобное было возможно в нашем обществе.

— А если бы подобный человек и появился, — подхватила Ина, — кому от того стало бы легче? Этот исключительный человек все равно продолжал бы вращаться в своем кругу. Настоящую жизнь он все-таки узнал бы.

— А где по-вашему можно узнать настоящую жизнь? — спросила Мира.

— Среди простого народа, конечно! — ответил профессор. — Там, где инстинкты проявляются совершенно свободно, не сдерживаемые условностями воспитания.

Ольга подняла кружевной платочек к лицу.

— Очень вам благодарна, — промолвила она. — От всех этих людей так пахнет, что меня с ног валит.

— Прежде всего, таким путем изучать людей нельзя, — заговорила снова Ина. — Обычно они до такой степени сглажены жерновами жизни, что почти лишены каких бы то ни было страстей.

— Но ведь о них приходится столько читать в романах и столько видеть на сцене, — несколько неуверенно произнесла Мира, бросая искоса взгляд на Вольфганга фон Эрдта.

— Ах, это все фантазия, — возразила баронесса, за что была награждена со стороны Нелли Брюкнер уничтожающим взглядом, — или, может быть, я ошибаюсь? — вежливо спросила она.

— И даже очень! — ответила ей Нелли уверенным тоном. При этом она с некоторой тревогой взглянула на своего отчима, приласкала его взглядом и заключила:

— Тут, главное, интуиция! Божественная интуиция!

— Как бы то ни было, — возразила Ина, — все это далеко от действительности. Чтобы узнать эту действительность, необходимо обладать известным величием духа, которого от нас, погрязших в словесных предрассудках, ожидать трудно.

— Я, во всяком случае, могла бы, — заявила решительно Мира. — Если вы только скажете мне, что это изучение обещает большее разнообразие и будет менее формальным, чем наша светская жизнь, развертывающаяся с точностью тысячеметровой фильмы, не принося, однако, тех неожиданностей, как фильма, то я не задумываясь погрузилась в подобное изучение, даже рискуя скомпрометировать себя и своего мужа.

— Ведь всем ясно, — сказала Ина, — что изучать можно только голых людей... я говорю, конечно, «голых» в переносном смысле. Для этого человека нужно видеть там, где его страсти проявляются свободно, беспрепятственно, совершенно обнаженными, в буквальном смысле этого слова.

— А разве существует такое место? — спросила сильно заинтересованная Мира.

— Такое место есть, — ответила Ина.

— Где же именно? — спросила Матильда Брюкнер, и тот же вопрос можно было прочитать на всех лицах.

— Я вам сейчас скажу. — Она повернулась к мужу: — Пожалуйста, Гейнц, налей нам всем шартрезу. — Ольга закрыла своею некрасивой, унизанной драгоценными кольцами рукою стаявшую перед нею рюмку. — Нет, вам тоже, госпожа Герцог, и при этом доверху.

— Вы уклоняетесь, — сказала Нелли, побледнев от возбуждения и любопытства.

— О, нет, — возразила Ина, — не уклоняюсь, а скорее — склоняюсь. — Итак, — продолжала она и обвела взглядом стол, чтобы убедиться, что все рюмки наполнены, — единственным местом, где мы можем ознакомиться с жизнью без прикрас, то есть видеть людей в их настоящем виде, является, — она окинула всех взглядом, — публичный дом!

— Ина! — воскликнула в ужасе баронесса и, как это ни странно, в этот момент она была единственной женщиной, которая притворялась.

— Неужели! — пролепетала Нелли и, как бы ища защиты, схватила за руку мать.

— Вы шутите, конечно, — усмехнулся фон Эрдт.

При этих словах муж Ины по обыкновению, когда кто-нибудь острил, даже если он не понимал остроты или давно ее знал, принялся хохотать.

Нелли в испуге взглянула на него, а Ина грубо оборвала его:

— Перестань!

Матильда Брюкнер сделала задумчивое лицо, сжала губы, покачала головой и, ни на кого не глядя, начала говорить:

— Конечно, я понимаю!.. Нужно наблюдать людей там, где они чувствуют себя без стеснения. И я согласна, что там они ближе всего к своему природному состоянию. Ведь, в конце концов, мораль, которую человек изменяет по своему усмотрению в течение тысячелетий и которой мы обязаны нашей так называемой культурой, является не чем иным, как насилием над нашими страстями, стремлением человека изменить природу.

Она снова кивнула головой и обратилась уже непосредственно к Ине.

— Полагаю, вы правы. Там действительно многое можно почерпнуть. Как ты думаешь, Вольфганг, не имеет ли смысла сделать там наблюдения?

Нелли возмутилась.

— Папе вовсе этого не требуется, — воскликнула она. — Он творит по внутреннему наитию!.. — Вольфганг наморщил лоб.

— Да, но этим можно оплодотворить себя...

— Однако, — заметил профессор, — не будет ли участие в подобном... учреждении до некоторой степени слишком однообразным?

— Этого не может быть! — воскликнула, сверкая глазами, Мира, которая все время слушала, не проронив ни слова. — Разве вы никогда не слыхали о маркизе де Саде и Ретифе Бретонском?

— Разумеется, — рассмеялся профессор, — но если я правильно понял, речь шла о духовных конфликтах, а не об акробатических возможностях.

— Именно о духовных конфликтах, — возразила Матильда Брюкнер, в лице которой Ина совершенно неожиданно встретила страстную защитницу, — и нигде нельзя изучать их лучше, чем там.

— Да, но там исключительно женщины, — ответил профессор.

— О нет! — воскликнула Матильда. — Если только хоть немного понимать психику мужчины, можно с уверенностью сказать, что нигде он не ведет себя непринужденнее, чем там, и так как в таком месте он меньше всего ожидает встретить понимание, то от неожиданности он превращается в совершенного ребенка.

Профессор кивнул головой и сказал:

— Это ясно. Но я еще не вполне понимаю, какие именно функции думают взять на себя дамы в этом у... учреждении?

— Ну, это-то вполне понятно! — сорвалось с языка у Миры.

Наступила неловкая пауза. Наконец Ина заговорила:

— Вопрос ваш вполне основателен, профессор. Если мы выставили истинную причину, которая руководит нами, то мы рискуем быть неправильно понятыми и подвергнутыми критике со стороны.

— Это опасение тревожит и меня, — проговорила Ольга. — Было бы хорошо, если бы мы смогли связать это изучение с какой-нибудь социальной проблемой.

— Разумеется, — начала развивать свою мысль Ина, — мы должны практически применить то, что увидим и узнаем. Не будет большого зла, если мы от времени до времени привлечем к суду какого-нибудь соблазнителя или торговца живым товаром. Нужно побороть себя, нужно постараться приобрести доверие и путем изучения жизни узнать то, что нужно знать, дабы охранить, предостеречь от опасности и от подобной же участи других несчастных.

— Я полагаю, — поддержала Ольга, — это было бы полезно также и в том отношении, что оградило бы нас от пересудов.

— И кто знает, — проговорила Матильда Брюкнер, — не удалось ли бы нам этим путем вернуть к нормальной жизни ту или другую из этих девушек.

— Программа может быть расширена еще тем, что предоставляется возможность оказывать влияние на мужчин, — заметил профессор. — Если вести ловко дело, можно будет предупредить не раз нарушение супружеской верности.

— Ужасно! — воскликнула Мира. — Я рассчитывала, что удастся посвободнее вздохнуть. Но у вас в руках даже публичный дом превращается в нравственное учреждение.

— Великолепно! — сказала Ина. — Вы нашли нужное слово: публичный дом как нравственное учреждение. Остановимся на, этом определении! Мысль, которой мы обязаны госпоже Риссер, столь драгоценна, что я немедленно же готова приняться за ее осуществление.

— Под какой рубрикой? — спросил профессор.

— Разумеется, под рубрикой благотворительного союза, — возразила Ина.

— А мы, — сказал фон Эрдт, — образуем почетный комитет.

Это вполне соответствовало намерениям Ины.

— Не хватает только заведения, — сказала Ольга.

— Конечно, нам неудобно открывать новое, но следует взять уже существующее, — проговорила Ина, — иначе мы будем разбиты нашим же собственным оружием.

— Ну, это ясно, — согласилась Матильда Брюкнер.

— Я думаю, наш почетный комитет согласится на любое учреждение подобного рода, — сказал Вольфганг фон Эрдт. — Это нечто совершенно новое.

— И увидите, — заметила в свою очередь баронесса, — оно найдет себе много подражателей. Благотворительность уже давно ищет нового поля деятельности. Ясли, приюты, богадельни, санатории устарели и никого больше не привлекают. Люди, выбрасывающие на такие дела деньги, хотят известного разнообразия.

— Таким образом, сверх всего прочего, мы будем прокладывать новые пути, — подхватила Ольга, поддерживавшая все больше проект по причинам, о которых не догадывалась даже Ина.

— А выбор заведения мы можем спокойно возложить на моего мужа, — заявила Ина.

— На меня? — переспросил тот и в полном недоумении воззрился на жену.

— Ну да, на тебя! — повторила она еще определеннее.

— Но я ни разу в своей жизни...

— Перестань, пожалуйста! — перебила она его и сейчас же снова повернулась к другим.

— Мы можем смело положиться на него. И, надеюсь, в скором времени мне удастся сообщить вам, на чем мы остановились.

Ее муж не осмелился возражать больше. Все смотрели на него и думали: «Этого мы от тебя никак не ожидали». Взгляд же баронессы, на которую гости переводили глаза, казалось, говорил: «Ах, если бы вы знали! Он еще гораздо хуже!»

Взглянув случайно на Нелли, баронесса заметила, что у нее в глазах стояли слезы. — Бедняжка, — участливо заговорила она, — наши речи оскорбили вас? Ну, разумеется, вы слишком юны, чтобы понять суть дела, имеющую чисто моральное значение. Вас отталкивает внешность. Скрасьте же ее, старайтесь поднять ее на более высокий уровень. Внесите искусство, которое все облагораживает. Позаботьтесь о том, чтобы это нравственное учреждение вместе с тем стало бы образцом хорошего вкуса. Примите участие именно в этом направлении. Таким образом, вы окажете огромную услугу делу. Все разрешено, что нравится. Докажите, что пребывание в публичном доме, при известных условиях, может оказывать более эстетическое влияние, чем пребывание в храме при плохой службе.

Нелли кусала губы, не отвечая ни слова. Ольга встала и обняла ее.

— Вы еще не тронуты жизнью...

Было бы понятнее, если бы, вместо слов «жизнью», она сказала: «мужчиною». Тем более, что она именно это и хотела сказать.

Остальные тоже поднялись.

Ольга позвала попугая, сидевшего в глубокой задумчивости на одном из кресел; в ответ на ее нечленораздельный звук он сел на приготовленную Максом Герцогом серебряную жердочку и резко крикнул:

— Не мели вздора!

Вольфанг фон Эрдт жмурился, что, впрочем, заметила одна Нелли, и перед уходом закурил новую сигару. Матильда Брюкнер со вздохом протянула руку баронессе и сказала:

— Бедняжки, если мы даже и поможем им, много ли это значит? В лучшем случае, капля воды на раскаленный камень.

— Каждый должен делать, что может, — ответила баронесса, а Ина с торжественной миной добавила:

— Прежде всего мы должны делать добро ради самого добра: тогда будут и плоды.

— Как вы добры, — проговорила растроганная Матильда и пожала ей руку.

Ротмистр пошел провожать гостей.

Когда все вышли, баронесса и Ина переглянулись и рассмеялись.

— Если бы я собиралась открыть приличный пансионат для старых дев или молоденьких девушек, — сказала Ина, — я оказалась бы изгнанной из порядочного общества. Теперь же, когда я открываю публичный дом, мною восхищаются, меня рвут на части.

— Хорошо, если бы и с другими вышло так же легко, как с этими, — заметила баронесса, указывая по направлению передней, где гости еще разговаривали между собой.

— Это уже предоставь мне. Сейчас самое главное, это вырвать все предприятие из рук Катца.

Баронесса сделала испуганное лицо.

— Неужели ты имеешь в виду?..

— Конечно, мама! Этот Катц компрометирует все предприятие... А кроме того, какой смысл нам делиться, когда не к чему больше делать из этого тайны.

Ротмистр возвратился в салон. Он казался взволнованным, насколько, конечно, он был способен на это.

— Не будешь ли теперь так добра, Ина, объяснить мне, что все это значит? — спросил он менее обычного робким голосом.

Ина покачала отрицательно головой и сказала:

— Нет! К чему? Ты все равно не поймешь.

— Но ты же говоришь, что я должен сделать выбор?

— Этого еще не хватало! — вмешалась баронесса.

Ина слегка хлопнула его по щеке.

— Нет! Ты будешь посажен на цепь! Понимаешь? В качестве сторожевого пса, а также из предосторожности, чтобы ты не совершил какой-нибудь глупости. Когда-нибудь я отвяжу тебя все-таки и дам тебе свободу. Но будь осторожен, мальчик, чтобы я не поймала тебя на месте преступления. Нарушение супружеской верности карается разводом.

Ротмистр глядел на нее смеющимися от счастья глазами.

— Клянусь... — начал он и поднял руку.

— Знаю, знаю! — отмахнулась она. — Пока об этом не может быть и речи.

Он схватил было ее руку, но она вырвала ее обратно.

— Могу я сегодня прийти к тебе? — спросил он робко.

— Как это бестактно, — проговорила баронесса, стоявшая у окна и смотревшая вслед уходившим гостям. — При мне!..

— К сожалению, я никогда не бываю наедине с Иною, — ответил он.

— Что это, упрек? — спросила баронесса, а Ина набросилась на него:

— Ты обижаешь маму!

Он подошел к баронессе, поцеловал у нее руку и попросил прощенья, затем он пожелал обеим спокойной ночи. Но в дверях он остановился.

— Чего ты ждешь? — обратилась к нему Ина.

— Ина, — умоляюще произнес он.

— Не приставай, — ответила она.

— Вчера минуло три с половиною года, как я был у тебя...

Ина топнула на него ногой.

— Замолчи! — крикнула она.

— Тиран, — поддержала ее баронесса.

Он отвернулся, пробормотал:

— Извини! — и вышел.

У ворот виллы гости расстались. Матильда Брюкнер шла под руку с мужем.

— Ина, по-моему, обладает умом и характером, — сказала она, — это встречается не так часто.

— Замолчи, мама! — потребовала Нелли со слезами на глазах. — Дует северный ветер! — и она стала поднимать воротник на пальто матери.

— Доброе дитя! — подумала Матильда. Мысли же Нелли неслись к Вольфгангу: как будет он спокойно заниматься творческой работой, если мать потеряет голос?

Вольфганг фон Эрдт находил, что слезы, стоявшие в глазах Нелли во время далеко не обычной беседы, были как нельзя более уместны. Но почему она продолжала всхлипывать и теперь, когда они были в своем семейном кругу, этого он не понимал. Перед ним ей не к чему ломаться. Вряд ли также она делала это ради матери.

— Что с тобою? — резко спросил он, видя, что она не успокаивается.

— Боюсь, что ты загрязнишь себя, — ответила она.

— Оставь, пожалуйста! — успокоил он и обнял свободной рукою ее за талию. — Я знаю, что делаю.

— Что же именно? — спросила она.

— Стремлюсь к нашей полной независимости.

— Чьей именно? — снова спросила она, взглянув на него.

Он ничего не ответил и только прижал ее к себе. Она поняла его.

— Любимый мой! — прочел он по движению ее губ.

«Не напрягайся слишком, — хотела сказать Матильда, — я позабочусь о всех вас». Но дул северный ветер, и она промолчала.

— Держи прямо птицу! — прикрикнула Ольга на мужа, не совсем дружелюбным тоном, в то время как они шли по аллее от виллы Мертенсов.

— Не мели вздора! — крикнул попугай, всегда поддерживавший Ольгу, когда та бранила мужа.

Макс Герцог беспрекословно повиновался.

Оба шли молча, но были еще взволнованы и находились под впечатлением беседы, только что происходившей на вилле.

Спустя некоторое время Ольга, однако, заговорила:

— У меня уже давно было такое чувство, что у них что-то неладное. Если бы она сбежала с графом или как-нибудь иначе исчезла, меня это нисколько бы не удивило. Но эту историю с публичным домом я не вполне понимаю.

— Неужели ты действительно веришь, — спросил Макс Герцог, — что Мертенс знаком с этими неприличными заведениями?

— Осел! — выругала его Ольга, а попугай в ту же секунду прохрипел:

— Не мели вздора!

— Я думал, он верен своей жене.

— Так оно и есть. Можешь быть уверен, что он так же мало знаком с публичными домами, как и ты.

— Да, но как же тогда он должен выбрать?

Только из-за попугая, слушавшего разговор, склонив на бок голову, Ольга удержала слово «осел», готовое было у нее сорваться с языка вторично. Вместо «того, она повисла у него на руке и сказала:

— Дурачок, — на что попугай решительно ничего не мог возразить, — публичный дом, о котором она говорила, уже найден. Никому не нужно искать его.

— Так чего же она хочет?

— Это я тоже хотела бы знать.

— И ты серьезно собираешься участвовать?

— А тебе это мешает? — спросила она.

— Нет, но ты знаешь, что делаешь?

— Будь спокоен, знаю. Если мы этим хотя бы только скомпрометируем твоего брата, и то будет хорошо. Теперь каждый при первом знакомстве с нами спрашивает: вы не родственники банкиру Герцогу? Как ты думаешь, если публичный дом Герцога достигнет международной известности и при упоминании нашего имени будут думать уже не о банкирском доме, а о публичном доме, то это одним ударом понизит общественное положение твоего брата.

— Он будет отрицать.

— Но мы сами позаботимся о подтверждении.

— Он лишит нас субсидии.

— Мы заработаем в десять раз больше. И если мне удастся ловко все устроить, то с помощью этого публичного дома я смогу вернуть себе прежнее положение в обществе.

— Но ведь публичный дом — нечто неприличное.

Ольга сделала движение плечом, и попугай прохрипел:

— Не мели вздора!

— Видишь, неосмысленная тварь умнее тебя, — проговорила она и отдалась течению своих мыслей, тогда как муж старался только нести прямо жердочку с попугаем.

— Хорошо ты вела себя опять, — сказал доктор Риссер своей жене на обратном пути домой.

— Твоя вина, — возразила она.

— Ты думаешь, другие женщины этого не заметили?

— Мне это в высокой степени безразлично.

— Что ты думаешь о самой идее?

— О какой?

— Ну, о той, которую так подробно сейчас развивали, — безумие какое-то.

— А что не безумие?

— Это верно.

— Ты думаешь, что из этого что-нибудь выйдет?

— Надеюсь.

— Почему?

— Потому же, почему и ты.

— Ты хочешь сказать?..

— Конечно!

— При известных обстоятельствах это было бы решением вопроса.

— Но решением, и освобождением!

— Тогда у нас наверное установились бы более мирные отношения.

— Если ты только там найдешь то, что тебе нужно.

— Об этом можно позаботиться.

— Я полагаю.

— А ты?

— Я тоже.

— Не компрометируя ни себя, ни меня?

— Надеюсь.

— Тогда, наконец, мы успокоились бы.

— Пора.

— Как это нам не пришло самим в голову?

— Да, странно!

— Сегодня, например. В такой вечер... — Он взял ее под руку. — Ведь мы так хорошо понимаем друг друга во всем остальном. И ты такая умная женщина.

— Когда мы состаримся, все это исчезнет само собою.

— Тогда ничего не будет разделять нас.

— Пойдем, выпьем бутылку шампанского!

Они зашли в ночной ресторан, выпили одну, затем вторую бутылку и часа через два, помогая ей надеть накидку, он говорил:

— Такого прекрасного вечера мы уже давно не переживали.

— Скоро так будет всегда, — ответила она.

Профессор надел несколько набок шляпу, сунул под мышку палку с набалдашником из слоновой кости и в самом прекрасном расположении духа направился кружным путем к себе домой.

Он любил этого рода посещения, после которых он тем искреннее благословлял свою свободу. Он шел и мурлыкал про себя:

Seu maestus omni tempore vixeris,

Seu te im remote eramino per dies,

Fertos reclinatum bearis

Interiore nota Falerni.

Глава 2

Глава 2

Уже на следующее утро Катц вызвал Ину к телефону и спросил, когда он может переговорить с продавцом относительно запродажной.

— Вы что же думаете, — ответила ему Ина, — что я буду покупать кошку в мешке?

— Неужели вы хотите?.. — спросил в изумлении Катц.

— Осмотреть сначала учреждение.

— Вы, по-видимому, не знаете...

— Отлично знаю.

— А если об этом будут говорить?

— Тем лучше.

— Но ваша репутация?

Ина рассмеялась в телефонную трубку.

— Перестаньте! — воскликнула она. — Смешно, когда вы выступаете в роли паладина моей репутации!

— Я всегда старался...

— Знаю, знаю, — прервала она его, — вы всегда старались быть тактичным. Но, так как для вас это было делом не вполне обыкновенным, то вы подчеркивали всегда это, и притом настолько сильно, что уже одно это было бестактно. Так когда же я могу произвести осмотр?

Катц пробормотал что-то непонятное и затем ответил:

— Когда вам будет угодно, то есть, разумеется, не во время приемных часов. Лучше всего около полудня, если только вы действительно имеете такое намерение.

— А где это?

Катц назвал улицу, номер дома и снова задал вопрос:

— Неужели вы серьезно?

Вместо ответа Ина сказала:

— Тогда скажите этим людям, что я в два часа приеду осмотреть их учреждение вместе с моею матерью-баронессой и с мужем.

Катц едва не отскочил от аппарата.

— Да... мне кажется... — начал он, еле выговаривая отдельные слова, — что... тут какое-то недоразумение... Ведь я говорил...

— О публичном доме, — добавила Ина. — Знаю! Так, значит, в два часа! Прошу вас тоже приехать туда. — И не ожидая ответа, она повесила трубку.

Час спустя Ина отправилась с графом Шелером, который ехал верхом на лошади мужа на ипподром.

— Разве не чудесно кататься в такое утро? — сказала Ина.

— Ты меня доведешь скоро до того, что я не буду больше чувствовать унижения, — сказал граф.

— У тебя неправильная точка зрения. На все смотришь ты криво. Меньше всего я хочу лишать тебя гордости. Твоя гордость — единственное, что мне импонирует.

— Все равно, это унижение...

— Это просто бессмысленно! Муж мой чувствует себя только польщенным этим. Он сам приказал выдать тебе лучшее седло, которое бережет больше всего.

— Дурак, — сказал вполголоса граф.

Ина рассмеялась, дала поводья лошади и, оборачиваясь, крикнула:

— В галоп!

— Это невозможно, — сказал граф, не глядя на Ину. Затем он повторил снова, но уже громким голосом: — Дурак!

— Зачем ты оскорбляешь моего мужа? — спросила Ина. — Он совершенно безопасен и удобен.

— Я ругаю себя! — возразил граф. И яростно повторил несколько раз: — Себя! Себя! Себя!..

— Ты не хочешь скакать галопом? — спросила Ина, откидывая назад голову и бюст. — Боже! Как чудесно утро!

— Не раздражай меня, — гневно промолвил он и закусил губу.

— Ты разве не любишь меня больше?

— Если бы ты была молоденькой девушкой, я еще понимал бы твое поведение, но когда замужняя женщина в твои годы...

— Фу, как это невежливо!

— Только потому, что я — твоя первая любовь, ты считаешь себя в праве разыгрывать роль подростка и гимназистки. Тебе это, может быть, до известной степени приятно. И я ничего не имел бы против, если бы только не являлся страдающим лицом. Но дело в том, что сам-то я с малых лет был в любовных делах больше материалистом, чем лириком.

— Неужели, по-твоему, это лиризм, если в такое прекрасное утро катаешься верхом с любимым человеком и чувствуешь себя счастливой?

— Черт знает, что такое, — проворчал граф, но так тихо, что даже Ина, наблюдавшая за ним, не расслышала. И чувствуя, что она сильнее его в диалектике и снова ускользнула от него, он не удержался и пробурчал: — Не женщина, а угорь!

Ина, обладавшая большей выдержкой, притворилась, будто не слыхала, но снова, как уже не раз раньше, она почувствовала, что вся его любовь к ней сводилась исключительно к физическому обладанию ею.

— Это не может быть стихом, — заговорил он жестко. — Чего тебе бояться? Я кое-что понимаю в любви. Словно «извращение» для меня не существует. Но по отношению к тебе это слово имеет смысл, так как, если женщина, с темпераментом, по какой-либо причине питающая отвращение к своему мужу и любит такого человека, как я, которого нельзя назвать эгоистом в деле любви, который — говорю совершенно откровенно — стремится больше всего к тому, чтобы дать наслаждение женщине и, кроме того, является не первым встречным, но дворянином, в жилах которого течет кровь французских королей и древнейших германских княжеских родов, то, черт возьми, если женщина, любимая таким человеком, но вешается к нему на шею, иначе как извращенной назвать ее нельзя.

Ина поникла головою. Она постаралась выдавить из глаз слезу, опустила повод и поехала рысью.

Граф все это видел и сказал:

— Как все женщины, ты не выносишь правды.

— Я хочу дать тебе больше, чем самое себя, — ответила она со стоном.

Он сделал удивленное лицо и повторил:

— Больше?

— Я хочу дать тебе возможность жить соответственно твоему положению.

— Трон, что ли? — спросил он насмешливо. — Мне кажется, конъюнктура для этого в высшей степени не благоприятна.

— Прежде всего, ты должен получить полную свободу... не быть никому обязанным. Жить, как тебе подобает.

— Миллион двести семьдесят пять тысяч марок, — сказал граф монотонным голосом, точно диктофон, и затем более грустным тоном добавил: — Сумма тебе хорошо известна, так как ты платишь про...

— Оставь это, — прервала, она его. — Я хочу, чтобы ты освободился от этого долга.

— Для этого нужно только позвонить по телефону...

Она с удивлением взглянула на него.

— Позвонить по телефону? — повторила она, не понимая смысла его слов и думая о том, как она, вот уже несколько месяцев, ломает себе голову по поводу его долгов.

— Ну, да, — ответил он с самым равнодушным видом. — Мне нужно только позвонить по телефону человеку, который все время пристает ко мне, и сказать ему, что я готов жениться на одной из пяти миллионерш, которых он предлагает мне... и тогда я свободен от долга.

— Ты хочешь променять меня на денежный мешок? — заговорила Ина. — Ты, значит, сдаешься?

— Я уже давно сдался, — возразил он. — Если что меня удерживает, так это ты.

— Ты не продашь себя?

— Пока что... нет, — сказал он и взглянул на нее.

— Я освобожу тебя!

— Для тебя это невозможно!

— Нет, возможно! Я нашла выход.

Граф рассмеялся.

— Чего ты смеешься? — спросила Ина.

Вместо ответа, он опять беззвучно и механически, как будто говорильная машина, повторил:

— Миллион двести семьдесят пять тысяч марок.

— Знаю!

— И ты хочешь?.. Извини, но это, конечно, только шутка?

— Может быть, через две-три недели, а через три-четыре месяца наверно.

— А твой муж?

— Моего мужа это не касается.

— Может быть, ты собираешься развестись?..

— Возможно.

— И выйти замуж...

— Сохрани меня бог!

— Ты собираешься продать свою коллекцию?

— Она не стоит и пяти тысяч марок. А кроме того, она заложена!

— Как? — Граф был ошарашен. — Заложена? Твоя коллекция?.. Как же... Как это может быть?..

— Очень просто! Для уплаты твоих процентов.

— И ты... для меня?..

— Что же тут такого? Ведь как-нибудь нужно же было их уплачивать?

— Так значит вы совсем...

— Что? — спросила Ина.

— Я думал, у вас большое состояние.

— У нас тоже долги, как и у тебя. Хотя, правда, всего десятая часть твоих. Нам необходимо изворачиваться так же, как и тебе. Иначе будет плохо.

— Так что же ты собираешься предпринять?

— Я решила открыть публичный дом.

— Как? — переспросил граф. Лошадь у него разом остановилась, и монокль, с которым он не расставался, кажется, даже ночью и с которым ходил в атаку, выпал у него из глаза.

— Да, и не далее как сегодня.

Граф дико посмотрел на нее и сказал:

— Пуб...

Дальше он не мог выговорить.

— ...личный дом, — договорила за него Ина. — Разве ты не знаешь, что такое публичный дом?

— Конечно, знаю. Но именно поэтому...

— И ты будешь в нем участвовать, — твердо сказала она.

— Я... я... в публичном доме... но позволь... нет, тогда я уж лучше женюсь!

— Нет, ты этого не сделаешь!

— Еще пойти туда я, пожалуй, мог бы согласиться из любви к тебе и то в том случае, если бы был под влиянием винных паров. Иначе же — нет.

— Ты не понимаешь, в чем тут дело.

— Конечно, нет! С этим я согласен.

Она протянула ему лист бумаги. Граф взял его и прочел:

ПУБЛИЧНЫЙ ДОМ — НРАВСТВЕННОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ.

ЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЙ СОЮЗ ДЛЯ БОРЬБЫ

С БЕЗНРАВСТВЕННОСТЬЮ И ТОРГОВЛЕЙ ДЕВУШКАМИ.

УЧРЕДИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ.

Далее следовал целый ряд имен, среди которых находилось имя Ины, баронессы и графа.

Когда граф Шелер прочел бумагу и снова недоумевающе посмотрел на Ину, та спросила:

— Согласен?

— А цель?

— Совместная ликвидация долгов и составление капитала с помощью благотворительности.

— Ты хочешь сказать?.. — Он что-то угадывал, но еще не отдавал себе вполне ясного отчета, и только самоуверенность Ины заставляла его верить, даже более того — убеждала его.

— Все это я могла бы обойти молчанием и заговорить с тобою только спустя несколько месяцев, когда все было бы уже готово. Быть может, это было бы даже лучше и во всяком случае практичнее, но я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным мне. Престижем твоего имени ты поможешь мне, поддержишь все дело, которое как-никак все же представляет известный риск.

— А какая цель? — повторил граф, у которого в подсознании против его воли начинало возникать какое-то подозрение. И совершенно машинально, повинуясь только инстинкту, он спросил:

— А что потом?

Ина на один момент задумалась.

Этого она не ожидала. Она могла уклониться от ответа или сказать что-нибудь неопределенное, но, подумав, не сделала ни того, ни другого; вместо этого она приблизила свою лошадь к коню графа, наклонилась к нему, облокотилась на его руку и, нежно посмотрев на него, сказала дрожащим от волнения голосом:

— Потом, Ральф, я буду твоя навсегда.

Граф почти не понял смысла ее слов. На него подействовали модуляция ее голоса, ее горячее дыхание и аромат ее тела.

— Мне приходится сдерживать себя, — сказал он, — чтобы не обнять тебя сию же минуту.

Тогда впервые Ина высказалась вполне откровенно.

— Прежде всего, я должна стать твоей женою.

А он, обуреваемый тем чувством, которое она в течение месяца возбуждала в нем, весь охваченный желанием обладать ею, мог только проговорить:

— А твой муж?

— Я отделаюсь от него ради тебя.

— Ах, поскорее бы, — молил он.

— Разумеется, — пообещала она ему, — в особенности теперь, когда я буду считать себя твоей невестой.

Граф, не отличавшийся быстрой сообразительностью, только теперь понял, что они обручились.

Ина и Катц уговорились встретиться в заведении в два часа дня.

Случай или какое-то препятствие задержали Катца, и он запоздал. Правда, он уведомил по телефону старика Лешнера о предстоящем посещении, и тот сделал все необходимые приготовления в доме. Его жена, Эмилия Лешнер, отдала распоряжение своим пансионеркам, чтобы они причесались и надели черные шелковые с глубоким вырезом вечерние платья, которые в этот яркий июньский день производили такое же отталкивающее впечатление, как румяна и пудра, наложенные ради почетных гостей в двойном количестве. Вообще все приготовления, сделанные в ожидании Ины, производили как раз обратное впечатление тому, какое имели в виду. Весь дом был придушен мускусом, который обыкновенно жалели. Вазы с запыленными искусственными цветами, которые только вечером можно было принять за настоящие, были расставлены по столам и шкапам. Дешевенькие шкуры неопределенного происхождения, хранившиеся обычно под замком и вынимавшиеся только ради особенно излюбленных гостей, были теперь разостланы по стульям и диванам и развешены по стенам. Разные безделушки были поставлены на маленьких столиках и стенных полках, где обычно стояли только пивные кружки и рюмки. Старухе не пришло в голову, что со всех этих предметов следует смахнуть пыль. Таким образом в комнатах стоял тот тошнотворный затхлый запах, который обыкновенно бывает от соединения пыли с мускусом. Ее пансионерки, казавшиеся довольно миловидными в утренних платьях, переоделись среди белого, дня в декольтированные тяжелые бархатные и шелковые платья, которые старуха Лешнер выдавала только в особенно торжественных случаях. Кроме того каждую девушку она обвесила и украсила грубыми недельными драгоценностями и опрыскала жидкостью, которую называла «Лодеспань». И когда одна из девушек вздумала было почистить пыльный трен своего бархатного платья, старуха гневно набросилась на нее:

— Ишь, что выдумала. Ты еще будешь портить мой гардероб!

Девушки чувствовали себя очень неудобно в непривычных платьях. Одна из них сильно напудренная и с явными признаками чахотки на лице, чуть не падала под тяжестью своего наряда.

— Она дышит на ладан, — заметила про нее другая. — Если так пойдет дальше, то через месяц ей уж будет не встать.

— Так надо ее поберечь, — сказала другая. — Ведь можно устроить так, чтобы она выходила меньше к гостям.

— Марианну именно за то и любят, что она не такая нахальная и грубая, — сказала старуха.

— Да, ей трудно будет найти заместительницу, — промолвила третья. А другая немедленно подхватила:

— А найти непременно нужно, без нее мы ничего не сделаем. В доме напротив восемнадцать девушек, а нас всего восемь, между тем число посетителей одинаково.

Старуха начала громко причитать:

— Такая неудача! Только заведется приличная девушка, так сейчас ей надо помирать от чахотки. Ведь из-за нее я могу потерять трех лучших клиентов.

— Может быть, я переживу зиму, — успокаивала ее бледная черноволосая Марианна, со сложением мальчика и взглядом газели.

— Вот увидишь, как раз умрешь, — ответила ей старуха. — Такая уж мне неудача.

Смуглая и несколько старше ее Анна, которая только что говорила о необходимости беречь девушку, подошла к Марианне и, положив ей на плечо руку, прошептала:

— Ты не умрешь, Марианна. Мой доктор будет лечить тебя. Я уже с ним говорила об этом. Он сделает это ради меня. Ему жалко меня.

— Жалко те... тебя... — спросила Марианна и с удивлением взглянула на свою старшую подругу. — Да ведь тебе живется лучше всех.

— Я сейчас бы взяла на себя твою болезнь, если бы только знала, что завтра же умру, — возразила Анна.

— Ведь ей всего семнадцать, — проговорила третьи, указывая на Марианну.

Стройная блондинка, которую старуха Лешнер нарядила в ярко красное шелковое платье и тем сделала ее еще менее выразительной, заткнула руками уши, затопала ногами и закричала:

— Перестаньте! С ума можно сойти! Мы здесь в доме веселья и радости, а не в мертвецкой. И без того мы все подохнем скоро.

— Наверно! — вздохнула какая-то рыжеволосая девушка, а Анна с убеждением промолвила:

— Надо надеяться.

Другая блондинка в светло-розовом платье вскочила на ноги и закричала:

— Нет, нет! Я боюсь смерти! Я не хочу умирать!

— Перестаньте дразнить Лону! — воскликнула старуха. — Пока старый тайный советник не уедет путешествовать, она должна быть на своем посту.

— А потом ты можешь от нее отделаться, — сказала рыжеволосая.

— Нахалка! — выругала ее старуха. — Кто, как не я, заботится о вас? Без меня вы сидели бы в навозе. И когда вы дохнете на улице, так вас хоронит полиция. А ты спроси Мотту, — и при этом она повернулась к миловидной изящной девушке, — как я похоронила ее подругу, блондинку Лони. С целой горой венков и в дубовом гробу...

— Который я купила на свои деньги, — добавила Мотта.

— Но ведь я выложила их? — сказала старуха.

— А я заплатила их из тех денег, которые причитаются мне на чулки. Целых четыре месяца я не видела ни одного пфеннига.

— Ты сама так захотела.

— Мне и не жалко. Но раз вы упомянули про этот гроб...

— Кто упоминал? Кто? — закричала старуха. — Что я вам такое? Вместо того чтобы радоваться, что находитесь у меня в заведении, вы начинаете меня попрекать! Низкие твари! Вы еще раскаетесь в этом. Довольно с меня! Я ликвидирую дело! Неужели вы думаете, что я еще долго буду канителиться с вами? Но вы еще не раз вспомните меня. Ваш новый хозяин — поляк, и он будет потчевать вас кнутом, как вы того и заслуживаете!..

Девушки съежились и не решались ей возражать. Им было хорошо известно: если они станут возмущаться против обращения с ними, пища станет еще хуже и старуха будет их третировать еще унизительнее.

Но старуха не унималась и продолжала выкрикивать ругательства:

— Подлые шлюхи! Если бы вы знали, что я для вас такое. Целые годы нянчусь я с вами и забочусь о вас. Все становится дороже! Только вы не поднимаетесь в цепе. То, что вы делаете, делает сейчас в городе каждая приличная женщина! Мужчинам теперь даже не к чему обращаться к нам. Каждая знает это ремесло. Каждая делает то же самое из любви к искусству и сбивает нам цены. Когда я была молода, я постоянно придумывала что-нибудь новое, что-нибудь такое, чего ни в каком другом заведении нельзя найти. Слава о «Золотой Девятке» распространилась по всему миру, но вам и в голову не приходит приложить какое-нибудь старанье! К чему быть лучше других? Разве у вас есть честолюбие или желание поддержать репутацию заведения? Я от вас могла бы потребовать в два раза большего. Разве для того мытарилась я семнадцать лет, чтобы теперь начинать новое дело на те крохи, которые удалось сберечь? Ни одну из вас я не возьму с собой, — прокричала она. — Ни одну! Но зато поляк покажет вам, как устраивать публичный дом вне конкуренции! В этом отношении вы можете быть уверены...

Внизу послышался шум автомобиля. Старуха Лешнер бросилась к окну.

— Днем у открытого окна, — сказала рыжеволосая Лона. — За это нас опять могут оштрафовать.

— Сюда, сюда! — в большом возбуждении закричала старуха, высовываясь в окно.

— Этого еще недоставало, — проворчали девушки, думая, что старуха лишилась рассудка.

А та в это время высунулась на половину из окна и кричала:

— Сюда, господа, сюда! «Золотая Девятка»!.. Девятый номер к подъезду, где золотая вывеска...

Эти выкрики так взбудоражили девушек, что они, забыв всякую осторожность и все предписания, также бросились к окнам. У всех, и прежде всего у Марианны, в жизни не видевшей ничего подобного, широко раскрылись от удивления глаза. Элегантная дама с седыми волосами, высокая молодая и стройная женщина в амазонке с хлыстом в руке и офицер в военной форме вышли из автомобиля и днем, не обращая ни на что внимания, направились к их дому. Высокая стройная дама махнула хлыстом, и привыкшие к повиновению девушки отскочили от окон; только старуха продолжала стоять, размахивая руками и выкрикивая:

— Сюда, сюда! Номер девять! Золотая вывеска...

— Прочь от окна! — резко прозвучал голос Инны, и точно метлой смело старуху, которая в испуге отскочила на середину комнаты.

— Убирайтесь по своим комнатам! — возбужденно крикнула она на девушек. — И сидите там пока я вас не позову!

Затем она бросилась вниз по лестнице к парадной двери, продолжая кричать:

— Антон, они идут! Встань у двери у салона!..

Ина, не желая привлекать на себя всеобщее внимание, нарочно приказала шоферу остановиться за несколько домов, на другой стороне. Но неловкость старухи Лешнер испортила ее план и даже повредила ему. Таким образом супругам Мертенс и баронессе пришлось совершить путь к дому под взорами многочисленных соседей, высунувшихся из окон.

— Боже мой! — проговорила баронесса, когда камердинер Антон открыл дверь дома и запах мускуса ударил ей в лицо, вызвав в ней желание снова повернуться к улице и вобрать в легкие запас свежего воздуха. И она действительно вышла на тротуар и тяжело перевела дух. Старуху же Лешнер, которая через дверную щелку наблюдала входивших, обидело то, что входная дверь оставалась так долго открытой. «Все ароматы вытянет», — подумала она и, что особенно было ей неприятно, так это то, что конкурирующие с ней заведения могут воспользоваться таким упущением.

— Входи, пожалуйста, и не стой на улице, — обратилась Ина к матери. Но так как та начала доставать из золотого ридикюля свой кружевной платок, то Ина прошла вперед и знаком приказала мужу следовать за нею. Баронесса вошла последней.

— Спроси, где владелица заведения, — приказала Ина своему мужу.

Тот исполнил поручение.

Антон, с напомаженной бородой, в светло-коричневом костюме и ярко-красном галстуке, склонился перед ними и ответил:

— О господах уже доложено.

Еще в сенях Ина закурила папиросу и приказала своему мужу:

— Кури.

Баронесса, в свою очередь, отняла на мгновение кружевной платок от лица и сунула себе в рот ароматную пастилку. Затем, в сопровождении Антона, они вступили в так называемые приемные комнаты.

Старуха Лешнер сперва приветствовала их только наклонением головы, но затем, увидев их как бы застывшие лица и элегантные, костюмы, пришла в полное недоумение и сделала нечто вроде придворного реверанса.

Ина сейчас же стала госпожой положения.

— Вы? — спросила она повелительным тоном.

— Лешнер, с вашего разрешения, — ответила старуха.

— Владелица учреждения?

— Смею так называться.

Она робко приблизилась к Ине и застенчиво протянула ей руку.

Ина не обратила на это внимания, но так взглянула на старуху Лешнер, что та отступила шага на два назад и сразу же поняла, что ей намеренно не подали руку. На ротмистра это произвело тяжелое впечатление.

— Вы очень глупо вели себя только что, — обратилась Ина к старухе. — Недоставало еще, чтобы вы стали выкрикивать наши имена на улице.

— Извините, — прошептала старуха, а ее муж, который как раз в этот момент с глубоким поклоном входил в комнату, так и замер в согнутой позе.

— Я думала, — продолжала Ина, — что скромность и такт являются наиболее необходимыми качествами вашей профессии.

— Можете быть в этом уверены... все произошло исключительно вследствие неожиданности... — пролепетала старуха.

— Что ты такое натворила? — обратился к ней Лешнер, окидывая свою жену далеко не нежным взглядом.

— Не приставай, — ответила она ему.

Ротмистр с участием посмотрел на старика и подумал: «Совсем как у нас».

— Пожалуйста, без семейных сцен в нашем присутствии, — потребовала Ина. — Ругаться вы можете потом. Где Катц?

Супруги Лешнер в недоумении посмотрели друг на друга. Так говорила, она о человеке, который произвел на них колоссальное впечатление, который швырял сотнями тысяч и всюду имел связи. А она даже не назвала его «господином»!

— Господин Катц, хотели... — начала старуха.

— Быть здесь в два часа, — договорила за нее Ина. — Он получил от меня полномочия на покупку этого предприятия.

— Знаем, — ответили оба кланяясь.

— Вы являетесь правомочными владельцами?

Лешнеры подтвердили.

— Приготовлена ли купчая?

Старуха подошла к столу, выдвинула один из ящиков и взяла оттуда пакет.

— Все уже готово.

— Присядь, мама, — обратилась Ина к баронессе. Ротмистр придвинул несколько кресел. Ина взяла пакет и прочитала договор. У нее было такое лицо, как будто она уже давно знала ого содержание.

— Так мы и обсудили это дело с Катцем, — сказала она. — Дом принадлежит Шульцу, и я беру на себя контракт, срок которого только через пять лет. Вам за переуступку я выплачиваю двести тысяч марок. Все остальное, о чем договорился с вами Катц, а именно относительно обстановки и туалетов, которые вы хотите временно предоставить в мое распоряжение, мне не подходит.

Она окинула взглядом комнату.

— Жалкая обстановка, и я полагаю, что мебель в других комнатах и туалеты ваших дам так же безвкусны; все это сегодня должно быть вывезено из дома. Этим хламом вы можете где-нибудь меблировать квартиру для кокаинистов и курильщиков опиума.

— Да, но... ведь было же... договорено, — в испуге залепетал Лешнер.

— Ничего договорено не было, а был только разговор.

— Позвольте, — вмешалась старуха, к которой хотя и не вернулось вполне ее самообладание, но которая, тем не менее, начала уже чувствовать под собою почву.

— Нет, — отрезала Ина, — о прокате вещей не может быть никакой речи.

— В таком случае, мы должны еще раз обдумать...

— Стойте, — воскликнула Ина, — вы требуете за прокат десять тысяч марок в год. Половину я вам даю, но с условием, что вы очистите весь дом сегодня к шести часам вечера.

— Вы хотите заплатить, не пользуясь прокатом? — переспросила старуха, думая, что неправильно поняла слова Ины.

— Не пользоваться вашими вещами в три раза лучше, — проговорила баронесса и рассмеялась.

— Можете вы увезти отсюда ваши вещи? — задала вопрос Ина.

— Ну, конечно! У нас же есть новый дом.

— Отлично! Это меня не касается. Есть у вас телефон?

— Разумеется, у нас ведь столько заказов. Дело идет...

— Это меня не интересует. Сколько у вас здесь комнат?

— Двадцать четыре, — ответила старуха. — Может быть, желаете осмотреть?

— Нет, благодарю! Может быть, у вас есть план?

Старик вытащил из комода план и разложил его перед Иной.

— Объясняйте, — приказала она и закурила новую папиросу.

Старик Лешнер при содействии жены приступил к описанию:

— Это — сени, это — прихожая с кассой, в которой сидит моя жена, эти три комнаты являются приемными залами, здесь салон для отдельных компаний, маленькая комната с двумя оттоманками примыкает к нему. Здесь тоже комната...

— Ванна, по всей вероятности?

— Нет. Она разделена на маленькие кантон с отверстиями в стене. Многие господа, в особенности из пожилых, любят, знаете...

— Знаю! — оборвала его Ина и снова указала на план: — Что это такое?

— Наша квартира и хозяйственные комнаты. Здесь же, во втором этаже, живут девушки.

— Сколько комнат здесь?

— Шестнадцать.

— Сколько ванн?

— Две.

— Очень мало.

— Наши девушки купаются ежедневно.

— Это меня не интересует. Перо! — обратилась она к своему мужу, отодвинула в сторону план и изменила текст договора. — Завтра я плачу пятьдесят тысяч марок, остальную сумму месячными взносами по двадцать тысяч марок. Согласны?

Лешнеры молча кивнули в знак согласия.

Ина подписала купчую и, передавая им бумагу, приказала:

— Распишитесь.

Старуха подтолкнула мужа, и тот поставил под договором свою фамилию.

— Вы также, — обратилась Ина к старухе.

Та медлила.

— Мне трудно писать, — промолвила она.

Ина встала, взяла в руки бумагу и сказала:

— Тогда разорвем договор.

Оба бросились к ней:

— Нет! Нет! Я подпишу!

Ина подала ей бумагу и указала рукою, где нужно подписать.

— И пожалуйста, четко и ясно.

Старуха Лешнер подписала.

— Ну вот, видите, какой прекрасный почерк у вас.

Антон вошел в комнату и доложил о приходе Катца.

— А-а! — вырвалось у обоих Лешнеров.

— Очень поздно, господин Катц, — встретила его Ина. — Не особенно вежливо, в особенности когда условливаются с дамами.

— Меня неожиданно задержали.

— Можно узнать о причине?

— Простое недоразумение. Телефонный разговор, вследствие которого я должен был поехать к одному из агентов в западную часть города. Там, однако, выяснилось, что это была ошибка. По-видимому, меня неверно соединили с кем-то. Кроме того я, кажется, неверно понял имя.

— Действительно неудача, — промолвила Ина, и наблюдательный человек мог бы заметить насмешливую складку, появившуюся около ее губ, из чего скептик мог бы, пожалуй, заключить, что между нею и телефонным разговором существовала какая-то связь. — Действительно жалко, — повторила она. — Вы многое потеряли.

— Неужели вы?..

— Что неужели?

— Осмотрели уже помещение?

— Ну, вот еще что выдумали! В этом отношении я вполне полагаюсь на вас, настолько полагаюсь, что, не выходя из этой комнаты, я прямо подписала договор с владельцами.

Она указала на бумагу.

— Вон, посмотрите, даже чернила еще не высохли.

— Как? Свою собственную фамилию? Ведь вы же мне дали полномочия. Вам разве не известно, что этот договор пройдет через многие руки?

— Знаю очень хорошо.

— Что это значит?

— То, что сегодня же я отдам набрать и отпечатать проспект, который будет разослан представителям высшего общества с предложением принять участие в этом предприятии, цель и смысл которого объясняется мною детально.

— Что такое? С ума сошли сегодня все, что ли? — проговорил Катц, хватаясь за голову. — Представители высшего общества, публичный дом... участии. Мне кажется, вы не вполне уясняете себе, сударыня, что это за предприятие? Поймите, что вы находитесь в публичном доме, а не в яслях! По-видимому, война и связанные с нею разные благотворительные учреждения перепутали в вашей голове все понятия.

— О, нет! Война только расширила их... Не угодно ли вам будет взглянуть?

И она показала ему проект проспекта, уже оттиснутого на тончайшей японской бумаге:

ПУБЛИЧНЫЙ ДОМ — НРАВСТВЕННОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ.

ЗАРЕГИСТРИРОВАННЫЙ СОЮЗ ДЛЯ БОРЬБЫ

С БЕЗНРАВСТВЕННОСТЬЮ И ТОРГОВЛЕЙ ДЕВУШКАМИ.

УЧРЕДИТЕЛЬНЫЙ КОМИТЕТ.

Катц, не дочитав до конца, перевернул страницу, где было напечатано следующее:

«По единогласному мнению всех специалистов, разнообразные методы, с помощью которых до сих пор боролись с безнравственностью и с торговлею девушками, не оправдали себя. Небольшой кружок лиц, который в течение многих лет серьезно занимался разработкой этого вопроса, полагает, что им найден, наконец, путь, обеспечивающий верный успех. Эти люди сознают, что вступить на этот путь, значит отречься от самих себя и решительно порвать со всеми предрассудками. И они готовы пойти по этому пути в том убеждении, что окажут тем самым услугу человечеству.

Ошибка заключалась в том, что ко злу до сих пор подходили только с внешней стороны. Между тем с подобным злом нужно бороться изнутри. Все, кто до сих пор пытались благотворно повлиять на эту область и у кого, конечно, не было недостатка доброй воли, ограничивались материей, но не затрагивали душу... Зло нужно искоренять в самом его очаге. Тот, кто привык бороться с безнравственностью и нищетою путем организации благотворительных праздников, не может быть больше терпим. Кто не постыдится открыто стать на путь помощи, для кого имеет значение дело, а не собственные развлечения, тот будет желанным сотрудником для нас.

Мы никого не отринем: работа тяжела и необычна. Искоренять зло в самом его источнике это значит: вступить в общение с падшими женщинами, приобрести их доверие, ознакомиться до мельчайших подробностей с их внутренней жизнью, чтобы в один прекрасный день начать исцеление изнутри, но прежде всего, чтобы с помощью приобретенных познаний и знакомства с чуждым нам миром чувств, со всеми его социальными предпосылками и попутными имениями, выработать основы для борьбы с этим злом. До сих пор остающийся неведомым психоанализ падших женщин должен быть установлен с помощью практического изучения. Найти затем синтез будет общим делом тех, кто из любви к человечеству не устрашился спуститься до этих падших созданий и изучить их психику.

С этой целью Учредительный Комитет ставит вас в известность, что, считая бесполезными случайные посещения и разговоры, он решил взять самостоятельно в свои руки управление одним из публичных домов. Для нас это будет не публичный дом, а воспитательное учреждение. С помощью самоотверженной и серьезной работы мы будем изучать вопрос, на месте, и мы вполне уверены, что достигнем его благополучного разрешения. Всякий, кто занимается благотворительностью не ради развлечения, будет радушно встречен нами в качестве сотрудника.

Членские взносы этого благотворительного учреждения в лучшем смысле этого слова назначены следующие: для мужчин — три тысячи и для женщин пятьсот марок в месяц. Имена членов не опубликовываются. Таким образом тот, кто благотворительствует напоказ, может оставаться в стороне от нас. Для осуществления плодотворного сотрудничества число членов неизбежно будет ограничено. Точное число членов будет опубликовано впоследствии».

— Ну, что вы на это скажете? — спросила Ина.

— Это самое поразительное и самое дикое, что мне приходилось встречать.

— Но не дурно, неправда ли?

— Во всяком случае, интересный эксперимент. Только все же мне кажется, что ваше положение не совсем подходит для подобной авантюры.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил почти вызывающим тоном ротмистр, усмотрев в этой фразе нечто оскорбительное для своей жены.

— Оставь, — обратилась к нему Ина. — Мы договоримся и без тебя.

— А если ваш эксперимент не удастся?

— Тогда все равно вы покроете свои расходы моей мебелью и коллекцией старинных вещей.

Ротмистр не вполне улавливал смысл их разговора. — «Какое ему дело до нашей мебели и коллекции? — подумал он про себя и наморщил лоб. — Тут происходит что-то, чего я не понимаю». Поймав себя на этой мысли, он улыбнулся и впервые перед ним возник вопрос: Что он вообще понимает? Что он знает о жизни своей жены? Зачем он сидит здесь? Совершенно неизвестно. Ничего неизвестно. Но все следует изменить, необходимо, чтобы все стало по-иному, и, как бы в подтверждение принятого решения, он громыхнул своей саблей, ударив ею по полу, и остался доволен впечатлением, достигнутым этим движением.

— Ты что? — спросила его баронесса.

А Ина улыбнулась ему и промолвила:

— Хорошо, что ты с нами: как-то увереннее чувствуешь себя.

В то время как эти слова показались ротмистру как бы лаской, на Катца они подействовали неприятно, хотя он и сознавал, что в них не было никакой искренности.

— Как это ни тонко и ни продумано, — заметил он, — тем не менее нельзя сказать, чтобы это было очень благородно.

— Позвольте! — воскликнул ротмистр и, стукнув снова саблей, вскочил на ноги.

Ина хотела было его успокоить, но, увидев, какое впечатление произвело это выступление на Катца, улыбнулась и промолчала.

Катц побледнел как полотно и воззрился на саблю.

— Вы оскорбили мою жену! — воскликнул ротмистр таким тоном, что Лешнеры мгновенно отодвинулись в дальний угол комнаты.

— Я не имел намерения, — возразил Катц. — Я не мог знать, что вы... Мне думалось...

— Что вам угодно?

— Это предприятие, — при этом Катц показал рукою на Лешнеров, стоявших вместе, — лучшее из тех, которые я знаю; по своему добродушию, я предложил его вашей супруге, а теперь она так сказать выхватила его у меня из-под носа.

— Я готов ответить за свою жену, — возразил ротмистр, — и смею уверить, что все, что она делает, вполне корректно.

Ина начала волноваться.

— Все это нас только задерживает, — проговорила она и, повернувшись к Лешнерам, указала рукою на дверь, находившуюся возле них:

— Можно пройти туда? Есть там кто-нибудь?

— Нет, там никого нет. Пожалуйста! — ответил старик и открыл дверь.

— Зайдите на минутку сюда, — обратилась Ина к Катцу. — Мы быстро сговоримся.

Катц медлил, недоверчиво посмотрел на нее и спросил:

— К чему?

— Пожалуйста, — сказала она, и Катц последовал за нею в комнату.

Когда они вышли, ротмистр повернулся к баронессе и заявил:

— По-моему, это неприлично.

— Как же ты не понимаешь, — ответила она. — Дело этого требует.

В это мгновенье зазвонил телефон. В ту же секунду старуха Лешнер превратилась в делового человека; окружающее больше для нее не существовало, она бросилась к аппарату и в течение всего времени, пока продолжался разговор, не переставая приседала; затем, не обращая никакого внимания на гостей, она раскрыла дверь и резким голосом закричала:

— Марианна!.. Марианна!.. Скоро ли ты, ленивое животное!

— Да? — ответил сверху нежный женский голос.

— К половине шестого! Поняла?

— Кто? — спросил печально тот же голос.

— Это тебя не касается!

— Я не могу... у меня в половине четвертого...

— Его приму я, — прокричал другой голос, более звонкий.

— Что? Как? — закудахтала старуха. — Неповиновение! Возмущение! Я вам покажу, гнусные твари! — И, бросившись из комнаты, она побежала вверх по лестнице.

Ина возвратилась с Катцем, которого успела успокоить обычными невинными нежностями, усилив их торжественным обещанием.

— Что это за шум? — спросила она.

На баронессу и ротмистра все только что происшедшее произвело такое сильное впечатлите, что они не находили слов для объяснений и продолжали изумленно глядеть в открытую дверь, через которую только что скрылась старуха.

Старик Лешнер объяснил, в чем дело. Она на мгновение задумалась. Наверху становилось все громче. Крикливый голос старухи заглушал рыдания и визг девушек. Слышны были удары пощечин, я чей-то низкий мужской голос поощрял:

— Сильнее! Крепче!

Ина быстро подошла к буфету, стоявшему у стены и заставленному сверху донизу стаканами и дешевой посудой.

— Гейнц, — позвала она, — помогай!..

Не рассуждая о том, что он делает, Гейнц рванул буфет, и тот со страшным грохотом обрушился на пол. Ни одной чашки не осталось целой. Грохот был подобен громовому раскату, следующему непосредственно за блеском молнии.

Шум наверху мгновенно стих. Наступила мертвая тишина, затем по лестнице послышались шага.

— Встань рядом со мной, — крикнула Инн своей матери. — А ты обнажи саблю, — приказала она мужу.

В дверях показалась угрожающая фигура старухи Лешнер с мертвенно бледным лицом. Позади нее с засученными рукавами и с напомаженными усами стоял Антон. Старуха от волнения не могла выговорить ни слова.

— Кто? — выдавила она из себя, устремляя взгляд на груду черепков, валявшихся на полу.

— А вам какое дело? — ответила ей Ина и развернула перед нею договор.

— Мебель и посуда, оставшиеся в доме, принадлежат мне, — возразила старуха, сжимая кулаки. — То и другое взято только в аренду.

— То, что разбито, будет возмещено, вот и все, — заявила Ина. — Никаких дальнейших упреков я не желаю от вас слышать, иначе я вас сейчас же выгоню вон вместе с вашим мужем и этим парнем, — проговорила она, указывая на Антона, который принял было угрожающую позу.

— Кто здесь хозяин в доме? — обратился Антон с дрожащим от ярости голосом.

Но прежде чем старики Лешнеры успели ему ответить, Ина воскликнула:

— Я! Понял? Переходите-ка сюда! Вы принадлежите к персоналу, который я взяла вместе с заведением.

Антон сделал шага два в сторону от стариков.

— Встаньте рядом с моим мужем, — приказала она.

Антон повиновался.

— А если он сделает хоть одно движение, заколи его.

Ротмистр и Антон оглядели друг друга. Ротмистр чувствовал себя счастливым и в то же время героем. Антон владел собою, как еще никогда в жизни. Он знал, что ему следовало бы броситься на ротмистра и задушить его, затем кинуться на Ину и превратить ее в кашу. Но на людей его типа производила неотразимое впечатление чужая бесчувственность, которая была еще сильнее его собственной; он это сознавал, инстинктивно поглядывая на Ину, и это сковывало его и удерживало.

— Приведите мне сюда девушек, — распорядилась Ина, и так как старуха Лешнер не двигалась с места, она спросила:

— Или мне придется прибегнуть к силе?

— Неужели вы произведете нападение на меня? — спросила старуха Лешнер, бросая испуганный взгляд на ротмистра.

— Вы думаете, мой муж? О, нет! Для этого существует он, — и при этом она указала на Антона, который все больше проникался уважением к Ине.

Госпожа Лешнер, не понимавшая, почему Антон стоит рядом с Иной, пролепетала:

— Ему плачу я.

— Я его взяла к себе, — возразила Ина, — и при этом на двойное жалованье.

— Антон! — простонала старуха.

Ина подошла вплотную к Антону и медленно смерила его взглядом.

— Отлично, отлично, — сказала она. — Именно такой человек здесь и нужен.

— Как вас зовут? — спросила она и пристально взглянула на него.

— Антон Дрекслер, — ответил он, подумав при этом, что эта, женщина может делать с ним, что угодно, и что он ради нее сделает тоже, что угодно.

— Мы уже сговоримся, Антон Дрекслер. С сегодняшнего дня госпожа Лешнер более не существует для вас. Теперь я — госпожа Лешнер.

Антона бросило в жар; она могла бы приказать ему, что угодно; он готов был ползать перед нею на коленях. Поэтому вместо всякого ответа, он только закивал головою.

Старуха Лешнер, на глазах у которой происходила вся эта сцена, затрепетала всем телом. В это мгновенье она забыла все на свете.

— Антон, — воскликнула она рыдая, и слезы потекли у нее из глаз, — бессовестный ты человек! Неужели ты так легко отказываешься от меня? Неужели ты все забыл?.. — Дальше она не могла выговорить ни слова. Антону стало стыдно перед Иной, и он отвернулся.

— Ну, чего разревелась...

Старуха Лешнер буквально падала от горя. Слезы, задерживаемые пудрой и румянами, останавливались у нее на щеках, превращая ее морщинистое лицо в какую-то безобразную массу, напоминавшую все что угодно, только не лицо. Она всхлипывала, стонала и, по-видимому, страдала невыразимо.

Старик Лешнер, вопреки ожиданию, не набросился на Антона, а подошел к жене, обнял ее и стал нежно уговаривать.

— Не волнуйся, Элиза! Такого ты найдешь когда угодно снова.

— Как я заботилась о нем! — стонала старуха. — Лучший кусок сберегала для него! Ничего не жалела для него...

Ина, достигшая своей цели, ударила хлыстиком по столу.

— Этот вопрос вы можете урегулировать и без нас, — сказала она. — Теперь же я хочу видеть девушек и немедленно!

Старуха направилась к двери, хлопнула в ладоши и в тот же самый момент лестница ожила.

Мотта, Лона, Марианна, Анна, Рыжеволосая и еще три других девушки испуганно и неловко вошли в салон и выстроились в ряд у стенки. Своей неподвижностью, старомодными, запыленными платьями и густо напудренными лицами они больше напоминали истрепанные модели какого-нибудь кабинета восковых фигур, чем живые существа.

Впечатление, произведенное ими на баронессу, было настолько сильно, что она, точно ища защиты, схватила руку своего зятя и топотом проговорила:

— Какой ужас!

Ина тоже была поражена не менее; волна смешанных духов, проникшая в салон одновременно с приходом девушек, стеснила ей дыхание в груди. Эти девушки показались ей какими-то театральными механическими фигурками, вынутыми из архива и приведенными в движение с помощью несовершенного механизма; тем не менее она постаралась стряхнуть с себя это впечатление и немедленно обратилась к Дрекслеру:

— Антон, подайте дамам стулья!

Тот бросился исполнять ее приказание. Ротмистр хотел было помочь ему, но Ина сделала знак рукой и тихо промолвила:

— Оставь!

Девушки неловко уселись, не зная, куда девать ноги и шлейфы. Только бледная стройная Марианна оставалась вполне естественной и громко рассмеялась, когда Лона и рыжеволосая девушка запутались в своих хвостах. Баронесса вздрогнула, как будто не ожидала, что какая-либо из этих девушек может издавать человеческие звуки.

— Сударыни! — начала Ина, и девушки, привыкшие ко всякого рода ругательным и ласкательным словам, но только не к подобному формальному обращению, застыдились и опустили головы, охваченные чувством, которое Ина только позднее научилась понимать.

— С сегодняшнего дня, — продолжала она, испытывая то самодовольное чувство, которое овладевает человеком, вступившим в исполнение высоких обязанностей, — вы переходите в мое распоряжение. Супружеская чета Лешнеров оставляет заведение; я вступаю на их место. Отныне больше чем до сих пор мы будем заботиться о вашем духовном развитии. Лично во мне и в моих... — при этом она показала на баронессу и ротмистра, — это моя мать, а это мой муж... вы встретите полное понимание всех ваших нужд. Все предприятие, являющееся по своей форме слишком устарелым, будет поставлено на совершенно новое основание.

Из всего этого почти ни одна девушка не поняла ни слова. Только когда Ина говорила об устарелой форме и о новом основании, Рыжеволосая толкнула локтем свою соседку, которая была не из самых молодых, и шепнула ей:

— Ты вылетишь...

— Есть ли у вас что-нибудь более приличное, кроме этих отвратительных платьев? — задала вопрос Ина.

Старуха Лешнер гордо ответила:

— Все шкапы полны доверху. У каждой, по крайней мере, два вечерних туалета, а у большинства даже по три. Матине же у каждой по дюжине.

— Зачем же вы тогда их так нарядили? — спросила Ина, и Лешнер ответила:

— В вашу честь!

Ина рассмеялась, приблизилась к девушкам и каждой отдельно подала руку. Только Марианна заметила, что перед тем, как начать обходить девушек, Ина натянула на руку перчатку, и подумала: «Какая честь, подумаешь! И все это ради нас!»

Добродушный же ротмистр был неприятно задет этим обстоятельством и подумал про себя: «От этого оскорбления она могла бы и уволить их».

Одни девушки продолжали сидеть, другие же встали, когда Ина протягивала им руку. Анна, по-видимому, сконфузилась и потупилась. Другие оставались равнодушными. Марианна была растрогана и плакала.

— Итак, мои дорогие, — продолжала Ина, закончив процедуру рукопожатия и стараясь по возможности задерживать дыхание, — пока в доме будет производиться ремонт, я перевезу вас к себе на виллу.

— Господи, — не выдержав, воскликнула баронесса и снова схватила за руку зятя. А Катц, который до сих пор молча, но удивленно смотрел на все происходившее, подошел к Ине и сказал:

— Этим вы нарушаете полицейские правила.

— С полицией я уже сговорюсь сама, — ответила Ина и, повернувшись в девушкам, продолжала:

— Пожалуйста, пройдите к себе наверх и переоденьтесь во что-нибудь более приличное: в какие-нибудь платья для гулянья или в костюмы.

Девушки испуганно и вопросительно поглядывали на старуху Лешнер.

— Мои девушки не шляются по улицам, — вызывающе сказала старуха, — это им не к чему.

Ина не сразу поняла намек, и Катц объяснил ей.

— Да, пожалуй, они не могут находиться у меня в таком наряде. Тогда я приглашу сюда портниху из модного магазина, чтобы она сшила им что-нибудь. Зачем вечером я приеду сюда с двумя каретами.

Девушки, не понимавшие, что хотят с ними делать, молчали, но были изумлены. Только Марианна громко расплакалась.

— Что с вами, дитя мое? — обратилась к ней Ина.

— Я не могу уехать, — проговорила она, рыдая и испуганно глядя на старуху Лешнер.

— Почему же? — спросила Ина.

— У меня должны быть трое господ.

— Пошли их к черту! — набросился на нее Катц, который все время не спускал с Марианны глаз.

— Нет! — зарычала старуха, забывавшая все на свете, как только вопрос заходил о деле. — Из-за этого может пострадать репутация заведения.

— Это вас вовсе не касается! — оборвала ее Ина и, повернувшись к Антону Дрекслеру, сказала: — Немедленно прибейте к входной двери дощечку с надписью «Закрыто». Вы останетесь здесь и будете отвечать передо мною за всё, что я прикажу. Никто не имеет права входить в дом! Вам не придется пожалеть, если вы будете точно соблюдать мои приказания.

— Вы подрываете в корне все дело, — заговорила снова старуха. — Если дом будет закрыт на три дня, то все клиенты перейдут к нашим конкурентам.

— Пусть! — ответила Ина.

— Нет! — завизжала старуха и у нее от ярости выступили даже слезы на глазах. — Я этого не желаю. Одного клиента за другим отнимала я у них, и дни и ночи проводила на ногах. Я бродила по переулкам во всякую погоду, нашептывала встречным мужчинам: «Ступайте в «Золотую Девятку»! Все другие заведения заражены». Многие верили. Я приманивала к себе девушек, которые пользовались большим спросом, а некоторых силою перетаскивала к себе. Ты это помнишь, Антон, хотя сейчас не хочешь знать меня, так как ты сам помогал мне и прятал их у себя. И когда проходили господа, которых я высматривала у двери на улице, я говорила им: «Лона теперь у меня». Трижды подвергалась я за это аресту и уплачивала крупные штрафы, но я ни на что не обращала внимания. Три дома конкурировали со мною и принуждены были закрыться. Теперь «Золотая Девятка» — первый и самый лучший публичный дом. А у меня всего только восемь девушек, в то время как у других по шестнадцати. Я горжусь этим! Это дало моих рук! И я никому не позволю разорить его... Поняли? Даже вам! Ни за какие деньги... Я не хочу, чтобы другие посмеивались исподтишка и воспользовались трудами моих рук. Этого я не допущу! Скорее погибну! И вы тоже не смеете допустить этого! — обратилась она к девушкам. — Настолько-то у вас должно быть самолюбия, хоть вы и девки! Ведь вы возвеличили это заведение своими собственными телами. На вас самый большой спрос. Все станут говорить, что вы состарились, стали некрасивыми, и поэтому я должна была закрыть заведение. Этого я не могу снести. Хоть бы мне заплатили в три раза больше...

Положение становилось затруднительным. Большинство девушек было теперь на стороне старухи. Это видно было по их лицам. Некоторые с нескрываемой симпатией смотрели на нее и одобрительно кивали ей головой. Но что было серьезнее, так это то, что Антон Дрекслер, в котором проснулись воспоминания о пережитом и об уплаченных штрафах, видимо колебался. Он сделал два шага по направлению к старухе и сказал:

— Действительно, жаль! Заведение первый сорт...

Катц, на которого неотразимое впечатление производила Марианна, снова стал надеяться на возможность получить в свои руки заведение и поэтому сказал:

— В конце концов, надо признаться, что публичный дом не совсем подходящая вещь, с помощью которой можно было бы обделывать благотворительные делишки.

Ротмистр взглянул на жену и схватился за саблю, а баронесса откинулась назад и с ужасом воскликнула:

— Но это уж слишком!

Только Ина сохранила полное спокойствие.

— Это, по-моему, дело вкуса, — возразила она. — Если вы считаете для этого более подходящими сиротские дома или богадельни, то, разумеется, вы можете работать там. Ваши же соображения, — повернулась она к старухе, — относительно того, будто заведение, с таким трудом поставленное вами на ноги, может потерять свою репутацию при мне, совершенно ни на чем не основаны. Могу вас уверить, что «Золотая Девятка» под нашим руководством приобретет славу на весь мир. Это будет в своем роде образцовое учреждение, — повсюду будут говорить о нем. И не только среди мужчин, но и среди дам высшего круга общества «Золотая Девятка» будет излюбленнейшей темой для разговоров. И так как дело это основано вами, а я всегда придерживаюсь правила оказывать честь подобающему лицу, то ваш портрет в обществе ваших дам будет всегда висеть в этом салоне, и под ним будет следующая надпись: «Владетельница «Золотой Девятки» госпожа Элиза Лешнер в кругу своих дам в день передачи учреждения Союзу «Публичный дом — нравственное учреждение»; таким образом, ваше имя останется навсегда неразрывным с этим учреждением.

Элиза Лешнер даже завыла от восторга, и ее желтое широкое лицо, на котором слезы превратили пудру и румяна в род жидкой кашицы, напоминало собою измазанную красками палитру. Ничего нельзя было себе представить более отвратительного.

Ина посмотрела на Антона Дрекслера, как бы спрашивая его взглядом:

— Как она вам нравится?

Дрекслер понял вопрос и отвернулся.

— Нет ли здесь поблизости фотографа? — спросила Ина. — Я готова заплатить в десять раз дороже, если только он немедленно приедет сюда.

Дрекслер едва не перекувырнулся: с такою быстротою бросился он исполнять ее приказание. В дверях он крикнул:

— Фотограф тут рядом. Сейчас приведу его!..

То, что у него на глазах стояли слезы, этого не заметила далее Ина, которая снова обратилась к старухе.

— Плачьте, плачьте, моя дорогая! Такою вы должны выйти на пластинке. Ваша большая любовь и привязанность к учреждению и горечь расставания никто не в состоянии передать с такой правдивостью, как фотограф.

Старуха буквально истекала слезами, и крупные капли, смешиваясь с пудрой и румянами, стекали по ее морщинистой шее за глубокое декольте.

— Кресло, в середину между дамами, — распорядилась Ина, и ротмистр, с помощью слабоумного старика Лешнера, не вполне понимавшего нее происходившее кругом, придвинул кресло, расставил стулья полукругом и усадил совершенно ослабевшую старуху.

Ина приказала принести пудру и румяна и начала загримировывать каждую девушку, стараясь придать им всем наиболее вульгарный вид. Некоторым из них она распустила волосы и спустила на лоб отдельные пряди, другим расстегнула корсаж, выставляя на показ их груди, третьи должны были так расставить ноги, что у них не оставалось ничего скрытого. Дрекслер, через несколько минут вернувшийся вместе с фотографом, помещен был на заднем плане. Ему приказано было раскинуть в стороны руки, и в каждую из них Ина дал ему по кнуту.

— Смотрите веселее! — крикнула она одной из девушек. — Смейтесь, — приказала она другой, а от третьей потребовала, чтобы та плакала: — Вспомните вашу мать, которая сейчас горюет о вас, а может быть даже умерла от тоски. — Другой она потихоньку рассказала какой-то порнографический анекдот, отчего та громко расхохоталась, третью ударила хлыстом по коленной чашечке, так что та вскрикнула... И все это было сделано в несколько секунд. — Снимайте! — крикнула она фотографу, и картина, которую в этот момент запечатлела пластинка, по типичности выражения, превосходила самую смелую фантазию любого похотливца.

Даже баронесса не подозревала, что именно имела в виду ее дочь, заставляя сниматься старуху Лешнер с ее девушками. Катц, убедившись в превосходстве над собою Ины, окончательно отказался от борьбы с нею.

Старуха Лешнер, хотя все еще волновавшаяся, с этого момента почувствовала к Ине искреннюю симпатию. Предложение Ины отправиться за ее счет для отдыха в какой-нибудь маленький курорт она приняла с чисто детской благодарностью. Ине же важно было на некоторое время отделаться от нее совершенно.

Ина обратилась к Катцу:

— Дайте ей тысячу марок, — приказала она ему, указывая на старуху, и затем тихо шепнула ему:

— Я уплачу вам в три раза больше.

Катц достал бумажник и протянул старухе деньги. Со стороны Ины это было не просто жестом великодушия. Она хотела показать свое могущество и зависимость от нее Катца. Здесь хорошо знали финансовую мощь Катца, боялись его и уважали, и потому его повиновение Ине произвело на всех большое впечатление.

Когда спустя полчаса Ина в сопровождении баронессы, мужа и Катца, покидала дом, старуха Лешнер со слезами в голосе кричала им вслед:

— До свиданья! До свиданья!

По их уходе она продолжала смотреть на стену, где должна была висеть ее фотография, и, обращаясь к мужу, говорила:

— У меня теперь такое чувство, как будто я и не ухожу отсюда. — Она постояла, что-то обдумывая, кивнула головою и продолжала: — Удивительная женщина! Она поставит дело на широкую ногу! Это видно...

Девушки однако были не столь довольны, как она. Едва Ина вышла за дверь, как они повскакали со своих мест и затараторили, перебивая друг друга. Они не привыкли долго сидеть на месте и молчать. Теперь же, после стольких разнородных впечатлений, каждой непременно хотелось высказаться. Что-нибудь определенное трудно было разобрать, так как все они говорили сразу. Оптимистичнее всех рассуждала черноволосая Марианна:

— Мы будем настоящими дамами и станем жить на вилле, — говорила она, — нам будут служить бритые лакеи в пестрых фраках и коротких шелковых панталонах, мы же будем ходить с распущенными волосами, в легких одеждах и играть в большом парке. Отовсюду будут приезжать разные господа и целовать у нас ручки... Вот увидите!

Она замолчала, и только по широко раскрытым глазам ее можно было судить, что она продолжала мечтать, не слыша ничего из того, что говорили другие. Но вот рыжеволосая Лона перекричала всех:

— Ерунда! Нас переведут в другой дом. И больше ничего...

Марианна точно упала с облаков, затопала, как капризный ребенок, ногами по полу и запротестовала:

— Нет! Нет! Нет! Вы увидите, что я права. Мы все будем, как в раю!..

В это время в комнату возвратилась старуха с рюмкой мадеры в руках; она так крепко хлопнула девушку по спине, что та закашлялась; затем, подняв рюмку, старуха воскликнула:

— Правильно, Марианна! Да здравствует «Золотая Девятка»!

Девушки снова затараторили друг перед другом.

Глава 3

Глава 3

Ина распорядилась приготовить для девушек верхний этаж своей виллы. В каждой комнате должны были спать по две. Вызванная по телефону Матильда Брюкнер приехала вместе со своим мужем и привезла цветы и конфеты.

— Недостает только еще пригласить шафериц к ним, — сказал Вольфганг фон Эрдт.

— Я не имела бы ничего против, если бы Нелли приехала с нами; я всегда была за то, чтобы она знала все, но не от других, а именно от меня.

— Она оказалась догадливее и осталась дома.

— Если мы не будем настаивать на той точке зрения, — вмешалась в разговор Ина, — что происходящее сегодня здесь отвечает глубочайшему нравственному побуждению, тогда, конечно, ее не следовало сюда привозить. В данном случае здесь могут быть только два вывода: либо то, что мы делаем, является выражением величайшей нравственности, либо это просто грязь. Середины здесь не может быть.

— Совершенно согласен с вами, — ответил Вольфганг фон Эрдт. — Я понимаю ваше намерение и готов всегда заменить вашего мужа там, где он не окажется на высоте наложения. Но прежде всего нужно добиться полного единения.

— Отчего бы нам не добиться его? — возразила Ина. — Если я не ошибаюсь, у нас немало точек соприкосновения.

Матильда Брюкнер пошла в верхний этаж и стала распределять цветы и землянику по разным комнатам. Ротмистр и баронесса стояли на веранде в ожидании прибытия девушек.

— Я не вполне понимаю вас, — произнес фон Эрдт.

— Вы Неискренни.

— Мне кажется, я не ошибаюсь только в одном: что у вас есть намерение стать графиней фон Шелер.

— Ну, так что же?

— Но какое имеет это отношение к вашему учреждению?..

— Это я вам объясню. Мне все равно нужен кто-нибудь, с кем можно было бы говорить вполне откровенно.

— То, что вы доверяете мне, сударыня...

— В этом нет никакой чести, — закончила за него баронесса. — Кроме того, это, так сказать, взаимно.

— Я вас не понимаю.

— Вы снова притворяетесь.

Эрдт взглянул на нее и почувствовал себя несколько смущенным.

— Чтобы стать графиней, Петер, — продолжала Ина, — я должна освободиться от своего мужа и иметь состояние, иначе это бессмыслица.

— И вы думаете, что с помощью...

— С помощью публичного дома я достигну этого.

— Тогда значит...

— Все остальное ложь, обман или как вам угодно будет назвать это.

— Вы меня удивляете.

— Я считала вас более проницательным. Мне казалось, вы понимали.

— Я догадывался только о возможности получения средств от этого предприятия.

— Я думаю. Иначе вы не были бы здесь.

— Почему же вы думаете, что я не имел в виду благородной цели?

— Потому что, если бы вы верили в это, то не пошевелили бы пальцем.

— Неужели вы такого плохого мнения обо мне?

— Плохого или хорошего, — это трудно сказать. Во всяком случае, я хорошо знаю вас.

Фон Эрдт все больше терял под собою почву.

— Вот поэтому-то я и решила быть с вами откровенной. Мне необходимо иметь кого-нибудь... вроде вас.

— Но я сам имею кое-кого.

— Знаю.

— Как можете вы знать? Кого вы подразумеваете?

— Да ведь вы же женаты?

— Вы говорите наперекор самой себе.

— Если вы будете продолжать эту комедию, то бросим говорить, и я подыщу себе кого-нибудь другого. Крупно зарабатывать согласится каждый.

— Раз вы угадали, то я скажу вам откровенно, что именно эта причина заставляет меня интересоваться всем этим делом.

— Но на что же вам средства? — возразила Ина. — Ваша жена зарабатывает большие деньги, до полутораста тысяч марок в год, как говорят.

— Неужели вы думаете, что мужу приятно жить за счет жены?

— Неужели вы находите приличнее жить на доходы с публичного дома?

Фон Эрдт промолчал. Ина торжествовала.

— Быть может, есть еще какая-нибудь причина?

Фон Эрдт все еще отбивался.

— Неужели вы думаете, что я ради девушек...

Ина рассмеялась и ответила:

— Нет, этого я не думаю... Но превратим этот разговор. Каждую минуту могут приехать девицы, и я не имею времени выслушивать все ваши выдумки. Я считала вас джентльменом и верила, что вы ответите откровенностью на откровенность. Так как я ошиблась, то место, которое мною было предназначено для вас, займет другой.

— О нет, — ответил Эрдт, — так вы от меня не отделаетесь. Я мысленно примерил себя к этому месту и считаю, что у меня к нему несомненное расположение.

— К какому месту? — спросила Ина.

— Я полагаю, что должен выступать от имени союза в качестве писателя, а кроме того, внутри союза я должен представлять собою двигательную силу.

— Этой двигательной силой являюсь я.

— Мы будем дополнять друг друга. Деловую же часть вне союза может исполнять только мужчина.

— Совершенно верно.

— Ну вот видите! Вы согласны? — Он протянул ей руку.

— У меня есть большие сомнения.

Фон Эрдт вопросительно взглянул на нее.

— Чтобы раз навсегда отбросить всякое сомнение относительно нравственного характера нашего предприятия, выставим условие, что каждый из участников должен лгать.

— Я того же мнения.

— Если кто-либо из нас окажется замешанным в какой-нибудь скандал, не имеющий никакой связи с нашим предприятием, то все равно этот скандал отразится на всех нас. А если появится хоть малейшее подозрение, то нам уже будет трудно остановить катящийся с горы камень: почва слишком скользкая.

— Все это верно. Но какое дело мне до всего этого?

— Представьте себе, что ваша жена или кто-либо третий вмешается: катастрофа в таком случае окажется неизбежной. В таком случае вы, я и мы все вообще сделаемся посмешищем.

В виду такого определенного заявления Ины, фон Эрдт решил отказаться от дальнейшей лжи. Он не стал касаться самого вопроса, но в то же время не имел в виду молча соглашаться с ее словами. Делая вид, что он хочет несколько изменить ее убеждения, он возразил:

— Я отвечаю вполне за то, что внутри нашей семьи не произойдет никаких скандалов.

— Даете ли ваше слово? — задала вопрос Инн и протянула ему руку. Он прикоснулся к ее пальцам.

— Даю!

Между тем на виллу приехали чета Герцогов, Риссеры и профессор Регер, которым по распоряжению Ины ротмистр сообщил о ходе дела.

— Как жаль, — сказала Ольга, — что мне не пришлось поехать вместе с вами: это, вероятно, было страшно интересно! В особенности мне хотелось видеть этого силача Антона. Я так люблю подобные дикие натуры!

Все как-то невольно оглянулись на Макса Герцога, который с попугаем на палке и согнутыми коленями очень мало напоминал дикую натуру.

Раздувающиеся ноздри Миры также свидетельствовали о переживаемом ею сильном волнении. Она кинула на Ольгу полный ненависти взгляд и подумала: «В твоем возрасте следовало бы быть уже воздержаннее».

Все это не укрылось от наблюдательной Ины. Даже интерес, проявляемый графой к Мире, она решила использовать для своих целей.

— Для этого Антона Дрекслера интересны толы» женщины, уже перешедшие опасный возраст, — промолвила она. — Вследствие этого, он является как нельзя более подходящим лицом для подобного учреждения. К юницам он относится совершенно равнодушно.

Эти слова, произведшие известное впечатление на Миру, на Ольгу подействовали, как оскорбление. Она придала своему лицу пренебрежительное выражение и сказала:

— Подумайте, какой дурак! Тогда и мы, со своей стороны, можем интересоваться им только чисто теоретически.

— От теории до практики нередко всего один шаг, — заметил профессор, на что Ольга ответила стереотипным пожатием плеч, а попугай прохрипел:

— Не мели вздора!

— Вашему попугаю следовало бы пройти курс на моем факультете, — заметил профессор.

— Идут! Идут! — закричал ротмистр и бросился, не обращая внимания на баронессу, вниз по лестнице, ведшей с веранды в сад. Все подошли к окнам. Матильда Брюкнер, все еще находившаяся в верхнем этаже, так разволновалась, что вытащила из кармана кружевной платок и стала махать им.

В первой закрытой карете сидели рыжеволосая девушка, Лона, Анна и стройная Марианна. Лакей Мертенсов открыл дверцу и помог девушкам выйти. Под вуалями, в простых, но приличных костюмах новоприбывшие казались девицами из порядочного дома; по-видимому, так думал и ротмистр, щелкавший каблуками и вежливо здоровавшийся с каждой девушкой за руку.

— Гейнц! — воскликнула в ужасе баронесса, наблюдавшая в лорнет с веранды за всем происходившим и прижимавшая свободную руку к левой стороне груди. Ротмистр испуганно отступил назад, одумался и отошел в сторону, как раз в тот момент, когда из кареты выходила Марианна. Но Марианна, на которую произвели уже большое впечатление вид нескольких человек, стоявших у окон, и развевавшийся платок Матильды Брюкнер, а затем фигура элегантного лакея в синей ливрее, так сильно отличавшегося от Антона Дрекслера, и ротмистр, вежливо раскланивавшийся с ее подругами, щелкавший каблуками и пожимавший им руки, — Марианна, глубоко верившая в чудеса и чувствовавшая себя столь счастливой в этот день, недолго думая, бросилась на шею к ротмистру, страстно прижалась к нему губами и воскликнула:

— Сокровище мое! Принц мой! Ах, я так счастлива!.. Я всегда знала, что когда-нибудь наступит счастливый день!

Ротмистр стоял, как вкопанный. Руки его, точно парализованные, беспомощно висели по швам. Он глядел перед собою, не осмеливаясь даже взглянуть на девушку, покрывавшую его поцелуями, но не будучи избалованным подобными вещами, он испытывал блаженное чувство. Приятная теплота начала разливаться по всему его телу. Свисавшие до этого момента руки стали раскачиваться наподобие маятника, колени сделали ответное движение. Безучастно закрытые губы вдруг раздвинулись и он, неожиданно для самого себя, заключил Марианну в объятия и прижал ее к себе.

На веранде баронесса лишилась чувств.

Ина обдумывала, представится ли ей возмущенной, принять ли равнодушный вид или выразить, в свою очередь, радость. Она быстро взвесила все возможности, все последствия и результаты и наконец решилась.

Обернувшись к Вольфгангу фон Эрдту и закатывая глаза, она проговорила:

— Пожалуйста, проводите меня в мою комнату! Мне нехорошо!

Ольга не могла удержаться, чтобы не выразить злорадства, и подтолкнула мужа.

Но Макс Герцог глядел через Миру на разыгравшуюся любовную сцену и даже не замети, что жена толкнула его. Ольга тогда крикнула ему:

— Приди в себя!

Попугай в свою очередь крикнул:

— Не мели вздора!

— Чудесно! Божественно! — восклицала свыше меры возбужденная Мира, страстно сжимая руку профессора. — Я никак не ожидала этого от него!..

В это время баронесса, лежавшая на шезлонге, пришла в себя и, выпрямившись, спросила с любопытством:

— Что они теперь делают?

— Посмотрите сами, баронесса, — ответила Мира и громко расхохоталась. — Мне кажется, следовало бы пододвинуть им садовую скамейку.

Слуга в темнейшем фраке отвернулся и, обратившись к другим девушкам, для которых во всем происходившем не было ничего необычайного, предложил им войти в дом.

— Начинается довольно весело, — воскликнула Мира и, обращаясь к баронессе, стоявшей теперь рядом с нею, прибавила:

— Что вы скажете о вашем зяте?

— Мы потребуем развода! — воскликнула та, красная от гнева. — Ты слышишь? — крикнула она ротмистру и, не помня себя от возбуждения, бросила в него серебряной палкой, на которой сидел попугай. Ротмистр вскрикнул. Марианна же, увидев птицу, выпустила ротмистра из своих объятий.

— Боже, какая яркая птица! — воскликнула она.

Девушка подхватила попугая, прижала его к себе и побежала с ним по саду.

Изумленный ротмистр снова превратился в неподвижную статую.

Ольга бросилась в сад в погоню за Марианной и попугаем.

В это мгновение со сладкой улыбкой на устах появилась в воротах Нелли Брюкнер, ни о чем еще не осведомленная и поэтому немало удивившаяся присутствию большого числа гостей и разгоряченных лиц.

— Что здесь такое происходит? — обратилась она к слуге.

Тот пожал плечами и ответил:

— Какое-то переселение. Ничего не понимаю...

При виде большого числа молодых девушек Нелли охватило неприятное чувство, и она снова обратилась к лакею:

— Господин фон Эрдт здесь?

— Так точно, — ответил слуга, — он наверху.

Нелли быстро обежала по лестнице в комнату.

Ина снова была уже за работой. Она стояла в большой столовой, украшенной огромными до полу зеркалами. Обеденный стол был отодвинут в сторону. На нем ворохом лежали белье, платья, шляпы и юбки. Небольшой туалетный столик стоял в соседней комнате, дверь в которую была открыта настежь. Ина давала указания и распоряжения целой толпе портних, модисток, сапожников, парикмахеров и маникюрш. Девушки находились тут же; с них снимались мерки, на них примерялись платья и шляпы, некоторым делали маникюр и педикюр, других причесывали, — словом, пытались совершенно изменить их внешность. Ольга, баронесса и Вольфганг фон Эрдт деятельно помогали Мне. Тот, кто знал девушек во время их пребывания в «Золотой Девятке», ни за что не узнал бы их сейчас. Кроме того, ни одна девушка не походила на другую. Марианна казалась какой-то фантастической, нереальной принцессой. Ее неземная легкость и хрупкость еще сильнее подчеркивались прической и платьем. Она скользила по паркету, как нежное бестелесное розовое облачко. Анна, в свою очередь, производила впечатление женщины, знающей, чего она хочет, — она жила не мечтами, но действительностью. Все это верно угадала Ина своим безошибочным инстинктом. Во время своего пребывания в «Золотой Девятке» Ина определила и изучила каждую девушку в отдельности. Для угощения гостей был подан шоколад и пирожные. Девушки, которым прежде приходилось целыми днями ругаться со старухой, чтобы получить новую юбку, теперь, при виде всего этого изобилия, были так удивлены и изумлены, что положительно лишились дара слова. Только Марианна продолжала прыгать от радости и поражала всех тою уверенностью, с которой она совершенно инстинктивно выбирала все нужное для себя. Когда Матильда Брюкнер вздумала было прикрепить ей к полосам какую-то ленточку и нацепить на шею цепочку, совершенно не шедшую к ее костюму, Марианна воспротивилась и заявила:

— Нет, нет! От этого мне только неприятно!

Ина пришла ей на помощь:

— Она совершенно права. Кроме того, я думаю, будет лучше, мадам Брюкнер, если мы не станем вмешиваться в работу друг друга. У вас самая сложная задача: добиться симпатии к себе со стороны девушек и влиять на их расположение духа; герцогиня, — при этом она повернулась к Ольге, — примет на себя обязанность обучать девушек светским манерам, я же буду заботиться об их внешности. О духовном развитии их будут заботиться господин профессор и господин фон Эрдт, который вместе с тем будет помогать мне в управлении делами. Граф возьмет на себя роль представителя союза в обществе, президентом же союза будет моя мать, а супруг госпожи Герцог и мой муж будут ее ассистентами. Чета Риссеров будет следить за поведением гостей и девушек, а Нелли Брюкнер в роли девственницы будет витать над всеми нами...

Вольфганг фон Эрдт беседовал с блондинкой Лоной и старался воткнуть ей в прическу черепаховый гребень. Сделав это, он стал указательным пальцем вытирать у нее пудру с бровей.

Нелли, бледная от бешенства, подошла к нему и резко сказала:

— Оставь ее!

Он не обратил на нее никакого внимания.

Нелли судорожно сжала пальцы и, трепеща всем телом, снова тихо проговорила:

— Я не хочу этого!

— Перестань, пожалуйста, — ответил фон Эрдт.

Нелли направилась к матери.

— Посмотри, что делает папа!

— Что? — спросила та в испуге.

— Девушки молоды и хороши собою.

Матильда улыбнулась с материнским добродушием:

— Мне кажется, он особенно интересуется одной.

Матильда погладила ее по голове и заметила:

— Перестань, дитя! Папа очень добр.

— Я только хочу предупредить тебя, — настаивала Нелли, — не допускай этого.

Матильда обратила наконец внимание на возбужденное состояние Нелли и нежно обняла ее.

— Милая моя девочка! Вот как ты заботишься о своей матери, — растроганно сказала она. — Поверь мне, ты можешь оставаться совершенно спокойной: если пана и интересуется какой-либо из этих девушек, то совершенно как я, то есть чисто отечески.

— Нет, это не так! — настаивала Нелли.

— Поверь мне, это так, я знаю лучше тебя.

Нелли опустила голову.

— Я знаю, что тебе не следует говорить этого. Но я вижу, ты волнуешься, и поэтому говорю тебе правду. Хотя он тебе только отчим, все же я не хочу, чтобы ты дурно думала о нем.

Однако выражение лица Нелли осталось без изменения. Она постояла с минуту около матери и затем бросилась вон из комнаты.

— Пойдем со мною, — крикнула она фон Эрдту, который все еще стоял около стола и занимался туалетом Лоны. Чтобы не привлекать внимания других, фон Эрдт вышел.

— Что с тобою? — спросил он. — Ты ведешь себя глупее, чем эти девки.

— Спасибо! — сказала она со слезами на глазах.

— В чем дело? — нетерпеливо повторил он.

— Я этого не допущу!

— Чего именно?

— Других женщин!

— Ты совершенно забываешь...

Она заткнула себе уши руками и перебила его:

— Знаю! Знаю! Я не твоя жена, но я больше этого! Я твое создание, твое второе «я».

— Допустим, что так.

— Конечно! Конечно! У меня нет другой мысли кроме тебя. Я хотела бы вся слиться с тобою, раствориться в тебе.

— Кто же тебе мешает?

— А мама?

— Да, если бы ее не было!

— Что было бы тогда? Что было бы? — допытывалась девушка.

— Тогда ты была бы моею женою.

Нами затрепетала всем телом.

— Твоею женою? — повторила она. — Если бы не было ее?

— Но она есть, — промолвил фон Эрдт, — и с этим фактом приходится считаться, иначе ты сама себя доведешь до гибели.

— Я никогда не смогу примириться с этим.

— Но не можешь и изменить ничего.

— Но ты можешь!

— Твоя мать не перенесет, если я уйду от нее... в особенности ради тебя.

— Разве у тебя чувство ответственности сильнее чувства любви?

— Перестань мучить меня!

Нелли посмотрела на него, как будто стараясь угадать его мысли.

— Я не хочу тебя мучить, — ответила она. — Но если ты не можешь ничего изменить, то я изменю все.

Последние слова она проговорила серьезно и торжественно, будто давая какое-то обещание. Фон Эрдт, который, по-видимому, в это мгновение думал о чем-то совершенно ином, встрепенулся и испуганно взглянул на нее.

— Ты? — переспросил он.

— Да! Я!

— Как ты это можешь сделать?

— Могу, раз я этого хочу, — ответила она.

В это время в комнату вошла Матильда, обеспокоенная отсутствием дочери. Нелли сладко улыбнулась ей и невинно спросила:

— Это ты, мама?

— Я пришла взглянуть на тебя. Успокоилась ли ты, дитя мое?

— Ах, мама! — с застенчивым видом ответила Нелли.

— Ничего... он должен знать, какая ты у меня хорошая дочь. Представь себе, Вольфганг, она испугалась, что ты можешь изменить мне с одной из этих девушек.

Нелли стыдливо потупила глаза.

— Разве это не трогательно? — спросила Матильда и прижала девушку к своей груди.

Глава 4

Глава 4

Следующие дни прошли в хлопотах по устройству «Золотой Девятки». Из старой мебели не осталось ни одного стула; ничто больше не напоминало публичного дома. Деловой и чисто материалистический характер, который имеют все дома подобного рода, совершенно исчез. Каждая комната носила индивидуальный характер, а все вместе напоминали скорее виллу в Тиргартене, которая в течение ряда поколений принадлежала одному и тому же роду. Восемь апартаментов девушек, состоявшие каждый из маленькой передней, спальной, туалетной и ванной, напоминали своим убранством комнаты дочерей какого-нибудь тайного советника.

В то время как в «Золотой Девятке» производились эти изменения, на вилле Мертенсов происходила метаморфоза с девушками, ограничивавшаяся, впрочем, лишь внешним видом. Даже влияние Матильды, деятельность которой вызывала признательность со стороны то той, то другой из девушек, не проникала глубоко в их души. Для этого девушки были слишком сильно заняты тем новым, что происходило вокруг них. Неожиданность сменяла неожиданность. То, что для Ины и других женщин ее круга не выходило за пределы обыденности, как, например, новые шляпы и костюмы, тонкое белье и шелковые пижамы, для восьми девушек представляло собой целое событие.

Некоторую работу задали им только те опросные листы, которые они должны были заполнить по предложению Ины и Матильды. В этих анкетах девушкам были заданы вопросы о том, как их зовут, где они родились, кто их родители, живы ли они, знают ли о судьбе, своих дочерей и как к этому относятся. Но на эти вопросы они могли давать ответы, какие им вздумается и как угодно, — пространно или лаконично.

Родители пяти девушек были еще живы. Но только две девушки поддерживали связь с ними: одни проклинали свою дочь, другие же умоляли свою бросить разврат и начать новую жизнь. Вместе с тем, родители той и другой из девушек жаловались на тяжелые времена и требовали присылки денег. У Лоны был только отец-пьяница, который нещадно бил ее и от которого она убежала. У Анны также был жив отец. Мать, которую она горячо любила, уже умерла. Родители Марианны давно умерли, она даже ничего о них не знала. Первые ее воспоминания связаны были с какой-то старьевщицей, которая торговала ее талом, когда девочке едва минуло двенадцать лет.

Соприкосновение с людьми, ничего не требовавшими от нее и относившимися к ней дружески, вывело девушку из духовной летаргии и сделало ее общительной. Поэтому Анна и Марианна не ограничились одними короткими ответами на поставленные вопросы, но воспользовались случаем подробно излить свои чувства на бумаге.

Марианна писала:

«Насколько я себя помню, меня всегда звали Марианной. Я никого никогда не называла матерью, и никто меня не называл своим ребенком. Мне пришлось не мало вытерпеть. В лавке старьевщицы, где я выросла, всегда толпились разные оборванцы, угощавшие меня пипками. Если что-нибудь пропадало, меня упрекали, что я недосмотрела, и меня больно били. Если я пыталась возражать, меня снова били и выталкивали. Если же я начинала плакать, мне затыкали рот и связывали. Всегда боялись, что я могу убежать в отсутствии старухи. К ней приходили только скверные люди, постоянно ругавшиеся между собою. Женщины, которые обыкновенно бывали у нее, вели себя еще хуже. Но кроме того, у нас были собаки. Однажды наша черная сука принесла разом шесть щенят. Тем не менее, она относилась ко всем очень нежно и одинаково об всех заботилась. Я думаю, так должна заботиться хорошая мать о своих детях. Когда приходили злые люди, собака пугалась и перетаскивала щенят в угол, полагая, что они находятся там в безопасности. Если, несмотря на это, кто-нибудь подходил и брал одного из ее щенков, она бросалась на него, все равно кто бы это ни был, хотя бы даже самый сильный. Если какой-либо из щенков уползал, она бежала за ним и визжала. В таких случаях я плакала вместе с нею. Как-то раз один щенок заполз под комод и отчаянно пищал там; мать почти расплющилась, стараясь забраться под комод, сама визжала от боли и все-таки лезла дальше. В конце концов она застряла под ним. Тогда я осторожно и с большим трудом отодвинула комод и освободила сперва мать, а затем ее детеныша, которого взяла на руки и отнесла, где находились остальные. С этого дня сука привязалась ко мне, я же давно уже полюбила ее за ее верность и любовь к детям. Не раз я завидовала щенкам за то, что их так любит мать, и вместе с тем радовалась за них, что им было хорошо. С этого дня собака постоянно приходила ко мне со всеми своими горестями. Я понимала ее по глазам, если один из щенков ее пропадал. В таких случаях мы вместе отправлялись на поиски и находили его. Я крала для нее молоко, которого не имела сама, и приносила ей. Если меня били, собака прыгала возле меня и визжала. И когда однажды все щенки были куплены каким-то торговцем, заплатившим за них большие деньги, так как они были породистыми, то я просидела всю ночь вместе с собакой, и мы обе выли от горя. Собака потом околела, я же, к сожалению, нет. Но я плачу и теперь, так как никто не любил меня, как она. Мне казалось, что она должна походить на мою мать: та тоже померла из-за меня, где и когда — неизвестно. Быть может, собака знала или чувствовала это, потому что она так нежно относилась ко мне, и у меня не раз было такое чувство, что она так или иначе знает что-то о моей матери. Если я плакала, а собака находилась где-нибудь в другом месте и, значит, не могла слышать моих рыданий, она все же немедленно прибегала ко мне, чтобы утешить меня. Тогда я говорила себе: каждая мать слышит и чувствует больше, чем обыкновенный человек, так как она слышит сердцем. С тех пор я больше всего полюбила животных и относилась совершенно равнодушно к людям. Со всеми собаками, жившими на нашей улице, я была в большой дружбе. Но ни одну я так не любила, как ту первую. Тем не менее, хотя и по-другому, я их всех любила. Я стала сносить равнодушно зло и побои, которые причиняли мне люди, тем более что я не принадлежала больше им, не понимала их и они мне были совершенно чужды. И я поняла, что они не любят меня, потому что я была совершенно иной. Однажды к нам в лавку снова пришел тот торговец, который когда-то купил щенят. Я не решилась спросить, что он с ними сделал: мне казалось, что старая собака визжит совсем так, как тогда. Визг ее шел из такого места, которое мне было совершенно неизвестно. Я залезла в собаке, вслед за тем вышла старуха и начала громко звать меня по имени. Я не двинулась с места, она начала браниться, но не со мною, а с торговцем, который вскоре ушел. Но вечером, когда я спада, он пришел снова и взял меня. На столе лежали деньги, которые пересчитывала старуха. Когда торговец уносил меня, я снова ясно слышала, как визжала старая собака. Я думала, что он несет меня туда, где находятся щенки, и поэтому не особенно огорчалась. Я стала бы рассказывать им об их матери, но меня принесли в дом, который назывался «Золотой Девяткой», и здесь кончились мои несчастья. Со мною стали хорошо обращаться. Мне объяснили, зачем меня привели сюда, и старуха Лешнер все время уверяла меня, что будет моей второй матерью. Однако я не верила этому, так как чувства мои говорили совершенно другое. Я не любила ее. А по тому, что рассказывала о ней Анна, я даже думаю, что она вовсе не такая хорошая женщина. Анна не лжет. Одного только я не понимаю: она всегда говорит, что ей жаль меня, между тем, я чувствую себя вполне хорошо. Мне не хватает только животных. Но она имеет в виду не это. Кроме того, она утверждает, будто ей терять нечего, Но что я — совсем другое дело. Вместе с тем я чувствую, что она гораздо умнее и лучше всех нас. На вопрос о том, как я чувствую себя в моей профессии, мне трудно что-либо ответить. Старуха Лешнер всегда говорит: высшее призвание женщины состоит в том, чтобы дать радость и наслаждение возможно большему числу мужчин. Поэтому я, казалось бы, должна была чувствовать себя счастливой, но у меня такое чувство, как будто я даю нечто, чего я сама не знаю. Прежде, когда я сидела, обнимая руками собаку, и предавалась своим мечтам, я чувствовала себя гораздо лучше. Поэтому, несмотря на то, что теперь мне живется хорошо, я все-таки хотела бы жить, как прежде. Мне кажется, я хочу, чтобы у меня была мать».

Совершенно иначе писала Анна:

«Не бессмысленно ли пытаться выяснить облик человека, отказавшегося от своей личной жизни и потерявшего всякий человеческий образ? Низведенные на степень неодушевленного предмета, вроде затоптанного мата, лежащего у дверей, о который все вытирают ноги, мы являемся просто вещами, на которые существует определенная рыночная цена. Берегитесь касаться наших умерших чувств, — их пробуждение может доставить вам горькое разочарование! Не упоминайте о наших матерях! Каждая из нас будет реагировать на это. Мы — ветки, отрезанные от ствола, мы — сломленные цветы, гниющие в грязной воде. Но мы можем ожить на минуту и возмутиться, когда кто-нибудь затронет нашу мать. Мы — связующее звено с тем ребенком, который умер в нас и должен был умереть, благодаря вам. Вы злоупотребляете нами, но мы обманываем вас и смеемся над вами! Вы ищите полноты в жизни и думаете найти это в пас. Но мы пустые стебли. Разве вы не чувствуете, что мы являемся воплощенным оскорблением тех женщин, которых вы любите или которых любили? Разве мы не позорим весь наш пол? Не унижаем ли мы собою ваших матерей, их детей и ваших детей? Неужели вы не чувствуете всей низости вашего поступка, задавая нам вопросы о тех вещах, которые некогда были так же священны для нас, как они священны для вас и которые умерли теперь, потому что умерли мы сами? Разве вам не достаточно того, что мы, отбросив всякий стыд, являемся нагими перед вами? Неужели вы думаете, что имеете право обнажать также и наши души? Но наши души мертвы! Слышите?! Я повторяю вам это еще раз, и не спрашивайте поэтому: как относимся мы к нашей профессии и какое влияние оказывает на нас наш образ жизни. Ведь мы можем задуматься и неожиданно для себя сделать открытие, что мы не совсем умерли, что где-то еще есть искра, и можем дать вам ответ! Берегитесь! Не касайтесь воспоминаний! Убивайте их!

По отношению к нам может быть совершено только одно преступление. То, что называется жизнью, желанием и волей, давно умерло в нас, и даже убийство одной из нас было бы не убийством, а надруганием над трупом. Это — преступление, если ради соревнования, из любопытства или из пустой праздности вы попытаетесь оживить духовно наши трупы, пробудить нашу совесть. Неужели вы думаете, что кто-нибудь из нас, за исключением разве меня, мог не умереть духовно от этой жизни? Прежде, чем мы дошли до теперешнего состояния, мы умерли, похоронили свою душу, или же она заблудилась у нас, как заблудилась у Марианны, для которой пробуждение действительно может быть спасением. Для всех же других пробуждение означает отчаяние, бешенство! Поэтому я не даю никаких ответов на ваши вопросы. Уберите прочь от нас ваши руки! Оставьте в покое мертвых. Им не нужно общества!

Из этого документа Ина и ее кружок могли бы почерпнуть очень многое для выяснения тех целей, которые они якобы ставили себе. Правда, логическим результатом явился бы отказ от продолжения эксперимента, если бы, конечно, тут не были замешаны материальные мотивы. Здесь открывался круг лиц, которым, по словам Ольги, «жизнь не могла принести никаких неожиданностей», совершенно новая область, с совершенно новыми конфликтами, приключениями и сюрпризами. Поэтому исповедь Анны явилась для них неприятной помехой, взволновала и возмутила их.

— Паршивая овца есть в каждом стаде, — высказала свое мнение баронесса, а Ольга повела носом и пренебрежительно заметила:

— Просто она ломается!

— Во всяком случае, она не столь проста, — заметила Нелли, а профессор добавил:

— И не глупа.

— Я совершенно не понимаю ее, — призналась Мира и, помолчав немного, продолжала: — Впрочем, это, конечно, моя вина: мне никакого удовольствия не доставляет раздумье. Те вещи, которые я не в состоянии понять при первом чтении, я просто отвергаю.

— Надеюсь, вы не хотите этим сказать, — возразила ей Ольга, — что девка, опустившаяся до публичного дома, в умственном отношении стоит выше вас?

— Почему же нет? — спросила та наивно.

— Потому что тем самым вы оскорбляете нас всех, — ответила ей баронесса.

— Если вы ставите этих девушек на столь низкий умственный уровень, — сказал профессор, — то я не понимаю, как вы себе представляете работу среди них, чтобы оказывать на них благотворное влияние.

— Мы собираемся влиять не на их ум, а на их характер и душу, — наставительно произнесла Ина.

— Именно поэтому слова этой девушки и заслуживают внимания. Она, согласно вашим намерениям, путем долголетнего опыта и совместной жизни изучила психику...

— Не станете же вы утверждать, — набросилась на него Ина, — будто эта девушка избрала профессию проститутки с целью изучения...

— Этого я не думаю... но...

— В таком случае, никто не назовет нас эгоистичными и самомнительными, если мы считаем сравнение нас с нею несколько нетактичным.

Профессору пришлось склониться и пробормотать:

— Прошу прощения!

— Пожалуйста, пожалуйста! — ответила ему Ина. — Подобные инциденты я имела в виду с самого начала. Но это не может удержать нас от исполнения наших обязанностей. За Анной же, конечно, мы будем присматривать. Ее влияние на девушек может быть безусловно вредно.

— От нее вы можете ждать еще немало сюрпризов, — сказал профессор.

— А что если, — заговорила Ольга, сознавая опасность, — что если мы спасем ее первой? — Все взглянули на нее вопросительно, но она, нисколько не смущаясь, продолжала: — Тогда мы освободимся от нее.

— Вы полагаете вернуть ее обществу, так сказать, в виде первого результата нашей работы?

— Прекрасная идея! — воскликнула Нелли, но профессор возразил:

— Если вы проявите столь быстрый темп, вам никто не будет верить.

— А кроме того, она самая хорошенькая, — проговорил ротмистр, на что Ина резко возразила ему:

— Какое это имеет значение?

Однако в душе она согласилась с ним и быстро нашла выход:

— Так не годится, — сказала она твердо. — Нам известно только, что она идет своим путем. Но мы не знаем, обладает ли она действительно нравственной силой, чтобы сопротивляться тем искушениям, которых будет немало на ее жизненном пути. С этой стороны мы ее почти не знаем.

Ротмистр кивнул в знак согласия головою, а баронесса поддакнула:

— Я тоже так думаю.

Ольга, которой не нравился пафос, промолвила:

— Конечно, если у нее явится рецидив, то это только повредит нам. По-моему, уж лучше изолировать ее.

— Такие меры следует принимать только в самых исключительных случаях, — заметил профессор.

— Вообще, это невозможно, — с жаром заговорила Матильда Брюкнер. — Ведь мы хотим создать из них свободных людей, а не заключенных, отбывающих свой срок.

— Конечно! Но пути к этой цели различны, — возразила баронесса, а граф, который вошел в комнату при последних словах Матильды Брюкнер, спросил:

— Скажите, а что же будет, когда закончится процесс облагораживания и заведение опустеет?

— Тогда мы возьмем девушек из другого дома, — возразила Ина. — И так далее.

«Значит, вопрос о разнообразии принят во внимание», подумал про себя Макс Герцог, который не уловил главной идеи предприятия и теперь радовался в тишине.

Неделю спустя после рассылки проспектов, Вольфганг фон Эрдт на организационном собрании, в присутствии только членов-учредителей, сообщил, что в союз уже записалось триста мужчин и сто женщин. Так как все эти члены принадлежали к высшему кругу общества, то Матильде Брюкнер, графу Шелеру, баронессе и профессору ничего не стоило собрать о них сведения. Все эти лица были приняты членами. Таким образом, ежемесячные членские взносы достигли приличной суммы в шестьсот пятьдесят тысяч марок, в год же это должно было составить семь миллионов восемьсот тысяч марок. Чистый доход, несмотря на крупные расходы, обещал быть очень большим.

В виду такого положения дел, союз постановил прекратить дальнейшую запись членов. Как только слух об этом решении разнесся по городу, в союз стали поступать новые просьбы о принятии в число членов, но учредители были благоразумны и не расширили числа членов. Деятельная работа и надсмотр требуют концентрации. Как бы ни было желательно получение новых денежных средств, все же финансовая сторона дела имеет лишь второстепенное значение. Нельзя черта изгнать с помощью Вельзевула: это можно сделать только с помощью христианской любви.

Этот удар по капитализму произвел чрезвычайно благоприятное впечатление на общественное мнение.

— Наконец-то! — говорили многие лица, вздыхали и думали про себя:

«Кажется, наступает новое время».

Глава 5

Глава 5

Открытие «Золотой Девятки» было событием, о котором говорили буквально все. Разумеется, находились шутники, относившиеся скептически к делу и острившие на его счет. Однако о них Ина отозвалась весьма определенно:

— Всегда существуют люди, для которых нет ничего святого.

Она обезоружила своих врагов тем, что после открытия заявила:

— Не думаю, чтобы для изучения вопросов улучшения быта каторжных тюрем нужно было бы посещать женские высшие учебные заведения.

В день открытия нижние залы «Золотой Девятки» напоминали собою настоящий цветник. Самые дорогие цветы с большим вкусом были распределены Иной по отдельным залам. Каждый посетитель, а в этот день явились все члены без исключения, невольно робел при виде всей этой роскоши и думал про себя: «Черт возьми, мне тоже следовало бы послать сюда цветы!»

Никто не подозревал, что все эти букеты, а их было больше трехсот, были заказаны самой Иной. И так как ни на одном из них не висело визитной карточки, то некоторые из гостей останавливались перед особенно шикарным букетом, делая вид, что это его подарок.

Дорогая мебель, которая сделала бы честь любой аристократической вилле, казалась еще красивее и дороже благодаря цветам и тому вкусу, с которым она была расставлена, На стенах висели дорогие гравюры с картин Буше, Фрагонара и Даниэля Вьержа, а не порнографические картины, как предложила сперва Ольга.

— Что вы, что вы, госпожа Герцог, — запротестовала против ее предложения Ина. — Вы совсем не понимаете дела!

После этого она отправилась к владельцу лучшего художественного магазина и убедила его, что ему выгодно для подержания своей репутации, как человека и знатока искусств, взять на себя бесплатно убранство дома. Торговец горячо благодарил Ину за то, что она обратилась именно к нему и в качестве вещественного доказательства своей признательности послал ей на квартиру ценный набросок, принадлежащий кисти одного из знаменитых мастеров.

С таким же успехом побывала она у одного из лучших архитекторов — специалиста по внутреннему устройству домов, — и тот взялся меблировать все комнаты. В день открытия каждый из членов получил в виде подарка альбом с художественными фотографиями всех комнат дома. На крышке сафьянового переплета золотом была оттиснута крупная девятка. Этот альбом, отпечатанный в количестве двух тысяч экземпляров и не поступивший в открытую продажу, вскоре стал предметом яростной погони всех библиофилов и продавался по баснословной цене. В нем не было ничего грубого или неприличного, — скорее он представлял собою образец современного жилого дома, и каждая дочь состоятельного человека, выходившая замуж, стремилась меблировать свое жилище по образцу «Золотой Девятки».

Больше всего ломали себе головы члены обоего пола над разрешением вопроса о том, в каком костюме или туалете явиться на открытие этого публичного дома. Ни в одном из руководств хорошего тона не было указано, как следует одеваться для подобного торжества. Друг и приятель по полку графа Шелера высказал мнение, что следует одеться так же, как одеваются на открытие нового клуба.

На это ему возразили:

— Вовсе нет! Ты имеешь совершенно превратное понятие о предприятии. Нравственное учреждение нельзя сравнивать с клубом. И ты не найдешь у нас того, что ищешь. Поэтому мы позволим себе возвратить тебе деньги, внесенные за членский билет.

Это, конечно, немедленно же разнеслось по городу и произвело самое благоприятное впечатление, в результате чего в день открытия офицеры явились в мундире, штатские в смокингах и цилиндрах, а дамы в туалетах, которые надевают в вечернему чаю.

Парадный подъезд был обтянут материей, закрывавшей его с обеих сторон. Любопытные, которые на этой улице принадлежали не к самому изысканному обществу, собрались группами поглядеть на съезд. Владелицы соседних домов, обладавшие более примитивной, а следовательно более правильной точкой зрения, чем жадная на удовольствия аристократия, пресыщенные миллионеры и скучающие избалованные дамы общества, — эти женщины, заботившиеся о своем деле и стоявшие со своими девушками в дверях и окнах, в то время как мимо них проезжали одна за другой кареты и коляски, осыпали гостей градом бранных слов, падавших на их холеные, изнеженные тела подобно ударам бича, и этот необычный прием вызвал у них одновременно ощущения боли и наслаждения.

Тем приятнее чувствовали они контраст, когда с бьющимся сердцем вступали в приемные комнаты «Золотой Девятки». Гостей принимала Матильда Брюкнер вместе с дочерью. Мать и дитя, искусство и невинность, — этот контраст по сравнению с шумной улицей производил самое приятное впечатление. Каждый чувствовал себя здесь в безопасности. А отсюда только один шаг до того, чтобы почувствовать себя приятно и уютно как дома.

Ина, которая, вместе с баронессой и графом, принимала гостей в средней зале, говорила:

— Там, на улице, вы испытали на себе тот режим, в котором живут эти достойные сожаления создания. Кто еще посмеет бросить в них камень? Слабые и беспомощные уже в тот момент, когда они переступают порог этих домов, под влиянием гиен-хозяек, девушки, разумеется, теряют последние нравственные силы. Если дело спасения удастся нам здесь, тогда будет открыто спасительное средство против проституции в ее старом отвратительном виде, так как именно здесь женщина теряет даже право располагать своим телом, право, которое сохраняет последняя уличная девка. Здесь девушка теряет остаток своей личности и перестает быть человеком; наша же задача — пробудить в ней снова чувства человеческого достоинства, а вместе с тем и нравственность.

Большинство кивало ей сочувственно головою, а многие жали руку. Некоторые были немного разочарованы, но не показывали этого. И все вместе ожидали чего-то необыкновенного.

В следующей комнате председательствовала госпожа Герцог с попугаем и своим супругом. В дверях стоял Антон Дрекслер в синем фраке и шелковых шароварах и в этом наряде казался еще отвратительнее. Вообще эта комната заметно отличалась от прочих, и если здесь еще не ощущался резкий переход в ту среду, намек на которую чувствовался уже при приближении к дому, тем не менее каждый входящий сюда понимал, что он находился уже не в своем обычном кругу. Правда, муж Ольги, как и все посетители, был в смокинге и даже в сёрых перчатках. Но с попугаем на серебряной жердочке, стоя рядом со своей женою, он как бы дополнял впечатление, производимое Антоном Дрекслером в синем фраке и коротких шелковых штанах.

В этой комнате, кроме того, находились Вольфганг фон Эрдт и профессор. Они, так сказать, просеивали гостей. Им были известны положение и имя каждого. Тех, кто приходил с чистым сердцем, они, не подводя к герцогине, вводили прямо в следующую комнату. Других же, о которых они думали, что те занимались благотворительностью не из одного платонического интереса, они представляли герцогине.

Ольга, как всегда, оставалась вполне светской дамой. Но то, что она говорила, носило до известной степени ориентировочный характер и в то же время не столь этичный, как речи Ины. Разумеется, даже и Ольга говорила, что целью их является возвратить обществу девушек этого дома, а также и других. Но нельзя же думать, что с переменой мебели — все девушки сразу превратятся в ангелов. Даже если вырвать какую девушку из ее среды и предоставить ей работу, все-таки в ней еще не будет внутренней перемены. Процесс исцеления должен начинаться изнутри, постепенно и главным образом при ее полном содействии. Сознание дурного, сознание собственной порочности должно прийти к ней, так сказать, при исполнении ею своих профессиональных обязанностей. В виду этого дело должно продолжаться. Но каждый, кто имеет намерение активно работать на этом поприще, обязан использовать все обстоятельства, чтобы влиять на девушек в духе принципов союза. С этой целью организовано специальное осведомительное бюро, в задачи которого входит давать указания и советы посетителям. Разумеется, в детали такое бюро вникать не может. Но каждый может быть уверен, что все его предложения и пожелания будут внимательно рассмотрены.

Так творила Ольга, и кто хотел, тот понимай ее. Некоторые недоумевали только, почему в это осведомительное бюро входят Мира Риссер и Нелли Брюкнер.

— Нам приходится иметь в виду также и посетительниц, — объяснила Ольга, в ответ на робкое замечание, сделанное по этому поводу одним из гостей. Один из юношей, которому все происходившее затуманило взор, а может быть, наоборот, обострило его мысль, и который, несмотря на светский тон приема, не сошел с деловой почвы, неожиданно задал вопрос:

— Все это, конечно, прекрасно, но когда, собственно, заведение начнет функционировать?

— Как видите, уже сегодня, — ответила Ина. Но Ольга, более откровенная в этом отношении, на тот же вопрос ответила:

— Завтра, в семь часов вечера.

За той залой, где принимала Ольга, находились две небольших интимных комнаты, предназначенные для осведомления гостей. В передней из них сидела Мира и беседовала с профессором.

— Должны ли мы будем считать за победу, — опрашивала Мира профессора, — если нам удастся уменьшить число публичных домов?

— Как? Разве вы ни во что не ставите мораль? — возразил профессор.

— Мораль, как и скука, — глупа. В публичном же доме развлекается хоть одна часть присутствующих, а именно: посетители.

— Согласитесь, однако, что учреждения подобного рода могут быть усовершенствованы.

— Это даже необходимо! Они должны быть снабжены самым изысканным комфортом и в них должно проявляться такое искусство, от которого сам маркиз де Сад пришел бы в восхищенье. Фантазия, дорогой профессор, комфорт и фантазия, — самое главное в любви!

— Мне кажется, что вы рассуждаете не совсем согласно программе нашего союза, — сказал профессор и громко рассмеялся.

— А вы думаете, что именно влечет сюда этих людей? — возразила Мира, указывая на гостей, устремившихся в сад. — Социальная забота или половой аппетит?

— Конечно, половой аппетит стоит на первом месте.

— Не только на первом месте, но исключительно. Устраните опасность деторождения, и в тот же самый день акт любви станет излюбленной игрою человеческого общества.

— Во всяком случае, он станет любопытнее и интереснее того, что предполагает преподнести нам сейчас господин фон Эрдт, — возразил профессор и указал на сцену в глубине сада.

Хотя было еще светло, но холст, протянутый в виде потолка от сцены по всему саду, создавал искусственную темноту. Члены союза наперебой старались занять места, в ожидании, что теперь именно настал самый интересный момент, о котором говорилось в проспектах, разосланных гостям вместе с пригласительными билетами.

«Золотая Девятка» в день передачи», — гласил проспект.

На полотне, протянутом в глубине сцены, появилось изображение старухи Лешнер среда ее девушек — та отвратительная фотография, которую велела снять Ина в день своего первого посещения дома. Глазам присутствующих представились, внушающая отвращение физиономия старухи и гримасничающие на разные лады девки с высоко задранными юбками. Но рядам невольно пробежал ропот удивления и ужаса. «Таковы-то были обитательницы этих домов», подумали многие из присутствующих, а дамы не понимали, почему мужчинами нравилось посещать эти заведения. Но мужчины, знавшие эти дома, покачивали недоверчиво головой, считая, что тут нарочно собрано все самое отвратительное, а менее опытные жалели, что они заплатили деньги.

Но следующая картина привела их еще в большее изумление.

«Золотая Девятка» восемь дней спустя после передачи» — гласила подпись. Никто не хотел верить, что это были те же самые девушки, а между тем только центральная фигура была другой. На месте старухи Лешнер сидела Ина, а рядом с нею сидели просто, но изящно причесанные и со вкусом одетые девушки, казавшиеся настоящими светскими барышнями. Начались оживленные споры. Высказывались разного рода сомненья, которые уже заранее были предусмотрены Иной и фон Эрдтом. Вслед за тем на экране были представлены обе фотографии одновременно, и фон Эрдт, указывая на отдельные мелочи, убедил даже самых упрямых, что на том и на другом снимке девушки были одни и те же.

Затем фон Эрдт приступил к чтению своего доклада, называвшегося: «Наша программа». Прежде всего он заявил, что союз будет стремиться изменять не только внешность, но и внутренние качества девушек, хотя путь этот и будет усыпан разного рода терниями. Необходимо пробудить сознание в девушках, привыкших целыми днями валяться по диванам, курить папиросы и играть в карты. В этот момент поднялся занавес, и глазам зрителей представилась живая картина, которою девушки, так сказать, иллюстрировали слова оратора.

— Вот они! — встретили их все присутствующие и разглядывали картину точно какое-нибудь чудо.

Девицы вполне владели собою, но сидели совершенно неподвижно, точно восковые фигуры. Когда занавес опустили, чтобы через три минуты снова поднять его, Ина вышла на сцену и обратилась к девушкам:

— Очень хорошо! Только не сидите такими мертвыми. Двигайтесь и вообще ведите себя так, как будто никаких гостей здесь нет. Будьте без стеснения!

Это предложение Ины было услышано гостями, и некоторые были восхищены им, а некоторые, в особенности дамы, немного оробели.

Когда занавес снова поднялся, Анна, сидевшая спиною к публике, встала и вышла, даже не обернувшись. Две или три девушки хихикнули. Другие же продолжали сидеть так же неподвижно, как и прежде. Только Марианна мечтательными глазами глядела на толпу и когда замечала, что тот или другой из гостей улыбался ей, кивала головой. Какая-то шикарная дама, сидевшая в первом ряду, обратила внимание своего мужа на Марианну и громко сказала:

— Посмотри, Эгон, какая прелестная девочка!

Ина снова повторила свое распоряжение:

— Двигайтесь же, будьте непринужденны!

— Ну, вот еще! — возразила ей невысокая девушка, которую звали Марталотта, и прибавила: — Мы ведь не на выставке.

Кто-то из задних рядов бросил на сцену золотой. Марталотта подхватила его на лету и крикнула:

— Вот это дело другое!

На сцену полетели еще золотые монеты и девушки пришли в движение. Они разом забыли, где они, визжали, ловили золото, ругались, катались по земле, и только Марианна продолжала сидеть, следя блестящими глазами за каждой золотой монетой, летевшей через зал.

Дама, сидевшая в первом ряду, встала и бросила ей золотой. Марианна с некоторым удивлением взглянула на нее, но не двинулась с места.

— Почему вы не ловите? — спросила гостья.

Марианна покачала головой.

— Так гораздо красивее, — проговорила она.

Среди девушек, между тем, завязалась уже настоящая борьба. Мотта, отличавшаяся особенной ловкостью и увертливостью, набрала больше всех монет. Другие девушки напали на нее, стараясь отнять у нее золото. Желание Ины исполнилось: теперь девушки вели себя так, как будто были совершенно одни, хотя и несколько иначе, чем предполагала Ина.

Вначале все думали, что все это входит в программу. Гостям казалось, будто они присутствуют на выставке диких зверей. Отсутствие железной решетки даже усиливало ощущение. Все происходившее на сцене било их по нервам. Они ожидали, что сейчас на сцену выйдет укротитель и приведет все в порядок. Наиболее нервным даже уже слышались удары хлыста.

И действительно, Ина вышла на сцену. Гости зааплодировали. Но вместо того, чтобы начать работать хлыстом. Ина в отчаянии крикнула:

— Спускайте занавес!

Вольфганг фон Эрдт уже давно пытался сделать это, но занавес испортился и не спускался. Теперь уже все сознали свою ошибку и испытывали некоторое смущенье, кроме Нелли Брюкнер, сохранившей на губах свою обязательную слащавую улыбку.

Многие уже поднялись с мест и направились к выходу. Но и уходя, они продолжали оглядываться на сцену, где происходила ожесточенная схватка.

Тогда выступил доктор Винтер, который несколько времени тому назад обратил на себя внимание расспросами о том, когда начнет функционировать дом, и спас положение самым простым образом. Он подошел, засунув в карман руки, к дерущейся группе и спокойно сказал:

— Сто марок первой, кто добежит до своей комнаты.

Девушки мгновенно поднялись и бросились вверх по лестнице.

— Это вы недурно придумали, — сказала Ина, протягивая руку молодому человеку.

Тот поклонился и представился:

— Винтер.

— По-видимому, вам хорошо известна эта среда?..

— Эта наиболее удобный способ отделаться от них.

— Надеемся почаще видеть вас у себя.

— О да! Эта черненькая, — и он указал на Марианну, — чрезвычайно нравится мне.

— Если вы будете оказывать влияние всегда на одну и ту же девушку, — сказала ему Ина, — то, мне кажется, это будет самое лучшее.

— Я консервативен даже в этом. Если моему чувству что-нибудь говорит девушка, то другие для меня не существуют.

— Надеюсь, вам это удастся.

Винтер недоумевая посмотрел на Ину.

— Да ведь это же не святые, — проговорил он.

— Вряд ли нам удастся довести их до такой степени совершенства, — возразила Ина. — И мы должны быть удовлетворены, если нам посчастливится сделать из них полезных членов общества.

— К чему вам это? — спросил удивленно Винтер.

— Но разве вы нашего проспекта не читали?

— Только мельком. Я думал, вы просто решили поставить дело на более широкую ногу, а это действительно было необходимо.

— Но мы также преследуем социальные цели.

— Очень похвально! Я считаю необходимым сделать приятнее жизнь этим бедным девушкам, расточающим вокруг себя так много радостей.

— Самое трудное, это сделать так, чтобы им тоже было приятно.

— Совершенно верно. Им это доставляет удовольствие только в самых редких случаях. В этом отношении многое зависит от мужчин, но на них вы вряд ли можете оказать влияние.

— И как еще! — возразила Ина. — Ради достижения нашей цели мы не остановимся ни перед какими средствами. Для этого мы организовали специальное бюро.

— Забавно! Что же это за бюро?

— Дамы лучшего общества взяли на себя его устройство.

— Дамы общества? — повторил Винтер, думая, что он ослышался.

— Да, супруга ротмистра Мертенса, супруга доктора Риссера и дочь знаменитой певицы Матильды Брюкнер — Нелли Брюкнер.

— Не может быть! Что же они будут делать?

— Им предоставлена в этом отношении полная свобода. Мне думается, что все зависит от их личного усмотрения.

— Но как же это может быта, чтобы дамы давали нам указания, как обращаться с девушками?

— Именно в этом и состоит их задача.

— Это страшно пикантно!

— Члены союза должны стремиться оказывать духовное влияние на девушек.

Винтер сделал гримасу.

— Вы думаете, это усилит наслаждение?

Ина сделала вид, что не расслышала его вопроса, и продолжала:

— Вам это будет легче всего, так как вы будете находиться в непосредственной связи с девушками.

Винтер рассмеялся и ответил:

— Совершенно верно!

— Ну, вот видите, — сказала Ина, решив, что ей удалось убедить его.

— Я сомневаюсь только, существует ли в данном случае связь между телесным и духовным. Ведь главное удобство состоит именно в том, что душа тут не принимает никакого участия, — ее на время, так сказать, прячут в гардероб.

— Человек истинно благотворительный может пожертвовать и своим удобством.

— Вы думаете, такие существуют? — спросил недоверчиво Винтер.

— Признаюсь, это случается редко.

— И в особенности, в данном случае...

Винтер подумал и отрицательно покачал головою. Ина внимательно следила за ним. Зная, что он сын одного из крупнейших промышленников и имеет обширный круг знакомства, она, чтобы не разочаровывать его, заговорила снова:

— Разумеется, мы никого не будем принуждать. Ни членов, ни девушек. Но мы будем вам очень признательны, если вы иногда выскажете нам свое мнение относительно той или иной девушки.

— Ну, нет, — ответил Винтер. — Это значило бы выносить сор из избы, а кроме того, мне отравляло бы всякое удовольствие сознание, что я должен следить за душевным развитием девушки, и ей я тоже этим оказал бы плохую услугу. Они не особенно любят, когда начинают копаться в их душе. Если вы хотите действительно оказать им что-нибудь хорошее, то прибавьте им по одному блюду к обеду и ужину. А этими вашими благородными целями вы только причините им боль.

В общем, он высказывал те же мысли, что и Анна. В этом, по мнению Ины, и заключалась вся опасность для деловой стороны предприятия. Если начать действовать в духе программы, на что она никогда серьезно не рассчитывала, то дело может прогореть. Тем не менее, что-то нужно было делать. Не в интересах девушек, — что ей было до их интересов, — но в интересах членов, иначе смотревших на дело, чем Винтер, и стремившихся действительно к осуществлению положенных в основу дела целей. Такие люди существовали, хотя Винтер, не встречавший в своем кругу подобных людей, не хотел верить этому.

— Я не принадлежу к числу тех, — сказал Винтер, — кто из этических принципов отказывается от своего права на удовольствия.

— Вы мне нравитесь, — сказала Ина довольно непосредственно, и Винтер, впервые взглянувший на нее попристальнее, подумал: «Если бы ты была немножко помоложе». Тем не менее, он поклонился, приложился к ее руке и ответил:

— Вы мне тоже, сударыня!

Между тем Вольфганг фон Эрдт продолжал свой доклад, который предполагалось иллюстрировать разными живыми картинами. Атак как картин не было, то речь его казалась слишком скучной и слишком трезвой. Он противопоставил теперешнюю жизнь девушек, целыми днями валявшихся на диванах, занимавшихся картежной игрой или чтением порнографических книг, той жизни, которая намечена для них союзом. По утрам девушки будут купаться, заниматься гимнастикой, играть в теннис, учиться рукоделию и читать полезные книги. Затем — и в этом он видел центр тяжести, — каждая из них, соответственно своему желанию и расположению, будет изучать какое-нибудь практическое ремесло, которое впоследствии даст ей возможность встать на ноги. Если в девушке проснется, не под посторонним давлением, а сама по себе, жажда деятельности, желание получить личную свободу, то переход от публичного дома к нормальному существованию не представит больших затруднений. Этим самым устраняется опасность возврата к прежнему образу жизни, опасность уныния.

Эта несомненно похвальная программа почти никого не интересовала, — все хотели видеть и переживать. Теории им ничего не говорили. Чтобы оживить настроение, Нелли Брюкнер предложила своей матери прочесть ответы, написанные девушками на анкетах и при этом представлять гостям каждую девушку отдельно. Но Матильда Брюкнер не согласилась с этим:

— Этим мы добьемся как раз противоположного тому, чего хотим.

— Как так? — спросила Нелли.

— Мы сведем девушек на степень товара.

— Но оно так и есть.

— Мы же хотим сделать из них людей!

— Одним днем раньше, одним днем позже, какая разница? — возразила Нелли.

— Но наш престиж может пострадать от этого. Именно потому, что мы с первого дня иначе станем обходиться с ними, мы добьемся их доверия. Выставка, которую ты предлагаешь, соответствует старой системе.

— Сегодня мы должны принять во внимание посторонних, — вмешалась в разговор Ина. — Я нахожу предложение вашей дочери прекрасным. И если мы разрешим еще гостям задавать вопросы девушкам, то полный успех обеспечен.

— Это будет кабаре, — возразила Матильда.

— Может быть, но не ординарное, а очень интересное, — сказала Нелли.

— Но это злоупотребление девушками.

— Ими злоупотребляли в течение многих лет.

— И с последствиями этою мы намерены бороться.

— Мы обязаны дать отчет членам союза, — сказала Ина. — Наша дочь совершенно права: присутствующие имеют право познакомиться с девушками.

— Но не в такой форме!

— Форма здесь решительно не при чем, — возразила Ина, а Нелли поддержала ее:

— Ты так говоришь, мама, как будто дело идет о шестнадцатилетней дочери тайного советника.

— Человек всегда человек, — возразила Матильда. — Я не знаю никакой разницы.

— Спасибо, мама! — отпарировала Нелли. — Я все же не желала бы, чтобы меня смешивали с этого рода людьми.

— В таком случае, тебе следовало бы находиться подальше от этого общества.

— Если бы все отошли в сторону, то папа остался бы один и его дело пострадало бы от этого.

— Мне он сказал, что это дело возбуждает его.

— Нет, нет, — горячо воскликнула Нелли, — я знаю лучше! Его ничто не должно отвлекать, и уж во всяком случае не женщины!

— Ого, — заметила Ина. — Неужели это ревность?

Нелли бросила на нее уничтожающий взгляд и, подчеркивая каждое слово, ответила:

— Я ведь говорю о своем отце, сударыня!

Ина рассмеялась.

— Извините, — сказала она.

Нелли побледнела как полотно и зашаталась.

— Не волнуйся так, дитя мое, — заговорила озабоченно Матильда и обняла ее, чтобы поддержать. — По мне, пожалуй, ведите сюда всех девушек, но я смотреть на них не стану. — Ина взяла под руку Нелли, как будто ничего не случилось:

— Пойдемте, публика начинает выказывать признаки нетерпения.

Чтение анкет Вольфгангом фон Эрдтом и представление при этом каждой девушки в отдельности опять возбудили интерес среди гостей. На вопрос, как они себя чувствуют в настоящем положении, некоторые из девушек отвечали: «Хорошо», другие — «Сносно» или «Недурно». Кроме Марианны и Анны, которые, не отвечая прямо на вопросы, говорили вообще, только рыжеволосая Лона и стройная Мотта высказали недовольство своей профессией.

Мотта в анкете написала: «Я привыкла к этой жизни, но когда я вспоминаю своих родителей или свое детство, мне становится больно и хочется быть иной».

— А какой именно? — раздался из публики чей-то женский звонкий голос.

Мотта слегка вздрогнула, повернулась в ту сторону, откуда раздался голос, отыскала молодую элегантную женщину, с разгоревшимися щеками смотревшую в лорнет на сцену, внимательно оглянула ее, увидела рядом с нею мужа, радовавшегося волнению и интересу, который проявляла его жена, и крикнула ей:

— Такой, как вы там! Такою хотела бы быть и я!..

Мотта в этот момент казалась очень хорошенькой и не один муж сравнивал ее со своею женою не в пользу последней.

Молодая женщина приняла ответ за оскорбление и испуганно схватила за руку мужа, почувствовав вдруг, что то огромное расстояние, которое разделяло эту девушку от нее, сразу сократилось: она впервые поняла, что существо, стоявшее на сцене, был такой же человек, такая же женщина, как она сама. Быть может, когда-то и она была хорошим человеком, надеялась и жила, но вдруг случилось какое-то несчастье, может быть, умерла мать или внезапно обеднел отец, и она попала к чужим людям, где ей плохо жилось, откуда она все время стремилась домой, страдала от одиночества, приходила в отчаяние, а затем явился так называемый спаситель! Совсем как у нее! Человек, на которого она возлагала все надежды... Она испугалась, так как близко почувствовала эту девушку, как будто физически прикоснулась к ней... На что она надеялась? На мужа? На чудо! На великую любовь!

Все другое: развлечение, общество, блеск, — все это было у нее дома, но за любовь, за огромную любовь она готова была пожертвовать всем. И затем наступило разочарование! Пришла скука... Так у нее и так у всех женщин, которых она знала. А та, стоявшая на сцене, она наверное не стремилась и не ждала никакого чуда, она хотела только быть свободной, жить и довольствоваться малым. В то время как она чувствовала себя недовольной и разочарованной, та на сцене потеряла все и должна погибнуть. А между тем, в основе страдание их обеих было одинаково. И еще вопрос, кому из них было тяжелее. И кому легче? Девке ли, отбросившей всякий стыд, у которой не было никакого выбора, или ей, имевшей свободный выбор и тоже ничего, не сделавшей? Принадлежать все дни и ночи одному и тому же? К чему это? Из боязни скандала или сплетен? Что значат сплетни по сравнению с тем, что переносила та, другая? При этом та оставалась честной, не прикидывалась иной, чем была на самом деле, а она лицемерила своею любовью, разыгрывала из себя счастливую жену и мысленно при каждом объятии обманывала мужа. Кто же был лучше? Какая дистанция разделяла эти два мира? Расстояние уменьшилось в пользу стоявшей на подмостках. Мысли неслись вихрем против всякого ее желания. Она выпрямилась и крикнула Мотте:

— Такой, как я? Нет, нет! Хотите, я возьму вас к себе! Но для вас будет лучше оставаться здесь! Я ничем не могу вам помочь...

— Можете! — твердо ответила Мотта.

Все присутствующие были заинтересованы этим разговором. Муж обратился к жене:

— Что с тобой, Фрида? Ты вне себя!

— Пойдем, — сказала она, хватаясь опять за его руку.

— Успокойся и сиди тихо.

— Не могу я, идем!..

— Не отравляй мне удовольствия. Вер так забавно и интересно не было ни на одной премьере.

Молодая женщина вдруг громко разрыдалась, и мужу ничего не оставалось делать, как встать и вывести ее вон.

Инцидент, конечно, вызвал много толков и пересудов, но, кроме Матильды Брюкнер, вряд ли кто-либо понял его.

Многие вели себя так, как будто действительно находились в кабаре. Их забавляла возможность задавать разные вопросы девушкам и когда ответы казались им смешными, они хохотали грубо и нетактично.

Когда дошла очередь до Марианны, ее нигде не могли найти. Ина постучалась в комнату Анны.

— Войдите, — раздался голос.

Войдя Ина, как и ожидала, нашла Марианну у нее.

— Что вы здесь делаете? — спросила Ина.

— Просвещаю Марианну.

Ина насмешливо улыбнулась и заметила:

— Вы мне еще испортите невинную девочку.

— Наоборот, я хочу спасти ее.

— От чего?

— От вас..

— Вы с ума сошли!..

— Если бы вы оставили в покое эту девочку, ничего не знающую о жизни, я не решилась бы открыть ей глаза. Я бы дала ей погибнуть вместе с нами. Ей не пришлось бы ничего узнать про жизнь, и она осталась бы довольна. Но теперь, когда вы вбили себе в голову пробудить совесть в этих бедных созданиях, — для чего, я не знаю, но чувствую, что это делается не с добрым намерением, — я стараюсь по возможности облегчить тот внутренний крах, который должен последовать, когда вы просветите ее.

— Я вас совершенно не понимаю, — с притворной наивностью заметила Ина. — Что вы, собственно, хотите сказать?

— Я хочу сделать Марианну невосприимчивой к тем чувствам, которые вы хотите пробудить в ней.

— Вы вмешиваетесь в дело, совершенно вас не касающееся. Предостерегаю вас: здесь будет исполняться только моя воля! Вы умны и поэтому поймете, что распоряжаюсь здесь только я. Советую вам стать на мою сторону. Это будет лучше и для вас, и для этой девушки, интересы которой вы столь близко принимаете к сердцу.

В противоположность Ине, Анна оставалась вполне хладнокровной. Она осмотрела Ину с головы до ног, покачала отрицательно головой и промолвила:

— Между мной и вами не может быть никакого соглашения. Я знаю, что стою вам на дороге. Но разве я звала вас сюда? Я была раньше вас здесь! С вполне определенной целью. Точно так же, как и вы.

— Надеюсь, вы не хотите, вследствие этого, становиться на одну ступень со мною?

— Вы — дама, я же — девка, и никто не становится девкой более сознательно, чем я! В этом мое преимущество перед вами: я хочу быть ею! И поэтому я сильнее вас.

— Вы сошли с ума и не понимаете, что говорите!

— Я знаю только одно, что вы намерены пробудить в девушках снова стыд, который давно умер в них. Это самое большое зло, которое вы можете причинить им.

— А если это делается с целью помочь им?

— То добро, которое вы хотите принести им, чему я, впрочем, не верю, не вознаградит их за зло, которое вы им причините. Это возбудит в них только надежды, которые никогда не осуществятся.

— Я вовсе не являюсь спасительницей душ.

— Значит, вы признаете, что добро, которое вы хотите оказать нам, является только предлогом?

— Мне не к чему лгать перед вами! Да, я преследую определенную цель и вы, вы все являетесь для меня средством к этой цели.

Анна почувствовала оскорбление, заключавшееся в том, что Ина говорила правду.

— А если я предам вас? — воскликнула она.

Ина пожала плечами и рассмеялась насмешливо:

— Неужели вы думаете, что вам поверят больше, чем мне?

Анна указала на Марианну.

— У меня есть свидетельница.

— Этого недостаточно. Даню если все девушки в доме будут показывать против меня, — им не поверят.

Марианна, ничего не понимавшая из этого разговора, выступила вперед и гневно проговорила:

— Анна не лжет!

Ина погладила ее по голове и ответила:

— Ты — овечка! Запомни прежде всего: прав тот, кому верят, а не тот, кто говорит правду, и только та женщина, которая ловко лжет, имеет успех в жизни.

— Госпожа Брюкнер вот уже в течение недели старается отучить нас от лжи, — возразила Анна.

— Как это глупо!

— Я тоже нахожу это. Кроме того: Марианна не лжет, она просто мечтает.

Снаружи послышались голоса.

— Эй, Марианна!

Анна рванулась к двери и спросила:

— В чем дело?

Ольга и фон Эрдт вошли в комнату.

— Все хотят видеть Марианну, — проговорила Ольга. — Мы только что прочитали ее автобиографию.

— Какой позор! — воскликнула Анна.

— Публика буквально надрывалась от смеха.

— Как глупо!

— Идем же, Марианна, — настаивала Ольга и взяла ее за руку.

— Куда это? — спросила Анна.

— На сцену.

— Ни за что!

— А вам-то какое дело? — воскликнула Ольга, и Ина поддержала ее.

— Вы здесь распоряжаетесь, что ли?

— Я считаю себя ответственной за Марианну, — ответила Анна.

Присутствующие насмешливо посмотрели на нее и рассмеялись.

— Я так поступаю с первого дня ее появления здесь.

— Следили за тем, чтобы она получала подходящего мужчину? — иронически спросила Ольга и, повернувшись к Ине, продолжала: — Ничего себе, мораль! Вероятно, бедная девочка должна была отдавать ей все, что получала от мужчин.

— Неправда! Неправда! — громко закричала Марианна, трепеща всем телом. — Она сама отдавала мне все.

— Грязная связь, значит! — заметила Ольга.

Марианна побледнела и могла произнести только:

— О!..

Анна же, думавшая больше о Марианне, чем о себе, подошла вплотную к Ольге и, вся дрожа от негодования, заговорила:

— Вы заслуживаете, чтобы я дата вам пощечину. Ведь мое преимущество перед вами, как дамами, состоит в том, что я не обязана соблюдать тон.

Они стояли так близко друг к другу, что касались платьями одна другой. Ольга тряслась от страха. Она стояла, держась за стол, и ноги у нее подкашивались. Седые космы волос падали ей на лоб.

— Так стара и так развратна, — сказала насмешливо Анна и презрительно смерила ее с головы до ног взглядом.

Ольга, вся бледная от страха и гнева, отступила от стола, сжала кулаки и крикнула:

— Девка!

— Это единственное бранное слово, не имеющее здесь смысла, — возразила Анна.

Ольга направилась к дверям.

— Мразь, — ругалась она, — грязная тварь!..

Эрдт, в свою очередь, обратился к Анне:

— Это вам так не пройдет.

В это время в комнату вошла Нелли, которая, если не находилась вместе с Эрдтом, значит наверно искала его.

— Наконец-то! — воскликнула она, бросая испытующий взгляд на Ину и девушек. — Что здесь такое происходит? — спросила она с интересом.

— Ничего. Вошли в клетку и раздразнили одного из зверей, — ответила Анна.

— Неужели! — воскликнула в ужасе Нелли.

— И подумайте, — продолжала Анна, — животное вздумало защищаться и... укусило.

— Кого? — спросила озабоченно Нелли и повисла на руке у отца. — Надеюсь, не тебя? Ведь я тебя столько раз просила и предупреждала: не ходи один к девушкам.

— Он, по-видимому, считал невероятным, — возразила Анна, — чтобы животное после стольких лет неволи могло еще защищаться.

— Что они тебе сделали? — спросила Нелли своего отца и с ненавистью посмотрела на Анну. — Я с первого дня говорила, что она самая скверная! Ее необходимо запереть и заковать в цепи.

Фон Эрдт указал на Ольгу, стоявшую в передней перед зеркалом и приводившую в порядок прическу.

— Она стала жертвой, а не я!

— Слава богу! — воскликнула успокоение Нелли и перевела дух. Затем она повернулась в Анне, сладко улыбнулась и протянула ей руку.

— Извините меня.

Анна повернулась к ней спиной и проговорила:

— Вы мне антипатичны.

На один момент Нелли почувствовала себя оскорбленной, наморщила лоб и поджала губы, но затем сейчас же принудила себя снова улыбнуться и сказала:

— Мы можем понять друг друга.

— Никогда, — ответила Анна.

— Мне нравятся подобные характеры, в душе я сама такая... хотя этого и не показываю.

— Оставьте меня в покое! — воскликнула Анна. — Я не желаю никого видеть!

— Пойдемте, — обратилась Ина к Марианне, беря ее за руку. — Ваша подруга слишком разволновалась, и ей нужен покой.

Марианна благодарно улыбнулась и пошла за Иной. Она не поняла, что этим путем ее хотели вывести на сцену, на которой Мира, заняв место фон Эрдта, продолжала читать анкеты и представлять девушек.

— Когда она объявила присутствующим о появлении Марианны, все захлопали в ладоши, и каждый захотел переброситься с нею хоть несколькими словами.

Марианна в свою очередь была благодарна каждому, кто заговаривал с нею. Кто-то спросил ее, что она больше всего любит, и после ее ответа, что она больше всего любит животных, ее начали высмеивать.

— Но разве люда тебе не приятнее? — спросила какая-то высокопоставленная дама.

— Животные всегда любили меня, — возразила Марианна.

— Что же вам от этого?

Марианна взглянула на нее удивленными глазами, задумалась, а затем ответила:

— Что... мне от... этого? Об этом я никогда не думала.

— Так подумайте! Для чего у вас голова на плечах.

Марианна покачала головою:

— Голова тут не при чем, — ответила она. — Это дело чувства.

— Чувство нужно отложить в сторону, дитя мое, если вы хотите стать лучше.

Марианна вопросительно посмотрела на нее.

— А ведь ты хочешь стать лучше? — спросила опять высокопоставленная дама.

— Разве я плоха?

Многие рассмеялись, но другие потребовали соблюдения тишины.

— Разве вы не отдаете себе отчета в том, что вы делаете?

— Не знаю. Я никому не делаю зла, и все говорят мне, что я — добрая девушка.

— Разве ты не понимаешь, что совершаешь грех, находясь здесь? — спросила дама.

Марианна покачала головой, рассмеялась и ответила:

— Нет.

И как не поняла она вопроса, так не поняла она и того, почему все рассмеялись.

— Так что же ты считаешь за грех, если не это?

Многие из присутствующих говорили Марианне «ты».

Марианна на один момент задумалась, потом сказала:

— Грех — это когда делаешь людям зло, лжешь, воруешь... или думаешь что-нибудь плохо.

— Безнадежная! — сказала высокопоставленная дама, обращаясь к своему соседу, на что тот ответил:

— Совершенно верно, у нее отсутствует чувство стыдливости.

Доктор Винтер, услышав эти слова, подумал: «Она вроде меня».

И что не часто с ним случалось, он серьезно задумался и пришел к выводу: это доказывает, что чувство стыдливости не является чем-либо прирожденным человеку, а прививается ему воспитанием и наследственностью и в течение ряда столетий превратилось в привычку, стало второй натурой почти у всех людей. Если у меня и у Марианны этого нет, то для окружающего мира может быть это плохо, а может быть и нет. Но ни в каком случае за это нельзя упрекнуть нас. И с этого момента он почувствовал еще более сильное влечение к Марианне.

По окончании представления девушек, баронесса, стоя между своей дочерью и графом Шелером, которого они вытащили на подмостки, в короткой речи поблагодарила членов союза за проявленный ими интерес. Она внесла предложение устраивать раз в месяц общее собрание для заслушания отчета о деятельности и успехах союза. Вместе с тем она просила членов содействовать осуществлению цели союза. Последнюю фразу каждый мог понять по-своему.

В саду было предложено угощенье, состоявшее из сандвичей с ветчиною, бутербродов с икрою, малиновой воды и шампанского. Гости разбились на две группы. Даже не слыша их разговора, можно было определить их настроение и характер только по тому, выказывали ли они склонность к икре и шампанскому или к сандвичам с ветчиною и малиновой воде.

Старая высокопоставленная дама подняла свой стакан с малиновой водой и произнесла тост в честь президиума союза.

— У меня только одно еще желание, — заявила она, — дожить до того дня, когда, благодаря деятельности нашего союза, закроет двери последний дом подобного рода.

Когда она снова поставила на стол стакан, то ее, как и некоторых других гостей, охватило какое-то неприятное чувство. Но она поборола его в себе.

На другом конце сада одна бутылка шампанского сменяла другую. Из кружка графа Шелера поднялся молодой аристократ и, вытягивая свою тонкую шею, заговорил, обращаясь к друзьям:

— Наконец-то, открылся клуб, вполне удовлетворяющий нашему вкусу, где можно получить все, что угодно. Наконец-то, мы можем отбросить все заботы и скуку. Да здравствует свободная любовь! Да здравствует жизнь! Ура «Золотая Девятка»!

И так как последние слова были сказаны особенно громко, то все присутствующие подхватили этот тост.

Баронесса благодарила от имени президиума.

А на следующий день, ровно в шесть часов, Антон Дрекслер, как и прежде, стоял у дверей «Золотой Девятки». Только шелковые панталоны, синий фрак и отсутствие бороды, сбритой после упорной борьбы, возвещали о наступлении новой эпохи.

Глава 6

Глава 6

Еще до созыва первого общего собрания членов союза, «Золотая Девятка» начала функционировать настолько регулярно, что для посвященных уже не оставалось ни малейшего сомнения относительно характера и доходности этого мероприятия. Президиуму было ясно, что менее чем через год сумма членских взносов увеличится вдвое или втрое, и ни один из членов не отпадет.

Приближенные к делу лица получали самые утешительные отчеты, которые им сообщали друзья и родственники. Ловко пущенные в газетах заметки привлекали к новому делу всеобщий интерес. Публичные доклады на сексуальные темы преследовали ту же цель, — возбуждать любопытство все в большем и большем кругу лиц. Все указывало на то, что найдена новая отрасль благотворительности, заинтересовавшая весьма сильно всех филантропов, и это открытие обещало многое.

Ина сидела в своем кабинете с Катцем.

— Не будем скрывать друг перед другом наши мысли, — проговорил Катц, расстегивая свое пальто и снимая перчатки, чего он раньше никогда не делал. — Ведь я вижу вас насквозь.

— Я никогда не отрицала, что люблю графа.

Катц сощурил свои красные глаза, покачал отрицательно головой и сказал:

— Нет, вы способны на все, за исключением только одного, и это именно и делает вас такой сильной...

— За исключением чего? — спросила Ина.

— Вы неспособны любить.

— Не имеете ли вы в виду прочесть мне лекцию о любви?

— Нет, но у меня есть намерение сказать вам в лицо правду. Я люблю вас!

Ина машинально отодвинула свой стул назад.

— Но я люблю также и свое дело. Чем безнадежнее становится одно, тем интенсивнее я принимаюсь за другое.

— Я уже сказала вам...

— Виноват! Выслушайте меня до конца. Мне известно, — он подчеркнул последние слова и сделал небольшую паузу, — что сейчас у меня нет никаких шансов, поэтому я и не хочу говорить вам или упрекать вас по поводу того, как вы вырвали у меня из-под рук это крупное дело.

— С вашей стороны было так дерзко и грубо предлагать мне взять подобное дело, что мне оставалось либо выкинуть вас вон, либо согласиться на него. Так как последнее было лучше и выгоднее для меня, то я и пошла на это.

— Вы заработаете миллионы!

— Я уверена.

— Когда у вас будет достаточно, чтобы заплатить долги графа и стать графиней Шелер, то вам, вероятно, придется отказаться от этого дела.

— О, нет, — улыбнулась Ина.

— Но это может отрицательно повлиять на ваше общественное положение.

— Напротив, — возразила она. — Мы расширим концерн. Наша благотворительность года через два распространится на всю Европу и я, в качестве графини Шелер, учредительницы и председательницы этого союза, приобрету мировую известность.

— Пока не обнаружится обман.

— Эту заботу уж предоставьте мне.

— Я согласен с тем, что вы организовали все гениально. И когда вы станете графиней Шелер, вам никто и ничто не сможет повредить.

— Ну, вот видите.

— Но вы еще не графиня Шелер! И существуют лица, могущие помешать вам достигнуть этого.

— Кто же? — спросила с интересом Ина.

Катц ударил кулаком по столу и воскликнул:

— Я!..

Ина выпрямилась, пристально взглянула на него и спросила:

— Что вы намерены сделать?

— Предать гласности, каким образом вы учредили этот союз и какую цель преследуете вы им.

— Этого вы не сделаете!

— Нет, сделаю!

— Чего вы от меня хотите? — спросила Ина, хватая его за руку. — Скажите, чего вы требуете, — повторила она и подвинула, на этот раз уже нарочно, свой стул ближе к нему. — Дайте мне подумать, — при этом она закрыла глаза, — могу ли я согласиться. — Ее колени прикасались к его ногам. — Мы достаточно давно знаем друг друга. И, пожалуй, будет естественнее, если я сделаю для вас что-нибудь приятное, чем если вы причините мне какое-нибудь огорчение.

Она откинулась в кресло и потянула вместе с собой его руку, очутившуюся таким образом на коленях у нее.

— Я... не отрицаю... — заговорил прерывающимся голосом Катц, — что меня... сильно... влечет к вам...

— Вы никогда не были несимпатичны мне, — солгала ему Ина.

— Неправда! Неправда!..

— Клянусь вам.

— Вы даете ложную клятву.

— Нет! Нет!

— Но это-то именно и влечет меня к вам!

— Какой вы странный, — тихо сказала она и рассмеялась.

— Я хочу тебя! — прошептал он и схватил ее за колени.

Она оборонялась.

— Вы мне противны! — воскликнула она. — Если бы вы только знали, как вы мне противны!

— Так! Так! — говорил он и все крепче сжимал ее.

— Я говорю это вовсе не для того, чтобы доставить вам удовольствие. Оно так и есть в действительности. Пес! — воскликнула она и оттолкнула его ногами.

— Дикая кошка! — ответил он, продолжая бороться с нею. — Через минуту он поборол ее. Затем выпустил её из объятий и, тяжело дыша, сказал:

— Ты, действительно, женщина!..

Ина провела рукой по лбу и еле прошептала:

— Ты... поможешь мне... графа?..

— Да!

— Но... сперва... нужно отделаться от мужа.

— От кого?

— Он... мешает... стоит на дороге...

— Твой муж?

— Да.

— Где он?

— В манеже.

— Я пойду к нему.

— Что... ты намерен... сделать?

— Это уж предоставь мне.

— Ты... возбужден. Лучше по-хорошему. Приведи его сюда.

— Зачем?

— Создай причину для развода.

— Ты и я, — рассмеялся Катц, — мы принадлежим друг другу. Мы должны идти рука об руку.

— Пока я не достигну своей цели, я не буду принадлежать тебе.

— А тогда?

— Тогда посмотрим.

Катц привел себя в порядок. Надев обшарпанные красные перчатки, он приблизился к шезлонгу, на котором лежала Ина, и наклонился над нею.

Ина схватила хлыст, выпрямилась и сказала:

— Не подходи ко мне!

— Смотри! — крикнул Катц и сделал движение, чтобы вырвать у нее хлыст, но она отскочила в сторону и в то же время несколько раз ударила его по лицу хлыстом так, что он громко вскрикнул. Затем она бросилась на него, покатилась с ним по полу и, не дав ему времени опомниться, вдруг выпустила его из рук, вскочила и выбежала из комнаты.

Глава 7

Глава 7

Когда Катц, выйдя из манежа, направился со своею жертвой — ротмистром Мертенсом — в «Золотую Девятку», там все уже было в полном разгаре.

— Введите, пожалуйста, меня, — обратился Катц к ротмистру, — мне как-то неудобно просить об этом вашу супругу.

Ротмистр изъявил полную готовность, но в то же время сказал:

— К членам союза принадлежит такое множество мужчин и дам лучшего общества, что никто не удивляется, если кто-либо обращается с просьбой быть представленным. И, конечно, моя жена также охотно сделала бы это.

— Разумеется, — возразил Катц. — Благородная цель очищает средства. И на то, что считали до сих пор грязным и поэтому совершали втайне, теперь смотрят как на нравственную обязанность. — Именно так говорит и моя жена. Девушки не должны замечать намерения, ради которого к ним приходят. По своей натуре они чрезвычайно упрямы.

— Совершенно правильно! Они должны думать, будто к ним приходят ради них самих. В таких случаях они ведут себя естественнее, перестают быть недоверчивыми. Этим путем на них лучше всего влиять и просвещать их. Вам не приходилось проверять это на опыте?

Ротмистр покачал отрицательно головой и заявил несколько торжественным тоном:

— Я всегда верен своей жене.

— Ну, конечно, духовно. Ведь только это и имеет значение.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что мысленно вы всегда остаетесь со своею женою, даже если находитесь в объятиях одной из этих девушек.

Ротмистр удивленно взглянул на него и спросил:

— Разве это возможно?

— Ну, разумеется! Например, мужья в колониях, которые бросаются в объятия к другим женщинам из одного лишь желания интенсивнее и ярче воображать себя вблизи жены. В таких случаях посторонняя женщина является только средством для достижения цели, так как помогает им возбуждать свою фантазию. Да, дорогой ротмистр, это не измена. Скорее это нечто совершенно противоположное. Муж, любящий свою жену... Представьте себе такой случай, что жена больна и ему необходимо щадить ее: ведь тогда он обязан прибегать к подобному средству.

У ротмистра перед глазами заходили черные круги.

— Это действительно... — сказал он.

— Я вам докажу это, — продолжал Катц. — Есть не мало супружеских пар, мужей и жен, — таких, пожалуй, большинство, хотя, конечно, не многие признаются вам в этом, — которые, после нескольких лет брачной жизни, из трусости фактически не нарушают супружеской верности, но мысленно изменяют друг другу при каждом сближении, так как, обнимая супруга, воображают в этот момент другое лицо. Таким путем, если не юридически, то духовно все-таки здесь происходит измена. Но муж, который из желания интенсивнее думать о своей жене, отправляется к другой женщине, сохраняет ей верность.

— И как мне это раньше не пришло в голову!

— А «Золотая Девятка» имеет еще то преимущество, что здесь не только полезное, но и этическое соединяется с приятным.

Этой последней фразы ротмистр, правда, не понял, но тем не менее, после подобных объяснений, он, в качестве отвергнутого супруга и одного из учредителей «Золотой Девятки», считал себя в праве прекратить воздержание в дальнейшем. Честно, но вместе с тем наивно, он обратился к Катцу:

— Непременно сегодня же последую вашему совету.

Катц, считавший «Золотую Девятку» за то именно, чем в действительности был этот дом, по старой привычке вышел из автомобиля не у самого подъезда, а за несколько домов от него. Они направились пешком по довольно узкой улице. В дверях стояли полуобнаженные девушки и заманивали к себе мужчин. Если по направлению к «Золотой Девятке» проезжали экипажи, девушки кричали им вдогонку разные бранные слова. Ротмистр, который был в военной форме, обращал на себя всеобщее внимание, и одна из девушек схватила его за рукав.

— Милочка, — обратилась она к нему, — не ходи в «Девятку», пойдем со мною!

Другая взяла его под руку и заговорила:

— Возьми меня с собой в «Девятку», — и когда ротмистр, не обращая на нее внимания, хотел освободиться от нее, она бросилась к нему на шею и стала умолять:

— Ну, посмотри же на меня, золотце!

Перед ротмистром и Катцем стояла хорошенькая, как картинка, девушка-подросток, которую можно было принять за кого угодно, но только не за проститутку.

— Сколько тебе лет? — спросил Катц, в то время как ротмистр погрузился в созерцание девушки.

— Шестнадцать, — ответила она.

— Каким образом ты попала сюда?

— Из страха перед родителями.

— Что ты сделала?

— Спроси ее, спроси ее, — повторила девушка и указала пальцем на такое место своего тела, которое не оставляло ни малейшего сомнения. — Что я могу поделать со своим темпераментом? А теперь я боюсь вернуться домой.

— Когда ты попала сюда?

— Вчера.

— Кто тебя привел?

— Пришла сама.

— А откуда же ты узнала про эту улицу?

— Что тут удивительного? — ответила девушка. — Ее знает каждый ребенок.

— И теперь ты хочешь обратно домой?

— Нет, нет! Ни за что на свете! Они меня убьют, — возразила она. Затем, помолчав немного, нерешительно сказала: — Если вы пойдете со мною и переговорите с отцом, тогда, пожалуй, я пойду. Но вы должны обещать мне, что останетесь до тех пор, пока отец окончательно не успокоится.

И на ее лице мелькнул луч надежды.

Ротмистр повернулся к Катцу:

— Мы должны исполнить просьбу девушки.

— Разве мы из Армии Спасения? — возразил Катц. — Мы поступим иначе: она молода и хороша собой, поэтому ее можно взять в «Золотую Девятку».

— Хочешь? — обратился к ней с вопросом ротмистр.

— Если ты пойдешь с мною. Ты нравишься мне.

Катц сделал знак ротмистру, они взяли девушку под руку и повели ее с собою.

Придя в «Золотую Девятку», Катц прежде всего обратился к Антону Дрекслеру, снимавшему с них пальто:

— Комнату для господина ротмистра!

Дрекслер запнулся.

Тем временем, ротмистр и девушка, стояли друг возле друга и целовались.

— Мне строю приказано, чтобы все гости прежде всего проходили через осведомительное бюро, — ответил Дрекслер.

— Осел, — выругал его Катц и сунул ему в руку ассигнацию в пятьдесят марок. — Между прочим, кто сидит в этом вашем осведомительном бюро?

— Я не смею называть имен.

— Мне можно.

Дрекслер согнул спину и сказал:

— Госпожа Риссер и фрейлейн Брюкнер.

«Дело поставлено шикарно» — подумал Катц и, повернувшись снова к Дрекслеру, сказал, указывая на ротмистра и девушку:

— Ну так как же с комнатой? Вы видите, дело не терпит отлагательства...

Дрекслер поклонился ротмистру.

— Будьте любезны сюда, — сказал он.

Они последовали за ним, не замечая даже, что Катц в некотором отдалении шел вслед за ними.

— Вы — свидетель! — сказал спустя час Катц, обращаясь к Антону Дрекслеру. — Девочка по-моему очень недурна, и я советовал бы оставить ее здесь.

— Это зависит от госпожи Мертенс.

Катц рассмеялся, а Дрекслер заржал от удовольствия наподобие орангутанга.

— Вот теперь это — заведение, — громко сказал он. — А раньше здесь было, как на кладбище.

— И вы недурно зарабатываете?

— Даже стыдно сказать, сколько.

— Мне очень интересно было бы познакомиться со всем домом. Жаль, что нельзя также осмотреть и другие комнаты, не будучи замеченным.

Антон Дрекслер загадочно посмотрел на Катца и ответил:

— Это модно... только не вам.

— То есть, как же это?

— Я бы сказал, но ведь нужно знать, за что.

— Ах, так... — Катц сунул руку в боковой карман.

Дрекслер кивнул утвердительно головою.

— Конечно...

— Вот! — Катц дал ему пятьдесят марок.

Дрекслер сощурил глаза и отрицательно покачал головой.

— Нет, за это я секрета не выдам.

Катц хлопнул его по плечу и сказал:

— Ну, и не надо. Я близко знаком с Иной... с госпожой Мертенс, — быстро поправился он.

Дрекслер принял грозную позу и ответил:

— Я тоже.

Катц подался назад, но быстро овладел собою, взглянул на Дрекслера и снова полез за бумажником. Выражение лица Дрекслера смягчилось, когда он получил новую бумажку.

— Ну вот! Теперь другое дело!

— За это вы мне должны все показать, — потребовал Катц.

— Если вы не выдадите меня.

— Даю вам слово.

— Нижний этаж тоже хотите видеть?

— Все с самого начала.

Они сошли вниз по устланной персидскими коврами лестнице, и Дрекслер указал ему на дверь с надписью: «Осведомительное бюро».

— Сюда, — спросил Катц.

— Нет, — ответил Дрекслер, удерживая его.

Затем, осмотревшись, он отодвинул в сторону большой гобелен, висевший на стене, открыл потайную дверь и втолкнул туда Катца.

— Держитесь левой стороны, — шепнул он ему, закрыл дверь и исчез.

Катц стоял в узком и длинном проходе, тянувшемся вдоль всех комнат. В разных местах были устроены небольшие, едва заметные, отверстия, заменявшие собою слуховые трубки, а рядом с ними небольшие коробочки со стеклянными линзами, с помощью которых можно было видеть каждую комнату отдельно.

У письменного стола, на котором стоял колоссальный букет темно-красных роз, в элегантном костюме для гулянья, со шляпой на голове и в длинных до локтя шведских перчатках сидела Нелли Брюкнер, кокетничая и сладко улыбаясь какому-то пожилому господину.

— Повторяю вам, сударыня, раз вы мне позволили откровенно говорить об этом с вами, что я готов был бы заплатить в два-три раза больше, но девушкам недостает известной культуры, культуры любви, так сказать. Они, если я могу так выразиться, рассматривают любовь, главным образом, как одну из принадлежностей туалета.

— Понимаю... Я вас вполне понимаю.

— Для молодежи это может быть и годится. Но наш брат требует большего. Хочешь... как бы это сказать?.. быть возбужденным, хотя бы пожатием руки или каким-нибудь ласковым словом, это страшно облегчает общение и наконец... даже ускоряет его.

— Уверяю вас, что все это будет, — отвечала Нелли и занесла в свою записную книжку соответствующую заметку.

— Но когда?

— Через несколько недель... Нужно ведь выучить их. И главное так, чтобы это выходило вполне естественным.

— В таком случае, я принужден буду отложить свой визит на несколько недель, — ответил старик и стал собираться уходить.

— Но посидите же! — пригласила его Нелли и как бы случайно схватила его за руку.

Старик сел. Нелли, не выпуская его руки, провела по ней несколько раз своими пальцами, затянутыми в шведскую перчатку, слегка пожала ее и сказала:

Я все это внушу девушкам, и вы получите полное удовольствие. Таким любезным господам всегда приятно сделать что-нибудь хорошее. — Она посмотрела на него влюбленными глазами. Старик улыбнулся и ответил:

— Благодарю вас.

В то же время свободной рукой он взял ее руку и стал играть ею.

— Снимите же мне перчатку, — попросила она и нежно взглянула на него.

Старик осторожно расстегнул пуговки и нежно стал стягивать перчатку, глядя почти с молитвенным восторгом на нежную холеную руку, появлявшуюся перед его глазами.

— Да стяните же ее совсем, — тихо настаивала Нелли, в то же время слегка пожимая ему руку.

Он стянул перчатку совершенно, и перед его глазами обнажилась до самого локтя белая прекрасной формы рука. А рядом с нею лежала другая рука в длинной черной перчатке, представлявшая собою волнующий контраст.

Старик дрожащими пальцами погладил обнаженную руку. Нелли приподняла ее немного, говоря:

— Можете...

Он склонился немного вперед и поднес руку к губам. Нелли положила затянутую в перчатку руку ему на лысую голову и провела по ней. Она чувствовала, как он все крепче прижимался губами к ее руке. Она осторожно встала, подошла вплотную к нему, взяла обеими руками его голову и поцеловала его в лоб.

Старик тяжело дышал и положил обе свои руки ей на бедра. Когда он сделал было попытку спустить их ниже, Нелли отклонилась.

— Этого нельзя, — тихо промолвила она.

— Ну... пожалуйста... Что хотите...

Нелли незаметно для него нажала электрическую кнопку, стоявшую на письменном столе. Минуту спустя одна из потайных дверей комнаты неслышно открылась и из находившегося в углублении лифта в комнате появилась в шелковой пижаме, с распущенными волосами, доходившими почти до колен, хорошенькая Мотта.

Нелли ловко увернулась в сторону, а ее место заняла Мотта, нежно взявшая под руку старика и увлекшая его в лифт.

Спустя минуту Нелли снова сидела одна.

Вскоре затем между нею и Иной произошел телефонный разговор. Результатом этой беседы было то, что на следующий день утром старик среди доставленной ему почты нашел письмо следующего содержания:

«С благодарностью принимаем ваше предложение увеличить, в интересах нашего союза, вдвойне ваш членский взнос. В связи с этим, просим вас при следующих посещениях нашего учреждения предварительно обращаться в осведомительное бюро, комната № 1.

С совершенным почтением и преданностью,

баронесса Вальтнер, Матильда Брюкнер, доктор Вольфганг фон Эрдт (президиум)».

«Талантливая девочка», — подумал Катц, после того как Нелли, окончив свой не совсем обычный для девушки из хорошего общества маневр, взяла со стола раскрытый роман и, как будто ничего не случилось, погрузилась в чтение. Он уже собирался было уходить, как вдруг раздался какой-то шум, заставивший его остановиться и снова посмотреть в комнату. Нелли говорила с кем-то по телефону:

— Кто именно? — переспросила она и на ответ, который ей был дан, возразила: — Какой советник? — В то же время свободной рукой она поставила перед собою маленькое зеркальце, привела в порядок шляпку и прическу, попудрила слегка, нос и протянула руку за маленьким флаконом духов, стоявшим тут же на письменном столе. — Ах, так, — крикнула она в аппарат. — Понимаю... так, так... Советник консистории и профессор теологии Шредер. Ну конечно... Один момент, а затем скажите ему, что я прошу его.

Она повесила трубку, быстро сняла с себя шляпу, спрятала зеркало, провела кружевным платком по лицу и стёрла с себя всю пудру; затем она отложила в сторону роман, вынула из письменного стола какую-то другую книгу, похожую форматом на библию, стянула с себя длинные шведские перчатки, выпрямила рукавчики, так что рукава ее доходили до локтей, затем нажала кнопку; в комнату вошел в наглухо застегнутом сюртуке, с цилиндром в руке советник консистории и профессор теологии Шредер.

Увидев перед собой молоденькую девушку, профессор запнулся и смущенно проговорил:

— Виноват, не знаю, я, кажется, не туда попал!..

При этом он одернул полы сюртука, надел на голову цилиндр и испуганно осматривал комнату.

— Позвольте узнать, что вам угодно? — спросила Нелли. И советник консистории, неправильно понявший ее слова, истолковав себе буквально их смысл, тогда как вопрос касался только причины его посещения, вздохнул облегченно и ответил:

— Мне собственно ничего... я очень рад... — и при этом он приблизился к письменному столу.

Катц едва не рассмеялся вслух: Нелли же продолжала сохранять невозмутимо серьезное выражение лица. Оба, то есть Нелли и Катц, однако, понимали, что профессор, думая, что он ошибся этажом, был теперь очень рад, не видя в комнате ни постели, ни шезлонга. Он снова снял с головы цилиндр.

— Не угодно ли вам будет присесть, господин советник консистории.

— С удовольствием, только я все еще не понимаю...

— Я дочь Матильды Брюкнер и член президиума. Мне поручено следить за духовной жизнью девушек.

— Так, так, тогда все в порядке. Меня поразила вначале ваша юность и ваша внешность...

— Я старше, чем кажусь, — возразила Нелли. — Но я нарочно стараюсь казаться моложе своих лет, чтобы приобрести легче доверие девушек. Со старшими дамами президиума они сходятся довольно трудно. Поэтому необходимо было, чтобы молодая девушка принесла себя в жертву. Конечно, это нелегко, но ради благородной цели можно многое снести.

Советник консистории сразу переменился. Он подошел к ней и протянул руку.

— Это делает вам честь, — сказал он.

— Сознание того, что делаешь добро, дает возможность не замечать дурного.

— В наши дни так редко встречаешь благородных людей. Тем более приятно видеть вас.

— Я убеждена, что многие думают не так, как вы, господин советник консистории, — ответила Нелли. — Несомненно, по поводу меня ходят разные сплетни.

— Только среди дурных людей, — старался успокоить ее советник консистории. — Тот же, у кого есть сердце и глаза, тот всегда будет относиться к вам с величайшим почтением.

Нелли, уже не улыбавшаяся теперь своей сладкой улыбкой, но старавшаяся придать выражению лица серьезность и почти торжественность, чтобы казаться старше, ответила:

— Ах, если бы все так думали, можно было бы работать с большей охотой.

— Вы должны стремиться заслужить одобрение не людей, а бога.

Нелли закрыла глаза, поникла головой и тихо проговорила:

— Я так и делаю. — И, помолчав немного, добавила: — Иначе я бы не выдержала.

— Встреча с вами, сударыня, — продолжал советник консистории, — укрепляет меня в моем намерении, рада которого я прибыл сюда.

— Могу я спросить, в чем состоит это намерение?

— Конечно... Я, как и прочие другие, в свое время получил проспект, где излагались цели вашего союза. Должен сознаться, я не мог подавить в себе некоторого сомнения, несмотря на то, что вполне понимал стремления союза. Мне, к сожалению, пришлось несколько раз горько разочароваться на поприще благотворительности. Чем только не злоупотребляли в этом деле? Но, тем не менее, мысль о вашем союзе не давала мне покоя. Быть может, потому, что он — явление из ряда вон выходящее. И вот во время раздумья мне пришла в голову идея, заставившая меня обратиться к вам.

— Если дело идет о том, чтобы ускорить процесс просвещения девушек, — а личность ваша служит залогом тому, — то вы, конечно, найдете у нас полное сочувствие.

— Прежде всего необходимо знать, достаточно ли ушел вперед процесс просвещения и могу ли я начать свою работу с надеждой на успех. Я хочу, не более и не менее, как преподавать бедным падшим созданиям закон божий.

Нелли запнулась на одну секунду, но сейчас же высоко вздернула головой и взглянула на советника консистории лучезарным взглядом.

— Это прекрасная мысль, — проговорила она.

— Меня радует, что вы относитесь к этому сочувственно.

— Разрешите мне одну минуту подумать?

— Будьте так любезны.

Нелли подперла рукой голову и нахмурила брови.

— Чем больше я это взвешиваю, тем яснее все становится для меня, — заговорила она снова, после короткой паузы. — Да, я усматриваю в этом огромную помощь тому делу, которому мы посвятили свои силы... Вы видите, я даже не могу удержаться от волнения.

И действительно, в глазах у Нелли стояли слезы. Советник консистории блаженно и сочувственно улыбался ей, говоря:

— Это меня в высокой степени радует.

— Мне кажется, что этим путем будет обеспечен успех нашим усилиям. Я не раз, как верующий человек, говорила себе: без религии наше дело не пойдет.

— Как приятно слышать это и как редко слышишь это теперь!

— И вы сами будете...

— Я буду считать эти уроки венцом и достойным завершением моей пасторской деятельности.

— Мне хотелось бы теперь же прийти к какому-нибудь окончательному соглашению.

— Это и мое желание. Правда, идя сюда, я прежде всего хотел только ориентироваться. Но после беседы с вами все мои сомнения исчезли.

— Хотя я не могу единолично решать такие вопросы, тем не менее, я твердо убеждена, что президиум немедленно даст свое согласие и даже положит вам известное вознаграждение за преподавание девушкам закона божия.

Советник консистории энергично замахал обеими руками.

— Что вы! Я не возьму за это денег, я хочу, наоборот, внести свой членский взнос, как все прочие, и прошу только разрешения дважды в неделю читать лекции всем девушкам вместе, а иногда давать наставления той или другой из них отдельно.

— Не смею против этого ничего возразить, тем более что я вполне согласна с вами.

— В таком случае, надеюсь, вы не откажете дать мне необходимые справки относительно характера и склонности девушек.

— О да, до самых мельчайших подробностей.

— Я, конечно, не имею в виду систематического преподавания. В данном случае, прежде всего надо стараться влиять на душу девушек.

— Понимаю. Вы хотите раздуть божественную искру, тлеющую в каждом человеке. Уже это одно имело бы большое значение.

Профессор утвердительно кивнул головой.

— Вы вполне понимаете меня. Лучше всего, по-моему, если я в течение некоторого времени позанимаюсь с каждой девушкой отдельно, чтобы составить себе понятие, как вести совместное преподавание.

— Это и мне кажется самым правильным.

— А когда, вы думаете, мог бы я начать?

— По-моему, господин советник консистории, лучше всего завтра.

— Отлично! Доброе дело нельзя откладывать, его нужно сейчас же приводить в исполнение.

Он поднялся.

— Значит, мы можем считать вас своим членом?

— Конечно.

Нелли также встала.

— Мне хотелось бы познакомить вас с мамой. Она может еще лучше меня дать вам сведения о характере наших девушек. — Нелли нажала электрическую кнопку, и на пороге в ту же минуту появился Антон Дрекслер, с которым Нелли успела незаметно переглянуться.

— Где сейчас находится моя матушка?

— У фрейлейн Лоны.

— Видите, — обратилась Нелли к советнику консистории, — мы все работаем по мере сил: мама даже пренебрегает своим искусством ради общего дела.

Советник консистории снова рассыпался в благодарностях, пожал на прощанье руку Нелли и вышел в сопровождении Дрекслера.

Как только за ним закрылась дверь, Нелли с помощью домашнего телефона уведомила о предстоявшем визите свою мать. Она изложила деловым тоном его цель и намерения. Из ее беседы Катц мог догадаться, что Матильда Брюкнер искренне была рада той помощи, которую предлагал советник консистории.

Гораздо интереснее был следующий разговор по телефону между Нелли и Иной. Активное вступление советника консистории они расценивали гораздо выше, чем двойное увеличение числа членов. Они немедленно решили принять его в члены президиума и перепечатать все свои проспекты, в которых его имя должно было фигурировать на первом месте. В этом здании, которое так искусно возвела Ина, советнику консистории отныне суждено было представлять самую монументальную колонну, которая укрепляет все здание: его участие в союзе должно было замазать рты последним скептикам.

«Здесь можно было бы изучать человеческую комедию», — подумал Катц.

Нелли после всех этих событий казалась несколько утомленной. Она откинулась на спинку кресла, взяла из фарфоровой бонбоньерки конфетку и стала сосать ее, закурив одновременно папиросу. Катц направился дальше. В следующей комнате в глубоком кожаном кресле сидела Мира Риссер и накладывала себе на лицо румяна.

Вошел Антон Дрекслер и доложил, что с нею хочет поговорить Лона. Не глядя на него и не прерывая своего занятия, Мира кратко ответила:

— Просите.

Лона вошла в элегантном матине, с распущенными волосами и в слезах.

— Дитя мое, как вы одеты! Так не годится... Что с вами?

— Все из-за вас, — ответила с упреком Лона.

— Из-за меня? Как так?

— Вы сами отлично знаете.

— Что именно?

— А то, что я всех готова с удовольствием подарить вам... но Вилли принадлежит мне!

— Какой Вилли?

— Блондин! — и сквозь слезы Лона залепетала: — Такой милый мальчик... У него такие прекрасные карие глаза. Он смотрит ими, как олень...

— Милая девочка, — старалась утешить ее Мира.

— Нет, нет! Пожалуйста, без ваших фиглей-миглей... Мне все равно, как вы будете меня называть: милая девочка или девка. У вас это выходит одинаково, но я хочу, чтобы Вилли был мой... Все девушки знают его. Никто к нему не лезет, даже когда я бываю занята... и Вилли всегда ждет. Он хочет только меня. Такой славный мальчик! А когда он сдаст экзамены, то поедет в Мюнхен и меня возьмет с собою. — Неожиданно она понизила тон: — Вилли любит меня, понимаете? Пусть это будет вам известно! И кто тронет моего Вилли, тому придется иметь дело со мною.

— Но кто вам сказал, что я...

— Вы думаете, я совсем дура? Еще в последний раз я заметила, как он изменился, совсем другим стал, только о вас и говорил мне. А сегодня он совсем не пришел ко мне. Хороши и вы, но я непременно пожалуюсь госпоже Матильде, та стоит за нас... Пусть она поговорит с вами.

— Но, дитя мое, будьте же благоразумны. Держите, пожалуйста, при себе своего Вилли. Мне до него нет никакого дела. А госпожа Матильда здесь решительно не при чем.

— Это верно? — спросила Лона, не вполне доверяя Мире.

— Вот вам моя рука, — подтвердила Мира.

Лона схватила ее за руку и поцеловала. Слезы брызнули у нее из глаз.

— Ведь я так люблю Вилли, — рыдала она. — Я только и жду его.

— Я этого не знала.

— А вы?.. Он вам нравится?

— Мне?.. Нет... Что это вам пришло в голову?

— Но вы его всегда оставляете около себя.

— Только поэтому?

— Да, зачем вы так делаете, если он вам не нравится, если вам этого вовсе не нужно...

— Ты ничего не понимаешь, дитя, — ответила Мира, кладя ей в рот пралине. — Пусть твой Вилли остается у тебя. А как обстоят дела с твоими другими друзьями? Например, с бароном Эшером?

— Кто это такой? — спросила Лона.

— Но ты же должна его знать...

Лона покачала отрицательно головой.

— Такой длинный, худой, гладко выбритый...

— Ах, Польр! Разве он барон?

— А ты не знала? Ведь он уже давно к тебе ходит.

— Да друзей у меня много, но имен их я не знаю. Только Вилли с первого же дня сказал, как его зовут, а также спросил мое имя и фамилию. А другие никогда не спрашивают.

— Значит, Польр тебе не нравится?

— Никто мне не нравится... кроме Вилли... — И Лона снова расплакалась.

— Чего же ты плачешь теперь, ведь я же тебе обещала...

— Да, но кто знает, может быть, Вили...

— Что с ним?

— Может быть, он не захочет. Может быть, вы ему больше нравитесь. Вы умнее, но я зато моложе и красивее.

— Я скажу ему об этом.

— Не может быть, вы этого не сделаете?

— Успокойся, сделаю... Мне он нисколько не нравится.

— Как? Вилли? — обиженно сказала Лона. — Тогда вы его не знаете. Он очень хороший человек. Иногда он приходит ко мне, разговаривает и даже вовсе не касается меня...

В этот момент в дверях появился Дрекслер и доложил:

— Фрейлейн Лона! (Согласно § 3 устава, учреждения, он должен был обращаться к каждой девушке, непременно титулуя ее «фрейлейн».)

— Вас спрашивает композитор!..

— А, весельчак! — воскликнула Лона, забыв сразу обо всех огорчениях. — Дайте мне еще одно пралине!

И не дожидаясь ответа Миры, она сама взяла конфетку, сунула в рот и убежала.

Катцу показалось, что во взгляде Миры, которым она провожала Лону, мелькнула зависть. Мира откинулась на спинку кресла и вздохнула.

В следующей комнате Катц увидел Ольгу, которую в доме все называли не иначе как «герцогиней». Вследствие этого некоторые из посетителей обращались с ней, титулуя ее «светлостью» или даже «высочеством», против чего она никогда не возражала. Катц знал, что «герцогиня» являлась инстанцией для особо секретных переговоров.

Посетители «герцогини» пользовались потайной дверью, находившейся на другой параллельной улице. У этой двери гостей встречал Макс Герцог, который, хотя и не носил синего фрака и коротких панталон, все же, несмотря на свой смокинг и хорошо выглаженные брюки, ничем не отличался от лакея. Он вводил гостей в небольшую со вкусом убранную комнату, в которой каждый оставался до тех пор, пока «герцогиня» не приглашала его к себе в кабинет. В тот момент, когда Катц заглянул в ее комнату, Ольга вела беседу с какою-то дамой, закутанной в непроницаемый вуаль.

— Разумеется, вам может быть оказано содействие, — сказала герцогиня, — и я вовсе не хочу казаться нескромной, но вы понимаете, что забота о репутации дома требует, чтобы дамы, являющиеся к нам, были молоды и хороши собою.

— У меня есть то и другое качество.

— Тем менее я понимаю вашу сдержанность.

— Положение, занимаемое моим мужем в общественной жизни, не позволяет мне быть вполне откровенной.

— Но я вас уверяю, что лица, занимающие самое высокое положение, удостаивают меня своим доверием.

— Охотно верю вам.

— Моя скромность является, так сказать, кредитом для всего предприятия.

— Понимаю.

— В данном случае дело идет о доверии за доверие.

— Мне пришлось бы, в таком случае, дать вам целый ряд объяснений и прежде всего по поводу моего мужа, а это мне неприятно.

— В этом нет особенной нужды. Я заранее уверена, что ваш супруг неправ. Так обыкновенно бывает.

— Это очень успокаивает меня.

— Ответственность за то, что вы по какой-либо причине оказались вынуждены прийти сюда, несет он. Ответственность, что вам не будет причинено никаких неприятностей, несем мы. Вы одна ни за что не отвечаете и не являетесь виновной.

— Вы очень успокаиваете меня.

— Супружеская верность — это заповедь для мелких людишек, мы же, развитые люди, смеемся над этим.

— Кроме того, это не имеет ничего общего с любовью, — прибавила со своей стороны дама, казавшаяся стройной и грациозной.

— Решительно ничего.

— Я, например, очень люблю своего мужа.

— Это всегда приятно слышать.

— Но, в конце концов, нельзя же требовать от его натуры большего, чем он может дать.

— Это было бы неблагоразумно и несправедливо. Бороться с его натурой это только каприз, а между нами говоря, человек с топкими нервами больше всего страдает от капризов своей жены.

— Я того же мнения, — ответила дама, — потому-то я и считаю обязанностью по отношению к своему мужу...

— В особенности, если его любишь и он заслуживает этой любви, — прервала ее Ольга.

— Когда мне это говорит такая умная и высокопоставленная дама, как вы, герцогиня, то у меня исчезает всякое сомнение. — Она сняла с себя вуаль, и Катц увидел тонкое, красивое личико еще моложавой женщины.

Ольга где-то уже видела это лицо, хотя не могла сразу вспомнить. Ей казалось, что она встречала эту женщину чаще всего в театре с каким-то пожилым, хотя еще весьма элегантным господином.

— Теперь, когда я имею удовольствие видеть вас, — сказала Ольга, — мне будет в высшей степени приятно оказать вам содействие.

— Нас никто не видит и не слышит? — спросила дама испуганно.

— Решительно никто. И если я правильно поняла вас, то, как мне кажется, мне будет возможно помочь вам в понедельник вечером и далее каждую неделю.

— В понедельник мой муж как раз...

— О, пожалуйста, — не дала договорить ей Ольга. — Всякие объяснения излишни. Вы не единственная в таком положении. У нас есть целый ряд молодых и пожилых дам, принадлежащих к лучшему обществу и ищущих у нас содействия.

— Это меня сильно успокаивает.

— Некоторые, как и вы, поступают так, вследствие благородного побуждения.

— Вследствие благородного побуждения? — переспросила с некоторым удивлением молодая женщина.

— Ну да, не ради денег, хочу я сказать.

— Рада денег? Бывают и такие? — воскликнула дама и опустила свой вуаль.

— Таких большинство! Чего не сделает тщеславная женщина, муж которой не в состоянии покупать ей дорогие наряды и драгоценности!

— Но это ужасно! — возмутилась молодая женщина.

— Мне понятны все человеческие слабости.

— Я бы этого никогда не сделала!

— Вам, к счастью, не нужно этого, — возразила Ольга, бросая взгляд на ее жемчуг.

— Я готова отказаться от всего, чтобы иметь настоящего мужа. Не ради денег, — она покачала головой. — Лучше я буду ходить совсем голой.

— Я тоже, — ответила Ольга, — и мы обе должны благодарить судьбу, что нам нет такой необходимости.

— Итак, в следующий понедельник?

— Вы, кажется, сказали в девять часов?

— Да; вы как себе представляете это?

— Очень просто: я представлю вам двух-трех мужчин, которые бывают у нас.

— Но они захотят видеть меня?

— Видеть? Конечно...

— Это совершенно невозможно...

— Вы боитесь встретить кого-нибудь из знакомых?

— Во-первых, это! А затем мне будет стыдно до-смерти.

— Но как же вы себе представляете?..

— Разумеется, под вуалью.

— Вряд ли на это согласятся наши посетители.

— Разве это непременно должны быть ваши посетители?

— Ах, так! Понимаю...

— Дело в том, что, так как у вас вращаются только мужчины из общества, то это было бы нетактично по отношению к моему мужу.

— И до известной степени опасно, — присовокупила Ольга.

— Ах, нет! Этого я никогда не причиню моему мужу.

— Вполне понимаю вас. И эта забота делает вам честь, несмотря на то, что ваш муж является виновной стороной.

— Это все равно, — возразила дама. — Этого не позволяет мне мое воспитание.

— Вы совершенно правы, сударыня.

— Материальная сторона, конечно, здесь не играет никакой роли.

— В этом отношении я с вами несогласна. Мы не представляем собою коммерческого предприятия, но являемся нравственным учреждением. Это нужно иметь в виду. Вы вполне откровенно объяснили мне свое положение, и мы рада семейного мира готовы оказать вам содействие.

— На такое условие я не могу согласиться.

— Тогда остается одно: это если вы захотите пожертвовать что-либо в наш союз, — иначе мы должны отклонить вашу просьбу.

— Я совершенно согласна с программой вашего союза.

— Тогда я буду очень рада, если вы запишетесь к нам в члены.

«Дело, по-видимому, развивается недурно», — подумал Катц и стал подниматься по узенькой лестнице в верхние этажи.

В столовой девушки как раз собрались ужинать. Стол был накрыт, и посередине стояла ваза с фруктами и графин с вином.

— Все-таки теперь другая жизнь, чем при старухе, — промолвила одна из девушек.

— В чем разница? — спросила Мотта. — В разбавленном водою вине? Раньше я пила другие марки.

— И за это они втройне выколачивают из нас.

— Вдесятеро, — поправила ее другая.

— И мы остаемся такими же, как были.

— Только теперь мы это больше чувствуем. Раньше мы об этом не думали.

— Теперь нас мучают этим.

— И в то же время ничего не изменяют.

— Мы давно уже забыли, что жизнь, которую мы ведем, считается грешной.

— Не грешной, а просто грязной.

— Мне решительно все равно. Я плюю на все.

— А что ты станешь делать через десять лет?

— Буду плевать, как и теперь.

— Будешь уборщицей в отхожем месте.

— Все лучше, чем здесь.

— Тебе хорошо говорить: у тебя чахотка и ты рано умрешь.

— Умирать мне не хотелось бы.

— Мне тоже что-то не хочется.

— Я боюсь смерти.

— А разве мы живем?

— А что же мы делаем?

— Ничего! Мне это нравится.

— Мне противны мужчины.

— Мне тоже. Но женщины еще больше.

— Прежде их здесь не было. С нас довольно было и мужчин.

— К тем мы уже привыкли.

— С ними, по крайней мере, знаешь, чего они от тебя хотят! Но женщины...

— Если бы у меня был муж, я не стала бы так жить.

— Я была бы ему верна.

— Я тоже.

— Но нас никто не возьмет.

— Четыре года тому назад я еще могла выйти замуж.

— Ври больше!

— Я была кельнершей, и мне три раза подряд делали предложение.

— Да, когда-то ты была недурна. Еще и теперь видно.

— Один из них был обер-кельнер. Теперь у него собственная гостиница. Как его звали?.. Кажется, Франц. Другой учился на аптекаря и сильно пил; у него были богатые родители, которые страшно огорчались его поведением. А третий был учитель; он был очень робок и краснел каждый раз, когда подавал мне руку. Это был честный человек. Каждый день на моем столике стоял букет. Очень плохонький и в большинстве случаев из цветов, которые он рвал сам. Он никогда мне этого не говорил, но я-то знала, что цветы от него. Он постоянно держал перед собой газету. Но только делал вид, будто читает, на самом же деле не спускал глаз с меня. И если я прикалывала к груди его цветок, он был страшно счастлив. Но иногда я забывала сделать это. Тогда он становился печальным, вставал и уходил. Однажды он пришел ко мне с какой-то пожилой женщиной: «Это моя матушка!» — сказал он. Старуха подала мне руку и пригласила к ним. Я ни разу не пошла. Он тоже перестал ходить. Только раз он пришел и принес цветы с письмом, в котором писал: «Лина, зайдите к моей матушке... Я люблю вас!» Но я так и не пошла.

— Почему же ты не пошла?

— Потому что была влюблена.

— В кого?

Лина поникла головой.

— В одного офицера. Он приходил каждую пятницу и говорил: «Лина, завтра ты ночуешь у меня!» Суббота был мой выходной день. Каждую субботу я шла к нему и была счастлива раз в неделю.

— Любил он тебя?

Лина отрицательно покачала головой.

— Нет. Но я любила его.

— Ты знала почему?

— Нет!

— Так было и со мною.

— Однажды я поняла, что у меня будет ребенок.

— Ври больше!..

— Ах, я была так рада!

— Рада?

— Это был счастливейший день в моей жизни.

— А он? Офицер?

— Я поменялась выходным днем с одной из подруг, освободилась и бросилась к нему. Я думала, он будет страшно обрадован.

— Думала?..

— Да, ведь мне было восемнадцать лет!

— Ну, а что он?

— Он выслушал меня и сказал: «В таком случае больше не приходи!» Я упала в обморок. Когда я пришла в себя, я оказалась дома в постели, а рядом на ночном столике лежал конверт, и знаете, что было в нем? Можете вы поверить? Нет!.. Вы никогда не поверите!

— Ну что? Что именно?..

Лина вся дрожала от волнения.

— Двести марок!

— Фи! — воскликнули девушки.

— Я разорвала деньги, потеряла место, родила ребенка и была настолько слаба, что не могла взяться ни за какую работу. И ради ребенка, чтобы заботиться о нем и воспитать его, я решила поступить сюда.

— А этот мерзавец?

— Самое ужасное, что я люблю его еще и теперь и буду всегда любить. Не только потому, что он отец моего ребенка.

— А что с ним сталось?

— Он стал почтенным человеком, имеет жену, детей и занимает несколько должностей.

— И ты никогда к нему не обращалась?

— Один раз рада ребенка.

— Что же он ответил?

— Напомнил, что дал мне двести марок, и запретил писать ему в будущем.

— И ты все-таки любишь его?

— Да!.. Потому-то и хорошо, что я именно здесь, а не в другом месте. Здесь я должна презирать самое себя и могу думать о нем без ненависти. Пока у меня еще осталось самолюбие, я возмущалась. И нередко мне казалось, что я его больше не люблю. Но теперь все это прошло. У меня только и осталось что любовь.

— А ребенок?

— Для него я умерла, и он никогда ничего обо мне не узнает.

Девушки помолчали, затем одна из них проговорила:

— Бедные люди!..

— Если бы они были лучше, их не нужно было бы жалеть.

— Матильда Брюкнер говорит, что если бы они захотели, то все могли бы стать хорошими.

— Но они не хотят.

— Госпожа Брюкнер говорит, что для этого их надо воспитывать. Нас она тоже хочет перевоспитать.

— А для чего нам быть хорошими?.. Для тех мерзавцев, которые приходят к нам?..

— Они не хуже нас...

— Мы должны оказывать влияние друг на друга, — промолвила Лона, повторяя слова Матильды Брюкнер.

— Как будто они принимают нас всерьез. Они просто смеются над нами.

— К чему нам быть хорошими? Все равно мы сдохнем здесь...

— Но они хотят помочь нам.

— Кто?

— Союз...

— Не эта ли Нелли, которая ненавидит юс? Или ее так называемый отец, презирающий нас и думающий только о своем деле?

— Из всех честно относится к нам только Матильда Брюкнер, но они водят ее за нос.

— Не понимаю, как они могут помочь нам! Определят меня на фабрику, что ли, где меня будут оскорблять за то, что я была здесь?.. Лучше уж я буду жить здесь.

— Они предполагают сделать из нас людей свободных профессий. Но для этого сперва мы должны стать энергичными, а энергии у нас и нет, потому что с поступлением в этот дом мы отказались от своей воли.

— Не с поступлением, а с приводом: это будет вернее, — поправила Мотта.

— Я поступила добровольно, и Анна тоже...

— Так вы виноваты, что сюда пришли.

— Если бы мы не были рождены, то не были бы здесь.

— Если бы мы родились богатыми, тоже не попали бы сюда.

— Если бы у меня была мать, я никогда не пошла бы сюда.

— Это всегда так говорится!..

— Я могла оставаться в магазине, где зарабатывала довольно хорошо.

— Я тоже.

— Но заведующий... Он все время приставал ко мне. Я тогда была еще девушкой и думала, что девственность бог знает какое сокровище... Поругалась с ним и убежала.

— Меня дома тоже всегда пугали этим.

— Мне следовало остаться, я была бы переведена на высшую должность, и тогда заведующий не мог бы ничего мне сделать; потом я вышла бы за кого-нибудь замуж.

— Со мною тоже так вышло. Если бы мои родители не сделали из этого такого скандала, я не погибла бы и осталась бы на своем месте.

— Если они хотят помочь нам, пусть помогают; однако до сих пор что-то не видно.

— Матильда Брюкнер говорит, что как только какая-нибудь из нас убедится, что она созрела для новой жизни, она может уйти отсюда и выбрать себе любую профессию.

— Я бы хотела иметь ребенка!

— Я тоже!

— Она не это имеет в виду, а какое-нибудь занятие.

— Нужно иметь мужа, ребенка и работу. Иначе все пойдет насмарку. Ведь на свете ничто не изменилось.

— Мы отрешились от того мира, и было бы лучше всего, если бы нас оставили в покое.

— Конечно, это было бы лучше всего.

— Анна тоже так говорит.

— Раньше мы никогда об этом не думали, а теперь только и говорим об этом.

— Теперь мужчины мне кажутся гораздо глупее. Раньше я как-то этого не замечала и вообще не обращала на них внимания.

— Они говорят один вздор и лгут не хуже нас.

— Все это так волнует... Я теперь днем даже спать не могу.

— Прежде до трех часов здесь всегда было тихо, а теперь никогда нет покоя.

Зазвонил домашний телефон. Требовали вниз Лону, Мотту и Лину.

— Надоело это! — воскликнула Мотта.

— Раньше этого не было.

— Я не пойду.

— Но ведь нужно!..

— Надо узнать, кто.

— Мне решительно все равно, кто.

— Но иногда бывает отвратительно.

Голос по телефону спросил:

— Ну, что же вы?

— Идем, — ответила Лона.

— Нет, не идем, — воскликнула Мотта и топнула ногой. Они стояли в ожидании, глядя на дверь.

В комнату вошли Ольга и Нелли, крича одновременно:

— Что это такое?

Мотта взяла за руку Лону и ответила:

— Я не могу.

— Почему это? — спросила Ольга.

— Не знаю... у меня нет настроения.

— Капризы, — закричала Ольга. — Этого еще не хватало! — Она повернулась к Лоне, испуганно глядевшей на нее.

— У меня тоже нет настроения, — робко сказала Лона.

— А у вас? — обратилась она к Лине.

Лина утвердительно кивнула головой.

— Это что же? Возмущение?.. Бунт?..

— Их надо хорошенько отхлестать, — вмешался в разговор Антон Дрекслер, вошедший в эту минуту в комнату.

— У меня такое чувство, что я не могу, — заявила Мотта, а Лина спросила робко:

— Кто там?

— Ах, так! Вы еще выбирать хотите! — насмешливо воскликнула Нелли.

— В будущем мы предварительно будем вам представлять фотографию с биографией, — издевалась Ольга.

— Но ведь иногда и у нас бывают человеческие чувства, — сказала Мотта.

— У вас? — переспросила Нелли, повела плечами и расхохоталась.

— Да, у меня, — ответила Мотта.

— Пробуждение совести в публичном доме? Этому никто не поверит.

— Но это так.

— По чьей же это вине?

— По вашей, — ответила Мотта.

— По моей? — переспросила Нелли.

— Вернее, по вине вашей матери. Почему она не оставляет нас в покое?

— Неблагодарные твари! — проговорила Ольга. — Так-то вы отплачиваете за добро, которое оказывают вам.

— Вы не понимаете нас, — поддержала ее Нелли.

— Но мы не можем быть сегодня такими, завтра другими. Либо то, либо это.

— Сперва станьте людьми, — сказала Нелли. — Тогда мы посмотрим...

— Ну, вперед! — торопил девушек Антон Дрекслер. Те, помалкивая друг другу, проскочили мимо Ольги и Нелли в двери. У оставшихся девушек в глазах стояли слезы.

— Не реветь! — крикнула им Ольга, а Нелли подумала про себя: «И везде-то мама стоит на дороге».

Двигаясь дальше по коридору, Катц встретился с писателем Бендером, шедшим с бумагой и пером в руке. Вследствие скудного освещения они едва не столкнулись друг с другом.

— Необходимо произвести некоторые улучшения, — сказал Катц, — чтобы не натыкаться таким образом друг на друга.

— Мне это нисколько не мешает, — возразил Бендер.

— Но другим может. Я лично совершенно не заинтересован. Но вы, по-видимому, архитектор? — спросил Катц, указывая на бумагу, которую Бендер держал в руке.

— Ни в малейшей степени. Я занимаюсь наблюдениями.

Катц рассмеялся.

— Делаете набросок для порнографической книги?

— И да и нет. Зависит от того, как вы понимаете это слово.

— Надеюсь, вы принадлежите к модернистам?..

— Почему это вам желательно?

— В интересах тех лиц, с которых вы рисуете портреты. Если вы модернист, тогда их, наверное, никто не узнает...

— Я не рисую портретов.

— А что же?

— Я стараюсь изобразить высшие человеческие ощущения.

— Понимаю.

— Я собираюсь издать книгу.

— Вы, значит, пишете.

— Списываю.

— Что?

— То, что здесь слышу. Моя работа чисто ручная.

— Беседы, которые здесь ведут, мне кажется, не заслуживают особого внимания.

— Я интересуюсь исключительно женщинами.

— Не думаю, чтобы умственный уровень женщины значительно поднимался в этот момент.

— Я слежу не за умственным, а за чувственным уровнем.

— В этом отношении вряд ли много разнообразия. Беседа, если вообще это можно назвать беседой, обыкновенно идет по проторенному пути.

— Этим я не интересуюсь.

— Так чем же тогда?

— Кое-чем иным. Знаете вы, что такое дадаисты?

— Звуки?..

— Примитивные звуки или возгласы! Те крики, которые порождает страсть.

— Вы что же, предполагаете их переложить на музыку?

— Нет, я собираю те возгласы высочайшего счастья, которые испускает женщина в моменты любовной страсти, так сказать язык страсти или, вернее, даже ее лепет.

— И с какою целью?

— Для книги под заглавием «Les Cris des Femmes»[1], с рисунками Байроса. Издание не для публичной продажи, и по цене в тысячу пятьсот марок за экземпляр.

Бендер полез в карман и вытащил лист бумаги.

— Вот список подписчиков.

— Будьте любезны включите и мое имя.

Катц подал ему свою визитную карточку.

— С удовольствием, — сказал Бендер.

— Идея очень интересна. Буду с большим нетерпением ожидать выхода книги.

— В ней отражается вся душа женщины. Так как именно в это мгновение она обнаруживает свою истинную сущность.

— Мне кажется, что в это мгновение все женщины испытывают одно и то же.

— Да, но проявляют свои ощущения по-разному. Так, о женщине, которая в этот момент продолжает думать все-таки о мужчине, а не о себе, можно с уверенностью сказать, что она безлична.

— Бывают разве такие?

— Я видел один раз.

— И что же она говорила?

— Она еле слышно прошептала: «Excusez!»[2] Разве это не трогательно?

Катц не мог не рассмеяться.

— Вы смеетесь, — сказал Бендер, — а разве в одном этом слове не сказался весь ее характер?

— Пожалуй.

Бендер вдруг оставил его и быстрым шагом направился по коридору. Катц не успел даже попрощаться с ним. Этот человек заинтересовал его. Он обернулся и увидел, как тот подошел к какому-то пожилому господину, который с большим интересом наблюдал за тем, что происходило за стеною. Они обменялись несколькими словами, затем Бендер вынул из кармана лист, и список подписчиков увеличился еще одним абонентом. Позднее Катц узнал, что Бендер был постоянным посетителем этих коридоров, работая по поручению Ины, от которой и исходила инициатива издания этой книги.

Доктор Винтер был человек деловой, не любивший пустых разговоров. У него не было идеалов, он обладал миллионами, и так как все знали об его колоссальном богатстве, то знакомства с ним искали главным образом ради денег, даже женщины. Они влюблялись в его деньги, и так как это занимало все их мысли, то у них недоставало времени влюбляться в него самого. Винтеру казалось это глупым, тем более что он видел, как другие мужчины, одаренные не более его и не более его интересные, все же были любимы. Таким образом, как-то раз он пришел к решению закрыть окончательно доступ к своему сердцу женщинам, хотя ему в это время было всего тридцать лет. Вместо этого он стал собирать старые картины и вскоре совершенно не мог понять, каким образом мог он в течение десятка лет тратить деньги и чувства на такие предметы, которые оставляли его теперь совершенно холодным.

В первый же день после официального открытия он одним из первых явился в заведение и потребовал, чтобы его провели к Марианне. Он хотел пройти к девушке, минуя осведомительное бюро, куда его направлял Антон Дрекслер.

— Только для первого раза, — сказал Дрекслер, несмотря на то, что Винтер сунул ему в руку ассигнацию в пятьдесят марок.

— Извините.

«Странно, — подумал Винтер, — кому это нужно», — и из любопытства отправился в бюро к Мире.

— Не желаете ли вы, чтобы я набросала вам краткую характеристику этой девушки? — предложила ему Мира, на что он немедленно же возразил:

— Нет, это мне нежелательно.

— Хотя бы только для того, чтобы знать, как лучше всего влиять на нее.

— Разве я поступаю к ней в гувернантки?

— Значит, вы не придаете никакого значения?..

— Характеру и духовному развитию? Нет! Наоборот, я считаю, что это мешает каждому человеку исполнять свою работу и призвание.

Мира рассмеялась.

— Если бы все так думали!

— Тогда мир был бы не столь сложным, и у всех было бы больше времени.

Он поднялся, вынул из кармана членский билет и сказал:

— Итак, прошу! Черную Марианну!..

— Она вам нравится?

— А разве это необходимое условие?

— Нет! Я только хотела сказать, что она плохо сложена и похожа на мальчика. По-моему, такой человек, как вы, должен обращать внимание на формы.

При этом она откинулась на спинку крема и протянула ноги, как будто лежала на шезлонге.

Доктор Винтер понял. Он соображал и рассматривал ее. Она была недурна, и он уже хотел было согласиться на молчаливое предложение Миры, но затем подумал: она замужняя женщина, у нее есть муж, ему это может не понравиться, могут произойти неприятности, в лучшем случае придется прибегать к осторожности... Нет! Слуга покорный! Он сделал поэтому вид, будто не понял жеста, и повторил:

— Может быть, Марианна не свободна?

Мира почувствовала себя оскорбленной, снова выпрямилась в кресле и ответила:

— Я здесь не для этого! Я не занимаюсь спариванием. Спросите там. Я слежу только за духовным развитием девушек.

— Вздор, — сказал Винтер, вышел и хлопнул за собою дверью.

Очутившись перед дверью Марианны, он остановился на мгновенье, вдруг почувствовав некоторую нерешительность. Почему он оттолкнул от тебя эту женщину, молодую, привлекательную и вполне соответствовавшую его вкусу? Потому, может быть, что Марианна вскружила ему голову? Он рассмеялся. Как можно! Эта маленькая девочка не могла идти ни в какое сравнение с Мирой. Она совершенно не возбуждала его чувственности. Почему же тогда он шел к ней? На это он не мог дать ответа. И тем не менее, он чувствовал, что ничто не может заставить его отказаться от этого посещения. Может быть, это было любопытство... В тот момент, когда он хотел постучать в дверь, ему пришла новая мысль: А что если у нее сидит кто-нибудь? Что если она крикнет: нельзя, я не одна! Он чувствовал, что это оскорбит его. Это не ревность. Он не знал ревности. Кроме того, Марианна ведь не знала, что он придет. Собственно говоря, подумал он, она должна быть чистой. Это идет ей. В этом доме она производит какое-то неестественное впечатление, почти чудовищное. Если бы кто-нибудь, рисуя плакат для «Золотой Девятки», решил изобразить в качестве символа продажной любви эту девушку, то всякий, взглянувший на такой плакат, расхохотался бы.

По коридору раздались шаги; в тот же самый момент доктор Винтер постучал в дверь. Но вместо ожидаемого ответа, из комнаты сзади него раздался свежий девичий голос:

— Иду!

Винтер обернулся. Марианна в легком платье шла по коридору.

— Не сердитесь, — обратилась она к нему с детской нежностью и положила обнаженную руку ему на плечо. — Мы сидели за столом и заболтались. Ты давно уже пришел?

Винтер взял ее за руку и ответил:

— Нет.

— Я рада, что ты пришел.

— Разве ты меня знаешь?

Она взглянула на него и отрицательно покачала головой.

— Нет, но ты мне нравишься.

— Ты мне тоже.

Они вошли в комнату. Марианна сияла. Она положила ему руку на плечи, посмотрела ему в глаза и промолвила:

— Какой ты молодой!..

— А ты совсем девочка.

— Мне осенью будет семнадцать лет!

— Совсем ребенок.

— Ты любишь таких?

— О, да!

— Мне хотелось бы быть старше.

— Почему же?

— Тогда я была бы такой же умной, как Анна.

— Это твоя подруга?

— Я ее очень люблю.

— Где она?

— Здесь.

— В этом доме?

— Тебя это пугает?

— И у тебя больше никого нет?

— Как же, есть! Ко мне все относятся хорошо.

— Нет, не здесь...

Она подумала и отрицательно покачала головой.

— Нет! Там у меня никого нет.

— Но раньше... Прежде чем ты сюда попала... Была же ты где-нибудь?

— Я нигде не была. Во всяком случае, я не знала людей.

— Кто-нибудь же воспитал тебя?

— Меня никто не воспитывал. Там, где я жила, были, правда, люди, но они никакого касательства ко мне не имели.

— Так, значит, тебе здесь лучше?

— Здесь у меня Анна. И другие девушки... Многие мужчины, которые приходят ко мне, также добры ко мне.

— Так что ничего другого ты не желаешь?

— Об этом я никогда не думала.

Винтер провел рукой по ее волосам и поцеловал ее в лоб.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она. — Ты любишь целоваться?

— Смотря с кем.

— Например, со мною? Нравлюсь я тебе?

Он взглянул на нее и ответил:

— Да, очень!

— Ну, так поцелуй меня...

Она приблизила вплотную к нему свое лицо, и так как он продолжал стоять не двигаясь, она обвила руками его шею и поцеловала его в губы.

— Нравится тебе это? — спросила она.

Он рассмеялся и взял ее за руку.

— Пойдем, Марианна, посидим.

— Ты знаешь, как меня зовут, — радостно сказала она, — и ни разу не был у меня. Кто тебя послал ко мне? Герцогиня?

— Я пришел сам.

— Значит, ты меня знаешь?

— Я видел тебя вчера в первый раз.

— И уже сегодня... — Она не скрывала своей радости.

— Если бы можно было, я бы пришел к тебе вчера.

— А теперь, когда ты пришел, ты не раскаиваешься?

— Нисколько.

Они сели. Марианна близко придвинулась к нему и обняла его.

— Ты такой серьезный, — сказала она и провела рукой по лбу.

— Отчего ты не весел?

— А ты разве весела?

Об этом ее никто никогда не спрашивал.

— Я?

— Разве все окружающее не влияет на тебя?

— Я ничего другого не знаю.

— Ты странная девушка, Марианна.

Она рассмеялась, покраснела и опустила голову.

— Правда, какая-то робкая.

— Нет, я вовсе не робкая.

— Нет, робкая...

— Я же знаю, какая я.

— Не в том смысле, в каком ты думаешь, Марианна.

— А в каком же?

— В другом.

Он взял ее за руку.

— Видишь, несмотря ни на что, ты осталась чистой.

— Иногда это мне тоже приходит в голову. Но иногда является кто-нибудь и бывает грубым со мною, и тогда мне кажется, что я такая же.

— Именно это и доказывает, что ты чистая.

— Ты думаешь, другие этого не чувствуют?

— Наверное, нет.

— Вот Анна так же говорит.

— Что она говорит?

— Что я чистая.

— Так оно и есть.

— Откуда происходит это, что я чувствую, а другие нет?

— Оттого, что в тебе живет нечто такое, что умерло в них.

— У меня есть стремление. Мечта!..

— К чему ты стремишься?

— К матери.

— Она умерла?

Он пожал ей руку, и она положила ему голову на плечо.

— Она никогда не жила. По крайней мере, для меня никогда.

Я никогда не знала... И тем не менее я постоянно стремлюсь к ней.

— Это чувство, влекущее тебя к матери, и заставляет тебя оставаться чистой.

— Не знаю, может быть...

— У меня мать тоже умерла.

— Ты очень любил ее?

— Очень, Марианна.

— Мне очень приятно, когда ты называешь меня Марианной.

— Теперь, мне кажется, я понимаю, почему меня влечет к тебе.

— Почему, скажи?

— Чувство к матери.

— Не понимаю.

— Равносильное чувство... Я часто буду приходить к тебе, Марианна, сидеть возле тебя, держать тебя за руку и думать о своей матери.

Она посмотрела на него и медленно проговорила:

— Эта моя вина, что ты стал печален.

— Ты ошибаешься, Марианна. Я просто задумался.

— Ты должен быть веселым! Я никогда не стану надоедать тебе. — Она вскочила на ноги и потянула его за руку: — Пойдем.

— Куда? — спросил он.

— Прости, пожалуйста, что я так долго надоедала тебе своими личными делами.

Она подошла к постели и откинула одеяло. Он сделал испуганный вид.

— Неужели у тебя это в голове? — спросил он ее.

Она повернулась к нему и с удивлением сказала:

— У меня? Дело не во мне.

— Нет, только в тебе.

Марианна все еще стояла, держа в руке одеяло.

— Ну, — спросил он ее.

Она опустила голову и тихо сказала:

— Мне стыдно.

— Марианна! — воскликнул радостно Винтер.

Она не понимала ого, но чувствовала, будто какой-то покров сорвали с ее глаз. Она отошла от постели, пожала ему руку и сказала:

— Никогда больше...

А он дополнил:

— Не должно быть между нами и речи об этом.

Была ли то любовь или только стыд, который он разбудил в ней? Он схватился за бумажник, но Марианна замахала на него руками:

— Нет, нет, не надо, — восклицала она.

Он не понял ее, но, увидев у нее в глазах испуг, стыд и радость, угадал ее мысли. Она боялась, что он сунет ей в руку какую-нибудь ассигнацию. Он покачал головою и сказал:

— Нет!

— Принеси мне цветы, когда придешь в следующий раз, — попросила она.

Он подошел к ней, взял ее за руку и поцеловал в лоб.

— Хорошо, Марианна.

Он ушел.

Ковда спустя полчаса Анна заглянула в комнату, Марианна сидела у себя на постели с сияющим лицом, и слезы текли у нее по щекам.

Другие комнаты ничем не отличались от обычных комнат подобных домов. Безличные и потому — безрадостные. Катц, интересовавшийся более коммерческой стороной предприятия, обращал гораздо больше внимания на деловую сторону учреждения, чем на психологические эксцессы, к которым он причислял и свидание между Марианной и доктором Винтером. То, что здесь нашли себе выражение именно естественные чувства, этого он не понимал. Ему даже казалось странным, что этот молодой человек из хорошей семьи, вместо того чтобы идти на кладбище и думать о своей покойной матери, отправился к этой девушке. С точки зрения предприятия Катц ничего не видел в этом, кроме нарушения порядка вещей, а следовательно ущерба для Ины, и потому он осуждал Винтера. Он считал, что если то, рада чего было взято предприятие, действительно осуществится, то никаких дел фактически делать будет нельзя и от всего учреждения не останется ничего, кроме хорошей репутации.

Но он ошибался, записывая в кредит Матильды Брюкнер инцидент, разыгравшийся между Винтером и Марианной. Правда, Матильда уже сошлась на короткую ногу с несколькими девушками, и пользовалась их полным доверием, но как раз про Марианну нельзя было еще этого сказать. Мадам Брюкнер чувствовала, что девушка эта не походила на других и, поэтому, только нащупывала почву для сближения с нею.

Катцу непременно хотелось видеть Матильду Брюкнер за работой. Он пересмотрел несколько комнат и, наконец, застал ее за оживленным разговором с Анной.

— Повторяю вам еще раз, дорогая госпожа Брюкнер, — говорила Анна, — хотя я знаю и чувствую, что вы являетесь единственной из всех, которая хорошо относится к нам и понимает нас, все же, если даже вы всем поможете, мне ничем помочь нельзя. И все, что вы говорите мне, и все, что на других производит известное впечатление, все это только укреплял меня в моем желании оставаться тем, что я есть.

— И чем вы никогда не будете.

— Я принуждаю себя к этому, и бывают дни, когда я выношу все без всякого возражения, совершенно так же, как и другие.

— Верите же вы во что-нибудь: в бога, в людей, в мать?..

— Ни во что, ни во что! — перебила ее Анна.

— Тогда в себя самое.

— Давно уже не верю! Ради этого я не борюсь, стремясь подавить в себе всякое чувство, всякую мысль, чтобы превратиться в бездушную вещь.

— Но это ужасно!

— Ужасно ли?

— Но, Анна! Ведь я так хорошо к вам отношусь!

Вы... да! Но другие! Например, герцогиня, эта прирожденная кокотка, которая по случайности судьбы стала приличной женщиной. Или Нелли, эта разряженная кукла, старающаяся своим дурацким смехом прикрыть свою бесхарактерность и пустоту.

— Анна! — воскликнула Матильда в ужасе. — Ведь Нелли моя дочь!

— Извините, я не подумала об этом. Но все равно я скажу правду всякому! Ведь меня тоже никто не щадит.

— Именно тот ложный портрет, который вы принимаете за мою дочь, доказывает мне, как необходимо вам пересмотреть ваши мысли, которых вы принципиально считаете нужным придерживаться.

— Мои мысли просты и ясны, так ужасно ясны, что я не допускаю ни малейшей ошибки.

— Мы все ходим вокруг и около, и поэтому мне так трудно договориться с вами.

— Я хожу вокруг и около? Мне кажется, никто не говорит определеннее метя. Я подразделяю людей на ре категории: людей и свиней! Если первых сравнительно мало, в этом не моя вина.

— Тем более вы должны стараться быть человеком.

— Я так и делаю.

— Тем, что погружаетесь все более и более в эту жизнь?

— Людьми бывают только те, которые не лицемерят.

— Согласна, но разве не лицемерие, когда вы заставляете себя быть тем, против чего восстает ваша природа?

— Но это соответствует моему желанию и намерениям. Понимаете? Чувство и рассудок говорят мне: ты так должна!

— Из протеста, может быть?

— Да. Это, во-первых. Затем из убеждения, — из чувства чистоплотности, как это ни звучит чудовищно.

— У вас ведь было такое чудное детство! Вы как-то рассказывали мне о нем.

— Хотите пережить со мною тяжелые воспоминания?

— Я хочу понять вас.

— Для лица постороннего моя жизнь интересна как фильма.

— Ваш отец ведь был одним из самых уважаемых граждан?

— Он остается им до сих пор, хотя мать моя умерла, а я нахожусь здесь.

— Он не может не желать видеть вас счастливой.

— Счастливой? Ему некогда было думать обо мне. Он не знал меня. Как же он мог знать, в чем заключается для меня счастье?

— А ваша мать?

Анна судорожно сжала пальцы и вздрогнула.

— Не говорите мне о матери!

— Я вам делаю больно, Анна?

— Да... Видите ли, моя мать... она была очень добра ко мне... и она знала меня.

— Она рано умерла?

— Она умерла за меня... или, вернее, из-за меня. Но все же виною был отец. Ее смерть на совести у него.

— Она была больна?

Анна улыбнулась, и легкие тени вокруг ее губ свидетельствовали о том, что она страдала.

— Больна? — повторила Анна. — У нее было все... не было только меня... И от этого она умерла.

— Так, значит, вы уже тогда?..

Анна покачала головой и ответила:

— Нет, но в глазах отца я уже тогда была... если не то, что теперь, то почти тем же.

— Вы жили не с родителями?

— Я жила с ним... до его смерти.

Она наклонила голову и взялась обеими руками за ручку кресел. Матильда также молчала. Спустя некоторое время Анна заговорила сдержанным голосом.

— И тогда... тогда для меня все кончилось... все!

— Бедняжка, — нежно проговорила Матильда.

Анна выпрямилась и посмотрела в глаза Матильды.

— Ребенок! У меня был ребенок...

— Вы, стало быть, были матерью?

— Он умер! — Она протянула вперед руки, ломая пальцы. — Я... я сама... погубила ребенка. Да, нашего ребенка... ведь он принадлежал мне и ему, а так как он уже умер, когда я родила, то ребенок принадлежал исключительно мне... только мне... никому больше.

Анна снова погрузилась в молчание, как будто забыв о присутствии другой женщины. Затем она с удивлением снова взглянула на Матильду и сказала:

— Ребенок был слепой.

— Это ужасно!

— Я пролила слишком много слез, когда носила его... Врачи смеются, они не верят, но я знаю, что это так!

— Бедняжка моя!

— Да! Я несчастная мать! Может быть, никогда ни одна женщина не ожидала с таким страстным нетерпением своего ребенка. Мне казалось, что вместе с рождением ребенка я снова верну его себе.

— А ваш отец?

— Он, как вы только что сказали, один из самых уважаемых граждан, хотя его дочь попала на скамью подсудимых.

— Вас оправдали?

— Да, несмотря на его показания. Я вижу как сейчас все это. Прежде всего, выступила моя мать, сломленная горем, но добрая, исполненная любви к дочери. «Я говорю вполне искренне, — заявила она, — что дочь моя честная девушка». «Мама!» — крикнула я ей со своего места. Она взглянула на меня своими добрыми глазами, затем подняла руку, любящую руку, так часто ласкавшую меня, и сказала: «Да, дитя мое! Я знаю, тебе ничего не будет». С этого момента я была совершенно спокойна и знала, что, несмотря на показания отца, со мною ничего не случится.

— А он? Он опроверг показания вашей матери?

— Он сказал: «Я давно отказался от своей дочери. Она мне чужая. Я не знаю даже, каким образом у меня оказалась подобная дочь». Но тут поднялась моя мать и заявила: «Благодаря мне». Отец взглянул на мать и возразил: «Это возможно. На, меня она, во всяком случае, не похожа». — «Расскажите, как все произошло?» — обратился к нему судья. Отец рассказал о моем детстве, о том, как баловали меня и как я злоупотребляла их доверием.

— Что же вы такое сделали? — спросила Матильда.

— Я влюбилась.

— В кого?

— В молодого художника, у которого ничего не было. А это в глазах отца было преступлением, так как он мечтал выдать меня замуж иначе. Однако этого отец не сказал судье. Он рассказал только, что я ушла из дому и поселилась в пансионате. Художник написал мне, и я не могла не согласиться. Мы обратились с просьбой к отцу, но он оставался непреклонным, а когда на его требование вернуться домой я ответила решительным отказом, он поместил меня в закрытый пансионат, где со мною обращались как с пленницей и неотступно следили за мной. Нам удавалось только изредка обмениваться письмами. Мы были в отчаянии, не видя никакого исхода, и так как оба были очень молоды, то решили вместе покончить с собою. Я бежала, два дня и две ночи мы были вместе, затем мы приняли яд; он умер, я же, к несчастью, была спасена. Когда я снова оказалась дома, отец саркастически сказал мне: «Это самое лучшее и самое простое разрешение вопроса». Будь я здорова, я не оставалась бы ни одного часа дома, но, во-первых, я была больна, а когда поправилась, то почувствовала, что буду матерью. Я была счастлива: иметь ребенка от него! Но отец пришел в ярость и проклинал меня, покойника и ребенка, которого я должна была родить. Я, однако, не обращала ни на что внимания. Счастье мое было слишком велико. Я видела, что это оскорбляло отца. «Вместо того, чтобы стыдиться, ты, кажется, гордишься этим», — говорил он мне. В таких случаях я выпрямлялась и отвечала ему: «Да, отец! Я горжусь и чувствую себя счастливой». — «Выродок», — ругал он меня. И вот однажды он привел какого-то длинноногого парня, напоминавшего собою карикатуру, глупого, истасканного и, как я впоследствии узнала, задолжавшего кругом. «Он женится на тебе, — сказал отец. — Он знает все, даже о ребенке. Твой грех стоит мне пятьсот тысяч марок». — «Благодарю, — сказал я, — но я отказываюсь и не хочу продавать себя со своим ребенком. У него есть отец и другого ему не нужно». Отец пришел в страшное бешенство. «Ты носишь мое имя! — кричал он. — Один раз я тебя простил, но во второй ни за что». Я была совершенно спокойной. «Тебе нечего будет прощать мне больше, отец», — ответила я. «Ты выходишь замуж, значит, ты согласна?» — воскликнул он. «Никогда, — ответила я. — Это было бы обманом и лицемерием». — «Берегись, я говорю тебе в последний раз: Да или нет?» — Он стоял передо мной с угрожающим видом, но я не дрогнула. Я в упор взглянула на него и ответила: «Нет». — «Тогда ты больше мне не дочь!» — «Отец!» — закричала я. Он указал мне на дверь и сказал: «Ступай!». Я ушла.

— Куда? — спросила Матильда.

— Куда могла я идти? Я была беременной и ничего не умела делать, но я вынесла все и, мало того, я была счастлива тем, что у меня есть ребенок. Мать помогала мне за спиною отца. Она страдала ужасно, приходила почти ежедневно ко мне и была так печальна, что я сидела и часами плакала, после того как она уходила, а затем, наконец, появился на свет ребенок: мальчик!

Анна снова, погрузилась в кресло и склонила голову.

— Успокойтесь, — говорила Матильда, — вы этим только вредите себе.

— Вы правы. Слезы и печаль старят. А это невыгодно для меня в моей профессии.

В словах ее слышалась горечь.

— Затем все кончилось. Я знала это. Но я оставалась спокойной, когда умер ребенок. Мне хотелось пережить процесс. Мне казалось, что я должна была сделать это рада отца моего ребенка...

— Вы хотели умереть?

— Я уже была мертва. Уже тогда я ничего больше не чувствовала. Но вот начался процесс. Отец выступил в качестве свидетеля против меня! Тут же на скамье свидетелей сидела моя мать, кроткая и молчаливая. Только раз вскочила она со своего места, выступила вперед и громко крикнула: «Из-за меня!» Это когда отец сказал: «Я не знаю, откуда у меня такой ребенок!» Затем она снова села на свое место, положив на колени руки и глядя на отца. Ни разу она не потупила взора. Я читала по ее лицу, что он говорил. Несколько раз она пыталась перебить его. Она открывала рот, но у нее пропал голос. Затем лицо у нее стало серое, как зола, зрачки остановились, она подняла было руку и вдруг рухнула на землю со скрюченными пальцами, прямая, как доска. Отец обернулся, судебный врач нагнулся над нею, пощупал пульс, покачал головой и заявил:

— Умерла!

Убийца стоял рядом с нею. Я бросилась к ней со скамьи подсудимых, — стража не успела остановить меня. Судья и адвокат отступили в сторону и пропустили меня... Только отец... Пусть будет проклято это слово!..

— Дитя, дитя! — старалась успокоить ее Матильда.

— Он один выступил вперед и не дал мне подойти к матери.

— Это жестоко!..

— И когда я против его воли хотела кинуться к ней, он схватил меня и отбросил от себя как какую-нибудь вещь, и голосом, который еще до сих пор отдается у меня в ушах, крикнул мне:

«Прочь, девка!» В эту минуту я поклялась смертью моей матери оправдать на деле это слово!

— Ужасно!..

— И каждого, кто приходит ко мне, я спрашиваю теперь: «Вы знакомы с моим отцом?» Я называю его имя и передаю ему поклон, а когда гость уходит от меня, я кричу ему вслед: «Скажите же ему, скажите моему отцу, что вы остались довольны мною!». Рада этого я должна оставаться здесь, жить здесь, пока будет жив мой отец. Через час после его смерти я буду свободна и снова буду принадлежать себе.

— И тогда?

— И вы еще спрашиваете? Что может быть со мною после этой жизни? Что может быть для меня другого, кроме вполне заслуженного покоя?

— Вы говорите о смерти?

Анна встала и, подойдя к Матильде, спросила:

— А разве есть что-нибудь другое?

Матильда взглянула на нее, взяла ее за руку и отрицательно покачала головой.

— Нет!..

Аши ответила на ее пожатие, положила ей на плечо голову, закрыла глаза и тихо сказала:

— Благодарю вас! Теперь я знаю, что у меня есть верный человек...

После этого рассказа Катцем овладело какое-то неприятное чувство, и он бросил свой обход.

[1] Крики женщин.

[2] Извините.

Глава 8

Глава 8

Баронесса и Ина по-прежнему каждую среду вечером принимал у себя за чайным столом.

С момента открытия публичного дома, этого нравственного учреждения для борьбы с развратом и торговлей женщинами, круг знакомых Ины и ее матери сильно расширился и качественно значительно улучшился. Те дома, которые до сих пор были недоступны им, раскрыли для них свои двери. Не вредило даже то обстоятельство, что Ина затеяла дело о разводе со своим мужем, ротмистром Мертенсом. Ротмистр принужден был выехать из дома жены и тещи и жил теперь снова, как холостяк, в казармах.

Он нарушил супружескую верность с одной из проституток «Золотой Девятки» и был пойман на месте преступления. Таким образом он являлся виновной стороной, обязан был содержать свою жену, даже после развода, и на его долю выпала большая часть долгов, о которых до сих пор он не имел ни малейшего представления. Было вполне естественно, что муж, и еще к тому же офицер, обязан был нести расходы по содержанию дома. То, что эти расходы вдесятеро превышали его содержание, было уже его личное дело.

Некоторые, сплетничая, говорили, что этот процесс не так уж неприятен для Ины и предрекали ее брак с графом Шелером. Однако вслух против нее никто не высказывался.

Только одна знатная старая графиня, игравшая в обществе первую роль и долго колебавшаяся, прежде чем завязать знакомство с Иной, как-то однажды высказалась против того, что Ина так откровенно говорит со своими друзьями о предстоящем процессе. Светский такт позволял ей касаться этого вопроса только в неопределенной описательной форме.

— Ваш муж, которого я знаю лишь по внешнему виду, так как он принимал участие в конских состязаниях, всегда очень мне нравился.

— Мне тоже, — выжидательно ответила Ина, не зная, куда метит графиня.

— Своей рыцарской манерой обращаться с женщинами он всегда напоминал мне хорошие старые времена, о которых в наши дни, к сожалению, слишком мало помнят.

— Он всегда был сама вежливость, — согласилась Ина.

— И при этом он производил хорошее впечатление.

— Он не только производил впечатление, но на самом деле был хороший человек. Я сильно буду чувствовать его утрату и мама тоже.

— Второго такого зятя не найти, — подтвердила баронесса и, вынув кружевной платочек, смахнула с глаз слезу или, во всяком случае, сделала вид, что смахивает.

А гости в это время думали: «Какие благородные женщины! Всякая другая постаралась бы очернить своего мула и доказать свою правоту». Графиня, однако, не удовольствовалась этим и снова заговорила на ту же тему.

— Не слишком ли строго поступили вы с ним, начав этот процесс?

— Если бы я следовала своему чувству, — с глубоким вздохом ответила Ина, — я знала бы что мне делать.

— А что именно, если это не будет нескромностью?

— Я бросилась бы ему на шею и уехала бы месяца на два путешествовать.

— Ина! Что с тобою? — воскликнула баронесса.

— Вот что я сделала бы!

— И вы поступили бы правильно, — сказала графиня.

— Но разве мы свободны? — задала вопрос Ина, — Разве хоть одна из нас может поступать, как ей хочется и как подсказывают ее чувства? Я не хочу говорить о требованиях света, хотя эти условности повсюду становятся нам на пути. В данном случае, на сцену выступают более важные соображения. Престиж предприятия, которому я отдала мое чувство, мой разум, мои силы, словом, всю мою жизнь, требует этого.

Многие утвердительно кивнули головою, но не все поняли.

— Если я, в качестве руководительницы и ответственного лица, выкажу слабость в нравственном отношении, это, несомненно, будет иметь самое вредное влияние на все наше учреждение. То же самое должен помнить и мой муж. Я не синий чулок, ничто человеческое мне не чуждо, и хотя я слишком высоко смотрю на брак, чтобы защищать измену, я все же признаю возможность смягчающих вину обстоятельств. Но здесь, в этом деле, обстоятельства являются, пожалуй, еще более существенными и важными, чем сам проступок. Муж мой хорошо знал, что я жертвую этому учреждению мое время, деньги и жизнь я все это с полного его согласия. Между тем, это не помешало ему избрать наше учреждение ареной для поступка, который все мы считаем священным.

— Но разве он был...

Ина, желавшая, чтобы графиня окончила начатую фразу, молчала.

— В «Золотой Девятке»? — спросила графиня.

— Именно там.

Гости, хотя все они уже знали об этом, пришли, тем не менее, в большое возбуждение и постарались как можно красноречивее выразить свое изумление и возмущение.

— Видите ли, — продолжала Ина, — это-то больше всего и оскорбляет меня.

— Это вполне понятно.

— И это-то больше всего и делает для меня невозможным, как ни протестует против того мое сердце, оставить случившееся без внимания.

— Это, так сказать, воспитательный пример, из которого девушки должны вывести для себя заключение, — промолвила Ольга.

— Если даже это не совсем так, — возразила Ина, — то все же, оставляя проступок мужа без наказания, мы рискуем погубить все, что с таким трудом нами было достигнуто до сих пор, так как девушки, — скрыть это, конечно, невозможно, — все равно узнают и увидят, что мы несерьезно смотрим на брак, хотя им самим проповедуем это, как самое высокое и важное в жизни.

— Теперь мне становится ясным, — сказала старуха-графиня, — и все же мне очень жалко.

— Мне тоже больно, — ответила Ина.

— Вы жертва вашего призвания, — сказал Вольфганг фон Эрдт, — но для нас дело выше личной жизни.

— Я обратилась со своим сердечным горем к президиуму, состоявшему из лиц, относящихся с симпатией ко мне и к моему мужу. К сожалению, однако, и президиум не мог мне помочь. Дело требовало этого, и мне не оставалось иного исхода.

— Неужели никто не мог дать какого-нибудь совета? — спросила графиня.

— Только одна госпожа Брюкнер высказалась против развода.

— Она артистка и думает несколько иначе, — заметила баронесса.

— О нет, — возразила Матильда, — я ручалась, не скрывая правды от девушек, так представить им все дело, что они извлекли бы еще пользу для себя.

— Вы слишком идеализируете ваших девиц, — сказала Ольга.

— Если бы я не верила им, неужели, вы думаете, я стала бы посвящать этому делу все свое свободное время?

— С ними нельзя быть слишком добрым, — промолвил фон Эрдт. — По моему мнению, на них лучше действует строгость.

— Как во всем, так и здесь, правда лежит посредине, — сказала Ина. — Все хорошо в свое время.

Все согласились с нею. Только Нелли решила возразить ей:

— Во всяком случае, — сказала она, — я немедленно отказалась бы от своих обязанностей, хотя они дают мне внутреннее удовлетворение, если бы кто-нибудь, совершивший подобный проступок, продолжал оставаться в президиуме.

Мира, подошедшая во время этой речи к попугаю, сидевшему на плече у Ольги, заметила, как та сделала едва уловимое движение плечом, после чего попугай склонил голову на бок и громко прохрипел прямо в лицо Нелли:

— Не мели вздора!

Это произвело роковое впечатление. Графиня похлопала попугая по спине и заметила:

— Ты, попка, хорошая птица, но ужасно не воспитан.

На попугая вдруг напал какой-то раж. Как только кто-нибудь произносил слово «нравственность» или начинал говорить о низком моральном уровне девушек «Золотой Девятки», он выкрикивал свою глупую фразу, и Макс Герцог принужден был, наконец, взять нарушителя мира на жердочку, которая теперь была уже вызолочена, и вынести его в другую комнату.

— Теперь мы освободились от этого enfant terrible, — сказала смеясь Мира, а графиня добавила:

— Смотрите только, чтобы он не выучился еще чему-нибудь похуже.

— А я как раз хотел возбудить вопрос, — сказал профессор, — чтобы его избрали на мое место в президиум. Он высказывает резкие суждения обо всем и может принести гораздо больше пользы, чем я.

Все рассмеялись, но в глубине души каждый подумал: «Как это бестактно».

Когда час спустя гости расходись, Ина шепнула на ухо герцогине:

— На будущее время оставляйте попугая дома: он компрометирует нас...

Глава 9

Глава 9

Граф проскользнул в комнату Анны. Дверь раскрылась ровно настолько, чтобы едва пропустить его. При этом он испуганно еще раз осмотрел коридор, желая удостовериться, не подсматривает ли за ним кто-нибудь, но, едва очутившись в комнате, он снова вернул себе обычный уверенный вид. Он подошел к Анне, читавшей книгу, и сказал:

— Ну, куколка, как дела?

Анна захлопнула книгу, встала и ответила:

— Благодарю вас! А как вы?

— Почему так формально сегодня?

Анна внимательно осмотрела его.

— Сегодня? — повторила она. — Я не знала, что мы с вами раньше встречались.

— С тобой или с какой-нибудь другой, не все ли равно, в конце концов?

— По существу дела, конечно, все равно.

— И в отношении личности тоже. Все вы похожи друг на друга, как одно яйцо на другое.

— Разве вы уже пытались узнать нас?

— Нет, до сих пор я при сближении с вами интересовался только одной приятной стороной.

— Мне кажется, эта сторона одинаково приятна у всех женщин, как здесь, так и за стенами этого дома.

— То есть, как это? — спросил он. — Ты или другая, — при этом он подумал об Ине, — по-твоему, это одинаково? Мне кажется, ты сама не веришь тому, что говоришь.

— А в чем же разница?

Граф не знал, что ответить.

— В чем?.. Ну, во-первых, там говорит чувство, во всяком случае... Иногда это делается из тщеславия, потому что льстит находиться в близких отношениях с женщиной, играющей роль в обществе, даже если она физически не особенно прельщает...

— Значит, ради хвастовства? — спросила Анна.

— Конечно, сознаюсь. Иногда, конечно, потому, что иначе нельзя, так сказать, из вежливости.

— Этого я не понимаю.

— Ну, представь себе, где-нибудь бываешь принят в доме, являешься постоянным гостем, — я ведь с тобой могу откровенно говорить, — и вот хозяйка дома в какой-нибудь день бросается тебе на шею... это случается... даже довольно часто. Если она тебе нравится, это хорошо, тогда это взаимно, но иногда она совсем тебе не по вкусу. Но что прикажешь делать? Нельзя же оказаться невоспитанным человеком. В такой момент все фаршированные трюфелями пулярды, которые ты съел у нее, и бесконечный ряд выпитых бутылок Мутон-Ротшильда проходят перед твоим мысленным взором. Чувствуешь себя до некоторой степени обязанным.

Ведь и раньше случалось, что подавали на стол блюдо, которое тебе не особенно нравилось, но из любезности к хозяйке ты от него все-таки не отказывался. Так и здесь... Кое-как проглатываешь не особенно вкусную порцию, ведь не умрешь же от этого!

Анна внимательно слушала.

— Да, теперь я понимаю, — проговорила она.

— Ну, вот видишь. Ты вообще смышленая.

— Кто это сказал вам?

— Певица... забыл, как ее зовут...

Он никак не мог вспомнить имя, а Анна, знавшая кого он подразумевает, не хотела напомнить ему.

— Черт возьми, — мучился он, — очень известное имя! В чем это я ее видел? Да, в «Изольде»! Есть такая опера?

— Вы, вероятно, имеете в виду знаменитую Матильду Брюкнер?

— Вот, вот! Именно ее. Она рассказывала о вас удивительные вещи.

— Очень нехорошо с ее стороны, а вам не следует верить.

— Я и не верю. Она говорит, что ты — взрывчатый снаряд. Если у женщины такой характер, она может быть где угодно, только не здесь; если же она очень молода и неопытна и попадет случайно в эту конюшню, она все равно скоро одумается и не останется здесь, а вернется назад к жизни.

— Если только мы будем считать, что жизнь там не похожа на эту конюшню.

— Это недурно сказано, — ответил граф.

— Там то же самое. Здесь нет, по крайней мере, лицемерия, и каждый ведет себя, как ему нравится.

— Верно. Там приходится сдерживать себя, а это, во всяком случае, довольно неприятная штука.

— Большей части людей ложь и притворство даются легко. Кому же это тяжело, тот лучше чувствует себя здесь. Разве он от этого хуже?

— Каждой приличной женщине приятно, если с ней хорошо обращаются.

— Кто презирает людей, тому безразлично, как они с ним обращаются.

Граф поразмыслил над этими словами и промолвил:

— Ах, так!

— И та женщина, которая бросается вам на шею и которую вы берете, так сказать, только из вежливости, гораздо более достойна презрения, чем любая из нас здесь, так как вы берете одну из нас все-таки только потому, что она вам нравится.

— Согласен.

— Если это верно по отношению к женщине, то это должно быть верно и по отношению к мужчине.

— В каком отношении?

— В том отношении, что мужчина также достоин презрения, если принуждает женщину в физической близости за деньги; он, пожалуй, даже хуже, чем та дама, которая обязывает к этому мужчину, угощая его старым бордо и пулярдами, фаршированными трюфелями.

Граф сделал задумчивое лицо и, как бы отвечая на собственные мысли, сказал:

— В таком случае, мужчины, посещающие подобные дома, еще презреннее женщин, находящихся в них. — Он против воли оторвался от своих мыслей и, повернувшись к Анне, спросил:

— Что?

Анна, наблюдавшая за ним, не заставляла себя просить дважды.

— У меня, во всяком случае, такое чувство, — ответила она, — что те мужчины, которые к нам приходят, немного стоят.

— Как ты можешь говорить подобные вещи? — воскликнул обиженно граф, в котором снова заговорили мужская гордость и классовое сознание.

— Я исключаю только юнцов и дряхлых стариков, — объяснила свое определение Аша, не в пользу графа, — так как те и другие не могут иметь успеха у ваших порядочных женщин.

— Ты очень дерзка, — ответил граф, но в душе какой-то голос говорил ему: «Но ты не совсем не права и я сам себя не понимаю».

— Во всяком случае, — снова заговорил граф, — таким путем ты не много приобретешь друзей для «Золотой Девятки».

— Это и не входит в мои расчеты.

Но если зарабатывает заведение, то и ты не остаешься в накладе!

— Я не особенно жадна на деньги.

— Может быть, тогда на мужчин?

— Нет! Они мне совершенно не нужны.

— Зачем же ты тогда сидишь здесь?

— По желанию моего отца.

— Как?

— Если вас это интересует, я могу дать вам рекомендательную записку к нему, и он вам все объяснит.

Граф находился в большом замешательстве. Еще никогда ни одна девушка не разговаривала с ним таким тоном. Вообще, он не понимал, каким образом он дал себя вовлечь в эту беседу, совершенно не относившуюся к делу. Сердясь на самого себя за проявляемый им интерес, он сказал:

— По-моему, всякий человек, просидевший в этом доме известное время, должен отучиться думать.

— Я тоже стараюсь добиться этого, и иногда мне это удается.

Чем сильнее заинтересовывался граф, тем все более несдержаннее становился он.

— Во всяком случае, пребывание здесь не располагает к разговорам о морали. Это просто нелепо. Ведь, в конце концов, сюда приходят не для того, чтобы выслушивать проповеди. Каждый, находящийся на известном месте, должен исполнять и соответствующие функции.

Слова его звучали точно приказ.

— Извините, — ответила ему Анна, — я думала, что вы один из обычных посетителей и не знала, что вы приставлены к нам в качестве учителя и воспитателя.

— Как? Что? — вспылил граф. — Я... в качестве учителя!.. воспитателя при вас?..

Анна была рада произведенным ею впечатлением.

— Не специально при мне, — поправилась она. — Но вообще в «Золотой Девятке».

Граф был окончательно смущен.

— Эта мысль настолько нелепа, — заговорил он, — что я, хотя это и не в моих привычках, вынужден раскрыть перед вами свое инкогнито и сказать вам прямо, кто я такой.

— Пожалуйста, не доходите до такого унижения, — возразила Анна.

— Нет, позвольте! Я уверен, что вы говорите это против собственного убеждения.

— Вовсе нет, — с едва уловимой насмешкой в тоне ответила Анна. — Я знаю установившийся обычай: никто никогда не говорит своего имени проститутке.

— Да, но когда завязался такой разговор, как у нас с вами...

— Нужно быть последовательным.

— Вы совершенно правы, — ответил граф, и на его лице появилось беспомощное выражение.

— Видите ли, — заговорила снова Анна, — когда приходят к девке, то свою личность оставляют за дверьми, как калоши.

Граф, не поняв насмешки, ответил:

— Это возможно. Но я не могу допустить, и это расходится с моей честью, чтобы вы думали, будто я в подобном учреждении...

— Не все ли вам равно, что будет думать о вас девка?

— Вообще говоря, конечно, все равно. Но в данном случае!..

— Мне кажется, если бы вы были даже самый мелкий прохвост, это было бы решительно все равно.

— Как?.. Что?.. Самый мелкий... Позвольте!

— Что же тут такого? Ведь расстояние между нами все равно не уменьшится, кто бы вы ни были.

— Но я вовсе не первый встречный.

— Не понимаю, как вы, будучи в таком месте, придаете этому какое-либо значение...

Граф, забывший о месте, в котором он находился, и о лице, с которым он говорил, перебил ее.

— Хотя бы я был чистильщиком сапог в Каире, я все равно был и буду графом фон Шелером.

— Я не вижу в этом ничего особенного.

— В чем именно?

— В том, что вы, граф фон Шелер, были бы чистильщиком сапог в Каире. Это вполне честное занятие.

— Вы так думаете? Граф и чистильщик сапог, — в этом кроется всегда какая-нибудь трагедия.

— Несчастье может случиться с каждым.

— Не всегда несчастье.

— Юношеское легкомыслие также простительно.

— Но обходится это легкомыслие чертовски дорого: иной, вследствие этого легкомыслия, так всю жизнь и гниет в навозе.

— Нужно иметь твердую волю выбраться из навоза. Иначе погрязнешь в нем еще глубже.

— Откуда вы это знаете? — спросил удивленно граф.

— Просто я так думаю.

— Богатая невеста была бы, конечно, самым простым исходом.

— Разумеется. Но приятнее, когда сам выберешься из этого. Граф подумал и утвердительно кивнул головой.

— Разве это возможно? — сказал он.

Анна не хотела дать ему заметить, что он забылся, размечтался и заговорил о самом себе.

— Если сам в себе не находишь достаточной силы, тогда необходима опора, — проговорила она.

— Дело в том, что чем больше залезаешь в долги, тем более кредиторы берут над тобою власть.

— Для чего же делать долги?

— Делаешь обыкновенно из эгоизма, из светского тщеславия!

Анна встала и подошла к нему.

— А вы попробуйте бороться.

— Это сильнее меня.

— Нужно только иметь решимость, — уговаривала она его. — Решитесь раз, и вы увидите, что дело пойдет.

— Слишком поздно.

— Разве вы ей дали слово?

— Более того. Я у нее весь в руках. Она может делать со мною, что угодно.

— Вы любите ее?

— Я не могу любить.

— Симпатична ли она, по крайней мере, вам?

— И да, и нет! Сегодня у меня такое чувство, что я должен быть ей благодарен, так как без нее меня вообще может быть не было бы. А на другой день я ненавижу ее и считай, что даже мое разорение было бы меньшим злом. Я более не я. Она владеет мною безраздельно. Автоматически я исполняю все, что она приказывает. Раньше, когда я пытался освободиться от нее, она перечислила мне все средства, с помощью которых она приковала меня к себе. Постепенно я привык видеть в ней свою судьбу. Я перестал размышлять, перестал сопротивляться. Я делаю то, что она хочет, но жизнью это никак нельзя назвать.

— Есть средство уничтожить эту власть.

— Такого средства нет!

— Я дам вам его. Поступайте, как я, и вы снова станете сам себе господином.

— Как вы?

Только теперь до сознания графа дошло, где он находится и кто с ним говорит. Но раньше, чем он успел окончательно опомниться и принять меры, Анна подошла к нему и заговорила:

— Скажите самому себе так: «Я, граф фон Шелер, благодаря своему легкомыслию и интригам женщины, опустился настолько низко, что стал противен самому себе. Точно так, как я отказался бы от дуэли с человеком бесчестным, точно так же я не могу пустить себе пулю в лоб, потому что этим не смою своего позора. Только трудом могу я вернуть себе самоуважение. Для этого же необходимо прежде всего покончить со старым, забыть все прошлое. Когда я стану другим человеком, я снова буду сам себе господином». Когда вы проникнетесь этим решением, отправьтесь немедленно в первую попавшуюся гостиницу, где вас не знают и где вы до сих пор ни разу не ужинали во фраке и белом жилете. Прикажите доложить о себе управляющему и скажите ему: Я, Вильгельм Шульце, ищу работы; определите меня туда, где у вас тяжелее всего: на конюшню к лошадям или дворником, который таскает чемоданы и чистит сапоги». Управляющий вас примет, и вы будете спасены. Но не делайте ничего наполовину, ибо это только затруднит ваше, превращение, не принимайте должности вроде дворецкого и шофера, где все вам будет напоминать о вашем прошлом. Это прошлое должно быть стерто раз навсегда. Граф фон Шелер не должен существовать больше.

Граф молчал.

— Мне собственно не от чего отказываться, — проговорил он спустя некоторое время, — так как граф фон Шелер в действительности уже давно перестал существовать.

— Ну вот! — радостью сказала Анна и протянула графу руку. Он схватил эту руку и поднес ее к губам.

— Благодарю вас!..

Затем он поклонился и вышел.

«К чему, к чему? — спрашивала себя Анна, по уходе графа. — Одним прохвостом меньше... — Она презрительно улыбнулась. — Кому от этого выгода? Миру? Нет! Ему? Может быть, но как тяжело купит он это, какой дорогой ценой? Разве в этом моя миссия? Когда я начинаю раздумывать о самой себе, то прихожу к заключению, что я — нравственный человек. — Она испугалась, выговорив это слово, и быстро провала рукой по губам. — Надеюсь, никто не слыхал, иначе я рискую быть выгнанной на улицу, где стану ближе к лону моего семейства. Слышишь, отец? Твоя дочь — девка! К твоему стыду! Правда, иногда она выходит из этой роли, как, например, сейчас; тогда она обнажает души своих посетителей, и они оказываются настоящими прохвостами, хотя ты гордился бы знакомством с ними. Подумай, отец, самый настоящий граф, принадлежащий к древнейшему роду, и он устыдился девки! Все бывает на свете... Тебе следовало бы когда-нибудь провести твой летний отпуск у своей дочери, как это и подобает отцу. Мне кажется, это было бы выгодно для твоего дела, — ведь ты тогда увидал бы людей с обнаженной душой и многому научился бы. Ведь многие приходят ко мне из любопытства, рада тебя. Только для того, чтобы убедиться, действительно ли я — твоя дочь. Ты мог бы очень хорошо воспользоваться мною как средством для достижения цели! Мне они выдают все свои секреты, когда я касаюсь их чувствительных мест. Это принесло бы тебе материальную пользу, деньги, отец! А деньги могли бы быть той основой, на которой мы построили бы наше соглашение. Ты зарабатывал бы деньги благодаря мне. Убийца!.. — Она испустила крик, громко призывая свою мать, и, как обыкновенно, этот возглас заразил других и передался из комнаты в комнату.

Выйдя в сени, граф не сразу пришел в себя. Что такое произошло с ним? Только из любопытства отправился он к этой Анне, о которой так много рассказывала ему Матильда Брюкнер, и, вместо приятного препровождения времени, он черт знает что пережил там. Со времени смерти матери ни один человек не говорил с ним так участливо. Вся его жизнь ушла на чисто внешние факты. Когда он прожил все состояние и не знал, что делать дальше, перед ним явилась Ина в качестве ангела-хранителя, потребовав в уплату за свою помощь брачный венец. О том, что она сама жила в долг, она умолчала. А когда она открыла ему это, было уже поздно, дороги назад уже не было. Погруженный в эти тяжелые думы, он, не отдавая себе отчета, спустился с лестницы и не видел даже, что внизу в вестибюле стояла Ина, беседовавшая с Матильдой Брюкнер.

Только, когда при виде его она издала возглас удивления, он остановился и проговорил:

— Ах, это ты!

— Вы грозите, граф! — ответила ему Ина. — Вы забыли, вероятно, что находитесь уже не там, где всем говорят «ты». Я не знала, что вы совершаете туда экскурсии.

— Я? — ответил он в большом смущении и провел рукой по лицу. — Ах, да! Совершенно верно! Извините, сударыня...

— По-видимому, вы сильно чем-то были заняты.

— Как так?

— Потому что никак не можете прийти в себя.

Граф стоял теперь рядом с нею; он протянул руку Матильде Брюкнер и сказал:

— Я последовал вашему совету.

— Вы были у Анны? — спросила Матильда, сильно заинтересованная. — Ну, что вы скажете?

— Разве вы не видите? — с насмешкой в голосе ответила за него Ина. — Эта девушка, по-видимому, совершенно околдовала его... Я же нахожу ее не столь пленительной.

— Я заходил к ней вовсе не из-за ее пленительности, — возразил граф.

— Ах, вот как! А я и не знала, что вы поддерживаете светское знакомство с девушками этого дома.

— Эта Анна — очень интересная личность, — сказала Матильда.

— И в то же время она обладает всеми качествами настоящей проститутки.

— Это не так, — возразила Матильда.

— А как? — спросила насмешливо Ина. — Неужели вы думаете, что граф играл с нею в шахматы?

— Возможно, — ответила Матильда. — Она очень недурно играет.

— Тогда ее нужно определить в шахматный клуб. Здесь она вообще оказывает дурное влияние на девушек.

— Это правда, — подтвердила Матильда. — Она стремится во что бы то ни стало помешать нам пробудить совесть в девушках, которых она считает безвозвратно потерянными и которые без размышлений занимаются своей профессией. По ее мнению, они чувствуют себя хорошо: они миновали или пережили процесс обезличения и если в них разбудить снова уснувшие чувства, то это повлечет за собою душевный конфликт, с которым они уже не сладят. Теперь же они ведут легкомысленный образ жизни и чувствуют себя отлично. Если же их научить снова думать, то они впадут в меланхолию и грусть.

— Но мы не можем допускать, чтобы какая-то девка указывала нам образ нашего поведения, дорогая госпожа Брюкнер? — возразила ей Ина. — Я должна вам еще раз сказать, что вы слишком фамильярничаете с этими девушками. С этим сортом людей следует поступать энергично, иначе они будут танцевать у вас на голове. Все не относящееся к делу должно быть вычеркнуто. Они злоупотребляют предоставленной им свободой.

— Я с вами не согласна. Наоборот, я думаю, что добром с ними можно сделать гораздо больше.

— С Анной, во всяком случае, иначе нельзя и, чтобы положить конец, я постараюсь удалить ее из дома. Она только мешает, оказывает на других дурное влияние, как это вы сами говорите.

— Да нет же! — воскликнула Матильда. — Я этого вовсе не говорила. И куда она пойдет? Она уже привыкла здесь жить.

— Так как деятельность в подобных домах приблизительно одинакова, то она быстро привыкнет и в Другом доме.

— Неужели вы хотите отправить ее в другой публичный дом?

— После полученного ею здесь образования не могу же я послать ее в институт благородных девиц?

— Отчего бы и нет? — с полным убеждением ответила Матильда.

— Я тоже так думаю, — подтвердил граф.

Ина громко рассмеялась и смерила графа насмешливым взглядом.

— Не сердитесь на меня, — сказала она, — но вы просто с ума сошли.

И она повернулась к ним спиною.

Глава 10

Глава 10

— Дорогой друг, — сказал профессор, обращаясь к молодому приват-доценту, который раскрыл перед ним свое сердце, — если вы меня спросите о лучших сортах фалернского вина, то я вам дам определенный ответ, но ответить на ваш вопрос: может ли быть фрейлейн Нелли Брюкнер подходящей женой для вас, я не считаю себя компетентным.

— Но вы знаете ее в течение многих лет, — возразил доцент.

— Светское знакомство не дает возможности узнавать людей, — и видя, что доцент смотрит на него с некоторым удивлением, профессор продолжал: — Сложных, во всяком случае. Вас, например, можно видеть насквозь, сразу до глубины вашего влюбленного сердца, — вер вы не станете отрицать, что вы влюблены?

Доцент покраснел, а профессор добавил:

— Ну, вот видите!

— Разве она такая сложная? — робко спросил доцент.

— Да во что, собственно, вы влюблены, мой дорогой друг? В красивое личико девушки? В ее сущность? Или в ее характер?

— Во все, — со вздохом произнес доцент.

— При каких же обстоятельствах случилось с вами это несчастье?

— Какое несчастье? — спросил доцент.

— Я хочу сказать, когда, вы впервые поняли, что у вас помутился здравый рассудок?

— У меня этого не было.

— Ну, оставьте. Любовь всегда имеет своим последствием помутнение рассудка; вот почему влюбленные должны прежде всего вступать в брак, так как если бы через известный промежуток времени к ним вновь возвращался бы рассудок, то большинство обручений излечивало бы людей и не приводило бы к браку.

— Я не вполне понимаю вас, господин профессор.

— В этом нет ничего удивительного, при вашем состоянии. То, что я вам говорю сегодня, вы поймете только после вступления в брак. Ведь на вас стоит только посмотреть, чтобы поставить несомненный диагноз. Для полного выздоровления вам необходимо проглотить горькую пилюлю и жениться.

— Я этого именно и желаю!

— При необыкновенной остроте вашего заболевания процесс выздоровления затянется у вас года на два, но известно по опыту, что брак излечивает даже от самой упорной любви. Поэтому я и полагаю, что вам придется отложить свои занятия года на два.

— Фрейлейн Брюкнер — необыкновенный человек.

— Не может быть? — иронически сказал профессор.

— Она необыкновенно умна для женщины, она будет помогать мне и окрылять мой ум.

— Аминь! — сказал профессор. — Выслушивая подобные фразы из уст моего ученика, на которого я возлагал самые лучшие надежды, я чувствую, как у меня по спине пробегают, мурашки. Пусть фрейлейн Брюкнер дарит вам крылья, рога или что угодно, но только пощадите меня.

Доцент поник головой и молчал.

— Вы благородный человек, обладающий мягким сердцем и крупным состоянием; следовательно, налицо все необходимые предпосылки, чтобы вас погубила женщина. — Профессор встал, протянул руку и сказал: — Мир праху вашему!

— От этих предсказаний вы могли бы избавить меня.

— Они придут вам еще раз на память когда-нибудь и, может быть, из них вы почерпнете силу, чтобы освободиться.

Когда молодой доцент стоял уже в дверях, профессор спросил его:

— А где вы вообще познакомились с фрейлейн Брюкнер?

Голова доцента ушла почти совсем в высокий воротник, как будто он хотел скрыть свое лицо.

— Где же? — переспросил профессор.

— Признаюсь, — ответил молодой ученый, — что я был на ложном пути.

— Ага!..

— Но она раскрыла мне глаза. — И голова доцента снова вылезла из воротника. — Она пробудила во мне совесть, придала мне мужество своею проповедью о любви, в силу которой мужчина только и имеет право на обладание женщиной.

— Но, к сожалению, она не исправила стиля вашего языка, — возразил профессор. — Так губит любовь даже серьезных и трезвых людей.

— Вы никогда не любили, — бросил на прощанье доцент и вышел.

Нелли Брюкнер знала, что молодой доцент придет. Она ошиблась только во времени. Он производил впечатление нерешительного человека и имел такой вид, как будто каждое действие, выбивавшее его из колеи, он должен был сначала семь раз примерить, а затем... отложить.

— Кто это? — спросила Матильда Брюкнер, когда горничная Нелли подала ей визитную карточку.

Нелли сделала таинственное лицо и ответила:

— Это пока еще неизвестно.

— То есть, как это? Разве ты читать разучилась?

— Имя не говорит ничего. Доктор философии Эдмунд Келлер, приват-доцент университета.

— А что ему нужно?

— Меня.

— Ты знакома с ним?

— Да.

— Я никогда не слыхала этого имени.

Но, может быть, оно станет тебе очень близким.

— Неужели ты хочешь сказать...

Нелли указала на дверь:

— Пожалуйста, мама, оставь нас одних. Твоя роль еще впереди. В первом явлении выступаем только он и я.

— Как легко смотришь ты на такие вещи.

— Это только так кажется.

— Можно принять господина? — спросила девушка.

— Я ухожу, — сказала Матильда. Но в дверях она еще раз повернулась...

— Смотри, не ошибись.

— Подсекись на меня, — ответила Нелли и, повернувшись к девушке, сказала: «Просите».

Доктор Эдмунд Келлер вошел. Он был смущен еще больше, чем во время беседы с профессором. Поклонившись Нелли, он сказал:

— Вы, конечно, удивлены...

— Нисколько, я очень рада.

— Вы произвели на меня такое сильное впечатление, сударыня. Мне хотелось бы, чтобы вы забыли причину нашего знакомства. В каком свете должен я предстать перед вами?..

— Вы устояли против искушения.

— Клянусь вам, что никогда больше...

Нелли остановила его жестом.

— Я не считаю себя достаточно компетентной принимать подобные заявления, и, вообще, доктор, я здесь не при исполнении моих обязанностей. Вы находитесь здесь в доме моих родителей, а не в «Золотой Девятке». Разговоры, которые ведутся там в интересах осуществления наших целей, совершенно неуместны здесь.

— Я восхищаюсь вами, — ответил он.

— К сожалению, я недовольна сама собой.

— Вас не удовлетворяет ваше призвание?

— Ах, если бы все были такие, как вы.

— Это меня радует.

— К сожалению, большинство возвращается на старую дорогу.

— Греховный мир.

— Мне не хватает... как бы это сказать... опытности. Я не вполне понимаю двигательную силу, заставляющую мужчин идти в такие дома, и вследствие этого не могу приводить достаточно веские аргументы.

— Я считаю очень удачной мысль поставить вас как символ чистоты перед вратами греха. Кто сохранил веру в женщину, тот там, где вы стоите, как бы охраняя вход, невольно преклонится перед вами и не позволит унизиться ни женщине, ни себе.

— Ах, если бы все так думали! Тогда я могла бы вместо того, чтобы приносить себя в жертву моим сестрам, позаботиться о самой себе.

— Это, во всяком случае, необходимо: вы еще успеете...

— В самом деле, доктор, поговорим о чем-нибудь другом. Поверьте, я страшно неинтересная.

— Позвольте мне не согласиться в этом с вами. Во всяком случае, мысленно я очень много посвящаю вам времени.

— Мне? Никак не могла бы подумать, что это возможно: ведь у вас есть свои занятия.

— После того, как я увидел вас, я не могу усидчиво работать.

— Очень жаль. Я слишком уважаю науку, чтобы сознательно мешать вам и вашей работе.

— От вас зависит, сударыня, окрылить ее.

— Вы переоцениваете мои достоинства. То, что вы приписываете моему влиянию, в действительности зависит от вашего собственного характера.

— Возможно. Но вы пробудили во мне добрые чувства, и эти добрые чувства будут жить и оказывать на меня влияние и в дальнейшем.

— Я счастлива, что хоть на одного человека повлияла в хорошую сторону.

— От вас зависит сделать меня вполне счастливым.

— Если я действительно могу это, я не откажусь.

— Вы согласились бы, если бы я попросил вас?..

— Сделать все от меня зависящее...

— В таком случае ответьте доверием на доверие! Я принадлежу вам.

— Право... я не совсем понимаю... это так неожиданно, если я не ошибаюсь... вы хотите...

Доцент подошел к ней, взял ее за руку и сказал:

— Я хочу, чтобы вы были моею женой!

Нелли опустила голову.

— А как же мама? — робко спросила она. — Она ничего мне не говорила.

— Ваша матушка?

— Да, она ничего не сказала мне.

— Должен признаться, — ответил смущенно доцент, — вы совершенно правы: мне следовало бы прежде всего переговорить с нею...

— Так мама ничего не знает? — спросила Нелли и сделала изумленное лицо. — И вы прямо говорите со мною?..

— Вы произвели на меня впечатление самостоятельной девушки.

— Именно от вас я этого никак не ожидала, Вы меня поставили в такое положение...

Доцент был страшно смущен и сконфужен.

— Конечно, это была ошибка, но я ничего при этом не думал дурного. Я только хотел...

Нелли встала и направилась к дверям.

— Останьтесь, пожалуйста, прошу вас, — умолял он ее.

Но Нелли взялась за ручку двери и, не удостаивая его взглядом, вышла из комнаты. Он глядел ей вслед и беспомощно стоял, не зная, что ему делать. Одно было ясно: он совершил ложный шаг. Но неужели это могло иметь решающее значение для того вопроса, от которого зависела, вся его жизнь? Он совершенно терялся, не зная, что предпринять, но в это время в соседней комнате раздались шаги, затем дверь раскрылась и в комнату вошла Матильда Брюкнер.

Доцент поклонился.

— Дочь сказала мне, что вы желаете поговорить со мною, доктор, — сказала Матильда, подавая ему руку.

Он снова поклонился и отрекомендовался:

— Келлер, доктор Эдмунд Келлер, приват-доцент университета.

— Знаю, — ответила Матильда, улыбаясь, и пригласила его сесть. Она хотела, насколько возможно, облегчить ему его задачу. — Дочь мне много рассказывала про вас.

— Неужели? — просиял доцент.

— И могу вам по секрету сказать, что говорила только хорошее.

— Когда... позвольте спросить вас... когда ваша дочь... говорила обо мне... хорошее?..

— Сегодня, и вчера, и вообще...

— Я чрезвычайно счастлив.

— Надеюсь, вы будете счастливы с нею.

Доцент просиял еще больше.

— Значит... вы не имеете ничего против...

— Да разве вы не знаете, господин доктор, что мы, родители, в настоящее время не пользуемся никаким влиянием на наших детей? Обыкновенно они ставят нас перед совершившимся фактом, и мы должны быть рады, если они нам представляют зятя, который приходится нам по вкусу.

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответил доцент.

— А так как моя дочь умна и знает, чего она хочет, и полагает, что будет счастлива с вами, то все мои симпатии уже на вашей стороне.

— Если я не ошибаюсь, — проговорил заикаясь доцент, — ваша дочь уже приняла, значит, определенное решение?..

— Конечно, — ответила Матильда, — и я пришла сюда именно для того, чтобы переговорить с вами. Она только что была у меня и сказала: «Поди, мама, и посмотри твоего будущего зятя, а потом скажи, правится ли он тебе».

— Так значит...

— Но разве это вам не ясно?

— Видите ли, из ее поведения по отношению ко мне это было не совсем ясно.

— Разве вы не обручились? Разве она не бросилась к вам на шею?

— То есть, конечно, она была мила со мною, но ничего не произошло такого.

Матильда открыла дверь и громко крикнула:

— Нелли!

— Что, мама? — последовал ответ, и в то же мгновенье Нелли вошла в комнату и спросила:

— Ну, как?

— Этот вопрос я или, вернее, мы хотели задать тебе, — ответила Матильда, указывая на доцента.

— Разве доктор Келлер не переговорил с тобой?

— Говорил, то есть, вернее, я говорила с ним.

— Но предложение исходит больше от него?

— Разумеется, — подтвердил доцент, — но судя по вашей сдержанности, я должен был прийти к заключению...

— К какому?

— Что мое предложение было слишком неожиданным для вас, между тем ваша матушка...

— У мамы такая уж привычка каждому говорить приятное для него; отдавая решение вопроса маме, я облегчила вашу задачу.

— Но, дитя мое, последнее слово зависит все-таки от тебя.

— Я тоже так полагаю, — поддакнул доцент.

— Ведь, в конце концов, ты же выходишь за него замуж, а не я.

У Нелли в голове мелькнула сумасшедшая мысль, что если бы женить доцента на матери, тогда Вольфганг фон Эрдт был бы Свободен. «Глупости, — подумала она и взглянула на Матильду, которая мечтала только о счастье своей дочери.

— Конечно, я, — сказала она. — У тебя есть муж. Но я, — ведь вы этого не знаете, дорогой доктор, — не такая уж молоденькая: мне скоро будет двадцать четыре года. Вы вряд ли на много старше меня.

— Годы тут не при чем, — возразил доцент.

— Я того же мнения. У меня муж на восемь лет моложе меня, а наш брак может считаться примерным.

— Ну, хорошо, — сказала Нелли и приблизилась к доктору Келлеру. — Раз ты, мама, поддерживаешь его предложение, а вы мне нравитесь, — эти слова она произнесла размеренно, с расстановкой, — то у меня нет причины для отказа.

Эта фраза мало напоминала страстный порыв, но для доцента было достаточно и этого, и по знаку Матильды он обнял Нелли и поцеловал ее в губы.

Нелли при этом показалось, как будто кто-то провел ей салфеткой по губам. Может быть, отчасти поэтому она не нашла ничего другого сказать, кроме слова:

— Благодарю!

Доцент неправильно истолковал себе это и подумал: «Какой ребенок! А между тем, в других вопросах она кажется такой зрелой и опытной».

— Ну, вот мы и обручены! — воскликнула Нелли. — Теперь нужно выпить шампанского, мама!

Она позвонила и приказала принести вина.

— Да, а кроме того, — продолжала она, — надо сообщить это и папе.

Матильда рассмеялась.

— Да! Как же это мы забыли? Скорей, скорей! — торопила Нелли девушку, помогая ей разливать шампанское. — Скорей позовите господина фон Эрдта.

Когда Вольфганг фон Эрдт, ничего не подозревая, вошел в комнату, Нелли направилась к нему с двумя бокалами шампанского, один из которых она протянула ему. Он взял и удивленно взглянул на нее.

— Чокнемся! — воскликнула она.

— По какому случаю? — спросил он и рука, его при этом дрожала.

Нелли указала на доцента и, смотря в упор в глаза Эрдту, объяснила:

— Я обручилась.

Вольфганг пошатнулся, бокал выпал у него из рук и разлетелся вдребезги.

— Это к счастью! — воскликнула громко Нелли и бросилась на шею к доценту.

Фон Эрдт опустился на стул.

— Что с тобою? — озабоченно спросила его Матильда.

Тот не отвечал ни слова, но продолжал глядеть на Нелли и на доцента, Матильда ничего не понимала.

— Радость действует иногда так же, как и испуг, — сказала она.

— Ведь должно же это когда-нибудь случиться! — воскликнула Нелли и поцеловала в губы доцента.

Тот плавал в блаженстве.

— Оставим их одних, — сказала Матильда и взяла Вольфганга под руку. Тот собрался с силами и потащился из комнаты, опираясь на руку Матильды. Едва они вышли за дверь, как раздался глухой стук, Фон Эрдт, потеряв сознание, свалился на пол. Нелли оставила доцента и бросилась вон из комнаты. Доцент остался один, продолжая утопать в блаженстве. Вызванный к Вольфгангу врач объявил:

— Глубокий обморок, но он уже приходит в себя.

Тогда Нелли оставила больного на попечении матери, а сама вернулась к доценту.

Тот пошел ей навстречу с распростертыми объятиями.

Глава 11

Глава 11

В первом же заседании президиума не было почти ни одного вопроса, по которому члены правления были бы одного мнения. Если, несмотря на это, не поднималось громких споров, то только потому, что всех объединяло одно желание: не скомпрометировать своего социального положения. А так как, кроме того, никто не опровергал другого, то, в конце концов, все расхождения и противоречия сглаживались, хотя бы только для вида. Мысленно же Ольга, например, никак не могла согласиться с тем, что из запасного фонда, куда поступали все доходы, она не могла брать даже половины того, что позволяла себе Ина. А Вольфганг фон Эрдт упрекал Миру за те барыши, на которые она считала себя вправе.

— К чему, — говорил он, — расширять область вашей деятельности, когда и так у нас бывает еженедельно до ста двадцати дам из общества?

— Не будем спорить из-за этого вопроса, — вмешалась баронесса и, обратившись к Мире, заметила: — Надеюсь, наш дом в будущем несколько ограничит свою клиентуру.

— Совершенно верно, оставим этот спор, — поддержала Ина свою мать. — Светская жизнь состоит из компромиссов. Никто не говорит о том, что неприятно слышать; в этом и заключается культура, а я полагаю, мы — люди культурные.

— Моя дочь совершенно права, — подтвердила баронесса. — Немецкая основательность повсюду вызывает одно отвращение. Мы должны научиться тому, что французы называют: «glisser»[1].

— Вместо этого займемся лучше тем, что не касается нас лично, — продолжала Ина.

— Например? — спросила Мира.

— Например, этой Анной. Я должна сообщить вам, что эта девушка своим поведением затрудняет даже работу госпожи Брюкнер.

— Если это действительно так... — начал профессор, но Ина не дала ему договорить и заявила:

— Я ручаюсь за это.

— Тогда я тоже стою за ее удаление. Одно только мне кажется нелогичным. Вы и госпожа Брюкнер стремитесь к противоположному. Госпожа Брюкнер имеет в виду благо девушек, вы же — самое предприятие.

— Мы, кажется, уже решили, — возразила ему Ольга, — не копаться в грязных вещах, а только скользить по ним.

— Тем более, — поддержала ее Ина, — что в данном случае от Анны страдает как благо девушек, так и самое предприятие... На это вы хотели указать, господин профессор.

— Не будем распространяться о таком пустяке: если девушка стоит нам поперек дороги, она должна быть заменена другой, — сказал Вольфганг фон Эрдт.

В этот момент вошла Нелли Брюкнер и сообщила, что мать ее не может прийти на заседание, вследствие неожиданной задержки. В действительности же Матильда Брюкнер уже давно не интересовалась самим предприятием и ограничивала свою деятельность исключительно посещением девушек, находя в этом глубокое для себя удовлетворение.

— Мы говорим как раз, — осведомила Ина новоприбывшую, — относительно исключения Анны.

— Вряд ли мама одобрит этот поступок, — возразила Нелли. — Так как хотя Анна и затрудняет ее работу среди девушек...

— Вот, слышите! — обратилась Ина к профессору. Нелли же продолжала:

— Она, тем не менее, очень высоко ценит ее человеческие достоинства.

— Благо целого не может страдать из-за одной личности, — заявила баронесса.

С этим согласились все.

— Тем не менее, — продолжала баронесса, — мы не можем даже и по отношению в ней упускать из виду высокие цели, преследуемые нашим союзом. Поэтому я предлагаю, чтобы при переводе этой Анны в другой дом...

— Кто примет на себя перевод девушки в другой дом? — спросил Вольфганг фон Эрдт. — Это нужно установить раз навсегда.

— По-моему этим должны заняться вы, — сказал профессор.

— Я готов!

— Нет, нет, — возразила Ольга, — мы позаботимся об этом. Мой муж возьмет это на себя! Ты согласен, Макс? — обратилась она к мужу.

— Конечно, если ты так хочешь, Ольга.

Никто не понимал, почему Ольга так стремилась взять на себя это дело.

— Тогда поручим это герцогине, — согласилась Ина и, обращаясь к баронессе, спросила: — Ты что-то хотела сказать еще, мама?

— Совершенно верно. Но господин фон Эрдт не дал мне договорить до конца.

— Я? Как это? — спросил он раздраженным тоном.

— Господин фон Эрдт, — вмешался профессор, — я должен поддержать баронессу. Сегодня вы не обладаете тем спокойствием, которое мы так ценим в вас.

— Возможно! Я сегодня слишком нервно настроен. Извините меня, баронесса.

— Я хотела сказать, что нам необходимо переговорить с руководительницей того дома, куда будет переведена Анна, чтобы она по-прежнему находилась под влиянием госпожи Брюкнер.

— Прекрасно! — воскликнула Ина. — Будьте любезны записать это в протокол, дорогой профессор: президиум в интересах блага других девушек с тяжелым сердцем решается на исключение Анны, но вместе с тем единогласно постановил перевести ее только в такой дом, где она и в дальнейшем будет находиться под нашим влиянием. И будьте любезны не забыть отметить в протоколе, что мы не пожалеем никаких расходов.

— Прекрасно, — сказала Ольга и что-то отметила у себя в записной книжке.

— Затем к нам поступил целый ряд жалоб, присланных по почте, — сообщил фон Эрдт. — Многие из посетителей жалуются, что девушки относятся к своим обязанностям несколько иначе, чем раньше. В особенности характерно письмо старшего преподавателя Отто Лассмана, который пишет следующее:

«Полагаю, что в качестве регулярного посетителя вашего заведения и убежденного сторонника преследуемых вами целей, я имею право указать на следующие недостатки и требовать их скорейшего устранения:

а) Меня поражает, что девушки, в противоположность существовавшему прежде порядку, когда они были скромны и отвечали только на задаваемые им вопросы, в настоящее время отягощают посетителей вопросами чисто личного характера. Так, например, белокурая Лона из комнаты № 4 при моем седьмом посещении 26 марта, между тремя и четырьмя часами дня, совершенно неожиданно задала мне следующий вопрос: «Милочка, что ты представляешь собою в частной жизни?» Мне не к чему, конечно, в качестве старшего преподавателя, подчеркивать вам, что я никогда не давал ей повода к подобного рода интимностям. Я попытался выяснить причину подобного любопытства, на что имею основание, как человек женатый и отец семейства, и получил на это ответ: «Ты не учитель?» Я испугался и подумал, не скрывается ли за всем этим рука моей жены, вследствие чего немедля же отвечал: «Как можно? Почему ты так думаешь?» Она указала мне на записную книжку, лежавшую на ночном столике, и сказала: «Потому что ты мне ставишь баллы. Я перелистывала ее, пока ты спал». Подумайте, как это неприятно! Как человек добросовестный, я все записываю, хотя бы для того, чтобы отдавать себе во всем отчет. Белокурая Лона стоит у меня на третьем месте. Между моей женою, занимающей по закону первенствующее место, и стройной Моттой. В то время как Лоне я три раза поставил по двойке и одну четверку, жене моей я поставил подряд три четверки. Мне не к чему говорить, что эти баллы вовсе не предназначаются для глаз этих девушек и поэтому должен настаивать перед вами на том, чтобы к моим вещам не прикасались, если мне случайно приходилось уснуть.

б) Когда спустя три дня я находился в комнате № 9 у стройной Мотты, та неожиданно заявила мне: «Папочка, ты сегодня рассеян». Вы понимаете, что подобный упрек мне особенно неприятен, как преподавателю. «Почему?» — спрашиваю я. — «Ты верхнюю рубашку положил на егерскую фуфайку». Я выпрямляюсь на постели и вижу, что действительно моя верхняя рубашка лежит на фуфайке. Это нелогично и путает человека при одевании. Дома все это обыкновенно приводит в порядок моя жена, но и та, несмотря на многолетний опыт в подобного рода вещах, иногда перепутывает и кладет отдельные принадлежности туалета в обратном порядке. И здесь, как в комнате № 4 у Лоны, мне снова пришла на память моя жена, и я спрашиваю вас, не являются ли иллюзорными мои посещения «Золотой Девятой», раз и мне постоянно напоминают там о том, от чего я ищу забвенья, хотя бы на два-три часа.

в) 4 апреля я находился в № 11 у бледной Лены. Разумеется, ей я тоже ни разу не раскрывал моего инкогнито. С первого дня моего посещения я известен ей под именем адвоката Александра Влаха. Это один из моих друзей. Так как он принципиально не посещает публичных домов, то этот псевдоним кажется мне наиболее удобным. Можете себе представить мой ужас, когда Лена, испытывая на себе влияние моей индивидуальности, вдруг воскликнула: «Отто, любишь ли ты меня?» — «Как? Что? — воскликнул я, вырываясь из ее объятий. — О каком Отто идет здесь речь? Меня зовут Александром». Бледная Лена стала еще бледнее и начата извиняться: «Прости меня! Я думала о своем Отто». — «О каком это Отто?», — спросил я, не помня себя от ярости. Она обвила мою шею руками и зашептала: «Не сердись, Александр! Для меня ты, несмотря на твою лысину, всегда Отто». Прошу вас произвести строгое расследование и установить, кто этот Отто. Если это я, то будьте любезны убедить Лену из комнаты № 11 в противоположном.

С почтением, доктор философии Отто Лассман,

старший преподаватель».

Граф Шелер, вошедший в зал во время чтения этого письма, громко рассмеялся. Нелли Брюкнер, заткнув себе уши, погрузилась в чтение книги, лежавшей перед нею на столе.

— Не знает ли кто-нибудь, кто этот Отто? — спросил Вольфганг фон Эрдт.

— Ну, конечно, маленький летчик, — ответила Ольга.

— И она влюблена в него?

— Вот результат воспитания Матильды Брюкнер, — сказала Ина. — При полном отупении девушки относились к своим обязанностям чисто деловым образом. Полная бездушность — самое главное для женщин подобного рода, а госпожа Брюкнер пробудила в них чувство. А так как она не могла коснуться глубин их души, то теперь это чувство загорается с легкостью соломы. В результате, бездушный механизм отказывается работать, и каждая мысль принадлежит только любимому человеку. Отсюда Отто вместо Александра. Конечно, это отталкивает, но этот болван учитель понимает иначе.

— Не поставить ли этого старшего преподавателя в угол? — проговорила Нелли, не открываясь от книги.

Некоторые поняли и рассмеялись.

— Пожалуй, можно было бы рискнуть.

— Да, это удержало бы других от подобного рода заявлений.

— Нужно облечь это в такую форму, чтобы каждый посвященный понял, что тут идет речь не о сущности дела, а только о преподавателе.

— Вы умная девочка, — заметила баронесса.

— Можно было бы написать так, — сказала Нелли и прочитала проект письма:

«Господину старшему преподавателю доктору Отто Лассману.

Из полученного нами вашего заявления мы усматриваем, что вы развратник. Злоупотребления, совершаемые вами в нашем нравственном учреждении, настолько беспримерны, что президиум единогласно постановил намеренно исключить вас из числа членов союза. Оставаясь верными принципам нашего союза, мы вынуждены сообщить адвокату Влаху и вашему непосредственному начальству нотариально заверенную копию вашего письма. Членские взносы, выплаченные вами по сей день, возвращаются вам обратно вместе с настоящим письмом.

От имени президиума —

баронесса Вальтнер-Вольфганг фон Эрдт».

— Такое письмо, во всяком случае, нужно будет отправить, — решила Ина. — Возможно, что все это не что иное, как попытка скомпрометировать нас. У нас не мало завистников и врагов. Наш ответ в достаточной мере убедит их. Если же, что также весьма вероятно, письмо настоящее, то наш ответ будет первоклассной пропагандой. В таком случае...

Ина нахмурилась, а затем рассмеялась.

— Что такое? — спросили присутствующие.

— В таком случае господин преподаватель явится к нам для переговоров.

— Тогда будет видно, как нам поступать.

Решено было послать письмо и ожидать, как будет на него реагировать преподаватель.

Для примера Ина прочла президиуму еще другое анонимное послание.

«Двое разочарованных браком ищут то, что они думали найти друг у друга, но чего не нашли. Он — демоническую женщину, она — жестокого человека. Существуют ли такие вообще? Если да, то может ли ваше учреждение оказать содействие? Просим ответить. Почтамт, до востребования на буквы А. Ф.».

Нелли Брюкнер опять без всякого затруднения составила ответ, гласивший:

«Необходимые для счастливого брака условия мы можем вам предоставить немедленно».

Затем последовал ряд писем, в которых авторы их жаловались на излишнюю чувствительность девушек, усложняющую общение с ними; другие же своими заявлениями доказывали, что существовало немало лиц, которые посещали «Золотую Девятку» исключительно из грязных побуждений.

Нелли, опершись локтями о стол, снова погрузилась в чтение, не принимая участия в заседании. Но когда заявления стали слишком однообразны, она захлопнула книгу, встала и вышла из комнаты.

— Куда? — крикнул ей вслед фон Эрдт.

Но Нелли, не оборачиваясь и ничего не отвечая, захлопнула за собою дверь.

— Может быть, вообще довольно? — спросил фон Эрдт.

— Я совершенно не понимаю вашего, беспокойства, — возразила баронесса, — вы всегда такой положительный. Дочь вашу я еще понимаю. Ей противно, когда заходит беседа на подобные темы, и хотя жалко, что она ушла, но все-таки я вполне понимаю, что ее чувство девушки возмущается, но вы-то ведь не молоденькая девочка.

— А ваши драмы и романы показывают, что вы не так уж боитесь касаться эротических тем, — поддержал баронессу профессор.

— Прошу вас без личностей, — раздраженно ответил фон Эрдт.

— Если вы чувствуете себя таким раздраженным, — заметила в свою очередь Ина, — уступите место председателя герцогине.

Фон Эрдт вскочил со своего места и, хлопнув рукой по столу, сказал:

— Делайте, как вам угодно!

— Как вы несдержаны! — упрекнула его баронесса.

— Возможно, — возразил фон Эрдт, — но в конце концов, тут потеряешь всякое терпение.

Он схватил лежавшее сверху очередное письмо и, бросив на него еще взгляд, гневно разорвал его. Затем он передвинул к Ольге все бумаги и сказал:

— Пожалуйста, сударыня, — поклонился и бросился вон из комнаты вслед за Нелли.

По его уходе Ина сказала:

— Что с ним такое? Обыкновенно он такой вежливый...

С чисто женским инстинктом Ина взяла лист бумаги, который он разорвал перед уходом, и, складывая его, сказала:

— Может быть, эта бумага является причиной?

— Что это такое? — спросили остальные.

— Насколько я могу разобрать, тут написано следующее:

«Заявление президиуму:

Предлагаю принять моего жениха д-ра Эдмунда Келлера в состав президиума, ввиду того, что я сама принуждена буду отказаться от возложенных на меня обязанностей.

С почтением,

Нелли Брюкнер».

— Она обручена! — воскликнула Ольга.

— Но как же это?

— Вот и причина его раздражения!

— Но ведь об этом обыкновенно сообщают!

— Насколько мне известно, это случилось только вчера.

— Ну, конечно, это его близко касается.

— Что ж тут такого? Келлеры, хотя и не дворяне, но все же люди очень почтенные.

— Это все равно!

— Ведь про них рассказывают разные вещи.

— Госпожа Брюкнер — большая артистка...

— И очень хороший человек.

— Конечно, но как жена фон Эрдта, все-таки немножко стара.

— И немножко филистерка...

— Нелли, во всяком случае, ушла далеко от нее.

— Да, конечно, она не такая недотрога, какою кажется...

— Неужели вы хотите сказать, что она и фон Эрдт?..

— Ну, что вы... Конечно, нет!

— Как вы можете это думать?

— Теперь все возможно...

— Ну, что вы!

— Конечно, нет!

— А все же...

— Разумеется, ведь видно...

— Да и по ней тоже...

— Ведь они были неразлучны!

— Как-то он это вынесет!

— Лишь бы не вышло какого-нибудь скандала!..

— Разумеется, до всего остального нам дела нет...

— В конце концов, такое нам дело до их взаимных отношений?

— Он, во всяком случае, казался очень раздраженным.

— Может быть, вы пойдете и попробуете успокоить их!..

— Под каким предлогом?

— Ну, хотя бы под предлогом этого письма...

— Чтобы узнать его мнение.

— Ведь это и ого касается.

— По крайней мере, его семьи...

— Кроме того, нам ничего неизвестно об ее обручении.

— Но он ведь разорвал бумагу?

— Можно будет сказать ему, что он по рассеянности разорвал другую.

— Пожалуй...

— Так идите же, — настаивал профессор.

Ина встала и направилась к дверям.

Баронесса же в это время думала: «Девушки доставляют нам гораздо меньше хлопот, чем мы друг другу».

Нелли едва успела войти в приемный зал, как туда же влетел фон Эрдт, который сбежал опрометью с лестницы.

— Ты здесь! — воскликнул он. — Наконец-то! В течение целого дня я стараюсь поймать тебя, чтобы хоть минуту переговорить с тобою наедине. Ты все время избегаешь меня.

— Точно так же, как и ты меня.

— В каком это смысле?

— Вот уже два года, как ты увертываешься от прямого ответа.

— Это неправда!

— Ты старался уговорить меня. Разве это не одно и то же?

— Для осуществления нашей цели необходимо время.

— А ты разве воспользовался временем?

— Конечно! Ты отлично знаешь, что твоя мать уже давно жена мне только по имени.

— Да, но ты до самого последнего времени не мог окончательно порвать с него.

— Я стремился к этому до вчерашнего дня, хотел этого все время. Я только хотел, чтобы этот разрыв прошел для нее безболезненно.

— Осуществление подобного решения требует с твоей стороны активного выступления, а на это ты неспособен.

— Я медлил, потому что у меня есть совесть.

— Странно! По отношению ко мне у тебя совести не было.

— Не будем упрекать друг друга. Мне, во всяком случае, противно доискиваться, кто же из нас больше виноват.

— Виноват?! Разве можно говорить о виновности, если рое любящих людей неудержимо стремятся руг к другу?

— Называй это как угодно. Но согласись, что наша связь не совсем обыкновенна.

— Тут дело касается, главным образом, любви. А также тех людей, которые захвачены этой любовью. Прежде чем овладеть мною, ты выступал перед мною в роли героя. Я поверила твоему героизму и отдалась тебе. Ты же, овладев мною, решил, что твоя роль кончена. И теперь выясняется, что ты был не герой, а трус.

— Нелли!..

Она пожала плечами и сказала:

— Ты же сам видишь.

— Не думаешь же ты, что я допущу это обручение?

— В роли кого намерен ты заявить протест? Ты мне не отец, не опекун. Разве в качестве любовника.

— Нелли!..

— Твои угрозы не очень убедительны.

— Ты отлично знаешь, что я могу воспрепятствовать этому браку.

Она равнодушно улыбнулась и покачала отрицательно головой.

— Каким же это образом?

— А тем, что я...

— Не кричи так! Если ты скажешь ему, я скажу ей. Как видишь, ты не выиграешь.

— Ты скажешь ей?.. Твоей собственной матери?..

— Для меня она прежде всего препятствие. Она стоит на дороге к моему счастью. И только затем она моя мать. Для тебя же она прежде всего жена, а затем... да, затем не совсем неприятная отговорка, с помощью которой ты нарушаешь данное мне слово.

— Если кто из нас нарушил свое слово, так это ты. Я с тех пор, как полюбил тебя, не прикоснулся ни к одной женщине. Даже если бы ты отвергла меня до тех пор, пока мы не достигли бы желанной цели...

— А как ты рассчитываешь достигнуть этой цели?

— Как будто ты не знаешь? Как будто мы не обсуждали этого сотни раз!..

— Ты хотел переговорить с нею, как только ты станешь независимым в смысле денег. Ты давно достиг этой независимости и в то же время до сегодняшнего дня у тебя не хватает мужества сказать ей об этом.

— Неужели я могу сказать ей, каким путем добыл я деньги? Неужели можно сказать ей, что мы обманули ее и втянули в это дело только затем, чтобы отделаться от нее? Тебе известно не хуже, чем мне, что она верит в благородную цель предприятия, что она вся ушла в это дело и смотрит на него, как на какую-то священную обязанность. Вера в эту деятельность у нее так глубока, что она ради девушек забросила даже свое искусство, которое до сих пор было для нее священным... Да неужели ты не понимаешь, не чувствуешь, что если сорвать у нее с глаз повязку, она умрет, что раскрытие истины равносильно для нее смерти. Таким жестоким быть нельзя!

— Ну, вот, — с презрением заговорила Нелли, — ты сам признаешься, что ты трус. Мужчина, любящий женщину, совершит ради нее и убийство.

— Нелли! — воскликнул фон Эрдт в ужасе.

— Все эти отговорки я давно знаю и тебя тоже! Поэтому-то я бросилась на шею этому доценту. Это единственная месть, которую я могу осуществить, чтобы наказать тебя за твою трусость.

— Ты хочешь, значит, отнять последнюю надежду?

— Нет, я хочу дать тебе последний шанс.

— Ты приставляешь мне револьвер к груди. На меня падает ответственность. Счастье наше обеспечено. Но только в том случае, если мы не будем чрезмерно спешить. Тогда оно придет к нам, как нечто вполне естественное. Оно придет само по себе, нужно только подождать.

— А я хочу вырвать его у судьбы. Я хочу, чтобы это счастье было у меня еще сегодня! Ожидание в любви старит и уродует. Мы потеряем всякий вкус к наслаждению, если будем еще десять лет прятать от людей наше счастье, как преступление. Мне противно разыгрывать долее роль невинной девушки с глупой улыбкой на губах. Гримаса, в которой я приучила свое лицо, понемногу начинает отражаться и на моем характере. Советую тебе: действуй! Не доводи меня до отчаяния! Это обручение моя последняя попытка заставить тебя пробудиться.

— Так, значит, это несерьезно?

— Вполне серьезно, могу поклясться тебе в этом! Если ты принудишь меня стать женой этого скучного человека, я погублю тебя.

— Нелли!..

— Этим вечным «Нелли» ты доводишь меня до отчаяния.

— Значит, ты не любишь меня больше?

— Теперь ты ведешь себя как школьник.

— Отвечай!

— Любишь?.. — Она покачала отрицательно головой. — Это пахнет романом. Когда я слышу слово «любовь», мне сейчас же представляется лунный пейзаж, а на переднем плане этакое огромное корявое дерево и под ним в темноте скамейка, на которой солдат тискает свою невесту.

— Какое сравнение!

— Ты вызываешь его у меня, приставая ко мне с твоими глупыми вопросами.

— Но если нет любви, то что же тебя связывает со мною?

— Вера в тебя! В твое дело! Неужели ты не чувствуешь, что это в тысячу раз больше? Я чувствую в себе силу и возможности поднять тебя на недосягаемую высоту. Я не могу видеть, как вянет твой талант рядом с этой женщиной, для которой аплодирующий партер является самым высшим наслаждением. Ведь для нее успех у публики — все. И она доведет тебя до того, что ты унизишься до писания фарсов и стихотворных фельетонов.

Вольфганг фон Эрдт сделал задумчивое лицо и сказал:

— Это верно, я на пути к этому.

— Я презираю тебя!

— И ты полагаешь, что мне это не пристало? Что я могу создать что-нибудь более крупное и значительное?

— Ты все можешь, если около тебя будет кто-нибудь, кто может укрепить в тебе веру в себя.

Вольфганг фон Эрдт был убежден. Он положительно вырос. С поднятой головой он подошел к ней и взял ее за руку.

— Ты одна только понимаешь меня.

— Я всегда понимала тебя, — возразила Нелли. — Вот почему я не останавливаюсь и не пугаюсь ничего, если вижу, что в противном случае ты можешь погубить себя.

Он обнял ее за талию и сказал:

— Сегодня конец моей прежней жизни и начало новой.

— Ты наконец проснулся?

— А ты?

— Я? А ты не знаешь?

— А как же доцент?

Нелли расхохоталась.

— Что ты ему скажешь?

— Я рассмеюсь ему в лицо и скажу: «И вы могли поверить? Могли предположить, что я вас люблю? Такого пыльного книжного червя? После того, как я два года принадлежала ему?»

Она обняла его за шею и нежно проговорила:

— Ты знаешь, что в последнее время ты уделял мне недостаточно внимания?

— Я ведь не знал...

— Чего, милый?

— Что ты так крепко веришь в меня!

И при этом он с силой прижал ее к себе.

— Докажи мне это!

— Мою любовь?

— Твою силу...

И когда он снова прижал ее к себе, она призналась:

— Именно твою силу я люблю и ценю больше всего!

Вольфганг фон Эрдт выпустил ее из рук и упавшим голосом сказал:

— Я думал, тебя влечет ко мне мой творческий гений.

Он не заметил, что Нелли насмешливо улыбнулась.

«И ты этому поверил?» — едва не сорвалось у нее с языка. Но она удержалась, приподнялась на цыпочки, провела рукой по его волосам и торжественно сказала:

— Конечно, Вольф, я верю в тебя! Крепко верю!..

Вольфганг фон Эрдт сиял. Только что он хотел снова притянуть ее к себе, как снаружи раздался возглас:

— Нелли!..

— Это доцент! — воскликнула в страхе Нелли.

— Ну, так что?

— Раскрой двери и беги со всех ног вон!

Фон Эрдт с точностью исполнил ее приказание, и когда он был уже в коридоре, Нелли громко крикнула:

— Помогите!..

Доктор философии Эдмунд Келлер, приват-доцент университета, искавший свою невесту, бросился на этот крик и прежде всего натолкнулся на бежавшего фон Эрдта. Он вообразил, что произошли нападение и что его невеста, быть может, подвергается смертельной опасности. Увидав раскрытую настежь дверь, он кинулся в комнату, где застал Нелли растрепанную, в разорванном платье, лежащую на шезлонге. Он охватил ее руками и заорал благим матом:

— Ты жива?

— Да, дорогой, — едва слышно произнесла она.

— Слава богу, я пришел вовремя.

— Что случилось? — спросила Нелли и широко раскрыла глаза.

— На вас было произведено нападение.

— На нас?

— На тебя и на твоего отца

— Где он?

— В погоне за ними.

— Много ли их было?

— А ты разве не знаешь?

— Я с испугу... потеряла... сознание...

Ему пришла в голову страшная мысль.

— Я помню... только... что на меня напали... схватили... и... поволокли на кушетку.

Доцент опустился на стул и закрыл глаза.

— Больше... ты... ничего не... помнишь?..

— Нет, — еле слышно произнесла она.

Но вдруг она поднялась и, простирая кверху руки, воскликнула:

— Эдмунд!

Доцент испугался. Еще никогда с такой силой не отдавалось в сердце его собственное имя.

— Что с тобою?

Точно безумная, уставилась она на него, и доцент действительно на один момент подумал, что она лишилась рассудка.

— Ступайте! Ступайте! — восклицала она, дрожа всем телом.

— Но это же я! Твой Эдмунд!

— Не прикасайтесь ко мне!.. Ах, негодяи!..

Он стал гладить и успокаивать ее, но она покачивала головой из стороны в сторону и тихо повторяла:

Нелли обняла доцента за шею и притянула его к себе на шезлонг.

— Что они с тобою сделали? — спросил он, наклоняясь к ней.

Она бросила на него взгляд, полный безнадежности, провела рукою по лбу и тихо пробормотала:

— Теперь конец всему!

— Нет, — успокаивал он ее, — ты принадлежишь мне, и никто не может нас разлучить.

Она отрицательно покачала головой и закрыла глаза.

— Обесчещена! — прошептала она.

При этом про себя она подумала: «И довольно основательно!»

— Неужели же грязный поступок какого-нибудь мерзавца может разбить наше счастье? — проговорил доцент. — Для меня ты остаешься чистой и невинной по-прежнему. — Нужное слово было произнесено.

Нелли обняла доцента за шею и притянула его к себе на шезлонг.

— Ты такой добрый! — прошептала она.

В комнату сбежался весь дом. На улице уже говорили об убийстве, совершенном в «Золотой Девятке» на почве исступленной страсти. А президиум союза под сурдинку говорил:

— Жертва своего долга!..

[1] Скользить, обходить острые углы.

Глава 12

Глава 12

— Вы просто сумасшедший, — говорила Ина, обращаясь к Антону Дрекслеру, которому были не по вкусу и новый тон, и новые порядки в доме и даже его синий фрак, и шелковые панталоны.

— Невмочь больше! Прежде здесь было все по-другому. И с нашей стороны было всякое уважение, — чего извольте. Теперь же, так сказать, каждого гостя приходится сперва обнюхивать.

— На все есть свои причины.

— Мы это очень хорошо понимаем.

— Вы постепенно привыкнете.

— Ни боже мой! Двенадцать лет, почитай, и все свои люди ходили. А тут на тебе, вдруг подавай со-ци-а-льную ноту, как изволит говорить баронесса. Не!.. Ничего не выйдет! Середка на половинку. На фортепьянах нельзя играть, как на флейте, по нему нужно пальцами ударять. Точно так и с девушками. Те вам не станут петь церковных гимнов. Они для другого предназначены. Из киселя не сделаете земляничного пирога. А из селедки не будет стерлядь, что бы вы там ни говорили. И я тоже, каким был, таким и останусь. Хоть разнарядите меня всего в шелка.

— В конце концов, все только видимость, — сказала Ина.

— Это, я вам скажу, еще тяжелее.

— Что именно?

— Да, вот ежели все для видимости. Многим это, может, и правится, но я — увольте... Меня нужно употреблять, так сказать, как я есть.

— Я согласна, что вы, Антон, человек совсем другой.

— А за герцогиней вам не худо было бы присмотреть. Правда, она все больше ходит вокруг да около, но только что-то у нее есть на уме. Нам неизвестно, вообще говоря, однако, впрочем, желательно, значит, ей меня отсюда взять.

— Взять? Куда?

Антон Дрекслер пожал плечами.

— Это нам неизвестно, что они затевают. Вам бы не худо поговорить со старым-то дураком ейным. Они, герцогиня то есть, всегда с ним о чем-то шушукаются. А старик человек на язык слабый, сейчас все и выложит.

— Так вы попробовали бы с ним заговорить?

— Как же, я так и полагаю. Ведь его головой в футбол играть можно, а он и не заметит.

— Отлично, Антон, переговорите с ним, а теперь позовите ко мне Анну.

— Анну?

— Да, пусть она немедленно спустится ко мне.

— Анне я не очень-то люблю говорить что-нибудь неприятное.

— Но ведь вы же не знаете, о чем я с ней хочу говорить?

— Мы, значит, как бы сказать, чувствуем... Вы и Анна...

— Ну, так что же?

— Ничего. Может, ничего и не будет. Только она совсем другая.

— То есть как это?

— Не знаем. Только ее я, так сказать, стыжусь.

— Что? Стыдитесь перед нею! Смешно!

— Она совсем другая...

— Просто это вам так взбрело в голову. Какая может быть разница? Все они одинаковы.

— Не! — живо возразил Антон. — Это вы неправду говорите! Каждая разная. А Анна еще больше.

Ина, умевшая так хорошо скрывать свои чувства, на этот раз не могла сдержать вспыхнувшего в ней гнева. Если что-либо могло еще усилить раздражение против Анны, то именно эти слова Антона. Инстинктивное уважение его в Анне возмущало Ину.

— Вы говорите глупости!

Антон покачал отрицательно головой.

— Не!..

— Не не, а да, раз я вам говорю!

— Не! — повторил Антон.

— Я знаю ее.

— Я знаю еще дольше.

— Все это одно ломанье!

Антон снова покачал головой.

— У этой нет.

— Ты, может быть, любишь ее?

— На это я не пошел бы...

— Что же ты ставишь ее выше меня?

— Насчет этого я еще не думал.

Ина даже задрожала от гнева. Она закусила губу и пробормотала:

— Пора!..

— Желательно вам, чтоб я ее позвал?

— Да... или, может быть, ты боишься? — насмешливо спросила она.

— Не! Я с ней в хороших отношениях. Я ей даже не лгу никогда. Так я пошел, — сказал Антон и направился к двери.

— Отвратительно! — проговорила про себя Ина. — В конце концов, и этот малый станет сантиментальным.

Затем она задумалась, как ей принять Анну. Обыкновенно она никогда не думала о подобных вещах, а полагалась на свой инстинкт, который никогда не обманывал ее. Но при этой девушке она чувствовала себя не вполне уверенной и даже, если говорить откровенно, несколько смущенной. Но едва признавшись самой себе в этом, она тут же мысленно воскликнула: «Какая глупость! Я — рожденная баронесса Вальтнер, перед которой открыты все двери города, я, при моем общественном положении, чувствую себя неуверенной в присутствии этой девки?» — Она громко рассмеялась. «Брак с графом Шелером должен состояться как можно скорее. Тогда я успокоюсь. Я начинаю чувствовать, что становлюсь нервной. А тогда у меня снова будет почва под ногами. Смешно!» Она вдруг выпрямилась в кресле, вскинула кверху голову и произнесла:

— Наконец-то!

В комнату входила Анна. Не приглашая девушку сесть, Ина продолжала:

— Вы, вероятно, заметили, что я в противоположность госпоже Брюкнер, с которой вы, кажется, находитесь в хороших отношениях, избегаю входить в личные сношения с вами и вашими товарками.

— Я нахожу, что нами занимаются более, чем нужно, и без того.

— Не думаю, чтобы вы имели право обсуждать этот вопрос. Впрочем, могу открыть вам секрет: никому это особенной радости не доставляет. Мы делаем это по причинам, которые пока еще недоступны вашему пониманию.

— Причины и не интересуют меня. Меня интересуют только следствия. Девушки никогда так много не плакали, как за последнее время, когда они находятся под влиянием госпожи Брюкнер.

— В этом я усматриваю доказательство того, что ваша совесть начинает пробуждаться.

Анна пристально взглянула на Ину.

— Публичный дом не богадельня, — сказала она резко.

— С этической точки зрения, до некоторой степени богадельня.

— Этика и публичный дом исключают друг друга.

— Там не менее, мы хотим внести этику в публичный дом.

— Это приблизительно то же самое, как если бы вы захотели превратить убежище для слепых в рисовальную школу или сделать из глухонемого и немузыкального человека музыканта.

— Вы высказываете суждения...

— Нисколько! Но если я не ошибаюсь, вы хотите извлекать из нас известный барыш...

Ина широко раскрыла рот и едва могла выговорить:

— Ка-а...

— Мне кажется, в таком случае, я могла бы дать вам несколько хороших советов. Первое условие заключается в том, чтобы у девушек было настроение, ибо находиться с глазу на глаз с меланхолически настроенной проституткой, — все равно, что танцевать вальс без музыки.

Ина соображала. Не ставила ли Анна ей ловушку? Она позвала ее сюда, чтобы объявить ей, что она должна оставить учреждение вследствие дурного влияния, оказываемого ею на других девушек. Вместо этого, она преподает ей советы, так увеличить доходы заведения. В глубине души она вполне соглашалась со взглядами Анны. Следует опасаться влияния Матильды Брюкнер. То же самое думает и она. Она твердо решила устранить это. Но в настоящий момент самым существенным было то, что Анной заинтересовался граф.

Она ни за что не хотела согласиться с тем, что она ревновала его к Анне. Но то, что ей так или иначе приходилось считаться с этой девушкой, до глубины души оскорбляло ее. Таким образом, она решила, вместо того, чтобы выслушивать ее советы, дать ей понять, какая дистанция отделяет их друг от друга.

— Вам не к чему заботиться, милая, о том, что лежит, так сказать, по ту сторону вашей профессии. Вы достаточно умны, чтобы понять, что всякий человек, который, подобно вам, лишен гражданских прав, не может пытаться заставить других обращаться с ним, как с равным себе.

Анна подняла обе руки в виде протеста:

— Я вовсе и не собираюсь. Вы хотите от меня чего-то. Поэтому будьте любезны сказать, для чего вы меня позвали.

— Вы забываете, что я хозяйка в этом доме!

— Я этого и не оспариваю, — не без насмешки в голосе ответила Анна.

— Из каких побуждений приношу я эту жертву, вас совершенно не касается.

— Повторяю, меня это не интересует ни в малейшей степени.

— В виду того, что вы мешаете нам осуществить цели, преследуемые нами, а мы не имеем ни малейшего желания, чтобы нам препятствовали в нашей деятельности, мы постановили освободиться от вас.

Анна вздрогнула, и против воли у нее вырвался вопрос:

— Как? Вы хотите перевести меня? Куда?..

Ина улыбнулась и ответила:

— За этим дело не станет: выбор богатый!

Анна опустила глаза и ответила:

— Вы совершенно правы.

— У нас есть предложение от одного из лучших домов в Гамбурге.

— В Гамбурге?.. В одном из лучших домов?.. — тихо повторила Анна. — Нет! Нет! Это невозможно!.. Но вы этого не понимаете... Да и как вы можете понять?..

— По-моему, это просто смешно! Какую роль в данном случае играет город? Мужчины там такие же, как и здесь!

— Меня из всех мужчин интересует только один, а он находится здесь...

Ина вздрогнула и подумала: «Граф!» Она поднялась со своего места, подошла к Анне и, смерив ее презрительным взглядом, сказала:

— Но он не интересуется вами.

— Откуда вы это знаете? — возразила Анна. — И если бы даже вы знали, все равно вам этого не понять. Вам-то уж во всяком случае!

— Мания величия! — проговорила Ина.

Анна отрицательно покачала головою.

— Ни в каком случае! Может быть, характер! Может быть, упрямство! Может быть, даже безумие... Но когда я при этом думаю, как я от этого страдаю, то, может быть, это не что иное, как глупость!..

— Мне тоже так кажется!

— Как вы можете судить, когда вы вовсе не знаете...

— Я знаю.

— Разве госпожа Брюкнер рассказала вам?

— У меня у самой есть глаза! Я вижу, что здесь происходит. А эта вечная госпожа Брюкнер положительно выводит меня из себя.

Анна успокоилась, — она была уверена, что Матильда ничего ей не рассказывала.

— Если вы даже притворяетесь, — продолжала Ина, — то меня-то вы не проведете. Или вы, может быть, думаете, что я давно не заметила, что вы вешаетесь на шею графу?

Анна догадалась не сразу.

— Графу? — переспросила она, — вашему графу? — Она покачала головой: — Для меня он не существует.

— Это вы говорите кому-нибудь другому... Во всяком случае, вы должны оставить этот дом.

— Госпожа Брюкнер тоже согласилась с этим?

— Опять госпожа Брюкнер! Здесь я хозяйка.

— Вы боитесь меня?

Ина принудила себя рассмеяться.

— Я боюсь вас? Вы очень наивны! Вы, кажется, совсем потеряли представление о реальной жизни. Вам будет полезно переменить обстановку.

— Вам известно, что вы не можете меня принудить?

— Не знаю, что вам предстоит, если вы не согласитесь. Может быть, вы предпочитаете таскаться по улицам?

Анна вздрогнула.

— Вы меня не понимаете... Я не такая... Я готова разъяснить вам. Но мне так тяжело просить... Но если я обещаю вам, что граф, который был у меня только один раз и вовсе не затем, как вы думаете...

— Это просто смешно! Вы хотите уверить меня, что вы живете здесь, как святая.

— Вы можете не верить мне. Я согласна, что это звучит несколько невероятно. Но дело не в этом. Я, конечно, не святая и не собираюсь ею быть. Но есть люди, которые вовсе не таковы, какими они кажутся, как в хорошем, так и в дурном. Я вовсе не такая дурная, но я — отчаявшийся человек. Мне необходимо жить здесь. Поймите, необходимо! Ну, заприте меня! Не пускайте ко мне никого, и если придет граф, скажите ему, что я больна, что я умерла, уехала — словом, все, что угодно! Если я буду жить где-нибудь в другом городе, он всегда может найти меня. Но здесь я в вашей власти, и вы можете не допускать его ко мне.

Ина улыбнулась, раздумывая. Ей было приятно видеть Анну сломленной в ее гордости. Теперь она молила, клянчила. То, что она говорила относительно графа, отчасти было верно. Если она будет находиться в каком-нибудь другом доме, она всегда сумеет завязать с ним сношения. Здесь же она находилась под ее наблюдением. Кроме того, здесь был Дрекслер. Здесь можно было следить за нею!

— Дело идет швее не о графе, — солгала Ина, — а о вашем влиянии на девушек. Но мне вас жалко и поэтому я хочу обдумать вопрос. Однако вы должны быть отделены в интересах других.

Оставлю ли я вас здесь, этого я еще не знаю. Но предупреждаю вас: здесь распоряжаюсь только я, и вам остается только подчиниться.

— Я подчиняюсь, — кротко ответила Анна.

Но Ине этого было еще недостаточно. Ей хотелось вполне насладиться своим торжеством, и она сказала:

— Ничего другого вам и не остается...

Во время обеда Анна рассказала девушкам о своем разговоре с Иной.

Марианна была страшно огорчена. В глазах у нее стояли слезы, она крепко прижалась к Анне, взяла ее за руку и пробормотала:

— Оставайся здесь! Или я уйду вместе с тобою.

— Я тоже, — воскликнула другая.

— Мы все уйдем! — заявили остальные девушки.

— Это невозможно, — уговаривала их Анна, — куда мы пойдем? Мы люди не свободные, нас поймают и арестуют.

— За что? — спросила Марианна. — Мы же люди и не причиняем никому зла?

— Вот именно за это, — ответила Анна, — и ничего поделать мы не можем.

— А почему она хочет убрать тебя отсюда? — спросила Мотта.

— Из-за вас.

— Из-за нас? — удивленно спросили девушки.

— Она думает, что я оказываю на вас плохое влияние.

— Врет она!

— Как раз наоборот!

— Ты нас успокаиваешь!..

— Ты больше думаешь о нас, чем о себе самой.

— Ты единственная, кто заступается за нас...

— Кто будет защищать нас, если ты уйдешь?

— Госпожа Брюкнер.

— Она, правда, добра, но она не понимает нас.

— А мы ее.

— Ты же знаешь нас и понимаешь.

— Без тебя мы совершенно беспомощны.

— Оставайся! Оставайся!..

Марианна опустилась перед нею на колени, спрятала к ней в платье лицо и горько заплавала.

— Если ты уйдешь, я покончу с собой, — говорила она, рыдая.

— А мы убьем Ину, — пригрозила другая.

— Они нас узнают.

— Нам терять нечего.

— Поганая жизнь!

— Плевать мне на нее!

— Мы им покажем!

— Мы подпалим дом.

— А ее саму привяжем здесь.

— Мы тебя не отпустим.

— Что же вы станете делать?

— Объявим забастовку!

— Нас нельзя заставить...

— А она побоится довести дано до скандала.

— Где Ина?

Мотта раскрыла дверь и крикнула:

— Госпожа Ина!..

— С ума вы сошли? — закричал на нее Антон Дрекслер. — Для вас она барыня.

— А для тебя? — спросила Лона.

— Это тебя не касается.

— Госпожа Ина! — закричали другие еще громче.

— Замолчите! — крикнул на них Дрекслер и прикрыл дверь.

Но девушки продолжали буянить, и только одна Анна не принимала в этом никакого участия. Наконец, Дрекслер смилостивился.

— На что вам барыня? — спросил он.

— Они хотят ее видеть из-за меня, — ответила Анна.

— Из-за тебя?

— Да, потому что она меня гонит вон.

— Кто это, Ина?

— Да.

— Ты останешься!

— Помоги нам, Антон!..

В это время перед девушками появились Ина и фон Эрдт.

— Что здесь за скандал? — спросила Ина.

— Вот из-за нее, — ответил Дрекслер, указывая на Анну.

— Уже опять? Нет, ее нужно выгнать.

— Нет, она останется, — закричали хором девушки.

— Смотрите вы у меня!

Но девушки угрожающе стали надвигаться на Ину.

Фон Эрдт выхватил револьвер, который однако Дрекслер сейчас же выбил у него из руки.

— Она останется, — грозно проговорил он.

Ина испугалась. Дрекслер стоял совсем возле нее.

— Или мы никого не будем пускать к себе! — кричали девушки.

— Мы объявим забастовку!

— Нас заставить нельзя!..

Дрекслер продолжал стоять в грозной позе перед Иной. Та решила хоть как-нибудь выйти из положения: смерив Анну презрительным взглядом, она пожала плечами и, обращаясь к Дрекслеру, сказала:

— По мне, пожалуй, пусть остается, раз уж ты этого так хочешь.

— Нет, это вы уж оставьте, — возразил Дрекслер. — У меня с нею ничего такого не было. Готов хоть побожиться.

— Знаем мы это, — насмешливо сказала Ина.

— Вы этого не знаете! А она знает... и она останется...

— Неужели мы совсем беспомощны? — спросил фон Эрдт.

— Что станешь делать? — возразила Ина. — Подумайте, ведь нас разделяет от них целая бездна.

Она сделала ему знак:

— Пойдемте!

Он подал ей руку, и они пошли дальше. На лестнице она освободила свою руку и презрительно бросила ему:

— Трус!

— Почему это? — с удивлением спросил он.

— Почему вы не застрелили его? Этот малый опасен и только мешает нам.

— Вы правы, — ответил фон Эрдт, — в следующий раз...

В верхних же комнатах царила большая радость. Девушки окружили Анну, подхватили ее на руки и торжественно понесли по коридору.

Глава 13

Глава 13

Когда Нелли ночью откинула одеяло, чтобы лечь спать, она нашла у себя на подушке письмо в запечатанном конверте, который поспешно вскрыла. Письмо было написано рукою Вольфганга фон Эрдта:

«Нелли!

Я восхищаюсь искусством, с которым ты в течение двух лет заставляла меня думать, что я играю активную роль в нашей любви. Нередко мне казалось, что это я создал тебя по своему образу и подобию и что без меня ты не можешь не только жить, но даже дышать. С преданностью, исключающей всякую свободную волю, ты во всем подчинялась мне и, казалось, стремилась от своей собственной личности; я считал себя ответственным за нее, что ты делала, так как с того момента, как ты стала моею, ты, по моему мнению, совершенно преобразилась. Я привык думать и действовать за тебя, и во мне было какое-то отеческое чувство, совершенно независимое от Матильды, заставлявшее меня нередко считать нашу любовь за греховную связь.

Нелли! Со вчерашнего дня я понял, что активную роль играла ты. Ты пробудила во мне чувство, направляла мои мысли, руководила моими действиями. Я находился у тебя в подчинении и в то время, как ты, точно дитя, казалось, во всем следовала моим желаниям, на самом деле я исполнял твои желания. Чем более я думаю об этом, тем яснее все становится мне. Нередко я не узнавал сам себя, удивлялся самому себе и не знал, каким образом мне пришла в голову та или иная мысль. Теперь я знаю.

Сейчас у меня уже нет никаких сомнений. Раньше я был уверен в тебе, я полагал, что та неспособна ни на какое самостоятельное действие. Уверенность в любимом существе, — это смерть любви. Мысль о возможности потерять тебя никогда не приходила мне в голову. Мысль отказаться от тебя я гнал прочь, так как думал, что если ты потеряешь меня, то для тебя это будет равносильно смерти.

Теперь, я признаюсь, наши роли переменились. Я в зависимости от тебя, я перестану быть человеком без тебя, я не могу да неё думать без тебя. Я чувствую, что все сделанное мною за последние годы, все передуманное мною, все это исходило от тебя, и без тебя в будущем я не могу ни думать, ни творить. Я в тебе, как раньше думал, что ты вся во мне. И как раньше я не отказывался от тебя, считая, что это для тебя равносильно смерти, так теперь я требую от тебя, чтобы ты дала мне возможность жить. Решай! Я готов подчиниться.

Твой В. ф. Э.»

Нелли дважды прочитала письмо, и лицо у нее просияло. Затем она присела к письменному столу, подперла голову рукою, подумала, рассмеялась и написала:

«Господину приват-доценту доктору Эдмунду Келлеру.

Милостивый государь!

Не пугайтесь! Я сделала ужасное открытие! Представьте себе — я ошиблась. Вы оказались вовсе не тем человеком, которого я люблю. Произошла некоторая путаница, за что прошу извинить меня. Скажу вам по секрету, дорогой доктор: вы решительно ничего не теряете. Я очень непокорная, — я сама это знак. Кроме того, я влюблена и потому капризна. Будьте рады, что не вы являетесь жертвой, и сохраните воспоминание о преданной вам,

Нелли Брюкнер».

Написав и не запечатав письмо, Нелли принялась писать другое:

«Вольфганг!

Это не совсем так, как ты думаешь, но вроде этого. Прочти прилагаемое при сем письмо! Как я устраняю свое препятствие, так и ты устрани свое! В любви не существует компромиссов. В ней все сводится к одному из двух: либо согнуть, либо сломать.

Нелли».

Глава 14

Глава 14

С некоторых пор на столе у Марианны каждое утро стояли свежие цветы. Каждые пять минут она подходила к вазе, вдыхала аромат цветов, прикасалась к ним руками и целовала их.

Доктор Винтер непрерывно совещался с Матильдой Брюкнер.

— Марианна — совершенно неиспорченная девушка, — говорил он, — а поэтому вам не к чему пытаться исправлять ее. Пусть она остается такою, какою есть.

— Однако жизнь, которую она ведет... — возражала Матильда.

Но доктор Винтер не дал ей договорить, сказав:

— Она ведет ее несознательно. Кроме того, я переговорил с Иной...

— Вы хотите сказать: с госпожою Мертенс?

— Да, извините, конечно... Но все девушки ее так называют.

— Ей это, кажется, не нравится.

— Ну, конечно. Во всяком случае, я просил у нее разрешения отпустить Марианну.

— Вы берете ее с собою?

— Нет. Я везу ее к своей замужней сестре.

— В качестве кого? — удивленно спросила Матильда.

— В качестве Марианны.

— А ваша сестра?

— Очень хороший человек.

— Ей известно?

— Все! Даже то, что я люблю Марианну.

— Доктор!

— Вас это пугает?

— Доктор! — повторила Матильда и схватила его руку. — Вы благородный человек!

— Что вы! Что вы! Я эгоист и забочусь только о своем счастье...

Глава 15

Глава 15

Отец Анны был один из крупнейших промышленников города. Коли он не понимал своей дочери и осуждал ее, то причина этого крылась в тех общественных предрассудках, которые укоренились в нем. По мере того, как Анна опускалась все ниже, он перестал считать ее своею дочерью. Никто не смел больше говорить ему о ней. Она опозорила его доброе имя. Обстоятельств, заслуживающих снисхождения, не могло быть. Но все-таки это мучило его и, наконец, ему стало казаться, что люда, относившиеся к нему недоброжелательно, мстили ему по наущению его дочери. Не раз через третьих лиц он старался повлиять на дочь. Он предлагал ей обеспечить ее жизнь с тем условием, чтобы она приняла другое имя и поселилась где-нибудь в другом месте, где никто не знал ее истории. Анна, однако, постоянно отвергала его предложения.

Как-то утром в воскресенье слуга доложил о приходе графа фон Шелера. Отец Анны принял посетителя. Имя графа достаточно импонировало ему.

— Мне до некоторой степени трудно, — заговорил граф, — подыскать подходящее начало. Я не оратор, а в данном случае мне в высшей степени тяжело объяснить, что именно привело меня к вам.

— Вы можете вполне положиться на меня.

— Я не могу никак избежать того, чтобы не говорить о себе. Видите ли, я сильно задолжал и собирался — будем говорить просто — совершить подлость.

— То есть жениться на богатой?

— Да! С внешней стороны этот акт не представляет собою ничего особенного, но, в сущности, он все-таки не что иное, как подлость.

— Каким же образом пришло вам в голову доверить это мне, человеку, вам совершенно незнакомому?

— Мне посчастливилось познакомиться с вашей дочерью.

Старик сделал шаг назад.

— Ей обязан я тем, что она возродила меня как человека.

— Моей дочери? — спросил старик и с сомнением покачал головой.

— Я вполне понимаю ваше изумление. Мне известно, что вы прервали с нею всякие сношения.

— У нас их никогда и не было.

— Во всяком случае, — продолжал граф, — могу вас заверить, что, несмотря на все случившееся, характер вашей дочери остался без изменения.

— Вы повергаете меня все в большее изумление, граф. Разве вам неизвестно?..

— Я знаю решительно все.

— Даже то, что...

— Даже это известно мне! И я знаю причину, в силу которой она это сделала. Меня свел с нею случай. Я собирался выпутаться из затруднительного положения, в которое был поставлен, женитьбою на богатой. Она разбудила во мне совесть и доказала мне всю безнравственность моего поступка.

— Я все еще думаю, что мы говорим о разных лицах. Мою дочь зовут Анной и, насколько мне известно, она находится в...

— В «Золотой Девятке».

— И оттуда она оказывает нравственное влияние на посетителей? — спросил отец не без насмешки в голосе.

— Разрешите мне защитить вашу дочь от ваших насмешек, Если бы вы дали себе труд поближе познакомиться с нею еще в то время, кода она жила у вас, вы были бы о ней иного мнения.

— Мне кажется, что ей следовало бы подумать о своей жизни, прежде чем проповедовать нравственность другим.

— Вот именно по этому поводу я и пришел к вам. Так как я обязан ей очень многим, то, мне казалось, что вы, как отец, не можете не быть заинтересованным...

Не будь это граф фон Шелер, отец ответил бы ему, как он отвечал уже многим другим: моя дочь умерла для меня. Я не пошевелю ради нее пальцем. Теперь же он ограничился тем, что спросил:

— Вы знаете какой-нибудь выход?

— Мне кажется, все зависит от того, получит ли она какое-нибудь моральное удовлетворение.

— Как?.. Ей удовлетворение?.. Разве я заставил ее вести такой образ жизни?

— Раз вы меня спрашиваете, я должен ответить: Да!

Старик вскипел:

— Граф!

— Немного больше сердца, немного меньше условностей, и вы могли бы оба быть теперь счастливы.

— Это только так говорится. Но я хотел бы видеть отца, который поступил бы иначе.

— Мой отец не отрекся бы от своего сына. Сын или дочь могут опозорить имя своего отца. Это верно, но отец, который отказывается от своего ребенка, отказывается и от своего имени. И даже если бы я совершил убийство, мой отец все-таки сперва рассмотрел бы причины, приведшие меня к этому преступлению. И если бы можно было зацепиться за что-нибудь, что оправдывало бы нравственно поступок сына, хотя бы до известной степени, он выступил бы на защиту сына. Ребенок только тогда гибнет, когда от него отказываются его родители.

— Моя дочь сама отказалась.

— Я знаю ее жизнь.

— Из ее уст.

— Она не лжет.

— В таком случае вы не можете относиться одобрительно ко всему, что она сделала.

— Между неодобрением и осуждением — большая разница.

— Признаю, что с годами начинаешь ко всему относиться снисходительно. Но я не вижу, что еще можно спасти здесь.

— Напишите ей несколько строк. Но только как отец к дочери. Напишите, что теперь вы на все смотрите иначе и сожалеете о случившемся. Пусть она откажется от своей настоящей жизни и посвятит свои остальные годы какой-нибудь благородной цели. Вы же можете доставить ей для этого средства.

Старик задумался.

— Это можно было бы, если бы все это не было так гласно. Кто теперь поверит ей? Предположим, мы откроем детский дом, — она всегда любила детей... Неужели вы думаете, какой-нибудь отец или мать доверит ей своих детей? Вы согласились бы?

— Конечно! Я ее знаю.

В голове у старика мелькнула мысль.

— Я очень вам признателен за проявленный вами интерес к моей дочери. Позвольте же мне, со своей стороны, обратиться к вам с вопросом.

— Пожалуйста, — ответил граф.

— Вы разрешите мне быть вполне откровенным?

— Прошу вас.

— Дочь моя может реабилитировать себя только браком. Не могли ли бы вы помочь мне в этом отношении?

— Ваша дочь никогда не выйдет замуж без любви.

— В ее положении это просто безумие.

— Я уже имел честь сказать вам, что ее характер остался без изменения.

— Но после того, что она пережила, — хорошо это или дурно, — ей во всяком случае, по моему мнению, нечего мечтать о браке по любви.

— Я полагаю, она об этом и не мечтает.

— А вы... Вы сами тоже не думаете?

— Я? — в изумлении спросил граф. — Что вы хотите сказать? Как это вам пришло в голову?

— Ну да, ведь вы же считаете ее вполне достойной женщиной.

— Да.

— Ну, вот... Таким путем вы освободились бы от ваших долгов, а я позаботился бы о том, чтобы дать вам возможность вести приличный образ жизни.

— Если бы тут не были замешаны деньги, — сказал с волнением граф.

— То есть как это?

— Если бы я был совершенно независим, я не стал бы раздумывать ни секунды.

— Я вас сделаю независимым до брака.

— Это будет обман.

— Обман кого?

— Вашей дочери.

— Ну, в данном случае мы не обязаны смотреть ее глазами.

— Если бы я знал, что она это одобрит, я не колебался бы ни одного мгновения.

— Тогда спросите ее! Скажите ей, что вы были у меня, и что я буду очень рад.

— Хорошо, я попытаюсь.

Старик протянул ему руку. Граф пожал ее.

Глава 16

Глава 16

В один из следующих дней Ина еще утром пригласила к себе вниз всех девушек. Это было столь необычайно, что все разом поняли, что произошло нечто важное. Торжественно серьезная физиономия Ины, черное платье герцогини, обычно одевавшейся под цвет своему попугаю, и напряженно печальное лицо ее мужа, стоявшего тут же в смокинге и со сложенными на груди рутами, доказывали, что их предположения были небезосновательными.

— Дорогие мои, — начала Ина, — на меня выпала печальная обязанность объявить вам о смерти госпожи Матильды Брюкнер.

Девушки были поражены. Марианна схватила Анну за руку и заплакала.

— В ее лице, — продолжала Ина, — вы потеряли одного из лучших ваших друзей. Никто так хорошо не относился к вам, как она. В память ее мы еще устроим торжественный вечер. Сегодня же вам подобает вести себя тихо и скромно, чтобы доказать свою печаль.

Этого Ина могла бы и не говорить. Все девушки понимали, что Матильда была их единственным другом, если не считать Анны. Все разошлись по своим комнатам и там потихоньку плакали. Только Анна с Марианной остались вместе.

— Нам всем сильно будет недоставать ее, — сказала Анна. — Но ты, милочка, скоро все равно уйдешь отсюда, и у тебя будет хороший муж.

— Ах, если бы только я не лишилась тебя, Анна!

— У тебя останется твой муж и...

— Что ты хотела сказать еще?

— И Матильда Брюкнер, хотела я сказать, но ее уже нет в живых.

Марианна покачала головой и спросила:

— Ты веришь, что она умерла?

— Но, дитя мое, какое же тут может быть сомнение?

— Я не верю.

— То есть как это?

— Вчера она сидела у меня целый час. Мы о многом разговаривали с нею. Говорили также и о тебе.

— Это совершенно ни к чему.

— Она считает, что ты должна уйти отсюда. Как ради себя, так и ради меня. Я просила ее переговорить с тобою, и она обещала.

— Она у меня не была.

— Она собиралась прийти сегодня. Вчера она торопилась домой... К мужу, который диктовал ей свою новую книгу. Он может писать только тогда, когда она находится возле него.

— Странно!

— Я тоже так думаю.

— Но в таком случае...

— Да, и вдруг... умерла... Я никак не могу поверить этому.

— Это надо будет разузнать.

Анна встала и направилась к двери.

— Куда запропастился Антон? Он наверное все знает!

В сенях стояли Ина, герцогиня и ее муж. Анна приотворила осторожно дверь, подала Марианне знак сидеть тихо и стала прислушиваться.

— Теперь, — говорила Ина, — мне становится все ясным. Так собственно должны были бы поступать все артисты, которые начинают чувствовать, что их талант идет на убыль.

— По-моему, у нее еще не было для этого никаких оснований.

— Ей это известно лучше, чем нам. Когда начнет замечать это публика, тогда уже поздно. Теперь она умерла, как «божественная» Матильда. Если бы это случилось через год, может быть, в некрологах уже написали бы: «когда-то столь прославляемая певица».

— Но неужели она выставила именно это обстоятельство причиной? — спросила Ольга.

— Ну, да! Фон Эрдт это мне сам сказал. Она написала: «Я хочу умереть на вершине моей славы. Так как я чувствую, что уже начинаю идти под гору, то ухожу добровольно и легко из жизни, которая была так прекрасна».

— И больше она ничего не оставила?

— Мне кажется, это очень благородно.

Анна осторожно прикрыла дверь.

— Что ты слышала? — обратилась к ней Марианна, и так как Анна казалась смущенной и растерянной, то девушка встала и, обняв ее за шею, повторила вопрос:

— Она действительно умерла?

Анна покачала головой.

— Нет, — промолвила она.

— Я так и знала! — воскликнула Марианна.

— Она не умерла, но тем не менее ее больше нет в живых.

— Как же это? Я не понимаю.

— И вчера она ни с кем ничего не говорила о смерти?

— Конечно, нет!

— Не прощалась ли она с тобою как-нибудь особенно торжественно?

— Нет, как обыкновенно, весьма сердечно.

— И сказала, что придет снова!

— Да, сегодня она хотела прийти к тебе и переговорить с тобою.

— Странно!

— Она так была рада за меня и сказала мне, что, хотя она и немногое сделала для меня, тем не менее, этот успех она ценит гораздо больше, чем все свои сценические успехи.

— И вот в тот же день она покончила с собою.

— Но может быть! — воскликнула Марианна.

— Ты считаешь это невозможным?

— Совершенно! И тот, кто это говорит, лжет.

— Даже в том случае, если это написано на бумаге?

— Значит, лжет бумага.

— Ты и тогда не поверила бы?

— Ни за что на свете! Ведь ты подумай: еще вчера она сидела тут. Была живой и хотела жить, — это я видела и она сама говорила это. Вся она была в будущем. Она говорила обо мне и о моем счастье.

— А о себе она ничего не говорила?

Марианна подумала и ответила:

— Да и о себе она говорила. Она сказала, что теперь, когда у нее в жизни есть этическая, — так, кажется, она сказала, — цель, она получает от своего искусства еще большее наслаждение...

— Тогда ты права, — сказала Анна, — тогда действительно она не умерла, а ее просто убили.

— Анна! — в ужасе вскрикнула Марианна, — как может это быть? Кто мог убить ее? Нет, это невозможно!

— У людей все возможно.

— Так, значит, все-таки ее нет больше в живых?

— Да, Марианна, факт отрицать нельзя, но причину ее смерти можно.

Глава 17

Глава 17

Катц сидел в салоне герцогини, которая с необычайной любезностью угощала его чаем и подливала ром.

— Разумеется, существуют разные пути, — сказала она.

— Конечно! Я согласен, многое говорит за себя: потребность в новых предприятиях этого рода существует.

— А потом, просто смешно делиться с этой Иной, и как делиться! А между тем, можно иметь все для себя...

— Это тоже мне вполне понятно.

— Разумеется, все следует делать мирным путем. Можно выдвинуть вопрос о спросе.

— Госпожа Мертенс не признает ваших доводов и будет восставать против всякого раскола, если только ей не будет это выгодно с материальной стороны.

— Можно будет что-нибудь придумать...

— Вы забываете еще про опасность, которая возникает из подобного рода конкуренции: она может выявить истинный характер предприятия.

— В данном случае, я полагаюсь на ум и осторожность Ины.

— А на себя?

— Вы сомневаетесь в этом?

— Я, к сожалению, не имею чести знать вас настолько близко, как госпожу Мертенс.

— Это зависит только от вас. Я, со своей стороны, готова предоставить вам всякую возможность познакомиться со мной насколько возможно короче.

— Очень любезно с вашей стороны, — ответил Катц и произвел самый тщательный осмотр герцогини, в результате чего он мысленно сказал: «Эту женщину мне нужно было бы встретить лет двадцать тому назад». В настоящее же время она не могла повлиять на его решение.

— Нужно принять во внимание, — продолжал вслух Катц, — что «Золотая Девятка» уже составила себе репутацию первоклассного заведения, и новое предприятие в этом роде, при всем желании, не может быть ничем, кроме повторения своего образца. Из той сотни лиц, которые стремятся попасть в число членов союза, многие согласятся скорее выждать еще месяца два, чем записываться в новое общество.

— Нужно найти новую приманку.

— Не найти, а изобрести, — возразил Катц, — так как все существующие приманки уже есть в «Золотой Девятке».

— Мне кажется, причина вашего недоверия заключается в вашем пристрастном отношении к Ине.

— Прежде всего, я — человек деловой.

— А если я вам обещаю обеспечить верный доход?

— Он должен быть не маленьким.

— По этому поводу мы, я думаю, сумеем прийти к соглашению.

— А затем я хотел бы знать, в чем будет состоять моя деятельность?

— Ах ты, господи! Но ведь нужен же мне мужчина!

— Насколько мне известно, у вас есть таковой.

Герцогиня пожала плечами и презрительно ответила:

— Это вы называете мужчиной?

— В известном смысле, конечно.

— Вы продувной малый, тертый калач...

— Ваше доверие делает мне честь.

— Вы — как раз тот человек, который нужен мне для дела.

— Так, значит, вы хотите отделаться от вашего мужа, как и госпожа Мертенс?

— Зачем же? Он мне не мешает. А кроме того, мой попугай сильно привязан к нему и будет без него тосковать.

— В таком случае, конечно!

— Вместе с тем, он может отлично исполнять ту же роль, которую исполняет Антон Дрекслер.

— Даже несколько благороднее.

— Это благородство я придала ему с большим трудом. Отвыкнуть от него ему будет гораздо легче.

Катц допил чай и поднялся.

— Итак, сударыня...

— Не мели вздора!

Катц обернулся. На окне висел попугай.

— Ну кто бы мог подумать! Такое сходство голоса...

— Итак? — повторила герцогиня.

— Обдумайте, такой фикс можете вы предложить мне и какую часть дохода...

— Вы, значит, не отказываетесь?

— Конечно, нет. А вы придумали уже название для вашего учреждения?

— Я хотела назвать его «Карита».

Катц рассмеялся.

— Нет, серьезно!

— А так это будет по-немецки? — спросил он.

— Убежище для больных душ.

Катц потачал головой и промолвил:

— Это могут неправильно понять.

Глава 18

Глава 18

— Ну? — спросила Ина.

— Так оно и есть! — ответил Катц.

— Она выделяется?

— Только об этом и мечтает.

— Я охотно рассталась бы с этой герцогиней, от которой нет никакого прока, если бы она была поумнее. Шесть таких учреждений могут жить бок-о-бок друг с другом.

— Да, если бы можно было найти шесть Ин.

— Совершенно верно. Но если одна ошибется, тогда все шесть неминуемо погибнут. Только одна Нелли Брюкнер могла бы заменить меня.

— Такая молодая девушка! Как же это можно!

— Матильда умерла, — путь свободен.

— Мне кажется, общество будет возмущено этим. Между прочим, вы знаете, эта Анна опять что-то затевает.

— Что именно?

— Она утверждает, что Матильда не умерла.

— А что?..

— Но убита.

— Она с ума сошла!

— Дело в том, что Матильда за несколько часов перед смертью была у Марианны, разговаривала с нею и строила с нею планы на будущее. Из этого Анна выводит заключение, что она не думала о смерти.

— Знаете, я думаю, что Анна, находясь в дружеских отношениях с Марианной, нарочно внушила ей эту мысль.

— С какой целью?

— Чтобы вызвать скандал и подорвать репутацию дома.

— Она на это способна.

— Ведь это просто смешно! Сама Матильда написала о причинах своей смерти черным по белому.

— Она говорит, что записку можно было подделать.

— Кто же ее подделал?

— Этого она из осторожности не говорит.

— Нужно заставить ее высказаться. Послушайте, Катц, это было бы недурным выходом. Нужно, чтобы она назвала кого-нибудь. Все равно кого.

— Для чего?

— Предположите, что она подозревает вас или меня или кого-нибудь другого, — разве вы отнеслись бы к этому спокойно?

— Я потребовал бы ее ареста и предъявил бы к ней обвинение в клевете.

— А можете вы это сделать?

— Чего я не сделаю из любви к вам!

— Это, в конце концов, излечило бы графа.

— Разве связь еще продолжается?

— Еще крепче, чем раньше.

— И что вы намерены предпринять против этого?

— Лучше всего, конечно, дать бы ему перебеситься. Но я слишком деятельная натура. А кроме того, не ради того боролась я в течение целого ряда лет и залезла в долги, чтобы теперь, когда я уже у цели, потерять его из-за какой-то девки.

— Но ведь это же только пустая эскапада.

— Которую я, тем не менее, не могу позволить.

— Браво! Вы должны показать себя.

— Он у меня в руках. Я могу в неделю погубить его. Подумайте только: граф Шелер! Все двадцать четыре его предка перевернутся в гробу!

— Что же вы хотите сделать?

— Он не пожертвует своими предками ради какой-то девчонки.

— Может быть, мне переговорить с ним?

Ина задумалась.

— Это было бы недурно. Если он может поддерживать дружбу с проституткой, то может говорить о любовных делах и с фактором. Я только что написала ему письмо. Вот... прочти.

Катц вынул письмо из конверта и прочел:

«Мой дорогой!

Ты начинаешь пошаливать. Я знаю это и прошу тебя перестать. Когда я стану твоей женой, ты получишь снова свободу. До тех же пор ты состоишь у меня под контролем. Я не мелочна и даю тебе возможность иметь всякого рода развлечения. Авантюры, пока они не выходили за пределы твоего круга, я всегда терпела и никогда не протестовала, если твое положение требовало от меня той или иной жертвы.

Ты все можешь делать, за исключением одного: быть человеком без эстетического вкуса. Есть вещи, к которым человек, обладающий вкусом, не прикоснется даже кончиками пальцев. Если денежная нужда заставила нас опуститься в такие низины, которые мы раньше едва знали по имени, то все же и в таком положении человек может сохранить себя чистым. Одна мысль войти с кем-нибудь таким в соприкосновение заставляет вздрагивать. Мне, например, противно даже говорить об этом.

Твое поведение доказывает, что ты не столь чувствителен. Поэтому и щадить тебя не приходится. Можно говорить без обиняков. Я и утверждаю, что жертвы, принесенные мною ради тебя, не дают тебе права на подобные выходки, в которых одновременно я вижу оскорбление для себя.

Если ты будешь продолжать вести себя подобным образом, ты заставишь меня принять меры против тебя. Подумай о том, что представляет это для тебя, твоего будущего и для всего твоего рода.

Мне стыдно за тебя, что ты вынуждаешь меня писать тебе подобные вещи. Очистись! Но основательно! Только после этого я буду ждать тебя и только тогда будет предано забвению то, что случилось. Ина».

— Ну, как? — спросила Ина, когда Катц дочитал до конца.

— Очень обстоятельно.

— И он должен дать ответ на это письмо!

Катц мешкал.

— Чего же вы ждете?

— Я думаю, если вы пишете таким возвышенным слогом, то удобно ли именно мне...

— Ты так низко ценишь себя?

— Как будто дело в этом! — рассмеялся он. — Важно то, как ценят меня другие. Такой ничтожный агент, как я, да еще к тому же еврей... и потом, все знают мою зависимость от вас...

— Хорошо, я пошлю письмо со слугою. Мне только казалось, что, если он увидит вас, ему яснее станет опасность, которой он подвергается.

— Понимаю, — сказал Катц. — Я слегка должен наступить ему на горло.

— Ну, хоть и не совсем так...

— Нет, нет, я понимаю. — Он встал. — Так я пошел...

Она протянула ему руку. Он взял ее и поцеловал.

— Выше! — приказала она. Он откинул рукав и прижал свои губы выше локтя. Ина вздрогнула и отняла руку.

— До-свидания, — сказал Катц и вышел.

Когда он был уже за дверью, Ина вынула кружевной платочек и нервно скомкала его в руках.

Баронесса Вальтнер вышла из-за портьеры, за которой она, по-видимому, стояла уже несколько минут, спустила рукав дочери и сказала:

— Бедное дитя!

— Только бы все хорошо кончилось! — ответила Ина.

— Ты любишь его?

— Моя любовь — это программа и в центре ее стоит граф. Чего я для него не сделала? Я уже не с сегодняшнего дня смотрю на себя как на графиню Шелер. Уже не первый год я лелею эту мечту. Поэтому я не могу отказаться от нее и не хочу.

— И не к чему отказываться, — успокаивала ее баронесса. — Все дает тебе право на это. То незначительное препятствие, которое сейчас стоит на пути и значение которого ты преувеличиваешь, конечно, будет устранено.

— Надеюсь, ибо иначе...

— Иначе... что?

Ина бросила на мать взгляд и ответила:

— Ничего!..

Глава 19

Глава 19

— Пожалуйста, не беспокойтесь, я вам ничего не сделаю, — проговорил господин, входя в комнату Анны и садясь рядом с нею на кушетку.

— Может быть, пригласить какую-нибудь мою подругу?

— Нет, этого тоже не нужно.

— Это вы писали? — спросил он.

Анна взглянула на письмо, которое показывал ей незнакомый господин, и ответила:

— Да!

— В таком случае, я откроюсь перед вами, кто я.

— Прокурор?

— Вроде этого. Во всяком случае, одна из соответствующих инстанций. Чтобы не обращать внимания посторонних, так как было бы в высшей степени грустно, если бы от этого получился какой-нибудь ущерб этому высоко нравственному учреждению, — единственно вследствие этого, я, вместо того, чтобы вызывать вас, приехал сам под видом обыкновенного посетителя.

Анна вся просияла.

— Очень хорошо, что вы прибыли, — сказала она.

— Вы, конечно, понимаете, что я отношусь несколько скептически ко всем сведениям, исходящим из ваших кругов.

— Мы при нашей замкнутой жизни и отрезанности от мира, быть можем, чувствуем некоторые вещи гораздо тоньше других.

— Возможно. Во всяком случае, в данном деле вы на ложном пути, и я не приехал бы к вам, если бы фрейлейн Брюкнер, которой я показал письмо, не почувствовала себя оскорбленной этим подозрением.

— Сожалею, но помочь ничем не могу.

— Можете! — ответил господин, подчеркивая это слово. — Для этого вам следует взять обратно высказанное вами подозрение.

— Я не лгу и никогда не лгала!

— Вы откажетесь от вашего обвинения!

— Нет! Кроме того, я вообще не понимаю двух вещей: во-первых, я ни на кого не указывала. Поэтому мне непонятно, почему Фрейлейн Брюкнер считает себя оскорбленной. Затем, если бы я даже назвала имя, разве этим можно кого-нибудь обидеть?

— Ошибаетесь! Фрейлейн Брюкнер нежелательно, чтобы память ее матери служила поводом для разных грязных толков.

— Это мне не совсем ясно.

— В том-то и дело. Вы стремитесь использовать любовь к сенсациям и заинтересовать людей своей личностью.

— Я все же не понимаю, являетесь ли вы адвокатом фрейлейн Брюкнер или представителем судебной власти.

— Я представитель права.

— Это просто фраза.

— Я прикажу арестовать вас.

— Буду ли я сидеть здесь взаперти или где-нибудь в другом месте, мне решительно все равно.

— Угодно ли вам будет сообщить мне, чего хотели вы достигнуть вашим заявлением? Ведь, в конце концов, вам должно быть в высшей степени безразлично, каким образом умерла Матильда Брюкнер.

— А вам?

— Мне, конечно, нет.

— Ну, вот. Значит, вы заинтересованы в установлении истины и должны быть благодарны каждому, кто может оказать вам помощь и содействие.

— В данном случае излишни всякие показания.

— Разве доказано, что Матильда Брюкнер сама написала письмо?

— Да.

— Кем?

— Это ясно даже непосвященному. Почерк у Матильды Брюкнер был настолько характерный, что фальсификация его сейчас же обнаружилась бы.

Он вынул из кармана записку и, показывая ее Анне, сказал:

— Пожалуйста, убедитесь сами.

Анна посмотрела на записку и ответила:

— Да, это она писала.

— Итак, вы согласны дать требуемое опровержение?

Анна задумалась на минуту и затем спросила:

— Кому же это нужно?

— Для судебных актов.

— Каких актов?

— Моих.

— А кто вы?

— Представитель права.

Анна раскрыла рот и пристально посмотрела на собеседника.

— Адвокат, значит?

— Какое это имеет отношение к делу?

— Огромное!

— Я не знал...

— Зато я знаю, — перебила она его.

— Что вы знаете?

— Вы хотели, чтобы я принимала вас за представителя обвинительной Власти?

— Вовсе нет! Впрочем, это не играет никакой роли, так как дело ясно и желательно только избежать скандала.

— Так считайте, что ваша попытка не удалась.

— Я вам не советовал бы...

— Так как вы являетесь представителем и защитником интересов семейства Брюкнер-Эрдт, я советую вам давать свои советы там.

— Да поймите же, что все это вздор!

— Вот что я вам скажу, — возразила Анна. — У меня вовсе нет желания устроить скандал или что-нибудь подобное. Дело касается человека, с которым госпожа Брюкнер беседовала за несколько часов до своей смерти. Этому человеку чувство его подсказывает, что она не могла покончить с собою. Больше ничего нам неизвестно. Я же знаю, что уверенность Марианны имеет гораздо больше значения, чем все логические доводы.

Господин философски пожал плечами, презрительно улыбнулся и кинул:

— Философия публичного дома...

Затем он пошел к двери и скрылся, не попрощавшись.

— Марианна! — воскликнула Анна, едва только незнакомый посетитель скрылся за дверями. И находясь еще под первым впечатлением, она рассказала ей весь свой разговор.

Марианна слушала ее с закрытыми глазами. Когда Анна кончила свой рассказ, она помолчала, а затем тихо сказала:

— Может быть, она написала это. Может быть, под угрозой, может быть, добровольно. Ты подумай, она за последнее время столько писала...

У Анны мелькнула в голове какая-то мысль. Она схватила за руку свою подругу и воскликнула:

— Марианна!..

Глава 20

Глава 20

Катц, придя в дом графа, попросил доложить о себе. И когда лакей, вернувшись, заявил:

— Его сиятельство сожалеет, но не помнит, чтобы когда-нибудь встречался с господином Катцем, — тот сказал:

— Я пришел по поручению госпожи Мертенс.

На это лакей принес следующий ответ:

— Его сиятельство просит передать это поручение мне.

— Он с ума сошел!

— Он чувствует себя как нельзя лучше, — ответил лакей, состарившийся на службе у графа.

Катц передал письмо и прибавил:

— Я буду ждать ответа.

Пока граф писал ответ, Катц думал об Ине. Как она могла позволять человеку, жившему на ее средства, так обращаться с ней? Он ненавидел его, завидовал ему и в то же время не мог не восхищаться им. Слуга принес ответ. Письмо жгло пальцы Катцу. «Если бы только я мог узнать, что там написано», — думал он. Ему не терпелось узнать, соответствует ли оно ожиданиям Ины или разочарует ее и даст ему надежду.

Ина вырвала письмо у него из рук и прочла:

«Дорогая Ина!

Вы благожелательно отнеслись ко мне и многое сделали для меня. Но каждое благодеяние, оказываемое вами мне, вместо того чтобы привязывать меня к вам, унижало меня. Таким образом, с течением времени я стал в зависимость от вас, — на это вы обращаете большое внимание, — что не соответствовало моему положению. Обо всем этом мне хотелось переговорить с вами. Это важно для нас обоих. Мне кажется, вы тоже нуждаетесь и в поучении и в очищении. Поэтому прошу вас не писать мне писем, которые только затруднят наши устные переговоры. Если ваша ирония относительно моих отношений с Анной не поддельная, то я предложил бы вам поближе познакомиться с этой девушкой. Но плохо скрываемая раздражительность, которая просвечивает у вас в каждой строке, доказывает мне, что вы знаете эту девушку. Поэтому я просил бы вас, дорогой друг, разрешить мне побеседовать с вами в присутствии Анны. Это было бы полезно для всех нас троих.

Преданный вам,

Шелер».

Ина кинулась к письменному столу и написала:

«Ты спятил с ума! Тебе следует переменить публичный дом на больницу для душевнобольных! Ина».

— Торопись! — кричала она на Катца, — Ответа не надо. Или нет... скажи ему...

— Он все равно не примет меня.

— Тогда скажи его слуге, это еще лучше! Пусть он ему передаст: он ошибается, но он узнает меня! Больше, чем ему это, может быть, будет приятно! И если в течение ближайших двадцати четырех часов он не явится ко мне, я ему покажу, кто я такая! Я умнее тебя, Катц: у меня все его векселя, и через неделю он будет труп!..

— Вы, значит, не любите графа?

— Я ненавижу его!

— Если бы я вас не любил, неужели я давал бы вам в долг без векселей?

— Вы пропащий человек, Катц. Вы стали сантиментальным.

— Вы сделали меня таким!

— Прежде вы мне нравились больше.

— Я попытаюсь перемениться. Раз граф отпадает, для меня снова есть шанс.

Ина громко рассмеялась.

— Вы должны меня знать лучше, Катц. То, что я хочу, то я и делаю, а что имею, то не теряю. Граф принадлежит мне. Исключительно мне! И хотела бы я видеть, кто посмеет вырвать его у меня!

Катц изобразил на лице отчаяние и направился к двери.

— Стойте!.. Я сама поеду с письмом!

Она вырвала у него из рук письмо и исчезла.

Катц остановился в недоумении.

— Вот это женщина! — воскликнул он, глядя ей вслед.

Глава 21

Глава 21

«Странное сватовство», — думал граф и в то же время он чувствовал, что внутренне был взволнован. Когда старый слуга, которого он привык называть на «ты» с детства, подал ему смокинг и цилиндр, он покачал головой и сказал:

— Нет, это не годится.

— Она, во всяком случае, заслуживает этого.

— Свою признательность я выражу ей иначе.

Слуга отнес парадное платье обратно в шкап и не знал, подавать ли букет. Вместо этого, он подал графу одну орхидею, которую тот по привычке сунул себе в петличку.

— Для нее, — сказал слуга.

— Ах да, — ответил граф и снова вынул цветок.

— Верно... Ты совершенно прав...

Анна приняла графа лак старого друга. Ей только бросилась в глаза его не совсем обычная торжественность, хотя одет он был как всегда.

— После того, как вы спасли меня, — начал он, едва успев поздороваться, — я решил вырвать вас из этой среды, к которой вы никак не принадлежите.

— Дорогой граф, вы напрасно будете стараться.

— До сих пор мне не хватало инициативы, но теперь, когда вы вернули мне мое самосознание, я получил возможность действовать.

— Что же вы сделали?

— Я был у вашего отца.

— Напрасно! Этого не следовало делать!

— Я должен был пойти... Он гораздо человечнее, чем вы думаете. Многое заставляет страдать его, о многом он сожалеет.

— Значит, на него нашло просветление?

— Я все рассказал ему.

— Что могли вы рассказать ему, когда он и так все знает и винит меня?

— Он составил о вас совершенно ложное представление.

— К чему вы сделали все это? — сказала Анна с упреком.

— Но ведь вы и» любили вашу матушку?

— Разве я вам этого не говорила много раз?

— Разумеется, говорили. Но в чем же состоит долг детей к родителям, как не в том, чтобы вести жизнь сообразно их желаниям.

Анна опустила голову.

— Ваша матушка простила бы отцу уже ради вас.

— К чему теперь прощение?

— Я говорил с ним вполне откровенно. Как о себе, так и о вас. Не в том смысле, что вы послали меня. И мое чувство к вам, которое не ограничивается только уважением и признательностью, произвело на него впечатление. В нем проснулось отцовское чувство, когда он увидел, как посторонний человек отзывается о его дочери. Я не говорил фраз, не сказал ни одного ложного слова. Поверьте мне также, Анна, что я отношусь к вам вполне честно и искренно.

— Очень охотно верю вам. Но к чему вы это говорите?

— Я хотел бы сделать вас счастливой.

— А каким образом?

— Если у нас обоих хватит достаточно силы воли забыть прошлое, мы могли бы стать совершенно другими людьми и начать сызнова жизнь, хотя бы в другом городе, как подобает людям нашего круга.

— Людям вашего круга? И это вы называете новой жизнью? Дорогой граф, я вас, переоценила. Я думала, что убедила вас, что вы для собственного возрождения должны сами добиться всего.

— Я сделал бы это. Даю вам слово! Но какая была бы у меня надежда в таком случае спасти вас?

— Если вы серьезно говорите это, то спасти меня вы можете только став на этот путь. Понятно: было бы очень просто и удобно позабыть прошлое, очень удобно для всех. Я была бы реабилитирована перед обществом, вы освободились бы от долгов и мы могли бы жить соответственно нашему положению. У отца был бы зять, принадлежащий к старейшей дворянской фамилии. Прекрасный конец для драмы. Публика была бы удовлетворена, успех обеспечен. Но жизнь, граф, совсем другое дело. То, что лежит позади нас, нельзя стереть простым мановением руки. Прошедшее приковывает к себе. Оно сидит там! — Анна указала на сердце. — Малейший повод и прежняя картина восстает в памяти. Подумайте, что это было бы за счастье? Пережитое вами и мною должно быть выжжено, а не просто перечеркнуто. Это же сделать может только жизнь, а жизнь в данном случае, граф, означает труд. Только одна работа, только труд может помочь нам снова найти веру в себя.

— Вы правы, Анна. Я тоже думаю, что мы наложили бы лишь заплату на наше прошлое, если бы последовали предложению вашего отца. Я готов трудиться, если только буду знать, что буду с вами.

Анна подошла к нему и заглянула ему в глаза.

— Я чувствую, что у вас здоровая сердцевина, граф, а поэтому верю в вас.

— Анна! — воскликнул граф и протянул к ней руки.

— Будем работать, все равно где, все равно как. Для таких двух людей всегда найдется, что делать. Вы понимаете кое-что в земледелии, а я сама выросла в отцовском поместье. Если мы будем верить в себя, мы все вынесем.

Он растроганно взял ее за руку.

— То, что до сих пор я считал за пустую фразу, когда говорили: «с него все сняло, как рукой», то переживаю теперь я сам. Я чувствую, как физически и душевно я становлюсь другим человеком. Теперь, Анна, пусть будет, что будет. Я все выдержу! Сегодня я впервые после многих лет жизни чувствую почву под ногами.

— А о том, чтобы вы продолжали твердо держаться на ногах и в будущем, позабочусь я.

Она вложила свою руку в его:

— Бери меня!

— На всю жизнь.

— Нам будет тяжело!

— Пусть. Чем труднее, тем лучше!

В этот момент дверь быстро открылась, и Ина вошла в комнату. Увидев, что граф держит Анну за руку, она сказала:

— Подумайте, какая идиллия в публичном доме!

— Не иронизируйте, Ина: вы все равно ничего не понимаете.

Ина принудила себя к иронической улыбке.

— Странная любовная связь, граф, которой я никак от вас не ожидала. Почти противоестественная.

Что вы хотите сказать этим?

— Заниматься возрождением душ девон.

— Сударыня, — грозно заговорил граф, — прошу вас...

Ина громко расхохоталась.

— Как вы великолепны!

— Не оскорблять этой дамы, — продолжал граф, — так как она моя невеста...

— Перестаньте! Я задохнусь! — восклицала. Ина, сгибаясь от смеха, который звучал, орано, фальшиво. — Это самая лучшая острота, сказанная вами когда-либо...

— Я говорю совершенно серьезно и запрещаю вам...

— Вы... запрещаете мне... Ха-ха-ха... В присутствии... вашей невесты. Нет, серьезно, граф... Я не могу больше... Я буквально умираю от смеха... Кроме того, эта девушка находится под моей защитой, и я не могу допустить этого, так как она может, в конце концов, принять это всерьез, а потом будут слезы... Поэтому прошу вас перестать... пойдемте лучше и оставим девушку в покое! Выпейте у меня чашку чаю.

— Прошу вас, госпожа Мертенс, — сказал граф, — не устраивать здесь ненужных комедий. Мне тяжело, что я должен оскорблять вас. Но подумайте, куда вы меня завели. Если бы Анне удалось также убедить и вас...

Ина, видя, что ее фокус не удался, сделалась вдруг серьезной и подошла к графу.

— Вы больны, граф. Посоветуйтесь с врачами относительно ваших нервов... но советую поторопиться, иначе, боюсь, будет слишком поздно. Я вас предупреждала, но вы, к сожалению, не послушали, меня. Вините себя, если вас посадят.

— Это вам не удастся! — воскликнула Аша.

— Вот как! Вероятно, вы намерены спасти его, — возразила насмешливо Ина, — ведь вы все можете! Влюбить в себя графа, превратить самоубийство в убийство. Вам не хватает только пригласить меня в шаферицы на вашу свадьбу.

— Кто здесь распоряжается? — спросил граф.

Анна покачала головой, а Ина вызывающе ответила:

— Я!

Граф взял Анну под руку и сказал:

— Тогда идем!

Ина едва сдерживала себя. Когда они были уже в дверях, она крикнула им вдогонку:

— Смотрите, граф! Не попадите в руки судебного пристава!

— Что она хочет этим сказать? — спросила Анна.

Граф обнял Анну за талию и ответил:

— Теперь я не боюсь ничего больше!

И когда Ина в бешенстве хлопнула дверью, Анна вздрогнула и подумала: «Я ухожу, а она остается там, где ей и следует быть».

Глава 22

Глава 22

Марианна, явившаяся в сопровождении доктора Винтера к судебному следователю для дачи показаний, заявила:

— Повторяю: я никого не подозреваю. Я не думаю также, чтобы документ был подложным. Это рука госпожи Брюкнер, но госпожа Брюкнер за последнее время писала очень много. Может быть, это вырвано откуда-нибудь, может быть, это только частица целого.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил следователь, с неохотой слушавший ее.

— То, что я говорю.

— Что вы понимаете под целым?

— Письмо... роман... повесть...

— Вы смешиваете госпожу Брюкнер с господином фон Эрдтом. Она была певица и никаких романов не писала.

— Но он писал.

— Вы же говорите, что это ее почерк.

— Почерк — это нечто внешнее.

— В какой степени?

— т Может быть, это ее дух.

— Мы не спириты.

— Что это такое? — спросила Марианна.

— Об этом можете справиться где-нибудь в другом месте. Как видите, вы напрасно утруждаете нас.

Марианна не обратила внимания на его слова и в раздумья сказала:

— Может быть, где-нибудь не хватает этого листка.

Следователь наморщил лоб и посмотрел на нее.

— Как это пришла вам подобная мысль в голову?

— Не знаю.

— Вы грезите?

— Нет, — покачала головой Марианна.

— Вы наводите меня на мысль... Обещать ничего не могу, но попытаюсь.

Марианна встала и вышла. Доктор Винтер ожидал ее в прихожей.

— Ну, удалось тебе что-нибудь? — спросил он ее.

— Один момент мне казалось, что мы думаем одинаково, но не знаю, поняли ли мы друг друга.

— Стоит ли волноваться из-за вопросов, которые нас не касаются. В конце концов, получаешь одни только неприятности.

— Не от нас зависят наши мысли и поступки. Разве ты можешь противиться своим мыслям?

— Тебе следует этому выучиться, — возразил Винтер.

— Вряд ли я на это когда-нибудь буду способна, — ответила Марианна.

Глава 23

Глава 23

Баронесса Вальтнер председательствовала в заседании президиума «Золотой Девятки». Отсутствовал только граф Шелер. Ина сказала короткую речь, посвященную памяти Матильды Брюкнер. Доктор фон Эрдт подпер голову обеими руками и казался взволнованным. Нелли Брюкнер вынула кружевной платок и плакала, программа траурного чествования была составлена и в ней должны были принять участие не только все члены, но и девушки. Вокруг этого печального торжества, по мнению Ины, необходимо было создать некоторый шум, чтобы заставить газеты отозваться на него.

Женитьбу богатого Винтера на Марианне также нужно было использовать для союза. Тем более что это был первый крупный успех. Предполагалось устроить прощальный обед для Марианны и пригласить на него доктора Винтера.

Профессор высказался, однако, против устройства праздника, полагая, что выход девушки из публичного дома должен последовать тихо и без шума, чтобы она скорее могла, позабыть все пережитое.

Ина возражала ему на это.

Но спор не успел разгореться, так как в комнату без всякого предупреждения вошел какой-то господин с портфелем под мышкой и заявил:

— Я должен помешать вам.

— Кто вы такой? — спросила Ина.

Человек положил на стол рукопись и обратился к фон Эрдту:

— Вот рукопись вашего романа «Умершее сердце».

Фон Эрдт подпрыгнул на месте.

— Сидите смирно, — приказал господин и продолжал:

— Первые сто страниц написаны вами. Со страницы сто четвертой вы диктовали роман вашей жене. Вы согласны?

Фон Эрдт молчал.

— На сто двадцать пятой странице не хватает куска! Вам это известно?

Фон Эрдт стал бледен, как полотно.

— Это тот самый кусок бумаги, — продолжал незнакомец, — который был найден в руке Матильды Брюкнер.

Кто-то вполголоса произнес:

— Убийство!..

А Ольга громко воскликнула:

— Тогда мы все свободны!

По знаку незнакомца, фон Эрдт направился к двери. Нелли сидела неподвижно, бледная, ни на кого не глядя. Когда оба вышли, профессор сказал:

— Готов биться об заклад, что через неделю у нас не останется ни одного члена.

— И первое, что будет, — заявила Ольга, — это опечатают наши кассовые книги.

— Этого еще не хватало! — воскликнула Ина.

— И деятельность дома прекратится, — добавил профессор.

— Словом, — сказала баронесса, — мы все разоримся.

— Давайте спасать, что еще можно спасти, — промолвила Мира, ничего особенного при этом не думая.

Но Ина поддакнула ей и сказала:

— Вы правы. Мы можем спасти еще наше дело.

— Гм... — сказал профессор.

— Вам хорошо говорить, — возразила баронесса, — у вас остается ваша профессия.

— Мы с самого начала знали с тобою, мама, что это предприятие рискованное. Оно не удалось. Не по нашей вине. Но мы должны нести все последствия. И будем нести их.

— Что ты задумала? — спросила баронесса!

— Только то, что нам остается делать.

— А именно?

— Сейчас же распустить союз, на том основании, что один из членов совершил тяжкое преступление. Кто из членов хочет получить свои членские взносы обратно, должен заявить об этом.

— А откуда же мы возьмем деньги? — задала вопрос баронесса.

— Будь покойна, никто не потребует, так как мы начнем публиковать отчеты в газетах. Вряд ли кому-нибудь будет приятно видеть напечатанной свою фамилию.

— Я все более и более восхищаюсь вами, — проговорил профессор.

— После добровольного роспуска союза, — продолжала Ина, — у властей не будет повода вмешиваться. Предприятие же снова станет тем, чем оно было раньше, то есть публичным домом — и больше ничего!

— А ты, — спросила баронесса, — что станешь делать ты?

— Останусь.

— Где?

— Здесь!

— В качестве кого?

— В качестве преемницы госпожи Лешнер, каковой я в сущности и была с самого начала.

— Ина! — воскликнула баронесса в ужасе.

— Нам ничего не остается делать другого.

— А граф?

— Тот проводит где-нибудь медовый месяц с Анной.

— Неблагодарный!..

— Ему придется тяжелее, чем нам, — заметила Ина.

— Вряд ли кому-нибудь тяжелее, чем мне, — простонала Нелли и бросила полный отчаяния взгляд на баронессу.

— Ничем не могу помочь вам, — сказала та.

Ина вспомнила о пустых комнатах, оставшихся после ухода Анны и Марианны, и предложила:

— Оставайтесь у меня.

Нелли сперва сделала изумленное лицо, но после минутного размышления опустила голову и проговорила:

— Это, пожалуй, единственное, что мне остается.

— А как обстоит дело с вашим разводом? — обратилась Ина к Мире.

— Я пожертвовала собою «Золотой Девятке». Мне тоже надета веревка на шею. Суд объявил меня виновной стороной и освободил мужа от уплаты мне содержания. Мне не остается ничего другого, как только повеситься.

— А что, если бы вы, впредь до самоубийства, также остались бы у меня?

Ина долго раздумывала.

— А вы правы, — ответила она. — Умереть я всегда успею.

Ина протянула ей руку. Мира хлопнула по ней и сказала:

— Согласна!

Профессор повернулся к Ольге и ее мужу:

— Таким образом, только мы трое не пристроились, — сказал он.

— О нас не беспокойтесь, — ответила Ольга, — мы были предусмотрительны.

— В каком смысле? — спросила Ина.

— Мы открываем свое заведение поблизости от вас.

— Я не боюсь конкуренции, — возразила Ина.

Баронессе вдруг показалось, что голос ее дочери стал походить на голос старухи Лешнер, когда они впервые переступили порог «Золотой Девятки».

В этот момент дверь растворилась, и в комнату ворвался Станислав Катц.

— Это правда? — воскликнул он в сильнейшем возбуждении, и прежде чем кто-либо успел ему ответить, он спросил: — Что же теперь будет?

— То, чего ты желал с самого начала, — ответила Инн.

Он широко раскрыл рот и уставился на нее.

— Ты выиграл, — сказала она. — Я готова!

Только теперь сорвал он с головы шляпу, бросился к ней и схватил ее за руку.

Она стояла, прислонившись к столу и закрыв глаза, медленно сказала:

— А «Золотую Девятку» ты получишь от меня в приданое.

Эпилог

Эпилог

Как-то раз, спустя несколько месяцев, любопытство завело профессора в ту улицу, где помещалась «Золотая Девятка». Весь дом был ярко освещен. Профессор остановился. Воспоминания прошлого задержали его. В то же мгновенье отворилась дверь, и на пороге появился Антон Дрекслер, снова отпустивший бороду.

Профессор быстро отвернулся и пошел в другую сторону.

— Не советую вам идти в ту лавочку, — крикнул ему Дрекслер, по-видимому, не узнавший его.

Но профессор уже стоял перед домом на другой стороне. На двери вместо герба, был нарисован гигантский попугай. В дверях в синем фраке и желтых панталонах стоял муж Ольги, кланялся и говорил:

— Пожалуйста, входите! Входите!

Тогда тучный профессор схватил под мышку палку и бросился бежать. Из всех дверей ему вдогонку неслись ласкательные слова и ругань. И когда, час спустя, он сидел за своей обычной бутылкой вина, он обратился к своим друзьям:

— Хорошенькую историю мог бы я рассказать вам! Замечательную! Но вы все равно не поверите мне... А потому не стоит...