Значит, это кому-нибудь нужно

Глава 1

От остановки до дома было ровно шесть фонарей. Горели только два из них, а ещё один, ближний к дому, моргал, будто передавал сообщение морзянкой. Лёша затянул капюшон от пронизывающего ветра, так, что перед лицом осталась только узкая щель.

– Слышь. Дай телефон позвонить. – донеслось откуда-то сбоку. Лёша вздрогнул от неожиданности и повернулся на голос. Высокий, короткостриженый парень нехорошо улыбался. Сердце ухнуло в район желудка, а тело забилось мелкой дрожью. Солидные габариты обычно ограждали Лёшу от бесцеремонных незнакомцев, но только не сегодня. Не сбавляя шага, он бросил неожиданно высоким дребезжащим голосом:

– Разрядился.

Прохожий не стал настаивать. Лёшу накрыла волна расслабленности, сквозь которую был слышен успокаивающийся пульс.

***

Лёша вошёл в квартиру. Из гостиной долетали вскрики и лязг металла – дети играли в приставку. Кот Эклер, равнодушно скользнув взглядом по хозяину, технично уклонился от попытки его погладить и прошагал к плошке с кормом.

Из открытой двери спальни кряхтело колёсико мышки. Похоже, Оксана мониторила маркетплейсы на предмет очередной обновки.

Лёша прошёл на кухню. Услышав раздражённое «Выключи свет в прихожей!», он поморщился, но спорить не стал. Ему нравилось, когда в квартире светло - хоть какой-то уют. Лёша потрогал чайник: горячий, но пустой.

Пока чайник закипал, Лёша осмотрелся в поисках ужина. В хлебнице скрючилась надкусанная горбушка дарницкого. В мойке дожидалась водных процедур кастрюля со следами борща на эмалированных белых стенках. В холодильнике он разжился пакетом майонеза и нанёс его плотными колбасками на хлеб. Там же нашёлся и кусочек безымянного сыра, завёрнутого в обрывки пищевой плёнки. Его обнажённые части пожелтели, а по краешку проявилась плесень – не благородная голубая, а самая обыкновенная.

Нож срывался с затвердевшего сыра и бил по разделочной доске. Лёша плеснул в кружку кипяток, чайник плюнул на запястье обжигающими каплями. Лёша чертыхнулся и принялся ложкой вылавливать из кружки жёлтый ярлычок чайного пакетика. Когда чай заварился, он взял кружку, бутерброд и подошёл к окну.

***

Хор тополей, раскачиваясь на ветру, тянул заунывную песнь о скорой зиме. В мигающем свете уличного фонаря ветви берёзы хлестали продрогшую «копейку», словно безумный банщик, облепляя лобовое стекло золотистыми мокрыми листьями.

Каждый год, как только поздняя осень приходила в город N+1, на душе у Лёши становилось тоскливо. Тут и не захочешь, да закуришь, хоть и бросил полгода назад.

Он достал с антресолей пачку Честерфилда, приныканную на такой случай и надел куртку “практичного”, по выражению Оксаны, тёмно-серого цвета. За десять лет она почти не потеряла товарного вида. Разве что на молнии YKKвместо фирменной собачки теперь висела канцелярская скрепка да манжеты залоснились.

Лифт прибыл и с лязгом разинул двери. В кабине Лёша почувствовал слабость - в ушах зазвенело, перед глазами заплясали цветные пятна. Мир закружился, объявления о доставке пиццы и продаже пластиковых окон сорвались со стен и спиралью унеслись в высоту, пока метроном лифта отсчитывал этажи.

***

Алексей лежал на широкой скамье в небольшом домике, скорее даже сарае. По сараю гулял ветер, проникая сквозь щели между сизыми не ошкуренными досками. На единственном окошке хлопала форточка. В углу, под тканью, лежало что-то большое круглое, вроде спутниковой тарелки. Он скинул с себя покрывало. Ветер немедленно закружил поднявшуюся пыль. Алексей смачно чихнул. От взрывного напряжения мышцы груди и живота дружно заныли.

Он попробовал встать, но ноги почти не слушались. Нужно немножко посидеть, привыкнуть. Наконец, он поднялся и вышел наружу. Сарай стоял у берега моря, отливающего перламутром. Над горизонтом медленно поднималось солнце. Алексей подошёл к воде и закрыл глаза. Море шептало ему свои тайны на древнем, давно забытом языке. Ступни наполовину погрузились в холодный, влажный песок. Осмелев, самая дерзкая волна окатила щиколотки тепловатой водой и тут же ретировалась, оставив на коже засыхающую пену.

«Какой чудесный сон - хоть не просыпайся» – подумал Алексей. Набрав в ладони воды, он освежил лицо. На губах остался горько-солёный вкус, глаза защипало, но он так и не вынырнул из этого странного сна.

***

Сзади послышались сдавленные крики. Обернувшись, Алексей увидел, как двое верзил трясут за грудки высокого худого старика. Тот плакал и пытался вывернуться. Алексей поднял корягу, выброшенную на берег, и приблизился к разбойникам. Тот, что повыше, заметил его и пригрозил:

– Парень, шёл бы ты своей дорогой, пока цел.

Алексей замахнулся корягой:

– А ну-ка, оставили старика в покое.

Тут он удивился дважды: во-первых, будто и не он произносил эти слова, они как-то сами из него вышли. А во-вторых, голос был незнакомым: низким и густым.

Второй разбойник достал нож:

– Старик нам задолжал, и мы не уйдём, пока не получим своё.

Алексей врезал первому разбойнику по плечу со всего размаху. Коряга развалилась пополам и в его руке осталась небольшая увесистая дубинка. Злодей схватился за ушибленное плечо, выпустив старика. Алексей подскочил и коленом ударил бандита прямо в живот.

Второй разбойник зашёл со спины и зарядил Алексею кулаком в ухо, чуть не сбив его с ног. Алексей потряс головой и, не глядя, с разворота, попытался достать его дубинкой. Мимо. Тот пустил в ход нож, делая беспорядочные выпады. Очередной взмах дубинки удачно попал разбойнику по запястью. Нож отлетел в песок. Бандит взвизгнул и сбежал с поля боя, догоняя своего напарника, который к тому времени очухался.

Пульс молотил по ушам Алексея, словно теннисный мячик, прыгая внутри черепа. Он наклонился к плачущему старику и, тяжело дыша, спросил:

– Как же ты им задолжал-то, дедушка?

– Да не должен я им ничего. Это же грабители! – старик от возмущения даже перестал плакать. – Раньше хоть по ночам грабили, а теперь среди бела дня.

Старик всмотрелся в лицо Алексея.

– Как же ты похож на Фонарщика Люсьена! Мы дружили с ним в молодости, пока он не исчез сорок лет назад.

Глаза старика налились безумием, он схватил Алексея за плечи и закричал:

– Люсьен! Где же ты был? И почему время пощадило тебя? Посмотри на меня, это же я – Пекарь Теренс!

Алексея будто пронзило током. Он вспомнил своё детство, как они вместе с отцом ходили по вечерам зажигать фонари на городских улицах. Как они потом забирались на каланчу к дяде Густаву и как нравились маленькому Люсьену стройные ряды голубоватых огоньков, обозначавших проспекты и бульвары. Как отец учил его чистить стеклянные колпаки фонарей и готовить фонарное масло. А когда Люсьену исполнилось шестнадцать лет, отец подарил ему золотые часы и рассказал главный секрет династии – рецепт фонарского порошка, который нужно добавить в масло, чтобы фонари не чадили и светили всю, даже самую длинную, ночь.

Он вспомнил свою дружбу с дородным Теренсом. Тот любил поспать, и Люсьен кидал камешки в его окно по утрам. Пекарь просыпался и шёл растапливать печь. Благодаря этому горожане всегда могли купить горячих булочек к завтраку.

Последнее, что помнил Люсьен – как его впервые пригласили на званый ужин к Звездочёту Гершелю. На ужин собрались самые знатные люди города.

– …после того вечера тебя никто больше не видел. А я… Будить меня стало некому, горожане сердились, что остаются без привычного завтрака и вскоре меня прогнали из Пекарей. – старик опять заплакал.

***

Бургомистр Гуго IX задумчиво слушал Люсьена. На его тонком ухоженном лице гостило недоверие. Такой удивительной истории ему слышать ещё не доводилось.

– Конечно, я знаю об исчезновении Фонарщика от своего предшественника. Но позвольте вам не поверить. Люсьену сейчас должно быть за шестьдесят, а вы еще достаточно молоды, хоть и не юны. Я не совсем понимаю, что за махинацию вы задумали, но всё-таки дам вам шанс. Признаться, нам очень нужен фонарщик, по ночам разбойники хозяйничают в городе. Ни городская стража, ни дружина не могут с ними справиться. А посему вот моё повеление.

Люсьен попытался возразить:

– Так я и не пытаюсь никого обма…

Гуго IX пошёл красными пятнами:

– Молчать!

Бургомистр встал из-за стола и продолжил:

– Человек, именующий себя Фонарщиком Люсьеном, помещается под домашний арест до наступления темноты. К нему будет приставлена стража в количестве двух штыков. Далее. С наступлением сумерек вышеозначенный человек должен будет зажечь все городские фонари. И если он не справится, или хоть один фонарь погаснет до рассвета, вышеупомянутый человек будет повешен на Ратушной площади в восемь часов утра ровно. Dixi.

Люсьена увели.

***

Мастерская встретила Люсьена молчаливым укором. За прошедшие десятилетия многие пытались открыть секрет фонарщиков, но ни у кого не получилось. В голове Люсьена звучал голос давно покойного отца:

– На двести пинт деревянного масла возьми двенадцать пинт кедрового дистиллята. Подогрей и перемешивай не меньше получаса. Затем добавь ложку фонарского порошка и быстро-быстро размешай, чтоб не было комочков.

Колбы с дистиллятом стояли на полке, покрытые толстым слоем пыли. А вот бочка для масла была пуста. Многочисленные кандидаты на должность извели всё масло понапрасну. Люсьен собрался в лавку к Олейнику, но стражники его не пустили.

– Бургомистр велел до сумерек сидеть под арестом, значит будешь сидеть!

Люсьен опечаленно сел на лавку. Всё кончено. Заправлять фонари нечем, а значит уже утром ему предстоит болтаться в петле. «Хоть бы это был сон» - мысленно взмолился Люсьен. Стук по дребезжащему стеклу окошка отвлёк его от чёрных мыслей. Люсьен поднял голову и увидел Теренса.

– Теренс, друг, выручай! Срочно беги в лавку к Олейнику, попроси в долг баррель деревянного масла.

– Люсьен, фонари не горели уже много-много лет. Как ты их разожжёшь? Давай я лучше помогу тебе сбежать. Вместе будем скитаться.

– Нет, я справлюсь. Но без масла ничего не получится.

– А где ж мне взять денег? Олейник в долг не даст. Тем более, такому как я.

Люсьен задумался, достал из тайника отцовские часы и протянул Теренсу.

– Вот, отдай это Олейнику, как залог.

Старик покачал головой и, хромая, ушёл.

Люсьен достал из тайника холщовый мешок, который разваливался от ветхости. К счастью, фонарского порошка в нём хватило бы на несколько недель. Оставалось только надеяться, что порошок не растерял своих свойств.

Когда привезли масло, Люсьен уже развёл очаг. Он наполнил чан маслом, добавил кедрового дистиллята по мерке и принялся бережно мешать, как когда-то делал он сам, а до него отец, дед и так далее.

***

Стражник постучал в дверь:

– Пора.

Фонарщик уложил в тележку лестницу, бурдюки с ещё тёплым фонарным маслом, фитили, огниво и двинулся в путь. Катить тележку было нелегко, но таков уж труд всех фонарщиков. У первого фонаря на Ратушной площади Люсьен остановился, приставил лестницу к столбу и поднялся по ней. Чтобы городские улицы не выглядели запущенными, стеклянные колпаки фонарей регулярно мыли, но дверцы давно никто не открывал. Люсьен привычным движением попытался повернуть ручку, но ту заклинило от времени. Он обернулся – стражник с ухмылкой смотрел на потуги фонарщика. Десятки горожан пришли поглазеть на представление. Кроме нескольких стариков почти никто раньше уже и не помнил, как зажигались вечерние огни.

Люсьен поднялся ещё на ступеньку выше и надавил на ручку всем телом. Она нехотя поддалась, и дверца колпака со скрипом отворилась.

«Надо будет всё здесь смазать» - подумал Люсьен, наполняя ёмкость внутри фонаря маслом. Затем он укрепил и поджёг фитиль. На его кончике поселился весёлый оранжевый огонёк. Масло поднялось по капиллярам, и огонёк стал бледно-голубым.

– Смотрите, смотрите, он горит, фонарь горит! – закричал Теренс, и возгласы удивлённого восторга прокатились по площади.

Из открытого окна высунулся недовольный седой усач:

– Марта, душа моя, ты только погляди, этот фонарь теперь каждую ночь будет светить нам прямо в окно!

Из глубины комнаты донеслось:

– Густав, не тревожь мою безмятежность! Зашторь окно и ложись спать.

Через два часа во всех фонарях сияли яркие огоньки. По случаю тёплой погоды по Кленовому бульвару прогуливались парочки, а по закоулкам спешили домой горожане, не опасаясь ночных грабителей.

Люсьен, как когда-то в детстве, поднялся на каланчу, и до утра смотрел как в черноте ночи улицы и переулки разбегались от Ратушной площади сияющей паутиной.

***

Наутро, когда последний фонарь был потушен, Люсьен вновь предстал перед Бургомистром Гуго IX.

– Превосходный результат, мой друг! Теперь я верю, что ты Фонарщик Люсьен. К тому же Огнеборец Густав запомнил тебя именно таким. Но я никак не могу взять в толк, как у тебя получилось не постареть ни на месяц за сорок лет и где ты всё это время был.

– Я помню, как мы пили медовуху на приёме у Звездочёта Гершеля. Потом мне снился удивительно долгий и яркий сон, будто я живу в другом мире. У меня там были жена, дети, работа, свой дом, а точнее, несколько комнат в доме. А затем я проснулся в сарайчике на берегу моря.

– В сарайчике, говоришь? – Бургомистр помедлил и приказал помощнику. – Приведи-ка сюда Гершеля.

Звездочёт Гершель к тому времени стал полуслепым стариком, так что наблюдением за звёздами занимался его племянник Гершель-младший.

Бургомистр напустил на себя взбешённый вид:

– Вот вы и попались гражданин Гершель. Потрудитесь-ка объяснить, каким это образом наш уважаемый и высокочтимый Фонарщик проспал сорок лет в вашем сарае, который вы упорно именуете мерзким словом «бунгало»?

Старик, задрожав, начал бормотать что-то, но он волнения из пересохшего горло исходило только невнятное сипение.

Бургомистр велел Гершелю выпить воды. Успокоившись, старый Звездочёт рассказал, что уличное освещение мешало ему наблюдать за небом, а переносить обсерваторию за пределы города ему было лень. Вот он и подпоил юного Люсьена, дав тому снотворного. Но он не душегуб, нет! Поэтому он все эти годы заботился о Фонарщике, чтобы тому удобно было спать в его бунгало, то есть домике.

Когда Гершеля увели, Бургомистр обратился к Люсьену.

– Мой друг, тебе довелось стать объектом удивительного научного опыта. Ты, конечно же, пожизненно назначаешься городским Фонарщиком с оплатой всех расходов и двойным жалованием. Что же до Звездочётов… Начиная с сегодняшнего дня всякая их деятельность на территории Города запрещается. И ещё раз спасибо!

Гуго IX крепко пожал руку Люсьену.

– Чем теперь намереваешься заняться? Кроме обслуживания фонарей, конечно.

Люсьен задумался.

– Я столько всего видел в том сне, что теперь, пожалуй, попробую писать книги.