Злость

Глава 1

Читала: одному мужику – кажется, в Австралии – пришили руку от трупа. Свою он потерял в катастрофе. Так вот, удачно нашли конечность от свежего трупа (может, из той же катастрофы), провели сложнейшую операцию, сшили все мышцы, все сосудики. И реабилитация пошла успешно: нервные корешки проросли, чувствительность-подвижность стала восстанавливаться. А мужик просит: удалите руку! Боюсь я этой ожившей мертвяковой руки, лучше инвалидом останусь. Ну, удалили. О чем это я? А, да! Может, мне тоже отрезать свой палец?

Я проснулась ночью, внезапно и полностью, будто щелкнули переключателем. Приснилось ужасное. Будто я на цыпочках, голая, с мягким пустым животом, зубастая и когтистая, крадусь к Катькиной кроватке… Понятно, зачем.

Очнувшись от кошмара, я на некоторое время лежала в шоке, боясь, что, если встану, то страшное овладеет мной, и… Лучше не думать.

Откуда, из каких первобытных глубин вылезло это и вползло в мою жизнь?

Постепенно сон потерял силу, я осмелилась пройти на кухню, в туалет и прочее, как нормальный человек. Этот сон, пробравшийся в явь, я запомнила, но он больше не имел надо мной власти – стал картинкой, пустой оберткой. А что в той обертке – лучше не думать.

Если честно, я не люблю Катерину. Только об этом никто не знает. Она мне не настоящая сестра – единоутробная. Есть такое древнее слово. Мама вышла замуж за Петра Евгеньевича четыре года назад и как-то сразу родила Катьку. Никто не знает, как я ненавижу эту мелкую прилипалу. Как я ненавижу всю нашу домашнюю жизнь. Но я умею притворяться хорошей девочкой. А что еще делать?

Не то, чтоб я желала Катьке смерти – ни в коем случае! Просто предпочла бы жить в альтернативной реальности, где нет этого довеска к нашей семье, где нет Петра Евгеньевича – только мы вдвоем с мамой, как раньше. Поэтому сон так и ужаснул меня. Он показал мне мое реальное желание, поставил передо мной зеркало, и в нем отразился – монстр. Это не могла быть я.

Надо сказать, что мы живем в двухкомнатной квартире. Наша с Катькой комната разгорожена вдоль на два дурацких узких загона. В Катерининой выгородке лежит ковер, у нее там игрушки, кроватка и половина окна.

У меня тоже половина окна, кресло-кровать, письменный стол – потому что мне надо готовиться к ЕГЭ – я в выпускном классе. Катька, пискля и приставала, не дает нормально заниматься. Так и лезет, так и липнет – все ей чего-то надо. Из-за нее я плохо сдам экзамены. Я жалуюсь маме. А она только беспомощно разводит руками. Но тут и возразить нечего, потому что они с Петькой ютятся в восьмиметровой комнатушке.

Раньше это была моя любимая комната. Тогда мы жили с мамой вдвоем. А сейчас это не дом, а просто передержка какая-то. Естественно, я нервничаю. А когда злоба не умещается под маской милой девочки – огрызаюсь и хамлю. А потом чувствую себя страшно виноватой.

– Подростковый возраст, – вздыхает мама. Она обожает ярлыки и прячется за них, как за крепостную стену. Навесит ярлык – и проблема типа решена. Какое мне дело до других подростков, когда мне, мне, мне самой плохо?! Мамочка, мне так плохо! А она не хочет даже увидеть.

Когда я выхожу из берегов, Петр Евгеньевич пошленько усмехался и говорит:

– Ах, Елена! Прекрасный раньше был обычай: выдавать девушек замуж в шестнадцать лет.

Я понимаю, о чем он, и краснею, и еще сильнее краснею, оттого, что он видит мое смущение, злюсь и тогда становлюсь совсем багровой, и все яснее яснее понимаю, что мешаю всем в этом доме, даже маме. И чувствую себя виноватой. Конечно, кому нужна такая злюка.

Умерла тетя Капа – какая-то дальняя родственница, которую я даже не помнила. Единственный раз я видела ее чуть ли не в младенчестве. То ли она приходилась чьей-то сестре троюродной бабушкой, то ли какому-то дядьке четвероюродной теткой. Но странно – она завещала свою квартиру мне! Прямо вот лично, именно мне, неизвестно за какие заслуги.

Квартира эта находилась довольно далеко, за вокзалом.

Мы с мамой долго ехали на трамвае, чтоб взглянуть на наследство. Перешли по мосту железную дорогу и увидели трехэтажный старый дом из почерневшего, когда-то красного, кирпича. Я вначале подумала, что это вокзальное служебное здание – таким оно было закопченным.

С одной стороны дом казался обрубленным – на месте снесенного соседа выросла молодая рощица. Кирпичная балюстрада на крыше обвалилась, остались железяки, тут же росли березки. Я представила, как век назад мальчишки, гремя железом, гоняли по этой высокой крыше голубей.

Дом мне безусловно нравился. Он имел прошлое, причем, таинственное.

Мы вошли в подъездный полумрак. Входная дверь здесь не только не запиралась, но даже и не закрывалась, висела криво. Пахло чем-то древним и жареной картошкой. Под лестницей стояли розовый самокатик, коляска, накрытая полиэтиленом, к перилам был прикован велосипед.

Мы поднялись по гулкой лестнице. Мама поджимала губы. Я разглядывала настенные рисунки. Особенно мне понравилась могилка на фоне облаков и стаи птиц.

– За такую хибару много денег не выручить, – сказала мама, – но все же…

– Нет уж, – возмутилась я. – Это мое наследство! Мне и решать, что делать!

Сама не ожидала от себя такой прыти.

Мама удивленно глянула – видимо, тоже не ожидала – но ничего не сказала, потому что мы уже подошли к квартире. Она вложила ключ в разболтанную скважину и с некоторым усилием повернула.

Дверь насмешливо заржала, отворяясь. Мама по-хозяйски шагнула во тьму за порогом и завизжала. Она так всегда вопит, если видит мышь. Но тут явно была не мышь. Мама махала руками, будто отбивалась от роя пчел. Ведь не летучие же мыши на нее напали! Потом я увидела, как по спине ее неторопливо, как профессиональный альпинист, отталкиваясь от серого плаща и стравливая паутину, спускается большой паук. Он повис на краю подола и канул во тьму.

– В паутину вляпалась? – спросила я.

– Фу, кошмар какой! – сказала мама, обтирая лицо одной рукой, а другой шаря по стене в поиске выключателя. – Тут сто лет никто не прибирался! Тетя Капа, оказывается, долго в больнице лежала, а я и не знала.

– И на похоронах мы не были.

– Я была, – сказала мама. – Просто тебе не сказала. Рано тебе еще по кладбищам таскаться – ты же ее не знала совсем.

– Надо хоть на могилку цветочков положить, поблагодарить.

– Я поблагодарила.

Наконец мама справилась с выключателем. Он был классный: большой, черный и со штуковиной вроде чижика на деревенском туалете, который надо вертеть, и располагался на расстоянии вытянутой руки от двери – фиг найдешь. Зажглась единственная лампочка в паутинном коконе, окутавшим люстру. Сразу стало понятно, почему здесь так темно. Окна закрывали черные глухие шторы. Прихожей не было. Сбоку от двери стояла вешалка с висящей на ней тряпкой.

– Ну и халабуда!

Мама пролезла между мебелью к окну, попробовала открыть шторы, но ничего не вышло. Их края точно срослись. Я пришла на помощь.Шторы оказались сколоты булавками. Я стала вытаскивать булавки одну за одной, зажимая в кулак.

– Не надо, Аленка, – попросила мама. – Вдруг они от сглаза вколоты, мало ли что…

Я только фыркнула:

– Мам, двадцать первый век!

– Ты понимаешь, по тетю Капу говорили… нехорошее. Потому родственники с ней и не общались…

– Мам, стыдно шеймить одинокую больную женщину.

– Да, ты права…

Мама явно согласилась только для вида. Я это очень хорошо чувствую, потому что сама постоянно соглашаюсь на словах, держа в кармане фигу. Все-таки мы с мамой яблочко и яблонька. Мы очень вежливые.

Наконец, я справилась с булавками, и потянула штору вбок. Мы тут же расчихались. Пыль была такая едкая, что, кажется, разрушала дыхательные пути. Зато за стеклом, из-за грязи немногим прозрачнее фанеры, обнаружился багровый клен. Каждый лист его был багровым, как яблоко «Джонатан». Невероятное дерево. Я немедленно в него влюбилась. За балконной дверью, протыканной по периметру серой ватой, виднелись затейливые балконные перила. Я все больше очаровывалась этой квартирой.

Тут резкая боль пронзила мой кулак. Я распрямила ладонь и глазам своим не поверила: одна булавка ушла в мякоть под безымянным пальцем по самое колечко! Меня аж затошнило от ужаса. Я скорее стряхнула пригоршню булавок на подоконник, вытянула впившуюся железячку, и слизнула каплю крови с серой от пыли руки, украдкой, чтоб мама не заметила. А то начнет: «Столбняк! Заражение крови!». К врачам потащит.

Но мама занималась тем, что пыталась пристроить обратно тряпку на зеркало у вешалки, а тряпка все падала. Я воспротивилась:

– Оставь! Так все-таки светлее!

– Ленка! Но ведь положено…

Она пошла вокруг стола, осматриваясь, иногда брезгливо что-то трогая, но мне было не до квартиры. Кровь не унималась. Наверное, булавка попала в сосуд. Капли одна за другой выкатывались из ранки и падали на мебель и ковер, будто я метила квартиру своей кровью. Носового платка у меня не было. Я захотела вымыть руки, но кран только засипел – вода была перекрыта. Тогда я облизала ранку, съев при этом кучу пыли – словно мы с квартирой обменялись своими веществами, и кровотечение остановилось. Даже следа от ранки не осталось. Я даже подумала, не пригрезилась ли мне эта булавка.

– Ладно, пойдем домой. Потом решим, что делать. Может, сдадим твое наследство какому-нибудь железнодорожнику.

– Нет, – сказала я и сама удивилась, – я останусь здесь и приберусь. В воскресенье вечером приеду.

Мама воззрилась на меня. У нее даже слов не нашлось.

– Да, – сказала я, – впереди выходные. Хватит, чтоб привести квартиру в сносный вид.

– Здесь находиться опасно для здоровья.

– Не фига! Сейчас все проветрю, вытрясу, барахло старое выброшу.

– Ладно, – жалобно согласилась мама. – Надоест – приезжай.

Что творилось! Она согласилась меня здесь оставить! Она послушалась меня!

Я ушам своим не верила. Мама никогда не бывала такой покладистой. Или она поддалась на мой уверенный тон, или… или я действительно не нужна дома. Конечно, втроем им будет лучше, без моих обид и вспышек. Радость, вызванная победой, немедленно угасла.

– Денег-то маленько оставь, на поесть.

– Ах, да, да, да, конечно, милая! – мама засуетилась и выложила на стол вторую свою карточку, с которой обычно посылала меня в магазин. Она была какая-то пришибленная, изумленная и виноватая, будто прислушивалась к себе, и не верила, что оставляет меня в этой запущенной квартире, словно кто-то или что-то заставляет ее так поступать. Даже не сказала, чтоб я деньги не транжирила.

Я тоже, если честно, удивлялась. И себе, и ей. Словно какой-то бесенок толкал меня под ребро и заставлял перечить. Однако, дело было сделано.

Мама посмотрела на меня испуганно, клюнула в лоб губами и ушла. А я осталась, растерянная, полная вины и раскаяния…

Первым делом я распахнула окно, впустив алый осенний свет и горьковатый воздух. Стало видно все убожество обстановки, точнее, убожество барахла. Повсюду со стен свисали тряпки. Я стала снимать их и сворачивать, чтоб не распускать пыли. Под тряпками, к моему очередному удивлению, оказались зеркала. Некоторые сильно подпорченные влагой. По помойкам их, что ли, тетя Капа собирала? И зачем ей столько зеркал? Но комната стала казаться светлее и просторней.

Я свернула тряпки в узел и вынесла на помойку. Потом выбросила еще некоторые противные вещи. Пока курсировала между квартирой и мусоркой, познакомилась с мамой двоих детишек. На розовом самокате каталась тезка моей ненавистной полусестры , а в коляске лежал мальчик Аристарх. Наташа (так звали их маму), сказала, что хоть дом и старый, но трубы в нем хорошие, и еще рассказала про ближайшие магазины.

После такого известия я смело включила общую воду. Кран вначале сопел и брызгался ржавчиной, потом вдруг выдал мощную струю, лучше, чем у нас дома.

У нас дома…

Ладно, я прямо сейчас могу вернуться. Ведь ничего не случилось. Почему же я чувствую, будто переступила невидимую черту? Я нашла ведро, наполнила водой и вымыла пол каким-то старым халатом. Боялась, что грязь попадет в ранку, но даже следа ее не нашла.

Когда я выбивала одеяла на перекладине во дворе, познакомилась с хозяином велосипеда. Это был молодой узбек по имени Таштимир, он сказал мне пароль от своего вай-фая, чтоб я пользовалась, пока не заведу собственный.

Жизнь налаживалась. Странный порыв остаться в квартире уже казался мне естественным.

Я обнаружила на телефоне с десяток звонков от мамы, перезвонила, отчиталась, что все великолепно и даже лучше.

Весь остаток дня я мыла, терла, таскала, исследовала. Ничего особенного не нашла, даже старых писем или альбома с фотографиями. Тетя Капа жила, как шпионка. Наверное, она была малость тронутая. Имеет ли силу ее завещание? Если нет, то жалко – я уже сроднилась с этой квартирой.

Небо сделалось лимонным, цвет клена – темнее и насыщеннее. Это было так красиво! Издалека прозрачными голосами кричали поезда, и подолгу стучали колесами. Они ехали в дальние страны. Я удовлетворенно оглядела дела рук своих. Ну, в целом, неплохо. Хотя еще работать и работать. Паутину я пока не трогала, чтоб не обижать пауков, помня об отважном альпинисте, что лез по маминой спине.

Однако на сегодня хватит. Я устала и пропылилась. Ополоснулась в душе, заперла дверь, оставив балкон нараспашку, и пошла в магазин. В квартире имелся холодильник, вполне себе рабочий, только жутко грязный, весь заплесневелый внутри и с мумиями продуктов. Мытье этого кошмара я оставила на потом, поэтому купила еду, словно путешественница: онигири, вафельный торт, бутылку газировки, пакет сока. Потом подумала и добавила еще готовые манты, погрела их в печке СВЧ из кафетерия и скорее побежала домой, пока не остыли.

Поужинала на балконе, у своего любимого клена. Воздух стал задумчивым, сделалось прохладно. Я вернулась в комнату, закрыв за собой дверь. Все-таки вид у квартиры был совсем не жилой. Я подумала, не поехать ли на ночь домой, но представила расспросы мамы, насмешки Петьки, прилипания Катюхи, и решила остаться. Кроме того, я очень, очень устала для того, чтоб тащиться через полгорода на трамвае. Никогда я столько не трудилась. Хотела позвать Дашку, чтоб не ночевать одной, но по случаю субботы и хорошей погоды она оказалась на даче с родителями.

Мне было не по себе.

Зеркала висели в самых неожиданных местах, повернутые вкривь и вкось. Одно сияло – в нем отражался заоконный фонарь, другие чернели – порталы в бездну, в третьих копились какие-то тени – вот на них я избегала смотреть.

Слушайте, я взрослый человек, в чертовщину и всяких привидений не верю (тут некий голосок внутри меня нагло и откровенно захихикал). Двадцать первый век на дворе! Вокруг живут приятные люди, с маленькими детьми, в том числе. А я дурью маюсь! Переночую. Буду рассматривать это как инициацию. Ведь нравится же мне книжка об индейской девочке, которой, чтоб стать взрослой, пришлось провести ночь на священной горе, получить напутствие от тотема племени и прочее такое. А там, между прочим, настоящие леопарды водились! А у меня только детские страхи, мной же самой и придуманные. Будет, что рассказать Даше!

Сочиняя, как похохмачнее представить свои приключения, я подергала наружную дверь – заперла ли, и открыла шкаф, где еще днем приглядела чистое белье, идеально сложенное, белоснежное и отглаженное. Постелила простыню на диван (надеюсь, тетя Капа не на нем померла? Нет же, мама ясно сказала: в больнице). И включила на телефоне музыку, чтоб разогнать жуть.

Мальчики BTS пели знакомую песню. Я немного

потанцевала с красавчиками, глядя в экран, и мир окончательно стал прежним.

Люстра почти не давала света – освещала лишь пыльный паутинный кокон вокруг себя. В нем бился мотылек, и сразу два паука топтались около, не зная, как к нему подступиться. Поэтому они стали драться. Их размытые тени колыхались в сером воздухе. Как же засыпать, когда на потолке кого-то убивают? Я взгромоздилась на стол, молясь, чтоб он меня выдержал, отцепила от паутины храброго мотылька и выпустила в ночь. Пусть теперь рассказывает другим бабочкам, что чудеса существуют. Закрыв на шпингалет балконную дверь, я повернулась и обмерла: из зеркала на меня уставилась чужая женщина. Правда, в ту же секунду я поняла, что это я сама, растрепанная и встревоженная.

– А ты что, хотела не отражаться в зеркалах? – спросила я себя вслух, но голос звучал сипло, как чужой, и спокойнее не стало.

Песенка про динамит кончилась, я включила следующую, погромче (надеюсь, соседи не станут стучать в стены, пугая меня до смерти). Открыла дверь ванной, и зажгла в ней свет, но это мало помогло. Если бы не отраженный фонарь, то совсем хреново было бы. Вот зачем тете Капе понадобились зеркала – она экономила электричество. Загадка перестала быть загадкой. И все здешние страхи я придумала сама.

Телефон я положила на спинку дивана, цветное мельтешение клипа на экране тоже отражалось в зеркалах. Встряхивая одеяло, чтоб распрямилось в пододеяльнике, я невесть как смахнула телефон за диван. Он смолк. Черт!

Сунув колено за диванного монстра, и, упершись в стену, я кое-как сдвинула его. Телефончик лежал в пыли. Взяв его, увидела кольцо. Прежде чем осмотреть телефон и находку, я подвинула диван обратно. Экран у телефона треснул, но он работал, мой умница. Я включила фонарик, чтоб рассмотреть кольцо. Камень вспыхнул дивным зеленым светом. Такой полный цвет я видела только на уроке физики, когда нам показывали расщепление белого света на спектр. Конечно, это была стекляшка – такие изумруды в реальной жизни не встречаются. Ну и пусть – мне она очень понравилась. Само же кольцо было черным – я еле разглядела внутри ободка что-то вроде пробы. Серебро, давно нечищеное, почерневшее. Неизвестно, сколько оно за диваном провалялось.

Я надела кольцо на палец – и камень сразу стал синим. Дивного глубоководного синего цвета. Вот это да! Я сняла кольцо. Камень остался синим. Может, он реагирует на тепло руки? Завтра при свете разберусь. А пока я надвинула его на палец поглубже, чтоб не потерялся, скользнула под одеяло и включила «В синем море, в белой пене» – я готова смотреть этот мультик вечно – но так устала, что уснула моментально, еще до появления морского короля.

Ведь всегда понимаешь, когда просыпаешься. А тут я не помнила, чтоб проснулась, но все было, как наяву: недоубранная комната, свет включен, как я его оставила. За столом сидела дама. В старинном платье. Серые, как пыльная паутина, кружева обрамляли вырез. Дама смотрела на меня. Странно, но она же смотрела из каждого зеркала. Не отражалась, а именно смотрела. Из всех зеркал, даже из зеркала за ее спиной меня буравили пронзительные глаза. Может, отражения и отличались, но мне не до разглядываний было. Вся эта компания, благодаря голым шеям, торчащим из кружев, напоминали стаю грифов, что окружили меня и ждут. Я нащупала в одеяльных складках телефон и провела ногтем по экрану. Трещина никуда не делась. И кольцо было на месте. Очень реалистичный сон.

– Нашла, – прошелестела дама, вперив в меня взгляд. Она умудрялась говорить удовлетворенно и недобро одновременно.

Может быть, это и был призрак тети Капы – я ее фотографий не видела. Но тогда почему в старинном?

– Покажи. – Я не могла ослушаться. Протянула руку с кольцом, и каким-то непонятным образом моя рука оказалась в ручке дамы, хотя та далеко сидела. Я не испугалась. Во сне все воспринимаешь, как должное.

Губы дамы презрительно скривились, и она ловко плюнула крохотным пузырчатым плевочком прямо в синий камень. Мне неприятно было, что в кольцо на моем пальце плюют, но слюна быстро исчезла, будто впиталась, а камень полиловел, потом, незаметно, как меняются небесные цвета на закате, лиловость перешла в пурпур; камень продолжал краснеть, пока не стал запредельно алым. Спектрально алым. Рубины такими яркими не бывают. Это завораживало и пугало, но мне ли было возражать – кольцо-то было чужим, может даже принадлежало этой даме, а его присвоила.

– Вот так, – сказала дама, и алый блеск отразился в ее глазах.

Тут на меня нашло. Мне стало решительно на все наплевать. Типа: отвага и сдабоумие!

– Иди сюда, – велела дама.

Я вылезла из-под одеяла, и, как была, босиком и в футболке, подошла к ней. Дама ухватила меня за плечо, цепко, будто приклеила, повернула к зеркалу. Как ей, сидящей за столом, удалось такое проделать –ума не приложу, только я опять не удивилась.

Вместо моего отражения из зеркала на меня смотрела она же сама на фон какого-то ночного сада с белеющим дворцом. Отражение оглядело меня, презрительно усмехнулось, повернулось и ушло в сад.

Неодолимо сильная рука переставила меня к другому зеркалу, поменьше. Тамошней даме, на фоне огненных сполохов, я тоже не понравилась.

Дама в третьем зеркале оживилась, высунула из-за рамы руку с таким же перстнем, как мой, стукнула меня алым камнем по лбу и приказала:

– Спи!

Как будто я без того не спала! Однако я стала проваливаться в забытье. Или, наоборот, всплывать в реальность?

…наверное, так выглядела бы пещера в дождевом облаке. Серые неровные стены, нависающий потолок. Но пол был твердым. Почему-то мне казалось, что я нахожусь глубоко под землей. Зеркал, слава богу, не было. Зато имелась дама во плоти, та самая, что стукнула меня по лбу – злющая, только хлыста ей не хватало. Лучше бы она оставалась отражением.

А в середине серой комнаты возвышалось невысокое, овальное… Впрочем, что тут кокетничать. Это был алтарь для жертвоприношений. Я сразу поняла.

Дама встала между мной и алтарем.

– Не вздумай отлынивать!

С чего она раскомандовалась? В конце концов, это мой сон! Да еще редкостный, называемый, как я знала, люцидным, когда понимаешь, что спишь, и даже можешь управлять собой. Хотя, непонятно, с чего я взяла, что это сон? Очень просто: наяву такая фигня происходить не может.

Я решила дернуть даму нос, чтоб не задавалась, и уже протянула руку, как она отплыла в сторону, а на алтаре позади нее оказалась спеленутая паутиной… Катька!

А я была голая, краснокожая, с мягким объемистым животом, зубастой пастью и когтями-бритвами! То есть, какая же это я? Это чудовище! Меня охватила паника, как той ночью, когда сон приснился впервые. И чем больше я боялась, тем меньше меня оставалось, и тем больше становилось чудовища. Но тогда это был лишь предвестник нынешнего ужаса, и то он напугал меня до чертиков. А сейчас руки и поджилки у меня тряслись, противно тошнило. Надо было что-то делать, пока эта образина не поглотила меня!

Катюша смотрела на нас с чудовищем круглыми глазами и от страха даже плакать не могла. Малышкам все равно, что сон, что явь – по себе помню. Хорошо, что она меня в таком обличии не узнала.

И откуда с края сознания блеснула мысль: это из-за кольца! Зачем я в нем заснула? Надо срочно снять! Я потянула кольцо – очень мешали когти – но оно сидело как влитое. Ужас какой!

– Ну же! – закричала дама, – ешь ее! Ешь, и ты станешь одной из нас, бессмертной и всесильной!

Но разум еще не угас, я еще боролась. Я не могла подпустить этот ужас к Катюхе.

«Ага! – подумала я, – стали бы вы сидеть в пыльной каморке с пауками, если бы были бессмертные и всесильные! И с чего это обо мне так забота?»

– Ишь, какие мы умные! – прошипела дама, улыбаясь так, что лучше бы скалилась. – Ладно, не хочешь быть бессмертной, будь просто счастливой. Ты же хочешь избавиться от девчонки. Она исчезнет, никто про нее и не вспомнит! Тебя, только тебя одну будет любить мама. Убей ее здесь, и она пропадет наяву… Здесь лучшее место, чтоб сделать это! Другого случая не представится. Она просто не родится…

Сердце стучало у горла, виски пульсировали, я вязла в словах, как муха в меду, как доисторический паук в смоле…

«Может быть это выход. Убить сестру понарошку, во сне – это не преступление, а исчезнет она по-настоящему».

Между тем, ноги мои подступали все ближе и ближе к связанной Катерине – не всегда по прямой, будто я разучивала какой-то странный танец. При этом я продолжала крутить и дергать кольцо на пальце. Все пребывало в нестойком равновесии. Временами красная пелена ярости застилала зрение, с другой стороны, я понимала, что необходимо снять кольцо. Но оно словно приросло. Я заметила, что когти изрезали мне запястье и руки сделались скользкими от крови, но это не было важным ­– кольцо по-прежнему оставалось на месте.

А дама все говорила и говорила, окутывая меня, как паутиной. Я не понимала слов, но вкрадчивый и обволакивающий голос вел меня к алтарю с беспомощной Катериной. Равновесие нарушалось, и я оказывалась все ближе и ближе к Кате. Такой беленькой и беспомощной. Такой аппетитной…. Стоит только протянуть руку.

Рука протянулась…

– Лена! – завизжала Катя, – Лена, спаси меня.

Визг резал уши.

– Леееенаааа! – Невозможно было слышать это.

Красная пелена стала распадаться. Сквозь ее клочья я увидела окровавленную лапу с горящим алым камнем на пальце. Когти давили на детскую шейку – еще чуть-чуть и проткнут кожу. Я отдернула руку, словно от огня, сунула палец с кольцом в рот. Я хотела всего-навсего стащить кольцо зубами, но зубы были острейшие, и палец как бритвой срезало. Хлынула алая кровь, яркая, едва не светящаяся.

Дама заорала древние ругательства и исчезла. Я же хлопала глазами, будто спросонья. Из упавшего на алтарь пальца била кровавая струя, заливая все вокруг. Рука тоже кровоточила, но не так сильно.

Я схватила Катьку, оттащила подальше от алтаря, и стала освобождать из паутины. Когда выпростала руки, мы стали сдирать кокон вместе. Обрубок пальца кровоточил и болел, но далеко не так сильно, как следовало бы. Я без особого удивления отметила, что из него течет синяя кровь.

Я вспомнила, что паутина вроде как заживляет раны, и приложила обрывки кокона к обрубку.

– Лена, Леночка, – бормотала, заикаясь моя сестра. Бедненькая даже говорить не могла нормально. Она топала ногами, сбивая остатки паутины, потом прижалась ко мне там, где достала и заревела, слава богу, нормальным детским ревом. А я боялась обнять ее, я себе не верила – вдруг опять сделаюсь жуткой зверюгой и разорву ее?

– Леночка, оно тебя укусило!

Оно? Значит, Катерина не смешивает меня с чудовищем? У меня камень с души упал.

Я посмотрела на алтарь, кровь вокруг него текла кверху, как в невесомости. Поток лепился в чудовище, с когтями, с крокодильской мордой. Я впервые видела его со стороны. Ведь до сих пор смотрела изнутри...

Я подхватила Катерину и оттащила к стенке. В проклятой пещере не было ни дверей, ни окон, а долго ли я смогу убегать от человекообразного крокодила с испуганной девочкой на руках? Ответ: недолго. Дама уже исчезла, я не успела понять, куда она делась, где тут дверь. Хотя с отраженной сталось бы и просто растаять.

А это полуящерица соскочила с алтаря и бросилась на нас, вытянув когтистые лапы. Я побежала, но двигалась гораздо медленнее, и видела нацеленные на нас когти, понимала, что она собирается прижать нас к стене, и что? Прокусить артерию, кровь выпить? Откусить голову? Катерина обхватила меня за шею и явно зажмурилась.

Я бы тоже зажмурилась, но мной овладела странная вялость. Даже глаза не хотели закрываться. Говорят, так замирают животные, попавшие в свет фар. Я не могла сопротивляться.

«Все, конец», – полная безответственность даже принесла некоторое облегчение. Все решилось само собой. Я ничего не могу сделать.

Нестерпимо яркий блеск запрыгал по пещере. Толпа зеркальных дам явилась позади чудовища, выставив зеркальные сверкающие ножи. Может быть, они разбили свои зеркала? Если ударить по стеклу камнем, получатся как раз такие длинные опасные осколки. О чем угодно я думала, вместо того, чтоб бежать. Вялость не проходила, мне было все равно, идут ли они убивать чудище или нас. В любом случае мы с Катериной пропали. Один паук съест другого, и нет доброй руки, чтоб спасла нас. Меня хватило только на то, чтоб крепче обнять Катю, поцеловать ее в щекотные волоски возле ушка и прошептать невнятное, в смысле, не бойся, маленькая

Когтистые пятерни заслонили все, включая зеркальных дам, я покорилась неизбежному, но красные руки резко толкнули меня, и мы с Катей провалились сквозь стену. Все-таки стены тут действительно были облачными.

Прижимая к себе сестренку, которая вцепилась в меня, как маленькая коала, я поднялась на ноги и побрела сквозь туман.

Мы оказались в какой-то сельской местности. Незасеянное поле, или бедное пастбище, висящий слоистый туман, какие-то хижины вдали. Мне было все равно, куда брести.

– Мы от них убежали? – спросила Катя.

– Да, Катюш.

– А когда мы придем домой?

– Скоро, – на самом деле мне было все равно. Я знала, что мы не придем домой. «Что воля, что неволя». Я и ногами-то перебирала только потому что место было уж очень неуютное.

– Давай пойдем сразу домой, не будем никуда заходить.

И она спрятала свою мордаху у меня под подбородком. Я бы тоже так поступила, если бы могла. Катюха уже порядком оттянула мне руки, я вертела головой, чтоб найти место, где отдохнуть, и вдруг сквозь туман увидела красную фигуру. Конечно, зубастая погналась за нами, она не могла так просто бросить добычу. Она не спасала нас, а отбивала у конкуренток. Я прибавила шагу, но ненадолго: бежать не было ни сил, ни желания. Чему быть, тому ни миновать. Зачем мучиться, раз конец один.

Я брела по чахлой травке. Может, лучше остановиться, пусть она набросится и сожрет нас. «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца» – да, это верно, так и есть. Только Катюшку жалко. Она держалась за меня, как за спасательный круг.

Красная фигура выскочила внезапно, сбоку. Язык пламени, черт из табакерки. Конечно, у нее было куда больше сил и страсти, чем у меня.

Только теперь она была одета в красные штаны и футболку, а лицо было вполне человеческим, не краснокожим и не кровавым, а просто раскрасневшимся. Обычное человеческое лицо. Более того, я даже где-то видела его.

И вдруг меня осенило – в зеркале! Вот где я его видела, еще до всех всех этих ужасных теток в кружевах. Это было мое собственное лицо, раскрасневшееся от бега или злости.

– Ну, узнала! И года не прошло! – воскликнула моя красная копия.

– А ты кто? – спросила я.

– Твоя Злость.

– Злится нехорошо.

– Так тебя научили. Посмотри, на что ты похожа без злости – амеба бесхребетная! Да шевели быстрее булками! – крикнула она, и пихнула меня. – Эти стервы с ножами у нас на хвосте. Я заплела туман, но его ненадолго хватит!

– Откуда ты это умеешь? – пролепетала я.

– А кольцо-то у меня! – Она торжествующе подняла руку. Камень играл и подмигивал.

Я устала немеряно, Катерина становилась все тяжелее, но Злость торопила меня и даже пинала, чтоб я шевелилась. Это конечно унизительно, но куда лучше, чем жуткий крокодил, и я послушно ускоряла шаг. Катюху пришлось пересадить на закорки.

Злость предложила понести ее немного, но я ни за что не доверила бы ей ребенка. Мы пошли дальше.

Злость оглядывалась и ругалась нехорошими словами, какие я только про себя решалась говорить. Хотела упрекнуть, что не стоит ругаться при Катьке, но махнула рукой.

– Нет, так ничего не выйдет, – сказала Злость. Она кусала губы, она притопывала от нетерпения. – Тащимся, как похоронные дроги. Эти бабы разрежут тебя на тысячу кусочков и не подавятся! А я одна останусь.

Катерина заплакала навзрыд.

– Заткнись! – прикрикнула Злость. Девочка испуганно уставилась на нее и замолчала. Я тоже так иногда кричала на сестру, когда она меня доставала.

– Ты думаешь, – продолжала Злость, приблизив ко мне перекошенное гневом лицо, – мне хочется жить на свете одной? Злобной сволочью, никем не любимой? Быть как эти тетки? Если тебе на себя плевать, то мне – нет! Я и так всю жизнь живу в подземелье, тобой отверженная. Ух, ты крепко меня заперла, трусиха несчастная! Только в снах иногда и удавалось погулять.

– Но как же…

– Каком кверху! – отбрила Злость и показала мне средний палец. – Бывает, надо разозлиться, за себя постоять.

Она оглянулась, и покраснела еще сильнее. Туман серебрился от подступающих зеркальных полос.

– Ну что, ты и здесь без злости обойдешься?

Я посмотрела на нее, такую сильную, гневную, готовую схватиться со всем миром и поняла, настал именно тот случай, когда без Злости не обойтись.

Я хотела сказать ей это, но Злость воскликнула:

– Ну, наконец-то, дошло! – и пропала. А я почувствовала прилив сил, и готовность бороться. «Хорошая спортивная злость!» – говорил Петька.

Я подсадила Катерину на спину повыше и помчалась в сторону хибар – авось там люди, они помогут, да и ведьмы поостерегутся ураганить при народе.

Я неслась по полю, как хороший конь. Катерина прыгала у меня на закорках, но держалась крепко. У нее со злостью все в порядке! Иногда так заорет, что пристукнуть хочется! Оглядываться назад было некогда.

Только деревня все не приближалась. Она оставалась на горизонте, как бекграунд в старой компьютерной игрушке.

Я бежала все медленнее, ноги заплетались. Я все ждала пришествия второго дыхания, но зря. Я держалась на чистой злости. Нет уж, зеркальные тетки, фиг вам – я не дамся и Катерину не отдам!

Но они все-таки догнали. Окружили кольцом, как в зеркальном лабиринте – все одинаковые, хотя некоторые бледнее других. Только зеркальные осколки в руках у них различались: одних – кривые ятаганы, у других – прямые мечи, а у некоторых –вообще кургузые мясницкие тесаки. Все острые.

Я поставила Катю на землю. Вот если бы тут была Злость! Она знала бы, что делать! И тут я сообразила, что Злость – во мне! И волшебное кольцо тоже во мне! Что я могу быть очень, очень злой, если надо!

Я почувствовала, как краснеют мои щеки и сгибаются пальцы, как если бы они были когтистыми. Хоть когтистыми они еще не были, я подумала, что когти проклюнуться, и пошла на врага. Я верила, что Злость поможет мне.

Но услышала позади Катин странный всхлип, короткий вскрик на вдохе – и все.

Я оглянулась. Катя стояла, глядя на меня милыми своими, серыми растерянными глазенками. Господи, разве можно обидеть человека с такими глазами?! Она не понимала, что случилось. Или это я не желала понимать? Хотя дело было яснее ясного. Детскую грудку насквозь протыкал зеркальный клин. Он входил в грудь и выходил из спины. Кровь еще не шла. Катя стала оседать – ноги больше не держали ее

Я бросилась перед ней на колени, поднимая, поддерживая. Зеркальный сверкающий хоровод понесся вокруг нас, завывая, хохоча, гикая! Жуткая мясорубка.

– Я не отдам Катьку вам! И сама не дамся! Будьте вы прокляты!

И все стихло. Аж в ушах зазвенело. Я не сразу поняла, где нахожусь.

Я стояла на коленях на своей кресло-кровати, обнимая подушку. На подушке темнела кровь – она иногда идет у меня носом во сне.

Так это был сон! Обыкновенный сон! Только непонятно, когда он начался. Тетекапина квартира мне приснилась или была наяву? Или сон начался с находки кольца, с появления дамы? Или, когда я оказалась в пещере из облака? И с какой стати мне снился этот бред? Нельзя сказать, что б я перезанималась.

Я захотела проверить след от булавочного укола, и у меня от ужаса закружилась голова.

Безымянного пальца на левой руке не было!

Там, где он должен расти, имелось ровное место, словно я потеряла палец во младенчестве или вообще родилась четырехпалой. Как рептилоид.

Но долго пугаться не пришлось, поскольку в дверь позвонили коротко и властно. Я стала прислушиваться к неразберихе в прихожей. Вошли, внесли что-то тяжелое.

Мамин голос взволнованно сказал:

– Сюда, сюда, пожалуйста.

Чужие ноги протопали в Катеринину комнату.

Сквозь тонкую перегородку я слышала, что там происходит. Шуршание, короткие переговоры, приказ «дышать-не дышать», а потом:

– Ну, что – воспаление легких у девочки. Даже сомневаться не приходится. Однозначно, госпитализация.

Мама ойкнула! Да что это она так ойкает – Катя ведь может испугаться! Взрослая, а не понимает. Надо же сказать: «Ничего, Катюшенька, все пройдет». Я чуть не выскочила и не заорала: «Это не воспаление легких! Это у нее в груди зеркальный осколок!», но представляю, что было бы. Врач посмотрел бы на меня добрым профессиональным взглядом и сказал бы: «Однозначно, госпитализация. Острый психоз».

Поэтому я натянула джинсы с футболкой и неслышно вышла в коридор.

Катюху уносили на носилках. Она была такой маленькой, будто болезнь уже высосала ее. Под одеяльцем не было заметно, торчит ли из нее стеклянный осколок. Я пошла следом.

Носилки погрузили в «скорую». Мама прыгнула туда же. Петьку не пускали, но и он залез.

Я осталась одна.

Первым делом поехала на тетикапину квартиру. Надо же разобраться с этим делом!

Я была так зла, что почти не боялась. Когда вошла в комнату, увидела, что все зеркала треснули. Острые осколки расходились от середины к краям, а некоторые пропали, открыв подложку. На полу они не валялись. Я знаю, куда они делись.

– Эй, – крикнула я, поскольку не знала, как звать даму с кольцом и кружевами, – эй, а ну, иди сюда.

Мелькнула мысль, что надо бы святой водой запастись, но тут же ушла. Я понятия не имела, где берут святую воду, кроме как на Крещенье, а действовать надо было быстро.

Я огляделась в поисках оружия и взяла деревянную швабру. Прочную и увесистую – сейчас таких не делают. Я стояла как ведьма, со шваброй наперевесю

– Выходи давай! А ну, все выходите!

– На кого вы так кричите, милая девушка?

Это спрашивал круглолицый старичок, заглядывая с лестничной клетки. Я впопыхах не заперла, даже не закрыла.

– Эээ… На пауков, – сказала я. – Здравствуйте!

– Здравствуйте, – слегка поклонился старик. – Да, пауков у нас достаточно. И тараканы есть. Даже черные попадаются, – прибавил он с гордостью. – Природа! А вы теперь здешняя жилица?

– Да.

– Очень, очень приятно.

Он снова со старомодной учтивостью поклонился, я даже испугалась, что поцелует мне руку, но он пошел в свою дверь.

– Простите, – крикнула я вслед, – а вы знали Капитолину… тетю Капу?

Старичок остановился.

– Знал, разумеется. Приятнейшая была женщина, только, как бы это выразиться, никого не обидев – он постучал в висок, – слегка тронутая. Ну, природа! А так очень, очень приятная.

Он в третий раз поклонился и исчез за дверью.

Я немедленно сняла со стен все зеркала (их оказалось 21) и отнесла в контейнер для мусора. Для верности расколотила камнем осколки как можно мельче. Представила, как старичок смотрит в окно и думает: «Приятнейшая, приятнейшая девушка эта новая жилица, но слегка тронутая, вся в тетю. Природа!»

Без зеркал комната стала голой, но какой-то более реальной.

Ни мама, ни Петька на звонки не отвечали, поэтому я поехала домой.

Ко времени приезда они уже вернулись. Оказалось, в ажиотаже оба забыли телефоны дома.

Я закрылась в ванной, чтоб привести себя в порядок. Из зеркала на меня в упор смотрела ненавистная тетка.

– А ну сделай сестру здоровой! – прошептала я, сжимая кулаки.

Она скривилась. Такую злобную рожу еще поискать! Вот уж истинно, чистое зло! Может быть, она и есть чья-то злость, скитающаяся по свету?

– Ты меня прокляла. Зря старалась! Я уже давно проклята.

Однако, после моего проклятия весь этот шабаш как ветром сдуло.

Как я поняла, эта зеркальная ведьма могла читать мысли, поэтому она задрожала, перекосилась, и зеркало плюнуло в меня пургой осколков. Я вскрикнула.

Потом Петька вынес меня на руках из ванной (а во мне, между прочим, 50 кг с лишним), мама, причитая, долго протирала мое лицо перекисью, и трогала маникюрной апельсиновой палочкой, не осталось ли стекол. Но взорвавшееся зеркало не причинило мне особого вреда: несколько порезов, после которых даже шрама не будет. Наверное, волшебное кольцо, оставшееся внутри, помогало.

Петька топтался в дверях и бубнил что-то про напряженное стекло.

Катя быстро поправилась, но ее не выписывали, пока не закончится курс антибиотиков. Перед тем, как забрать ее из больницы, мы с мамой поехали проведать квартиру.

Когда мы перешли мост, увидели черные руины, с дырками вместо окон. Дом сгорел. Может, трубы там и были новые, но проводка явно старая. Куда делись милые соседи: Наташа с детишками, щедрый Таштимир, вежливый старичок – я не знаю. Но, надеюсь, у них все в порядке. Прекрасный клен сгорел полностью, но может, еще пойдет от корня. Деревья – они такие. Воли к жизни им не занимать. Хорошей спортивной злости.

Катька вернулась здоровее, чем была. Я ее обожаю, и она меня обожает. Временами мелкая бывает несносной, но стоит на нее цыкнуть, все становится на места. Умный ребенок.

Петька тоже, в общем, вполне ничего. Ладно, пускай мама любит его, раз ей так нравится! Она еще считает себя молодой, а что красивая – это точно! Вот я тоже влюблюсь в какого-нибудь мальчика, и пусть тогда говорит, что хочет. Это будет полностью мое дело!

Да, про палец, с чего я, собственно, и начинала.

Когда мама протирала мне посеченное стеклом лицо, я вдруг обнаружила, что все пальцы на месте. Я вскрикнула и дернулась.

Мама тоже вскрикнула. Она подумала, что сделала мне больно по неосторожности.

Правда, воскресший палец ничего не чувствовал. Потом чувствительность худо-бедно восстановилась, но палец не сгибался. Мама повела меня к врачу, он сказал, что перебито сухожилие. Если бы после травмы меня сразу привели к хирургу, можно было бы его сшить, а так сухожилие уползло куда-то, теперь его не найти.

– Всю руку искромсать придется – к чему это девочке? Она ведь на пианино не играет? Это меньшая из возможных травм.

Не знаю, как он определил, что я не играю на пианино, но компами сейчас все пользуются, а без одного пальца на клавиатуре печатать неудобно, но, учитывая, что случилось раньше, то это действительно меньшая из потерь.

Правда, иногда мне хочется отрезать этот палец и выкинуть ко всем чертям. Или, хотя бы, снять с него невидимое кольцо. Если не научусь этим кольцом пользоваться.