Зинка улетела

Глава 1

Зинаиду Матвеевну в селе Невпопайск знали все, потому что она разносила почту, пенсии, квитанции за свет и новости, которые сама же потом опровергала.

Шла она обычно медленно, как государственный процесс: сумка через плечо, платок набок, глаза прищурены, будто весь мир задолжал ей три рубля и расписку. У каждого забора Зинка притормаживала: где слово перекинуть, где письмо отдать, где чужую новость услышать и свою добавить.

В тот четверг Зинка не пришла.

Сначала это заметила баба Нюра, которая ждала пенсию и потому с семи утра сидела на табуретке у калитки, как часовой у мавзолея.

— Нет Зинки, — сказала она соседке Валентине. — Значит, или померла, или замуж вышла.

— Замуж она уже выходила, — ответила Валентина. — За Витьку.

— Ну мало ли человек второй раз хуже захотел.

К девяти утра отсутствие Зинки приобрело общественное значение. К десяти стало ясно: дело нечистое. К одиннадцати в селе уже говорили, что Зинаиду похитили цыгане по заказу тех, у кого счетчик висит для красоты, а провод уходит мимо совести.

— Какие цыгане? — возражала продавщица Тамара, пересчитывая селедку. — У нас цыган сто лет не было.

— Вот именно, — сказала баба Нюра. — Значит, давно готовились.

К полудню появилась новая версия: Зинка сбежала с вертолетчиком.

Вертолетчика никто не видел, но это не мешало. Напротив, невидимый вертолетчик был убедительнее видимого. Видимого можно было спросить, а невидимого только представить. В деревне воображение работало лучше водопровода.

— Сел он, значит, ночью в поле, — рассказывал Петрович у магазина, стоя так, будто сам махал вертолету флажком. — Вышел весь в кожанке, при часах, и говорит: "Где тут у вас женщина с характером и сумкой?"

— А Зинка?

— А Зинка ему: "Ты сперва квитанцию подпиши".

Все засмеялись, но не очень весело. Смешно было до тех пор, пока не вспомнили Витьку.

Витька, муж Зинаиды, узнал о пропаже последним. Он спал после вчерашнего, потому что вчера у Петровича поминали покойного троюродного брата, которого никто не помнил, зато уважили основательно. Самогон был на синих помидорах. Помидоры выросли у Петровича после того, как он поливал их тем, что не допили на прошлых поминках. Цвет у них был такой, будто огород видел вещи, о которых не рассказывал.

Разбудила Витьку председательша ТОСа Раиса Семеновна. Постучала в окно.

— Вить! Зинка пропала!

Витька сел на кровати, долго смотрел на стену, где висел календарь за позапрошлый год, и спросил:

— С кем?

— Да не с кем, а вообще!

Это "вообще" его и добило. Если бы с кем-то, было бы понятно: найти, догнать, набить, простить или не простить. А "вообще" было слишком широко. Витька вышел во двор в одном сапоге и начал ревновать Зинку ко всему миру сразу.

Сначала к вертолетчику. Потом к цыганам. Потом к Петровичу, потому что у того баня топилась всегда и подозрительно дымила. Потом к памятнику Ленину у сельсовета, потому что памятник стоял прямо, молчаливо и с рукой вперед, как мужчина, который знает дорогу.

— Она, может, к нему ходила, — сказал Витька трактористу Гене. — Цветы там, разговоры.

— К Ленину-то?

— А что? Он молчит. Женщинам такое нравится.

К двум часам дня в сельсовете собрали сход. На сход пришли все: кому было интересно, кому было нечего делать, кому надо было получить справку, а кому просто нельзя было пропустить событие, которое потом станут пересказывать.

Раиса Семеновна стояла за столом с папкой и пыталась сохранить власть.

— Граждане, тише! У нас чрезвычайная ситуация. Пропал работник почты.

— Не работник, а Зинка, — поправила баба Нюра.

— Тем более.

— Надо комиссию вызывать, — сказал кто-то.

— Ага, — ответил Петрович. — Чтоб они приехали и тоже пропали?

После этой фразы Петрович решил, что общественная активность с него на сегодня выполнена. Он тихонько вышел из сельсовета, будто его позвала совесть, но на самом деле - баня, огород и нежелание общаться с комиссией.

— Надо искать по следам, — предложил Гена.

Все дружно повернулись к окну. За окном лежала пыльная улица. Следов на ней было много: человеческие, велосипедные, куриные, тракторные, а один отпечаток вообще напоминал сапог, который передумал быть сапогом.

— Тут без ясновидящей нельзя, — сказала Тамара.

Ясновидящей в селе считалась доярка Клавдия, потому что однажды угадала, что у председателя будет проверка. Проверка действительно была, но потом выяснилось, что Клавдия сама же ее и вызвала. Авторитет ее от этого не пострадал.

Клавдию привели прямо с фермы. Она вытерла руки о фартук, посмотрела в окно, потом на Витьку, потом на потолок.

— Живая, — сказала она.

Все выдохнули.

— Но не на земле.

Все вдохнули обратно.

— Как это не на земле? — спросила Раиса Семеновна.

Клавдия пожала плечами.

— Мне откуда знать? Я вижу мутно. Может, на небе. Может, на крыше. Может, морально не на земле.

Витька схватился за голову.

— Улетела! — закричал он. — Я так и знал!

Слово понравилось. Оно было короткое, звонкое и сразу объясняло все, не объясняя ничего. Через минуту по селу уже пошло: "Зинка улетела". Через пять минут уточнили: "не сама". Через десять: "а все-таки с вертолетчиком". Через пятнадцать: "цыгане подцепили ее вертолетом, чтобы Зинка сверху не разглядела, у кого свет горит слишком весело".

В это время сама Зинка спала.

Накануне вечером она действительно была у Петровича, но не в бане и не по страсти, а по делу: занесла письмо из района, где сообщалось, что Петровичу надо явиться на комиссию по вопросу незаконной перепланировки сарая. Петрович письмо прочитал, обиделся на государство и предложил Зинке стакан "для равновесия мира".

Зинка пить не собиралась. Потом решила только понюхать. Потом сказала: "Ладно, один, чтоб не сглазить". Потом второй, чтоб первый не ходил один. Потом Петрович начал рассказывать, что синие помидоры - это не сорт, а знак, и Зинка ушла домой через луг, потому что по улице было далеко, а через луг душевно.

Сумку она несла с собой. В сумке лежали квитанции, письма, пенсионная ведомость и казенный мешочек с деньгами, завязанный так, будто сам себе не доверял. На всякий случай Зинка перехватила ремень сумки через грудь: привычка у нее была не романтическая, а служебная. Даже если мир качался, почта должна была держаться при человеке.

До дома она не дошла. На краю поля стоял не настоящий громадный стог, как потом рассказывали, а свежая копна на старом поддоне: Гена днем собирался перетащить ее к ферме, да передумал, потому что трактор закашлял, а без трактора в селе никто не любил делать вид, что он герой. Копна была теплая, высокая, пахучая. Зинка присела на минутку. Сумку положила под голову. Минута оказалась глубокой, как колодец.

Она провалилась в сон и увидела, будто несет почту по облакам, а облака не расписываются, только шуршат.

После обеда поднялся ветер.

Ветер в тот день был не простой. Он пришел из-за леса сразу всем корпусом, будто его там долго держали, а потом открыли ворота. Он погнал по улице пыль, сорвал с бабы Нюры платок, перевернул у Тамары ящик с кабачками и заставил памятник Ленину выглядеть так, будто тот сейчас действительно куда-то пойдет.

На поле ветер увидел копну.

Копна, надо сказать, давно хотела перемен. Всю жизнь стоять и сохнуть - занятие не для каждого. Ветер толкнул ее раз, другой, третий. Брезент под ней надулся, как парус, сено зашуршало, веревка, которой Гена утром кое-как стянул края, жалобно скрипнула. Зинка внутри повернулась на бок и сказала во сне:

— Не толкайтесь, я по графику.

Тут копна оторвалась.

Не совсем как птица, конечно. Скорее как большая неуклюжая мысль, которой надоело сидеть в голове. Она покатилась, подпрыгнула, распушилась, на миг стала шире самой себя и поплыла низко над селом.

Первым ее увидел мальчишка Санька. Он шел за хлебом и сразу понял, что хлеб подождет.

— Стог летит! — закричал он.

— Не ври, — сказала мать из окна.

— С Зинкой!

Мать вышла посмотреть и перекрестилась не потому, что была особенно верующая, а потому что других жестов для такого случая она не знала.

Копна пронеслась над огородами, сыпля сеном на капусту. Над двором Петровича она задержалась, будто хотела что-то сказать, потом двинулась дальше. Петрович вышел, посмотрел вверх, увидел торчащую из сена Зинкину ногу в старой туфле и тихо закрыл калитку.

— Не ко мне, — сказал он. — Меня дома нет.

На сходе в сельсовете как раз дошли до драки. Витька требовал объявить поиски по всем направлениям, включая памятник. Гена говорил, что сначала надо проверить баню Петровича. Раиса Семеновна стучала ручкой по столу. Клавдия сидела у окна и загадочно молчала, потому что из всех в кабинете первой заметила, как по площади движется сено, и решила не портить момент.

Потом снаружи потемнело.

— Туча? — спросила Тамара.

За окном медленно проплыла копна сена.

Она прошла над площадью, задела макушку флагштока, развернулась, будто выбирала место поудобнее, и мягко опустилась на крышу сельсовета. Здание крякнуло, но выдержало. Оно и не такое терпело.

В кабинете стало тихо.

С потолка посыпалась пыль. Потом сверху раздался кашель. Потом голос:

— Мать вашу... Это где я?

Все посмотрели на Витьку.

Витька побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел, будто чувства у него не могли договориться об очередности.

Раиса Семеновна первой пришла в себя.

— Лестницу! Быстро!

Лестницу принесли, но ставить ее никто не решался. Не каждый день снимаешь с крыши почтальоншу, которую уже успели похитить, выдать замуж, убить, воскресить и запустить в небо.

Наконец Зинка сама появилась у края крыши. В волосах у нее было сено. На щеке отпечатался клевер. Сумка висела через грудь, как орден за работу с населением. В одной руке она держала помятую квитанционную книжку, в другой - чужой носок, происхождение которого так и осталось тайной.

— Ну чё вылупились? — сказала она вниз. — Не видали что ли бабу на крыше?

Никто не ответил.

— Витька, ты чего стоишь как налоговая проверка? Лестницу держи.

Витька бросился держать лестницу. Зинка спустилась медленно, с достоинством человека, который не падал с неба, а прибыл по служебной необходимости. Ступив на землю, она отряхнулась, поправила платок и первым делом проверила узел на казенном мешочке.

Узел был на месте. Государство выжило.

— Кто пенсию не получил?

Баба Нюра подняла руку первой.

— Я.

— А чего молчишь? Я, может, из-за тебя летала.

Все засмеялись. Сначала осторожно, потом громче. Даже Раиса Семеновна улыбнулась, хотя понимала: протокол такого происшествия составить невозможно. В район напишешь "почтальонша прибыла на крышу сельсовета посредством стога" - пришлют комиссию. Не напишешь - обидится история.

Витька подошел к Зинке.

— Ты где была? — спросил он тихо.

— Спала.

— С кем?

Зинка посмотрела на него так, что у Витьки внутри все документы сами сложились в папку.

— С сеном, Витя. Но оно в отличие от некоторых, вопросов не задавало.

Витька кивнул. Он хотел обнять ее, но не знал, можно ли обнимать женщину, которая только что вернулась с крыши. Зинка сама ткнула его локтем в бок.

— Пошли домой. Только сначала пенсии и квитанции разнесу. Люди ждут.

К вечеру в Невпопайске было уже семь официальных версий.

По первой, Зинка летала на стоге, потому что ее призвала почтовая судьба.

По второй, ее наказали синие помидоры.

По третьей, Витька сам спрятал Зинку в сено, чтобы потом геройски найти, но ветер испортил семейный план.

По четвертой, Клавдия все знала заранее, но молчала из этических соображений.

По пятой, вертолетчик все-таки был, просто маленький.

По шестой, Зинка вовсе не летала, а просто шла очень быстро, а сено к ней пристало по дороге.

Седьмую версию придумала сама Зинка. Она говорила, что районное начальство обещало улучшить доставку почты, вот она и проверяла новый воздушный маршрут.

Истину знали почти все. Но она была скучная: женщина устала, выпила лишнего, уснула в сене, ветер надул старый брезент и перенес ее через три улицы. Что тут пересказывать? Где страсть? Где смысл? Где место для подозрений?

А слух - другое дело. Слух был живой. Он рос, шевелился, менял цвет, как Петровичевы помидоры.

На следующий день Зинка снова пошла по селу с сумкой. У каждого забора ее останавливали.

— Зин, а правда, что ты сверху видела, где у кого картошка лучше?

— Видела, — отвечала она. — У кого совесть чище, у того и картошка круглее.

— Зин, а облака мягкие?

— Мягче вашей головы.

— Зин, а Бог есть?

— Есть. Но квитанции не берет. Говорит, у него свет свой.

И все были довольны. Потому что Зинка вернулась, пенсии дошли, сельсовет не развалился, а жизнь вдруг оказалась не серой, а ветреной.

Только Витька вечером долго стоял во дворе и смотрел на небо. Потом снял с веревки Зинкин платок, аккуратно сложил в карман.

— Ты чего? — спросила Зинка.

— Да так, — сказал он. — Ветер сегодня.

Зинка хмыкнула.

— Боишься, опять улечу?

Витька промолчал.

Она посмотрела на него уже мягче. Села рядом на крыльцо. В небе розовели облака, за забором кто-то с кем-то ругался из-за границы между соседскими участками, у Петровича в огороде синие помидоры светились в сумерках, будто маленькие лампочки.

— Не улечу, — сказала Зинка. — У меня завтра пенсия на Заречной.

Витька кивнул, будто это было самое надежное обещание на свете.

А за забором баба Нюра шептала Валентине:

— Слышала? Завтра Зинка на Заречную полетит.

И Валентина, не моргнув, отвечала:

— Так я и знала. Пешком она теперь не ходит.