Журнал происшествий

Станция "Конечная".

Журнал происшествий.

Станция «Конечная».

ТЧ-42

Дата: 13 ноября 1993 года.

Дежурный по станции: майор запаса Михаил Степанович Говоров.

Писать как положено по инструкции не получается. Пальцы от холода гнутся плохо, да и чернила в шариковой ручке превратились в лед. Выдавил остатки тепла из керосиновой лампы и подержал над ней ручку. Пластик чуть поплавился. Теперь пишу.

Поезд номер шестьсот восемнадцать, сообщением “Владивосток - Москва”, встал в двух километрах отсюда. Локомотив словил клина. Машинист, что связался со мной ранее передал по рации, что стоять поезд будет до утра, пока из депо не придет тягач. Если он вообще сможет добраться по занесенным рельсам через тайгу. Начальник состава выгрузил всех пассажиров в моем промерзшем одиноком скворечнике в которую захаживала только дворняга Жулька за порцией тушенки. Тайга вокруг воет так, будто сам черт с цепи сорвался, а топить вагоны углем накладно, да и тех едва ли хватит добраться до Иркутска. Порывы метели такие, что на топку уйдет вдвое больше, если они хотят сдвинуть вагоны с места. Вагонники сбили пломбы с дверей, выпуская людей в мою застылую вечность.

Зал ожидания моей маленькой станции был размером с хороший деревенский нужник. Бетонные стены, которые я сам прошлым летом красил казарменной синей краской. Она успела облупиться до кирпича. Из щелей завывает сквозняк, но здесь гораздо лучше, чем в темной тайге. У информационного уголка гипсовый бюст Ильича. Нос у него отбили ещё при Брежневе, отчего вождь стал похож на печального римского патриция. В углу буржуйка цвета старой венозной крови, заржавевшая и закоптелая до самого основания. Я сунул в нее последние старые доски с торчащими гвоздями, та только злобно зашипела. Тепла от нее ровно на то, чтобы согреть ладони.

Я должен был записать в журнал: “В 3:15 произведена вынужденная высадка семнадцати человек в связи с технической неисправностью подвижного состава”. Но контузия, которой наградил меня Афган под Кангадаром, иногда играет со мной издевательские шутки. Она заставляет меня, бывалого вояку, забытого всеми в глуши, видеть детали. И я открываю новую страницу.

Первой вошла цыганка. Не та, что пляшет в пышной юбке в театре “Ромэн” и гадает на вокзалах крупных городов. Это была костлявой и почерневшей от ветра бабой в трех пуховых платках. Звали Земфирой. Она несла перед собой клетчатую сумку, раздувшуюся так, что лопались нитки. Внутри - стекло и паленая водка “Русский лед” от которой мужики слепнут к сорока годам.

- Налей кипятку, начальник, - Говорит она без акцента. Голос ржавый как рельсы. Я сразу понял для себя. Не московская. Московская попросила бы чаю.

Следом за ней, хрустя намерзшим на валенках снегом, ввалились дембеля. Двое. Ехали из Хабаровска в Нижний Тагил, а оттуда на попутках до родного села. Как их только умудрились отыскать и призвать из такой глуши. Но они не жаловались. “Мир посмотрели”. Камуфляж на них сидит мешком, шапки на затылках, а открытые шеи успели посинеть, пока топали два километра. Денег на гражданке ноль, зато плечи развернуты так, что дверной косяк задели.

- Батя, закурить есть? - Спрашивает один из них.

У них в вещмешках звенит японский двухкассетник, вымененный на дедовские значки и болтается тушенка, купленная на крайнем вокзале. Они едут домой, где их заждалась мать и, дай Бог, какая-нибудь девчушка. Они осядут в родном селе с детьми и этот момент будет их единственным, подходящим к историям из разряда “есть, что вспомнить”.

Они плюхаются на лавку, вытягивают ноги в кирзачах. Полны энергии, ведь в армии условия были и похуже. Закуривают сигарету одну на двоих и напевают армейскую песню, думая о том, что война, как молодежь сейчас говорит “это круто”. Они судили это по зарубежным боевикам и “Терминатору” Джеймса Кэмерона.

Потом пришел торгаш. Лицо серое, одутловатое, пальцы мелко дрожат. Еще весной он торговал польскими видеодвойками и турецкими свитерами с люрексом, ездил на вишневой семерке и носил барсетку из кожзама. В общем торговал красивыми шмотками и был “в малине”. А теперь на нем подшитое заплатками пальто, а в полиэтиленовом пакете моток медной проволоки, срезанной с заброшенной телефонной линии. Он ее три ночи рубил зубилом и прятался от патрулей. Проволока весит двадцать килограммов. Завтра он сдаст ее в пункт приема цветмета. Хватит на билет до Ростова и неделю отсидеться. В Ростове связи, там помогут.

Он садится подальше от дембелей. Боится. Боится не ножа, а их молодых, здоровых глаз, в которых нет страха ни перед советской властью, ни перед новой российской, ни перед смертью.

А потом дверь снова открылась без скрипа, просто впустила холод. Беглый. По статье сто пятьдесят восемь. Кража. Хотя какая там кража, украл ящик консервов с продовольственного склада, чтобы сестренок накормить, пока мать пьет. И то непонятно теперь как они там.

Глаза у него неподвижные, рыбьи. Он сразу лег под скамью, свернувшись калачиком. Не спит, а слушает. Первый, кто пошевелится слишком резко, получит заточку под ребро. Он так решил. Заточки не видно, но она есть, он греет ее телом. Он пахнет железом, мазутом и безнадежностью зоны. Ему девятнадцать, но на вид дашь все сорок.

И они сидят. Дембели травят похабные анекдоты про прапоров, пытаясь перекричать вой пурги за стеной. Торгаш монотонно считает свою проволоку, перекладывая невидимые метры. Цыганка Земфира медленно перетасовывает засаленную колоду карт, раскладывая их на своем бауле. Крестовая дама ложится поверх изображения Ленина. Беглый под лавкой сжимает мокрую от пота рукоять.

А я смотрю на них и заполняю свой настоящий журнал.

Вот страна, думаю я. Вот весь наш ноябрь девяносто третьего.

Станция "Лоо".

Запись №14: Юг.

Август 2005 года.

Станция Лоо Дежурный по станции: Яни Павел Иванович

Писать тяжело. Пот заливает глаза, рубашка липнет к пояснице. Вентилятор на потолке дежурки крутится впустую, просто гоняя по кругу запах хлорки, дешевого табака и скисшего вина. За окном плюс тридцать пять в тени, но тень здесь только у облупившейся колоннады сталинского ампира.

Поезд номер четыреста двенадцать, сообщением “Москва - Адлер”, опаздывает на четыре часа. Рельсы плывут. Я должен записать в официальный журнал: “Зафиксирована задержка пассажирского состава в связи с перегревом буксового узла и ограничениями скорости”. Но открываю новую страницу, закуриваю очередную сигарету из новой пачки “Петра 1” и наблюдаю из своих запылившихся окон за перроном. Воздух на солнце плавится, пока поезд делает резкую остановку.

Первой из вагона-купе выпадает женщина-москвичка. На ней деловой костюм, который стоил как моя месячная зарплата. Через десять минут блузка темнеет от пота на спине. Она держит двумя пальцами визитку нотариуса, а глазами ищет откуда она может выйти из перрона в город. Ей нужно в офис продаж элитных апартаментов, пока ее муж делит активы в Лондоне. Она ступает на асфальт платформы так, будто это паркет в Хамовниках, ломает каблук о трещину в бетоне и впервые за десять лет матерится вслух. Для нее эта станция - досадная ошибка системы, сбой в матрице. То, что точно не должно было случиться в её жизни, но случилось и теперь она смешивается в толпе с обычными людьми, ведь не привыкла делать что-то сама без помощника. Она ищет кому заплатить, чтобы кто-то докатил её чемодан до такси.

Следом вываливается бригада шабашников-таджиков. Человек восемь. У них нет паспортов, зато есть общая сумка из-под сахара, перемотанная синей изолентой, и сварочный аппарат. Они спали сидя трое суток. Смотрят на пальмы пустыми глазами людей, которые видели только арматуру и опалубку. Им до заката нужно успеть залить фундамент у побережья моря, где олигарх строит себе шале. До самой станции им дела нет, их мир заканчивается на ближайшем котловане. Один достает лепешку, разламывает на всех. Пахнет пылью и дешевым сыром.

Семья из мамы, сына и бабушки, выходит неспеша. Они никуда не торопятся. Заселение в гостевой дом у них через четыре часа. Они ещё успеют сходить первым делом к морю, поэтому на плече у пацана уже висит надувной круг. Готовая ко всему бабушка, достает из сумки кепку, надевает внуку на голову и протягивает бутылку воды. Отец такого семейства, как известно, либо сидит, либо проигрывает заработанные деньги, что не может содержать даже себя. Благодаря пенсии бабушки и зарплате матери, что работает на двух работах, этот пацан сможет впервые увидеть Черноморское побережье.

По перрону идет местный. Дед Гиви. Ему семьдесят, он торгует тут же, с перевернутого ящика из-под пива. Загар уже стал его натуральным цветом кожи. Ему не страшна даже жара в плюс сорок. Он копит деньги на переносной холодильник, чтобы прибывшим и утомившимся от жары продавать холодное вино вдвое дороже. Домашнее вино в полторашках от минералки, чурчхела цвета строительного кирпича, вязанка лаврового листа. Он знает расписание лучше меня и знает, когда бывают самые прибыльные продажи.

- Дорогой, инжир бэри! Свэжий, сам утром рваль! - кричит он москвичке в костюме. Та шарахается от него как от прокаженного. Дед Гиви не обижается. Он смотрит вслед уходящему поезду и тихо говорит мне: “Раньше „Дружба“ ходила, чистый был вагон. А теперь едут, смотрят мимо. Как через стекло аквариума живем”.

Он ещё суетился с людьми на перроне, подходил к каждому, но когда толпа его скрыла, а проходящие на вокзал люди оборачивались, я почуял неладное. Пришлось покинуть свою прокуренную и душную дежурку. Пассажиры уже обступили упавшего человека, которым оказался дед Гиви. Над ним нависал парень в очках и белой рубашке. Черные волосы прилипли на лоб, пока он осматривал старика. Похоже, студент медицинского, приехавший на практику. Скорую уже вызвали и сейчас в толпе отчаянно искали кого-то у кого ещё осталась вода.

- Похоже на инфаркт, - сказал студент.

Скорая приехала быстро. Деда Гиви на носилках увезли в больницу и перрон опустел. Следующий поезд прибудет через два часа, но, скорее всего, тоже задержится из-за палящей жары.

Все, что продавал дед Гиви, я спрятал у себя в дежурке. Вот уж не знаю, насколько свежим будет это все, когда он снова вернется торговать на вокзал.

Хотел записать: “Зафиксирована задержка пассажирского состава в связи с перегревом буксового узла и ограничениями скорости”, а получилась вот такая история.