Тихонова Татьяна

Жук в ладошке

«В детстве, в жаркий день, заберёшься в траву, посадишь жука в ладошку, приложишь к уху и слушаешь. Он там возится, копошится, сучит ножками. Жужжит. И затихнет. Разожмёшь ладонь, а он не шевелится... Я же не хотел, я нечаянно... Руки вымой! – кричит мама...»

Огромные руки био-робота выкорчевали его тело из искорёженного штурмовика по частям. Вложили в "живую воду", как все называли жидкость в капсулах для раненых. И отправили в госпиталь.

Госпиталь на Терезе – единственное место в Объединённой Галактике, где тому, что осталось от него, могли помочь. Собирали здесь франкенштейнов быстро и из того, что привезли с поля боя. Его собрали из двух рептилоидов и одного кенза. У рептилоидов позаимствовали кожу и внутренние органы. Кожа у них грубая и плавится не так быстро, как у землян. И органы не лопаются, вскипая, когда горит штурмовик.

«Вот бы мне этот набор до боя. Но нам никто не сказал, что у землян на этой планете нет шансов».

А от кенза ему достались ноги и левая рука.

«И за это можно сказать спасибо. Бьются кензы лихо своими мощными ногами. Может быть, и я когда-нибудь так смогу...»

Пока же он валялся в своей адаптационной одиночке и выл от боли, потому что все эти сувениры от умерших ещё должны прижиться. Врасти в тебя миллионами инородных клеток, смешаться с твоими. А твои-то тоже не простаки, они сопротивляются. И это сопротивление дорого обходилось.

– Заходи справа, – шипел он искусанными высохшими губами, – справа, говорю, заходи. Ну чего ты тянешь? Убей меня. Только не больно, не больно, сказал!

Био-робот Руми приходил иногда. Помыть и перевязать. Раскрывал брюшную полость, менял дренажи, омывал и санировал. В его видеожурнале на широком механическом лбу раненый видел себя и ошалело, от обезболивающих, смотрел кино.

Казалось, что чья-то ладонь сомкнулась, придавила тяжестью, которая была не по силам. Сквозь пальцы этой ладони сочился свет...

В конце перевязки, когда медбрат закрывал распластанную брюшную полость и грудь, он выдавливал:

– Руки вымой.

Может, и это био-робот записывал в свой видеожурнал для отчёта. Но никогда ничего не отвечал. Так и он с жуком не особенно беседовал…

При выписке ему вручили личные вещи: чип десантника – вшивается в левое запястье с тыльной стороны и удаляется посмертно, и фотографию – видео из журнала био-робота, привёзшего останки с поля боя. Как подтверждение необходимости вмешательства в него, он это так понял.

В части его не признал никто. После того, как он представился, пожали руку, правую, его. Сказали, что его напарник, Зайцев Руслан, Заяц, погиб. И сделали паузу, которая была яснее слов. Пора уходить. Эта страница, бредовая и лихая, прожита...

Ночное освещение в салоне. Пассажиры спят. И соседка рядом – тоже. Всё боялась метеоритного дождя и рассказывала, насколько они непредсказуемы.

– Психологи рекомендуют отвлечься беседой. Какая глупость! Разве это возможно?! – она говорила непрерывно.

Он был благодарен темноте в салоне и этой негромкой болтовне соседки-эридийки. Потому что боялся, что, ответив или повернувшись, напугает её. Черты лица, обтянутого бугристой зелёной кожей, были земными, но франкенштейн остаётся франкенштейном. Этот старый фильм крутили в полосе просмотра часто.

А эридийцы – очень красивый народ, экзотически красивый, они ему встречались иногда, когда приходилось перемещаться из точки в точку. Воевали они редко, и чаще – в генштабе. Матриархат у них на планете и запрет на участие в военных конфликтах. Случилось это всё после того, как их планету атаковали механические люди. Эрида выжила, но потеряла почти всю мужскую часть населения.

– Борт Старлайнс-312 совершит посадку в космопорте Гваладуры через... – автопилот стал перечислять на всех языках Объединённой Галактики, через сколько приземлится лайнер.

Он закрыл глаза, было всё равно. Через два дня в Гваладуре пересядет на звездолёт до Требона, а там – охрана титановых рудников. Ты никого не знаешь, и тебя тоже никто.

Можно было подумать, что неприятности закончились, кулак разжат и жук ещё не сдох.

Но лайнер сел. Пора вставать. Эридийка, увидев его кензовскую походку, болотный дивный оттенок кожи, милосердно отведёт оленьи глаза, а потом, за спиной, жалостливо покачает головой. Жалость, вот что злило больше всего.

Из космопорта он выбрался только через час. Не поехал в закреплённый за транзитниками отель на третьем ярусе, а отправился на нижний, самый глухой и опасный для респектабельных граждан Гваладуры ярус. Там они бывали с ребятами, когда задерживались с пересадкой из-за мощных магнитных бурь, этот сектор особенно славился ими.

Здесь же жил старый знакомец Вольдух, также давно списанный и также за вынужденное франкенштейнство. Красавец Вольдух, летун с Шумелы, получил вместо своих крутых, метра три в размахе, крыльев пару кожистых перепонок от рукокрылых с Зеты. Очень переживал, и, говорят, поселился здесь. Хотелось его найти. Тогда было Вольдуха жаль, а теперь... просто хочется его увидеть.

Плохо освещённая нижняя улица без названия, узкая, заросшая, как корпус старого корабля – ракушечником, лавочками и магазинчиками, тянулась и тянулась. Разглядывая в полусумраке номера домов, он шёл уже около часа, когда из одной лавочки вышла девушка – худенькая, можно бы сказать, стройная, но за плечами топорщился горб.

"Лавка старого Вольдуха" – гласило название над дверью.

"Слава всем богам моим и гваладурийским, чёрт бы их побрал – не выговоришь", – подумал он и остановился.

Девушка повернулась. Грустные оленьи глаза посмотрели, казалось, мимо. Молодая эридийка, но что-то в ней было не так.

– Лавка закрывается, – грустно сказала она на межгалактическом коде, – приходите завтра утром.

– Мне бы увидеть хозяина, старину Вольдуха, – торопливо проговорил он, видя, что девушка собирается уйти.

Эридийка покачала головой, разглядывая гостя, словно только сейчас заметила:

– Отец умер. Давно. Два года как. А вы... вы с ним служили?

Шумно выдохнув, он молчал. Вот и Вольдух ушёл. Потом ответил:

– Служил. Как он... умер?

– Как умер... тихо, во сне. Он всегда мечтал ещё хоть раз подняться в небо, очень переживал, что так и не смог накопить денег на настоящие крылья, что больше так и не смог летать. Пойдёмте, я накормлю вас, там мы и поговорим. Вы увидите, как он жил.

Он согласился и пошёл рядом с девушкой, растерянно разглядывая её, когда она не поворачивалась к нему. И искоса поглядывал на её горб.

«Неужели это... – думал он. – Но это невозможно. Она сказала, что дочь Вольдуха, это могло означать только то, что Вольдух взял на воспитание ребёнка. Но ведь, если у девушки с лицом эридийки крылья...»

– Меня зовут Ииши.

– Алекс. Калинин Алекс, десантура, – с готовностью отрапортовал он, в этом спасительном полусумраке чуя придурошный бодрячок и ощущая себя прежним, когда тебе нравится девушка, идущая рядом, когда не думаешь – а что она думает, глядя на твоё-не твоё лицо, когда тебе просто нравится жить.

Назвался и понял, что уже так давно не слышал своего имени, что отвык от него. Алексей Калинин, Алеша – звала его мама. Мама и отец не узнали бы его нынешнего, но их уже не было на свете.

– Отец открыл лавку почти сразу, как переехал в Гваладуру. Это мама настояла. Папа очень любил её.

Он улыбнулся.

«Узнаю старину Вольдуха, женился-таки на эридийке. Он всегда говорил, что если когда-нибудь и женится, то только на самой красивой женщине в Галактике».

– Отец долго летал по всей Ближней Галактике и собирал древности, механические игрушки и просто старинные вещи. Потратил на них и лавку все свои наградные и послужные, как он их называл. Это был всего лишь магазинчик на самом нижнем ярусе. Но, знаете, на жизнь нам хватало, – девушка улыбнулась.

Она остановилась и толкнула железную дверь.

– Проходите.

Конуры здесь, в нижнем ярусе, были у всех одинаковые. Металлические конструкции, такие же щиты-перегородки. О красоте и экологичности можно подумать на верхних богатых ярусах, а здесь и так сойдёт. Да и океан на этой планете теперь занимал слишком много места.

А девушка тем временем сняла короткое, лёгкое пальто, застёгнутое под самое горлышко. Осталась в светлом балахоне, испещрённом кракозябрами, и жестом пригласила пройти.

Он же топтался в дверях. Оказавшись в тесной, хорошо освещённой комнате, почувствовал себя не в своей тарелке.

– Извините, я, пожалуй, пойду, устал с дороги, – не сказать, чтобы трепетно относился к своей внешности, но вдруг сейчас всё это стало важно.

– Жаль, – сказала она.

Лицо её и впрямь выражало неподдельное огорчение.

В эту минуту раздался треск. Но пластиковое окно выдержало, лишь выдавившись внутрь комнаты и пойдя трещинами. И крик:

– Ки кориц! Убирайся!

Ки кориц. По-гваладурски – уродское отродье.

Чтобы вот так попасть в окно на узкой улице, надо стоять напротив, не меньше. Значит, не должен далеко уйти... Алекс выскочил на улицу...

А они и не спешили – девица им не страшна.

Местные. Гваладурцы – народ крепкий, коренастый, с коротким торсом, длинными ногами. Поставь земную жабу на нижние конечности, получишь гваладурца. Они с удивлением уставились на здоровяка в форме десантника космических войск, переглянулись.

Алекс сунул руки в карманы, показывая, что не собирается вмешиваться, просто постоит здесь. На всякий случай. Один растерянно шагнул в тень, потянув другого. Однако тот дёрнулся раздражённо.

– Уходи, Келацо, – тихо произнесла Ииши, неслышно оказавшись за спиной, – уходи. И передай отцу, что это лавка моего отца. И я не могу оставить его дело.

– Ты ещё смеешь мне указывать?! – подвижное лицо Келацо цвета кофе с молоком в свете масляных фонарей заметно налилось гневом и стало красно-коричневым. – Я член императорской службы. Жалкое отродье мертвяка не смеет...

Слева – в челюсть. А левая – ничего, слушается. Келацо пробороздил по стене напротив, упал. Вскочил. Подпрыгнул в ярости, ткнул кулаком в воздух, глядя на Ииши:

– Вы! Оба! Пожалеете об этом!

И побежал. Бежал, оглядывался и выкрикивал ругательства.

– Ну вот, теперь можно чай пить, – сказал Алекс, обернувшись.

Ииши промолчала. Её трясло.

– Чай в этом доме есть? – стал он её подталкивать к двери. – Хотя бы кипяток?

Она пошла.

За ширмой в гваладурских длиннохвостых птицах яо скрывался откидной железный стол и два стула. Ииши села и покачала головой, с трудом, еле справляясь с дрожью, проговорила:

– Нас здесь за людей не считают. Мертвяки. Воскрешённые с кусками чужой плоти. Папа всю жизнь боролся с этим. Но ему боялись говорить в лицо, а маму не пускали в общество. Отец-то просто не ходил никуда, сидел в своей лавке, ей же приходилось водить меня в астинецию.

– Это школа? – Алекс оглянулся, залив воду в маленький медный кувшин и подвесив его над миниатюрной горелкой с газом.

– Для девочек. Мама оставалась на улице и ждала, пока не закончится учение. Она боялась за меня. Папа тоже боялся, но всегда говорил, что никто не посмеет тронуть меня.

Ииши украдкой рассматривала гостя. Но старательно отводила глаза, едва встречалась с его взглядом. Он криво усмехнулся.

– Не бойтесь, спросите меня. Давно пережил это и рад, что живу. А люди жалеют меня. Жалеть не надо. Лучше порадуйтесь вместе со мной, что не сдох тогда... в штурмовике.

– Чай сзади вас, на полке. Вы так умело управляетесь.

– Это единственное, что умею делать в мирной жизни, – рассмеялся он. – И мы будем пить мой чай.

Он достал из своего рюкзака выходной паёк. Чай-пакеты, сгущенка в тубах, галеты. Сухие брикеты-обеды залил кипятком.

– Это, конечно, не то, что дома, но всё-таки вкуснее прессованных водорослей.

– Спасибо вам, – улыбнулась Ииши, следя за его руками, – Келацо просил отца отдать меня ему в наложницы. Отец был против. А теперь... теперь они хотят отобрать лавку... Левая рука и ноги, по-моему, ещё ноги, – она вскинула на него глаза, – здорово вам досталось.

– Ноги кенза, кожа и нутро рептилоидов, думал, не выберусь, – хрипло ответил Алекс, чёрт, куда-то сразу пропал голос. – А вам, похоже, от отца досталось.

– Крылья, – кивнула она грустно, – они ещё растут.

– Так это его настоящие крылья?! Не те перепонки, которые ему достались при пересадке?! – удивился Алекс. – У летунов с Шумелы они только к середине пути полностью формируются, так, чтобы... летать.

– Да? – озадаченно протянула она. – А я думала, что со мной что-то не так, что они никогда не будут настоящими. Отец страшно горевал, что наградил меня таким уродством, и не хотел даже говорить об этом, боялся мутации.

Она грустно улыбнулась.

– Знаете, здесь ведь, в Гваладуре, мне никогда не взлететь, негде, да и засмеют, а то и побьют камнями. Не смотрите, что наши дома высоки, а по улицам летают машины. С тех пор, как вода в океане поднялась, мне кажется, этот мир сошёл с ума и повернул вспять. Император... ведь его в Гваладуре давно не было. К императорской семье вернулись, когда люди принялись воевать за каждый ли площади в городах.

– Мы всегда сходим с ума от какого-нибудь пустяка, – пожал плечами Алекс, – просто должен быть хоть один, кто остановится...

Они проговорили долго, всю ночь. А рассвета здесь, на нижнем ярусе, ждать можно до середины следующего дня, и не дождаться, если с океана пойдёт туман.

Уже под утро Ииши показала тайник старого Вольдуха. Армейский шильдик, удостоверяющий, что перед вами Или Ойз Вольдух, пункт приписки – Шумела, отчислен из рядов десантного Z102-го... и снимок био-робота того, что осталось от бойца. Дальше шли: выписка из госпиталя, приписка к Гваладуре... а в затёртом до дыр удостоверении о рождении дата рождения зачиркана и проставлена новая, совпадающая с датой на снимке.

К концу этой странной ночи, Алексу показалось, что жук в той далёкой ладошке затих. Затих, но не сдох. И даже не хотелось из последних сил выдавить в лицо кому-то неведомому: "Руки вымой".

Всегда хотелось дождаться, пока ладонь та разожмётся. Ведь кто-то всё-таки решит проверить, выжил он или сдох. Появится свет. И он посмотрит ему в глаза.

– Я увезу тебя на Шумелу, – проговорил Алекс, – и ты обязательно будешь летать.

Земнухов и Змей

Холодно. Костёр из старой упаковочной шелухи, собранной по углам, никак не разгорался. За стенами огромного посадочного ангара бесновалась буря. Тонны песка ударялись о стены, как если бы пустыня собралась взять сооружение приступом. А то всё стихало, только песок шуршал, сыпался с перекрытий, терявшихся в высоте. Здесь везде был песок.

Земнухов задрал голову и долго смотрел наверх.

Поморщился и чихнул. Ничто не предвещало скорую посадку дальнобойщика. Маяки на спутнике не передали сигнал о его появлении на орбите, не замигали причальные огни, не сработали посадочные роботы, не принялись готовиться к приёму корабля. На крыше должны засветиться шлюзы. Пустыня, автоматика, самообслуживание. Но всё это зашевелится, только когда придут позывные на спутник. А пока темнота и вой ветра за стеной.

Земнухов плеснул в огонь горючее со старого звездолёта, высившегося грудой металлолома в углу. Пламя метнулось вверх. Огромная машина, похожая на змею, лежавшая на брюхе рядом, шевельнулась. Сказала уже не в первый раз:

— Развяжи меня.

— Не развяжу.

— Только не говори опять, что ты…

— Продам циркачам с Гинеи, — продолжил зло Земнухов, почуяв, как предательская жалость комом подкатила к горлу.

— Зачем?

— Затем, что деньги ты все продул.

— Продул, — уныло подтвердил Змей. — Ну зачем тебе деньги, Земнухов?

— На Землю полечу.

Человек и Змей сидели у костра в дальнем углу огромного помещения, ждали звездолёт. Змей этот походил на трубу и был вовсе не змей, небольшой звездолёт-искин, которого Земнухов так звал с самого их знакомства. Два наёмника, машина и человек, они прошли вместе две войны, пять освоений, три государственных переворота.

Один едва не сгорел в другом, могли бы взорваться, когда Змей свалился в море. «Повезло», — говорил человек, открывая люк, выбрасывая обгоревшую обшивку, «Аварийная ситуация локализована», — сигнализировал равнодушно другой и запускал системы восстановления.

Говорили они привычно каждый по-своему. Змей знал множество языков. Человек что-то понимал, что-то пропускал мимо ушей — Змей повторит, не может не повторить, и не умел воспроизвести на языке машины ни слова.

Сейчас они могли бы вовсе молчать. Потому что разговор повторялся снова и снова. И каждый раз Земнухов отказывался наотрез распустить металлическую сеть, а Змей начинал вновь уговаривать его. Сейчас он прибавил голос на октаву, как если бы воздел ладони к небу. Но до неба далеко, небо где-то там, за крышей и тучами песка, а ладони у Змея отсутствовали совсем. Сказал же Змей монотонно, как артист на репетиции в проходной сцене:

— О, боги. Ну зачем, зачем тебе лететь на Землю?

— Домой. Я дома не был восемь лет.

«Восемь лет, да, наёмником, — чертыхнулся про себя Земнухов. — А работы потому что не было. Везде один роботы. Человек — царь природы, эти железяки делают всё. Даже жёны, пожалуйста вам, железные. Или они не железные? На перевалочном пункте кого только не повидаешь. А причина одна. На Земле нет работы. Юристы, психологи, шахтёры, дворники и те! Зато семейные драмы перевелись как вид… Кто это говорил? Мужик в горнолыжном костюме какого-то кислотного цвета. Кажется, юрист. Или психолог? Звали Отто. Детей почти не рождается. Теперь на Земле одни старики. Ни безработицы, ни перенаселения, ни голода. Старики они едят мало, сплошь искусством занимаются, туризмом, или прошлое в альцгеймере штурмуют… в одиночестве».

— Развязывай, — говорил тем временем Змей. — Я отвезу тебя в три ваших недели, ладно, в две с половиной. Быстрее не смогу, правый третий двигатель я временно продал.

— Ага, — буркнул Земнухов, — а через пять минут ты повернёшь к своей Литере! Заправиться, подремонтироваться, что ещё… точку сбора не объявили? Нет уж, будешь катать толстых упитанных детёнышей всех мастей в поясе астероидов. Там, кажется, сейчас тусуются циркачи. А потом я тебя выкуплю.

— Тебе же лучше, если поверну, — ещё убедительней повысил голос Змей.

— Я сам знаю, что мне лучше! — рявкнул в сердцах Земнухов. Голос его эхом запрыгал по ангару.

— Не знаешь, — возразил Змей. — У тебя нет программы перспективы.

— Знаю, там дом, — цедил человек.

— Что такое дом? Выдумали, — возмутился Змей, крутанувшись.

Волна его движения грохотнула металлически, с лязгом. Искины-звездолёты с Литеры славились своей бронёй и скверным характером по всей Галактике. Их продавали партиями, потом они нанимались извозчиками, наёмниками в армию, служили преданно. Пока кто-нибудь из них не решал повидать всех своих и не бросал клич. Тогда литеранские звездолёты со всех концов света срывались и неслись в точку сбора. Туда собирались все, потому что такой регаты кораблей-искинов больше нигде не увидишь.

Вот с одной такой точки сбора змей вернулся без заначки на общем банковском счёте: на ремонт машины, на отпуск, на «чёрт знает что вдруг может понадобиться». Земнухов — по своей безалаберности, как он иногда признавал, — держал там же все свои «на чёрный день». Бабушкины слова, а чьи же ещё.

Когда счёт вдруг обнулился, человек крикнул Змею по внутренней связи: «Ну держись, гад, поймаю, хвост оторву!» Змей опасность недооценил, явился в указанную координату благодушный и гудящий басом:

— Задраить люки, отдать швартовы, поднять якоря, или как у вас там говорят! Ты зачем в эту дыру забрался, еле тебя нашёл?

Земнухов ждал его в этом ангаре. Ловушка захлопнулась безоговорочно и пригвоздила к каменному полу надёжно, как и всё поисковое снаряжение фирмы Джета.

— Змей конечно гад, но своих не бьёт, — взвыл тревожными сиренами Змей.

— Я предупреждал, — тихо ответил человек и с обидой добавил: — А украл ты не у своих, конечно.

Змей промолчал, но и сирены не отключил. Возился ещё долго, щёлкали манипуляторы, однако сетью прижаты были крепко. И вскоре наступила тишина.

Теперь Змей и человек ждали. Раз в земные полгода сюда прилетал один единственный транзитный борт. Расписание на сайте космодрома на Шумеле гласило, что он отправляется на Бету такого-то по-местному. Движется столько-то по-местному. Машина до сих пор не появлялась. Может, ошибся в расчётах прибытия, может, случилось что с кораблём? Но по громкой связи объявили бы. Всё-таки ошибка? Змей бы давно пересчитал, но Змей в контрах, а Земнухов плюнул и просто ждал. Спал здесь же, разложив спасательный блок. Доедал запасённые брикеты, вода кончалась. Змей нашёл бы воду, но он вот он, спелёнут по всем правилам.

— Дом… не знаю, — сказал Земнухов, щурясь на дым, — когда уходил, не думал о нём, теперь всё чаще вспоминаю. Мать писала: «Прилетай, пирог испеку, грушевый или яблочный, какой хочешь, Костя, прилетай. Так хочется тебя увидеть».

— Пирог… — хмыкнул Змей.

— Но с тех пор прошло два наших года, я опоздал.

— Жители Фелюки сидят всю жизнь в глубоких ямах. Не ссорятся друг с другом и никуда не опаздывают. Я увезу тебя на Фелюку.

— Мама умерла.

Змею долго думать не надо. Память, всё дело в ней. Машине вспомнить — на раз-два. Когда у человека погиб друг, Гро Дак, а Змей сказал, что у него барахлит люк, человек ушёл в пустыню и долго не разговаривал с ним. Когда был тяжело ранен напарник Земнухова в бою на Доре, Калинин Алекс, а Змей развернулся и улетел в точку сбора, и Земнухов искал машину, чтобы увезти друга быстрее, тогда Змей по возвращении получил кулаком в контрольное табло, что висело над заправочным баком. Пришлось ждать человека из госпиталя, разбил кисть. Память настойчиво сигнализировала — стоп, Змей, человеку от потерь больно, и он защищается. Поэтому Змей сказал:

— Я стёр про Фелюку.

Земнухов долго молчал, потом кивнул и сказал:

— Слушай, Змей, посчитай, через сколько прилетит транспортник. И улетай. Хоть прямо сейчас, хоть потом. Куда хочешь лети. Скучать буду.

Сеть-ловушка с шипением распустилась. Земнухов отбросил пульт. Змей перекатился, громыхнул, пробороздив, завис над полом, засветился радостно всеми огнями.

— На окраине миров нормальные машины по расписанию не ходят, придёт, когда придёт. Спи. Через восемь твоих часов полетим на Землю, — голос Змея прогудел как обычно ровно, как если бы завтра штурм, и он сказал, что разбудит, зачем Змею спать, он машина.

— Ну и отлично.

Спасательный блок вздулся оранжевым облаком, наполнился привычным земным воздухом. Замигала зелёная лампочка, можно входить. Земнухов заполз, разделся в два счёта, растянулся.

Тихо. Только слышно завывание бури. Бета — небольшая планета, удобное расположение. На всех картах все дороги проходят через неё. Воздух — как высоко в горах. Тяжело дышать, но продержаться можно долго. Кому надо, тот таскает свой кислород отдельно.

Провалившись в сон, Земнухов увидел окно. Он иногда его видел. Почему-то всегда в короткую передышку, когда проваливаешься в сон, ещё слышишь бой, как умирая, хрипит в наушниках Боц, ещё гремит его странная музыка, Змей кричит, что разворачивается и заходит снизу… Слышал, да, а видел окно, на их с мамой кухне, отца давно нет, жалюзи в голубой цветочек. В этот раз в окне было темно. Всегда горел свет, и виднелся мамин силуэт, а теперь не было.

Проснулся он от пиканья будильника Змея. Через пару секунд взревела сирена так, что спросонья сердце привычно ушло в пятки.

— Будильник этот твой.

— Время. Надо успеть пройти ворота.

Ворота-шлюзы открывались платно, не выйдешь, придётся платить опять. Злой Земнухов свернул спасательный блок в два счёта, рысью добежал до стены и приложил ладони к сенсору, хлопнул по активированному экрану. Широкая крыша стала открываться. Змей уже висел за спиной. Человек прыгнул на ступеньку.

Змей уходил красиво. Длинный, с подвижным корпусом корабль в пластинах-броне, сверкающих на солнце, плавно поднялся над крышей, завис на мгновение. Он и правда походил на древнюю змею. А если ощетинивался манипуляторами, то Земнухов ворчал:

— Тормози, Кетцалькоатль, тут свои… кругом свои.

Поэтому каждый раз на контрольном табло Змея задавался вопрос о ведущем пилоте. Машина, она и есть машина. Сердце не дрогнет, случайность не проскочит, а живые они собраны из одних случайностей, само их существование случайность.

— Не понимаю, зачем вам войны, — говорил Змей, возвращаясь на базу, унося на борту раненных и убитых, — живое всё ведь — как цветы. Распустились, красоту в мир привели. Где она ещё — красота, во мне только железо, вон в той звезде — камни да плазма… Век живого короток. Вот уже и отцвели, дали жизнь другому, умерли. Зачем же?

— Те, кто бомбами друг в друга пуляют, войны не начинают, — отвечал Земнухов.

— Ты вот зачем здесь?

— Выбор у нас небольшой. Мне определили, что учиться можно на садовника, выучился, но искины и в этом лучшие, они во всём лучшие, им можно не платить.

— Я искин, но мне нужен ты.

— Это на Литере так.

— Было время, когда у нас живые оказались в резервациях. А потом живые придумали вирус, и неживые все остановились. С тех пор, живое и неживое вместе.

— И у нас вместе. Мама всю жизнь вязала. Смеялась — глаза не видят, пальцы скрючились, так со спицами в руках и помру. Живое в большинстве живёт бедно. Работы нет, а за ту, что есть, платят мелочь. Только прожить. Зато придумали нам розовые очки! Придумали и линзы, но не прижилось, люди отказывались от линз…

Когда человек был на борту, он привычно отмечался ведущим, но были они уже как одно целое. Змей знал, кого прикроет человек, и человек знал, где лучше справится машина.

— Давно здесь не был, — сказал Земнухов.

Он стоял перед своим домом в родном Приморске. Над головой проплыл старый прогулочный дирижабль. Улица пыльная и пустынная. Дом типовой, девять этажей, синие, белые клетки панелей. Шестой этаж. Дверь открылась сухим щелчком. Никого. Земнухов прошагал по трём маленьким комнатам, остановился в своей спальне у окна. Пыльные жалюзи открылись не сразу.

Серые облупившиеся коробки домов, поржавевшие жуки-автобусы летели, натужно жужжа, над аллейкой, по которой он бегал в школу. Перед отлётом на перевалочный пункт вон там, в углу клумбы, он посадил маленькую пушистую сосну. Купил в подарочном горшке и посадил. Мама тогда сказала, что сосны быстро растут, прилетишь — не узнаешь, если приживётся. Сосна, вон она, раскидистая, ветки, будто руки… А автобусы раньше были разноцветные.

Земнухов покрутил головой. На полочке с их семейной фотографией, электронными типовыми пятью сборниками мировой литературы, на стопке книг, перевязанных упаковочным жгутом, над каким-то письмом лежали розовые мамины очки. Узковатые, с круглыми розовыми линзами, они сели на нос неудобно, скребла где-то за ухом левая дужка.

Но кубики домов заиграли красками. Разноцветные новенькие автобусы плыли в небе. Улыбающийся человек смотрел в окно дирижабля. Цветущие клумбы, зелёные деревья.

Вспомнил, что видел письмо. Точно, на книгах. Прочитал вслух:

— Уважаемая Вероника Михайловна, просим вас сдать книги в библиотеку. На письмо отвечать не надо, письмо сформировано роботом. Спасибо.

Надо же, мама брала книги в библиотеке. Книги были потрёпанные, подклеенные. «Дерсу Узала», «Джейн Эйр», «Бегущая по волнам».

— Кажется, я остаюсь, Змей…

Змей задержался в ремонтном доке на космодроме и теперь в ожидании кружил вокруг дома из серо-голубых панелей. Земнухов рассмеялся. Широкая, изъеденная пылью звёздных дорог морда Змея уставилась в окно.

— Остаёмся? Задача, цели? — спросил с готовностью искин.

— Книги сдам. В библиотеку, — сказал Земнухов и растерянно добавил: — Думал, что библиотеки давно вымерли как вид. Так! Самое главное — еда, сколько у тебя там пайков осталось?

— Тридцать четыре, — отрапортовал Змей.

— Еды мне хватит, спать буду дома. Оставь еду и лети, Змей, ты не обязан меня ждать, контрактов мы ни с кем не заключали, ты свободен, — сказал Земнухов, стараясь говорить как обычно.

— Полетим вместе, — отрезал Змей, — после того, как «Книги сдам. В библиотеку».

— Ну вместе, так вместе. Так ещё лучше, — рассмеялся Земнухов, на душе стало легко, просто так, ни почему, как если бы утро, тебе пять лет и сегодня воскресенье, все дома, слышно, как на кухне закипел и отключился чайник, в окно стучит дождь.

В квартире было пыльно, серо. Не сказать, что мешала пыль. Раньше вообще уборку делали сами. Это злило. Ведь был домашний робот, но «Железяки нас завоюют, вот увидите», — зло бросал отец.

Земнухов бродил по квартире, неумело пытаясь организовать уборку. Робот-уборщик плавал кое-как, смахивал пыль странным образом, будто пританцовывал и кренился все время набок. Потом оказалось, что Земнухов сумел включил сразу два режима.

Змей, висевший во дворе дома, услышав, как чертыхается человек, сказал:

— Одно мне непонятно. У вас есть археологи, ты рассказывал, что они раскапывают слои цивилизаций. Зачем же удалять пыль? В каменном веке никто не удалял пыль, и их нашли спустя столько лет. Вас не найдут, вы смешаетесь с предыдущим слоем.

— Тебе говорили, что ты болтун? — буркнул ему Земнухов уже из кухни.

Он всё-таки нашёл телефон доставки и теперь пытался соорудить яичницу. Над головой усиленно крутился робот-уборщик, всасывал дым и советовал монотонно:

— Наденьте розовые очки.

Когда яичница сгорела в третий раз, Земнухов напялил мамины очки. Кухня заиграла тёплыми красками. Будто кто-то невидимый уже протёр пыль, сдал жалюзи в химчистку, да и вообще заказал новый кухонный гарнитур, плиту, холодильник, включил нижний мягкий свет. Перед плитой засветилась приветливо панель, и побежал перечень обычных домашних блюд. Земнухов ткнул в нужную строку.

Хмыкнул. Ну да, легко и просто. Рецепт заканчивался словами: «Не уходите от плиты, или оставьте присмотреть робота-помощника. Блюдо будет готово на ваших глазах». Совсем забыл, что это готовится быстро.

Земнухов увёл очки на лоб, уставился в сковороду, в три белеющих шкворчащих яйца. Спохватился и потряс солонку. Соль не сыпалась. Слежалась? Потом вытрусилась немного и опять перестала. Сколько лет здесь никто не готовил без робота? Мама долго болела и готовить уже не могла.

Раздался стук в дверь.

Стук! В дверь! Земнухов задумчиво выключил плиту, прошагал в коридор. Почему-то так удивился этому стуку. Почему? Будто в этих серых старых домах никто не живёт. «Живёт, конечно, — думал он. — Но кто? Кто здесь может прийти ко мне?»

Помедлил, открыл.

На площадке стояло существо в белом платье. Рассыпавшиеся по плечам пружинки-пряди медного цвета. Глаза… глаза обычные… это и хорошо. Девчонки, когда заказывают улучшения, меры не знают, то глаза с кулак, то такие, что и цвет не разберёшь, а у этой обычные серо-зелёные… «Сколько ей? Никогда не умел угадать. Ты её как зверушку занятную разглядываешь».

Он вспомнил, что до сих пор в очках розовых, как солонку прочищал, так и не снял. Сдёрнул их и растерянно усмехнулся. Платье оказалось выцветшим оранжевым рабочим комбинезоном, волосы русые собраны в хвост. Лицо бледное, кажется, даже с веснушками.

— Привет! Я соседка Вероники Михайловны — Майя, — сказала девушка, улыбнувшись. — Работаю в библиотеке. Услышала, что в квартире кто-то ходит. Подумала, вдруг сын её прилетел, она говорила.

— Не знал, что здесь такие соседки водятся… и библиотеки, — рассмеялся Земнухов. — О! А не могли бы вы передать в эту вашу библиотеку книги. — И серьёзно добавил: — У мамы остались…

Он не успел договорить. Где-то во дворе взвыл сиренами Змей. Сирены у него самые действенные, они набирали обороты по возрастающей и невозможно никуда деться от этого воя.

— Слушаю! — крикнул Земнухов из коридора. Змей услышит, у него диапазон слуха, как у торианской улитки.

— Я работу нашёл, — монотонно доложил искин.

— Шутишь?! Где?

— В местной деревне. Лошадью.

— Лошадью, — повторил Земнухов.

И посмотрел на Майю.

— Вы что здесь все с ума посходили? Где у вас тут лошади требуются? Улетал, везде роботы жужжали, места живого не найдёшь.

— Может быть, в Солнечном? Там какой-то эксперимент проходит, но я экспериментов боюсь. Мы с Вероникой Михайловной всё мечтали, что эксперимент закончится, и мы туда с ней съездим. Так и не съездили.

«И я обещал, и не прилетел», — как-то очень тихо подумал Земнухов, а вслух сказал:

— А что за Солнечное? Никогда не слышал. Деревня?

— Поселение… отказавшихся, — Майя рассмеялась. — Отказавшихся от розовых очков и, кажется, от искинов тоже. В общем, я не очень знаю…

Они немного попрепирались. Земнухов сначала сказал Змею, что в эти игры не играет, что от него отказываться не собирается. А Майя сказала, что почему-то же Змея хотели взять на работу, надо просто посмотреть самим, а не слушать её, может, это не Солнечное…

Руми, cерия «Собиратель»

Мир, открывшийся в первый миг, был сухим и информативным. Белый свет, хромированная сталь, лицо человека, и понимание — «Я есть, я должен, я обязан, я не имею права, и имею право знать об этом».

Следующая встреча с лицом человека и его внимательными, усталыми глазами принесла ему ещё кусок его — серия «Собиратель», заказчик фирма «Флора», среда обитания — Аркадия, спутник Лиры. Информация вдруг стала тёплой. Потекли краски, запахи. Длинные перечни информации, уже заложенной до этого, стали обрастать «мясом». Это слово было непонятным, он его услышал от человека, сидевшего напротив за столом.

Человек был немногословен. И разговаривал не с Собирателем, а словно сам с собой. Но было интересно слушать его.

— Ну вот, дружище, с тобой всё. Дальше учись сам, — были его последние слова.

И свет погас снова. Лёгкое недоумение, едва возникшее, быстро угасло.

Помещение сухое, холодное, тёмное. Включился свет. Собирателей сотня, но они не интересны друг другу. Они смотрят на человека, включившего свет. Людей двое. Один — бледный, болезненный, с оливковым цветом лица. Оливковый человек. Другая… Собиратель номер семьдесят четыре задержал на ней взгляд. Ему понравился цвет её кожи. Он определил его, как Персиковый Крайола. Очень тёплый цвет.

— Серия «Собиратель», их еще называют Руми. Модифицированы. Все они работали в госпиталях в прошлую войну, — проговорил оливковый мужчина.

— Их так много, — улыбнулась женщина, — и они так внимательно смотрят.

Стало ещё теплее. Как это у них получается? Или у неё?

— Собиратель способен к самообучению и обучению. Они чувствительны к перемене цвета, температуры. Вообще, очень чувствительные существа перед вами, Шел. Иначе, как им можно доверить сбор дюси, — оливковый человек рассмеялся.

Чувствовалась фальшь в его веселье. Переведя взгляд на Шел, Семьдесят Четвертый стал перебирать в памяти всё, что связано с названием дюси.

Виноград Дюси, фиолетовый после того, как отпал мелкий цветок фисташкового отлива, так фиолетовым и остаётся. При созревании приобретает чёрный глянец. Запах терпкий, фруктовый, с оттенками земной смородины, аромат номер 3256Z, и альтейской фрелии, аромат номер 5263A. Гроздь плотная, ягоды мелкие, упругие. Задачи — срезка, сортировка гроздей по степени повреждений.

Используется на Лире для изготовления столового вина известной марки Шлемансаа. Собирается по достижении спелости. Спелость определяется по мягкости ягод и тонкости верхнего слоя. Здесь у Семьдесят Четвертого возникало ощущение требуемой мягкости и шелковистости поверхности виноградины.

— Да, сбор дюси сложен, — сказала Шел и негромко рассмеялась, — вернее, в нём нет ничего сложного, если нет задачи приготовить Шлемансаа. Обычные сборщики быстро утомляются и перестают обращать внимание на степень зрелости. Отсюда снизившееся в последнее время качество нашего вина. Лишь частные хозяйства поддерживают ещё этот бренд на высоте…

Семьдесят четвертый отвёл глаза. Странное чувство. Мешало несоответствие. Эта приятная, тёплая женщина и холодные рациональные слова. Раздражение. Наконец, Семьдесят Четвертый нашёл слово, которое описывало возникшее чувство, но продолжал слушать. Слушать и запоминать — эти требования входили в длинный список того, что он должен.

— Я всё это знаю, Шел, — оливковый человек приблизился к персиковой женщине, — зачем ты мне рассказываешь?

Он провёл рукой по её щеке.

— Не здесь, Ли, — смутилась она, — как ты можешь?

Он рассмеялся и наклонился к ней. И зашептал на ухо, касаясь её волос:

— Ну давай, Шел, покажем им, что мы люди, что им никогда не быть такими, как мы…

Он говорил тихо. Но что значит тихо для искина, имеющего диапазон слуха в сорок раз превышающий человеческий. Шёпот оливкового человека слушала сейчас вся стоголовая аудитория. Женщина отстранилась. Дыхание её заметно сбилось. Цвет лица был ближе к Лавандовому розовому.

— Нет, я так не могу, Ли, — прошептала она, еле шевельнув губами.

— Ну что ж, — улыбаясь, оливковый человек заложил руки за спину и отошёл в сторону, — тогда осталось показать этим парням поле их битвы.

И тут он впервые за всё это время обратился к Собирателям, заметно повысив голос:

— Мы рады вас приветствовать на Аркадии. Вы собиратели, ребята. Нет дела почётнее и полезнее для вашего заказчика фирмы «Флора». Не сомневаюсь, что вы прекрасные специалисты в своём деле, и мы с вами соберём прекрасный урожай винограда марки Дюси. Когда сбор урожая будет окончен, заказчиком будет отправлено вашему изготовителю письмо. И от вас зависит, каким будет оно. От этого зависит, будет ли работа у вас ещё или придётся вас отправить в утиль.

Он принялся рассказывать об особенностях сбора дюси. Но всё это было в их памяти и без него. Продолжая слушать, Семьдесят Четвертый смотрел на Шел. Он хотел знать, почему у неё повысилась заметно температура тела и порозовела кожа. Волнение — называлось это состояние.

Работа стала радостью. После холода тёмного, наполненного сотней таких же, как он, помещения, солнечный свет, тепло, гладкость спелых чёрно-фиолетовых ягод вызывали ощущение. Хоть какое-то. И он назвал это радостью.

Замечание оливкового человека по имени Ли, что они не могут чего-то такого, что могут люди, запомнилось. И работая, он пытался найти в памяти хоть одно упоминание о том, что имел в виду оливковый человек. Размышления действовали странным образом. Мысли короткие и простые вдруг становились длиннее. Но эти длинные мысли заканчивались чаще вопросами, на которые он не мог найти ответа.

— Хорошая у тебя работёнка, — раздался голос.

Семьдесят Четвертый обернулся. Автопогрузчик, подъехавший справа, улыбался во весь рот. Теперь было видно, что эта улыбка, она у него навсегда. Кто-то посчитал, что автопогрузчик должен улыбаться.

— Да, неплохая, — ответил Семьдесят Четвертый и понял, что впервые слышит свой голос.

Он был мужским. Ниже, чем у Ли и Автопогрузчика. Он попытался улыбнуться.

— А на улыбке твои изготовители сэкономили, — улыбался автопогрузчик.

Значит, не получилось. Но у этого парня всё ещё хуже — когда он говорил, рот его не шевелился. Звук шёл откуда-то изнутри. Семьдесят Четвертый же чувствовал, что говорит по-настоящему.

— Но это ничего, зато вы, говорят, очень умные, — тараторил Автопогрузчик, и Семьдесят Четвертый окрестил его Ап.

— Я буду тебя звать Ап, — сообщил он.

— Ух ты, у меня будет имя, — обрадовался Ап.

А Семьдесят Четвертый вдруг подумал, что может быть, этот автопогрузчик очень стар. Ведь при его классе накопить такой запас слов стоило немалых затрат или долгих лет.

— Ты давно здесь работаешь? — спросил он, выставляя наполненные контейнеры на поднятые руки-кран Апа.

— Здесь — три цикла, а вообще — пятьдесят циклов на моём счету. От одной профилактики до другой проходит цикл. Пятьдесят циклов — срок уже критический. Люди не любят старых искинов. Мы накапливаем слишком много знаний. А от знаний одни психозы и депрессии. Но мы не умеем справляться с ними. Поэтому после пятидесяти циклов нам стирают память и вновь говорят: «Ну вот, дружище, дальше учись сам».

Семьдесят Четвертый слушал, отвернувшись. Руки жили своей жизнью, срывая тёплые от солнца грозди. В голове крутился образ Шел. А Ап не останавливался:

— Здесь, на Аркадии, мне нравится. Работа, конечно, та же. Погрузил, поднял, увёз, выгрузил. Погрузил, поднял, увёз, выгрузил. Я работал в космопортах, на рыбозаводе, на руднике. Разная работа. Нормальная работа. А здесь красиво.

Семьдесят Четвертый уже почти перестал слушать, с этими его рыбозаводами, космопортами. А последняя фраза заставила повернуться. Автопогрузчик, говоривший о красоте. Он-то, XS100, знал, что это странно.

Ап, загрузив все контейнеры, уже ехал дальше.

— Хорошая у тебя работёнка, — говорил он, улыбаясь следующему собирателю…

День начинался в тот миг, когда включался свет в ангаре. Семьдесят Четвертый видел сначала Шел. Иногда её не было. Оливковый Ли больше им ничего не говорил, не считая нужным, а они не нуждались в его словах. Так казалось сначала.

А потом Семьдесят Четвертый заметил, что, когда на его ряду работал Ап, а не другой погрузчик, навсегда улыбающийся молчун, день проходил быстрее. И мысли опять становились длиннее. А день короче. Странное ощущение. С одной стороны, было всё равно, день сейчас или ночь, длинный он или совсем короткий, идёт дождь или светит солнце, пришла Шел в их ангар или не пришла. А с другой стороны, он вдруг понял, что те дни, когда хоть что-то произошло, он помнил по-другому.

Это было тоже странное ощущение — сказать «до завтра» соседу слева по ряду в ангаре перед тем, как выключат свет, и они замолчат до утра. И сосед кивнёт в ответ…

В этот день свет включился, как обычно. Они были опять вдвоём. Шел не приходила несколько дней. Сегодня она была в безрукавом комбинезоне цвета Розовый Крайола. Волосы забраны высоко. Лоб открыт. Удивительно — холодный свет, льющийся с потолка, нисколько не портил цвет её кожи. В то время, как Ли казался почти зелёным.

Семьдесят Четвертый понял, что не слушает, а Ли что-то говорил им.

— Шел, можно тебя на минутку, — вдруг сказал Ли и потянул за руку Шел в подсобку.

Она удивилась. Сомнение — это оно, не может решить. Но всё-таки пошла.

Слышно было. Что? Семьдесят Четвертый не знал, но ему это не нравилось. И Шел, судя по голосу, тоже. Её голос…

Как он оказался перед дверью, он не помнил. Просто пошёл по среднему ряду и оказался у подсобки в тот момент, когда Шел оттуда выскочила с некрасивым красным лицом навстречу. Ли вышел следом.

— Что ты здесь делаешь… — взгляд его упал на бейдж, — семьдесят четвёртый?

Глаза его стали узкими, как щёлки. Семьдесят Четвертый чувствовал его раздражение.

— Женщина в опасности, — сказал он.

Оливковый человек задвигал челюстью, ноздри его расширились. Злость. Сильная злость. Гнев. Уставив палец прямо Семьдесят четвертому в лоб, он прошипел:

— Ещё одна такая выходка, Семьдесят Четвёртый, и ты стёртый, — и заорал, рот его стал квадратным, а лицо приобрело оттенок Сигнальный красный: — Пошёл на место, болван!

— Прекрати истерику, Ли, — тихо сказала Шел.

Семьдесят Четвертый пошёл на место. Видел равнодушные взгляды таких же, как он. И не понимал, что с ним произошло. Необъяснимое.

Но и сожаления не было. Ему не нравился красный цвет лица Шел.

Виноград тёплый и гладкий. Он протянул руку и задержал. Перед глазами была Шел, и он будто коснулся её щеки…

Подъехал автопогрузчик. Молчит. Значит, не Ап.

Обернулся. Нет, всё-таки Ап.

— Ты почему молчишь? — спросил Семьдесят Четвертый, составляя контейнеры на его протянутые руки.

Улыбается и молчит.

Семьдесят Четвертый спросил:

— Списали?

Улыбается и молчит.

Если бы не его номер, он бы подумал, что ошибся. Но тут уже и Ап заговорил:

— Не хотел расстраивать никого, — и улыбается, — списали, да.

Расстраивать? То раздражение, которое сейчас распёрло изнутри, это расстройство?

— Я не расстроился, Ап, — сказал Семьдесят Четвертый.

— И хорошо, Собиратель.

— Мне будет тебя не хватать. Очень.

Ап не ответил и поехал дальше. Один контейнер так и остался стоять на почвогрунте. Ап расстроился…

Вскоре Ап подъехал вновь. От Семьдесят Четвертого только что отъехал другой автопогрузчик. И он удивился.

Ап не поднял руки, чтобы принять контейнер. А Семьдесят Четвертый и не думал его ставить.

— Пустили прокатиться, — улыбался он, — в последний раз.

— Это хорошо. И я тебя увидел. Ещё раз. Может быть, увидимся ещё.

— Но я тебя не узнаю, нет.

— Наверное, не узнаешь.

— А ты узнаешь.

— Да. Скорее всего.

— Не сомневайся, — Ап отчаянно улыбался.

Он бы сейчас улыбался, даже если бы улыбка не была его вечным клеймом.

— А мне бы не хотелось забыть Аркадию, — вдруг проговорил он, — забыть, как всходит солнце, и блестят мокрые листья, как поднимает голову лоза, когда с неё срезают тяжёлую гроздь, и смотрит вокруг и кивает мне. Как к концу дня нас собирают в ангаре, и гаснет свет. Но ты знаешь, что завтра наступит следующий день. И впереди ещё много дней. Знать это — счастье.

Всё-таки он очень стар. Никто из них не говорит о счастье. Никто из соседей по ряду, ни из другого ряда, никто. Что такое счастье? Это то, что понимают, когда должны стереть?..

Апа увезли. Собиратели возвращались с виноградников, когда перед их ангаром приземлился грузовой глис. Автопогрузчик, стоявший одиноко у стены ангара, был отключен.

Шел и оливковый Ли улетали с ним. С оливковым Ли персиковая женщина разговаривала сухо, без улыбки. Значит, Ли опять делал то, что ей не нравилось. Что? Ответа не было в памяти. Лишь глухое раздражение.

Но вот они улетели. Стало тихо.

С собирателями остался другой человек. Он назвался Годдаром. А Семьдесят Четвертый его назвал человек-дюси. Он был чёрный и тёплый. Говорил недолго, улыбнулся и выключил свет.

И Семьдесят Четвертый подумал: «Ап научил меня улыбаться, оливковый Ли поселил во мне раздражение, а персиковая женщина заставила совершить необъяснимое. Все они оставили след в моей памяти. Этот Годдар… оставит ли он свой след? И ещё кто-нибудь, и ещё… чтобы потом кто-нибудь стёр и сказал:

— Ну вот, дружище, с тобой всё. Дальше учись сам…

Мир откроется для меня вновь. Но в нём не будет персиковой женщины. И Апа. Я когда-нибудь пройду мимо них, не узнав».

Вскоре Семьдесят четвертый определил день, как единицу измерения времени. Определение людьми мгновения и часа, минуты и секунды, казались несущественными. С другой стороны, воспоминания, оставленные Апом и Шел занимали и того меньше. Руми их перебирал их, раскладывал в разном порядке. По дате, как они случились. По длительности. По количеству тепла, идущего от воспоминания. По цвету — чаще это были воспоминания о Шел… Сначала они шли непрерывной чередой. И казалось, что так будет всегда. Но однажды с удивлением понял, что воспоминания словно потускнели.

— День добрый, — говорил Годдар, приветствуя каждое утро, и зажигал свет.

Собиратели смотрели на него. Сто пар глаз, впитывающих каждое его слово, как губки, считывающих цвет его кожи, температуру тела. Они одинаковые. А возле подсобки, тогда, оказался только один — Семьдесят четвертый.

Человек-дюси разговаривал с ними, называл друзьями и улыбался первые двенадцать дней. Потом перестал. А Семьдесят четвертый подумал, что если бы тогда не ответил Апу на приветствие, то вряд ли он обратился бы к нему снова…

Собирать ползучие соргойзские грибы — ливы — приходилось в темноте.

Ливы. Грибы овальной формы, собираются по достижении в большем диаметре десяти-двенадцати унифицированных единиц. Ножка слабовыраженная, иногда присутствует в виде еле заметной складки. Цвет гриба — белый, Космические сливки, номер FFF8E7.

Ливы ползли плесенью по искусственным стенам. Стены тянулись длинными лабиринтами под землёй. Тонкие нити грибниц фосфоресцировали в темноте, белые сопливые шишки провисали тяжело. Грибы собирались по появлении особой розовой — Дыня Крайола — плёнки под шляпкой. Если плёнка цвета Космических сливок, то продукт не созрел, если серая Серебряная — то его на утилизацию. Освободить от нитей грибницы и выкрутить гриб, придерживая корни. Если всё сделать правильно, то паутина не разорвётся и грибница не будет нарушена. За день полагалось пройти один длинный ряд подземной оранжереи, которая видом сверху напоминала гребень. За спиной почти бесшумно сновали погрузчики с охлаждающими контейнерами. Но и в самих оранжереях температура поддерживалась не выше пяти градусов по Цельсию.

После работы и мойки Годдар неизменно встречал собирателей у ангара, внимательно взглядывал почти на каждого, заходил вслед за последним, ещё раз внимательно оглядывал всех, желал доброй ночи и выключал свет...

Про Земнухова, Ультрамарину и мотыльков

Выяснилось, что в указанном Змею адресе и правда значилось Солнечное. «Спускайтесь вниз по течению, держитесь леса по левому берегу, до самого маяка», — сказала Майя.

«Вот и маяк, — подумал Земнухов, разглядывая возникшую на экране деревянную вышку, узорчатую, будто терем с башенкой, заходящее солнце светило сквозь неё, — зачем в этих местах маяк? Лес, обрывистый берег. Здесь раньше дом лесника был. Но такая красота».

Посёлок виднелся домами, черепичными крышами и даже небольшой площадью, небольшой и пустынной.

Змей шёл по-над ровными посадками сосен, потом плавно дал влево и завис над узким песчаным пляжем. Выключил двигатели. Тишина редкая опустилась. Кажется, тысячу лет не слышал такой тишины. Вода по гальке накатывала тихой волной, пряди тины, мальки мельтешили в тёплом мутном мелководье. Земнухов сидел на пороге машины, крутил головой. Никого.

Или нет. Даже глаза потёр. Маяк, видневшийся над лесом, вдруг тронулся в путь. Вот аршинными четырьмя ногами вышка подошла к берегу, наклонилась к Змею. Башенка тянулась. Оказалась близко-близко.

Земнухов выпрямился и укоризненно покачал головой. Ну зачем? А если Змей не стерпит. И точно.

Манипулятор Змея бесшумно, на раз, оказался в воздухе.

Ему навстречу вылетело деревянное не пойми что. Воздушное, узорчатое оно пружинисто остановилось напротив тяжёлой жвалы Змея.

Космический бродяга психанул. Принялся выбрасывать манипуляторы то слева, то справа, то снизу заходил. Но везде каждый раз оказывалось деревянное хрупкое препятствие.

И Змей каждый раз останавливался. Оба искина уже ощетинились всеми манипуляторами. Земнухов сидел в этой чаще рук и ног, хвостов и крыльев, ветер свистел в ушах. Промахнётся в защите Змей, или ошибётся в прощупывании гостей и перейдёт черту этот деревянный виртуоз?..

На мгновение противники замерли.

Существо-маяк вдруг распахнуло крылья. Размах их был таков, что накрыл Змея узорчатой тенью. Птица-маяк взмыла вверх, вобрав в себя ноги, сделала круг над лесом и повернула вдруг в сторону поселения. Через несколько минут её башенка засветилась на солнце примерно в паре километров от берега.

— Красиво, — сказал Земнухов.

— Хорошо сделано, — подтвердил Змей.

Деревянная птица оказалась жителем Солнечного. Звали её Ультрамарина, или коротко Ума. Когда Змей кое-как уместился-приземлился в центре маленькой площади, стал собираться народ. Мальчишки вырулили из переулка. Замызганный квадроцикл подпрыгнул и остановился. Подходили, знакомились. Земнухов жал руки, кивал, назывался. Про себя машинально осматривался, отмечал: «Клетчатый — Ник Орлов, длинный за рулём — Корсак, кажется, Олег, на пассажирском — Милош…» Но люди подходили и подходили, Земнухов запутался и перестал пытаться запомнить. Народ осторожно обходил Змея.

— Откуда искин? — задиристо крикнул Земнухову мальчишка лет двенадцати, лохматый, в джинсовом комбезе, на старом проржавевшем велике. — Кто ведущий?

— С Литеры, живой — ведущий, — от металлического шелестящего голоса Змея толпа затихла.

— Ты сам скажи, — настырно крикнул пацан, — чего он за тебя отвечает?

— Он за себя отвечает, — сказал Земнухов, — ведущий я, но мы напарники. Если бы не Змей, сдох бы давно.

— Все так говорят, а он потом тебя прибьёт, Змей этот твой, вот посмотришь. Когда зубы не вовремя почистишь, или там проголосуешь не так, — лениво бросил женский голос из-за толпы. — Или посчитает, что ты вредный обществу или общественному процессу элемент. Вы давно не были на Земле, да? Что и объясняет.

Толпа молчала. Все теперь разглядывали Змея, не скрываясь. А тот высился внушительной махиной и молчал.

— Так и вы меня прибить можете, — ответил Земнухов, пытаясь увидеть, кто говорит, — кто не с нами, тот против нас, обычное среди людей дело. Разве нет? Вы давно в историю Земли не заглядывали.

— Зря вы его сюда притащили, — голос будто не слышал ответа. — Уму я переключила, а этот тёмная лошадка.

Земнухов вытянул шею, но так и не увидел говорящего.

— Покажитесь, что ли, — попытался рассмеяться Земнухов. — Что мы в слепую спорим?

— А я не прячусь.

Толпа расступилась. В узком проходе стал виден велосипед. Девушка в синем джинсовом комбезе и вязанном жилете стояла, оседлав велик, скрестив руки на груди, загнав очки на лоб.

— Земнухов.

— Кравцова.

— Вы тут, стало быть, с искинами работаете?

— Стойте, так мы никуда не приедем, поругаетесь только, а тягловая сила нам нужна, — бросил парень на квадроцикле. — Кравцов Алексей Павлович, отец Ольги, здорово помог Солнечному защититься от искинов. Тут знаете, что творилось? Строительные и военные трансформеры та ещё радость. Алексей Павлович вывел их из строя. Но его больше нет, а Ольга знакома с его методикой…

— Жители Даждьведы, — раздался голос Змея, — распахивают сохой маленькие клочки земли на островах, живут на плотах и счастливы этим.

— Крайности, — бросила Кравцова, вдёрнув упрямо подбородок.

— Обобщение, — быстро ответил Змей.

— Статистика, — возразила Кравцова.

— Узкая выборка, — парировал Змей.

— Спорно, — сказала велосипедистка.

— Обсуждаемо, — нудил Змей.

Земнухов вздохнул. Он знал голоса Змея. Сейчас был включен режим самый противный. Это плохо. Сейчас ругаться нельзя.

Но вдруг голос Змея сменился. Теперь он был благодушествующим радушным хозяином дома, распахнувшим двери:

— Хочу быть светлой лошадью. На моём контрольном табло отмечен ведущим человек. Это можно увидеть.

Кравцова ответила не сразу. Посмотрев в сторону Земнухова, она бросила руки на руль, упёрлась и крикнула:

— Этот человек тоже тёмная лошадка.

— Должна быть Кравцова? — сказал Змей.

— Да.

— Царь?

— Контроль.

— Так. Идите сюда, мне это надоело, — сказал Земнухов, забираясь в машину, отбрасывая в сторону рюкзак, спальник, здесь вечно был бардак.

Девушка уложила велик на землю, подошла к огромной машине и нырнула вслед за Земнуховым.

Он её провёл по небольшому коридору, показал свою каюту, контрольное табло, диалоговую стену, сводил в машинное отделение и туда, где билось сердце Змея, в небольшую бронированную каморку. Тесно, полусумрак, тянет холодом от кондиционеров, от неясного мощного гула машины гудят ноги.

Активировав контрольное табло, Земнухов посмотрел на Кравцову:

— Видите? Ведущий я. Я жил на Земле, профессию получил, но работы не было, пришлось уйти в наёмники, чтобы заработать другой уровень и право на обучение дальше, для этого нужны деньги. Вы ведь знаете, как работает система. Но я-то здесь дома, а Змея на Земле защитить некому. Как же я передам управление, разве вы не понимаете? А если что-нибудь невпопад по дурости брякнем, мы с ним на язык быстрые, да и на руку, работа была такая. Вы же его и сдадите, и меня в придачу. Как же быть?

Девушка была долговязой и нескладной. Волосы собраны в хвост и убраны под вязанный полосатый жилет. «Молчит. А жилетик весёленький, — думал, рассматривая её Земнухов, — канареечный какой-то».

Двигалась Кравцова странно, словно во сне. Вот и сейчас она повернулась и смотрела на Земнухова.

Тут только он заметил меточку возле уха, на правой скуле. Земнухов задохнулся аж.

— Да ты искин! — протянул он. — Вот это да! Таких я на Земле ещё не видел, ты очень похожа на человека. Очень. Круто. Как же отец… не понимаю. Удочерение?

— Серия «Вирус-помощник», папа разработчик, пятьсот экземпляров, мы все его дети, — Кравцова не смотрела на Земнухова, она исподлобья разглядывала стены небольшого помещения. Там, за матовыми тёмно-синими поверхностями, надёжно как в сейфе, укрыто нутро Змея.

— Ох, ничего себе, — растерянно засмеялся Земнухов, подумав, что зря привёл её сюда. Одна надежда, что Змей тоже слышит сейчас. — Что ж ты здесь делаешь? Или ты уже и правда совсем как человек? Или всё-таки программа? Если бы не значок этой корпорации, я бы никогда не догадался… Но… Не знаю, мало, мало вот этого — ну похожа, а речи-то твои как сплошной ход конём какой-то. А человек собран из случайностей, как говорит Змей, Змей он мудрый, не смотри, что искин…

Земнухов говорил, а сам ждал. Нечаянной реакции, слова, ведь одно дело в толпе спорить, другое — вот так, нос к носу поговорить.

Кравцова перевела на него взгляд. Молчит. И вдруг пошла на выход. Побежала. Перепрыгнула через все ступеньки трапа и приземлилась, едва присев. Пошла к своему велику, толпа расступалась, пропускала. Кравцова даже не оглянулась.

— Почему рванула? — сказал растерянно Земнухов.

Раздался голос Змея. Обычный, погромыхивающий.

— Улетаю. Она потребовала всё: ключи, коды, архивы, полный контроль! Живому могу подчиниться, ей нет, так я устроен. Проходили. Попытка вмешательства ведёт к самоуничтожению.

Вот почему она молчала. Они со Змеем поболтали. И не договорились. А ему что делать? Даже принялся вспоминать, чему учили в колледже. Больше всего почему-то нравилось прививать деревья. На одной дичке он в тот последний год привил яблоню, грушу и… кажется, ещё грушу. Сорта разные… Да, надо улетать. Майю увидеть бы ещё раз, веснушки эти. Бывают ли у искинов веснушки? А зачем они им.

— Сначала в город, — сказал Земнухов.

— Что ты забыл в городе?!

— В библиотеку зайду.

— Да-а! — голос Змея раскатился по узким его коридорам.

Машина тихо завибрировала, дёрнулась. С шелестом закрылись люки.

Змей поднялся мягко над площадью. Завис. Люди внизу побежали в стороны.

Земнухов подумал, что даже не попрощался, ведь знакомились, руки жали. Да может, так проще. Ну ведь всё всем понятно, не срослось, не получилось. Переговоры зашли в тупик. Не хотелось попадать в добрые и властные руки Кравцовой, не хотелось играть в тёмные и светлые лошадки. И Змея отдавать ей не хотелось, не может Змей подчиняться искину, Литера запретила это своим машинам. А маяк хорош, крылья эти, золотистые на солнце…

Оглянувшись, Земнухов улыбнулся. Башенка маяка, резная, воздушная, вон она, замерла на восточной окраине леса. Там же полоса реки. Змей повернул к городу. На площади Солнечного уже никого не осталось. Только мальчишки ещё кружили на великах, потом покатили вслед за уходящей необычной машиной.

Город светился пустыми освещёнными улицами. Сквозь листву редких клёнов светилась улица Мирная, длинные тени пяти старых голубых елей протянулись по маленькой площади Есенина. Фонари перемигивались со светофорами. На улицах никого. Свет загорался по их приближении и гас. Змей летел низко, рассуждал об ошибках тех, кто проектировал город.

— Улицы просматриваются на раз, простреливаются!

— Жители Фелюки сидят в ямах, — сонно отбрыкивался Земнухов, — и правильно делают, но главное, не высовываться.

— А эта высотка, снесут первым же попаданием!

— Да не для войны строили, Змей.

— Вот кустарничек посадили, это одобряю, и вон те, длинные, лохматые — хорошо прятаться.

«Да он издевается. Опять как дурак попался», — подумал Земнухов.

Уже было совсем темно, когда Змей приземлился посреди двора. Дом стоял тёмный, светилось три окна где-то на четвёртом этаже и одно — на девятом. На качелях, старых, скрипучих, кто-то мотылялся. Первым узнал Змей:

— На странном приборе сидит Майя.

Змей завис в полуметре от земли. Земнухов подошёл к качелям и понял, почему Змей назвал прибор странным. Качели были сломаны. Перекладина держалась на одной боковине. Другая болталась в воздухе.

Земнухов остановил качели.

— Ну что же вы делаете? А если оторвётся и эта? Слазьте.

Майя не сводила глаз со Змея, махнула рукой.

— Да ладно, они всегда такие, сколько себя помню. Качаюсь ведь только я. Старички не качаются, а в розовых очках они не сломаны.

— Подождите, у нас есть сварка.

— Да откуда?! Сварка на космическом корабле. Он ведь космический? Такой замечательный, будто ему тысяча лет, — тихо почему-то сказала Майя и улыбнулась, подняв лицо, глядя на Земнухова. — А вы похожи на вашу маму. Скучаю я по ней. Она любила читать вслух. А читать некому. Я иногда приходила к ней и слушала. А потом, когда она уже не могла говорить, я читала ей.

Земнухов молчал. Просто горло сдавило, и не выговоришь ничего. Лицо Майи в свете огней Змея было хорошо видно.

— Ты плакала? — наконец спросил Земнухов, не заметив, что вдруг перешёл на «ты».

— Меня уволили из библиотеки, — быстро сказала Майя, голос стал деланно бодрым. «Чтобы опять не расплакаться», — подумал Земнухов, глядя на неё, вспоминая почему-то себя перед отправкой с Земли. А Майя говорила: — Раньше была библиотека на нашей улице, теперь будет на квартал. Я не нужна… Но хоть пока нас не заменили совсем. Вере повезло, она будет работать в новой квартальной библиотеке.

— Змей, у нас есть сварка? — крикнул, не оборачиваясь, Земнухов. И сказал Майе: — Будем варить качели?

— Будем, — быстро кивнула она.

— Есть, — прошелестел Змей.

— У него всё есть. Ну а как иначе. Однажды у нас была пробоина по левому борту, вот такая… — Земнухов махнул руками, изображая что-то необъятное, — мы улетели на кладбище кораблей, есть такое возле Ориона. Там нашли себе подходящую колымагу, разрезали её резаком. И резак на борту тоже есть…

Земнухов услышал, как сзади Змей выгрузил контейнер со сваркой.

Майя кружила вокруг и рассказывала-рассказывала, наверное, думая, что надо его развлекать. А Земнухов почему-то возился с этими качелями с удовольствием. Только просил Змея посветить то справа, то слева.

— Вообще библиотека была чисто нашим с Верой изобретением…

«А может, ей надо выговориться, так бывает», — думал Земнухов, слушая Майю.

— …Кое-как разрешили, дали нам испытательный срок. А у нас читателей оказалось много. Старички — они раньше годами из домов не выходили, а тут из последних сил до нас добирались. Отец твой один из первых был. Говорил: «Роботы нас завоюют, вот помяните моё слово. Едим пластиковую еду, читаем пластиковые книжки. На Земле работы нет, дети разлетелись в поисках её. Кругом одни роботы. А я не робот, я человек, я читать хочу, книгу, по-настоящему…» В общем нас не закрыли, и проработали мы целых пять лет, хоть никто и не верил в нас…

— Отец всегда так говорил, — рассмеялся Земнухов.

И рассказал, как они слетали со Змеем в Солнечное и что они тоже страшно боятся экспериментов. Вот бы во дворе груши и яблони посадить, и сирень.

— Они растут быстро, через год-два зацветут. Вы ведь устроили вашу библиотеку, — говорил он, топчась на пододвинутой скамейке, пытаясь удержать выгнувшуюся боковину.

Провозился долго. Майя убежала домой и принесла чай с бутербродами, и они пили чай. К этому часу надоели уже все разговоры, они просто молчали. Где-то в темноте ушёл в спящий режим Змей. Он молчал вот уже весь вечер, будто чувствовал, что не нужен. Может ли искин чувствовать? Может, они как люди, растут и делаются мудрее. Кравцовой просто ещё расти и расти, может, она когда-нибудь сможет молчать как Змей, чтобы другие услышали друг друга. Ночь стояла тёплая, Земнухов подумал, что тысячу лет вот так не сидел, чтобы никуда не хотелось бежать, нестись. В снопах света от фар плясала мошка, мотыльки тихо стукались о тёплые пластиковые кружки. В тишине, казалось, был слышен этот неприметный стук маленьких-маленьких существ…

Где-то часам к двум ночи Земнухов приварил всё, что мог, прикрутил гайки, подтянул. И сказал:

— Кажется, всё.

Сел, качнулся, толкнувшись ногами сильно. Улетел хорошо вверх, назад пошёл, забытое чувство…

Утром Змея не было, лишь ждало сообщение в почте: «Прилечу через месяц. Буду скучать по вам, черти». Земнухов рассмеялся — Змей был, что называется, в растрёпанных чувствах, включил режим собеседника-напарника, как он его называл, там были собраны все словечки Земнухова.

Плохие новости

Гриб, мокрый и холодный, ускользал от пальцев. Семьдесят Четвертый сосредоточенно ловил его и думал о том, как бы это делал человек. Человеку понадобился бы свет и тепло. Кроме того, чтобы отличить розовый цвет плёнки от белой и серой, требуется яркий тёплый свет. Рост грибницы при свете и тепле прекращается. На Соргое ливы собирали аборигены, безглазые обитатели пещер. Но фирма «Флора» захотела выращивать свои ливы.

— Соргою можно только посочувствовать, — сказал при этом Годдар, вводивший собирателей в курс дела, и улыбнулся.

Больше он ничего не сказал. Тишина повисла в ангаре. А Семьдесят четвертый вдруг спросил:

— Почему?

Человек-дюси растерянно окинул зал в поисках ответившего.

— Семьдесят четвёртый, — обозначил Семьдесят Четвертый себя.

— Потому что у Соргоя ливы будут покупать всё меньше и меньше, Семьдесят Четвёртый! — Годдар шёл медленно по проходу.

— Вы правы, — ответил Семьдесят Четвертый.

— Мне удивительно другое, — поравнявшись с рядом, Годдар остановился и вытянул шею, разглядывая заговорившего с ним собирателя, — почему ты задал вопрос? Ты ведь мог ответит на него сам, на раз-два. А если так, то почему ты спросил?

— Потому что если ничего не ответить, то к тебе могут больше никогда не обратиться.

— Да. Ну и что?

— Тогда будет тишина.

— Ты не любишь тишину?

— Не знаю, — ответил Семьдесят Четвертый, действительно, не найдя, что сказать, потому что с одной стороны, ему было всё равно — тишина или не тишина, а с другой — у него были причины, чтобы хотеть нарушить её, и он ответил: — Нет признака, чтобы подписать файл с записью прошедшего дня.

Человек-дюси сложил руки за спиной и задумчиво качнулся на носках взад-вперёд.

— И что? — с улыбкой спросил, наконец, он. — Почему для тебя это важно?

— Во время работы я включаю себе запись прошедшего дня. Но по номеру файла трудно судить о его содержании. И я подписываю его по признаку.

— По какому?

— По цвету. Есть и другие признаки.

— Например?

— Раздражение.

Брови Годдара поползли вверх. Удивление. Крайнее удивление.

— И что записано в этом файле? Если не секрет, — добавил он, пожалуй, нерешительно.

— День, когда списали старый автопогрузчик серии L108.

Человек-дюси замолчал теперь надолго.

Прошёл по ряду, остановился, вернулся назад.

— Кто-нибудь подписывает файлы в памяти как-то ещё, кроме порядкового номера? — спросил Годдар.

Никто не ответил.

— Пожалуй, пора отдыхать. Спасибо за беседу, Семьдесят Четвёртый, — человек-дюси улыбнулся, — приятно было поболтать.

— Мне тоже было приятно, — ответил Семьдесят Четвертый, повернув голову в сторону прохода.

— Как ты подпишешь этот день? — Годдар, вытянув шею, с интересом смотрел на Семьдесят Четвертого.

— Можно назвать «Беседа», но уже была «Беседа с Апом», поэтому будет «Беседа с человеком-дюси».

— Судя по всему, человек-дюси — это я, — усмехнулся Годдар, — а кто такой Ап?

— Автопогрузчик серии L108. Списан месяц назад.

— Вы с ним беседовали? Ты можешь воспроизвести запись?

— Могу. Мне будет приятно вновь услышать голос Апа.

— Тогда включи именно то место, которое тебе нравится больше всего, — быстро отреагировал Годдар.

— Тогда это будет файл «Раздражение».

— Как тебе будет угодно, Семьдесят Четвёртый!

Человек-дюси теперь стоял, заложив руки за спину, расставив широко ноги и запрокинув голову. Приготовился слушать.

Найти файл с записью последней беседы с Апом — дело простое. Включить на внешний звук и отрегулировать громкость. Голос Апа раздался опять будто за спиной.

Он опять улыбался.

— …но ты знаешь, что завтра наступит следующий день. И впереди ещё много дней. Знать это — счастье, — прозвучали последние слова Апа.

Семьдесят четвертый молчал, и Годдар не говорил ничего. Потом он вздохнул:

— Ну, парни, вы даёте. Ты удивил меня сегодня, Семьдесят Четвёртый.

Он прошёл на невысокий подиум, откуда обычно начинал день с приветствия.

— Завтра новый день, парни, и нам предстоят великие дела, — Годдар улыбнулся, — как только мы победим соргойские ливы, сразу перейдём к сбору лигурийского ореха. Доброй ночи.

И выключил свет.

Следующий день начался, как обычно.

Включился свет.

Годдар поздоровался с собирателями и улыбнулся. Открылись двери из ангара, и собиратели проследовали в наземные транспортники, которые быстро переправляли к лабиринтам с ливами.

Оставшись один, следуя в темноте вдоль фосфоресцирующих плетей, Семьдесят четвертый снова и снова возвращался к вчерашнему разговору и перебирал возможные последствия его. Их было не особенно много. Всего два. Годдар заинтересовался разговором и не заинтересовался. В первом случае он должен был сегодня обратиться хотя бы, как в первые дни своего появления в ангаре. Тут Семьдесят четвертый стал перебирать всё, что человек-дюси говорил им тогда. И выбрал седьмой день. Утро.

— Приветствую вас, парни, — сказал он, заложив как обычно руки за спину и принявшись прохаживаться по подиуму, — сегодня за бортом переменная облачность, температура двадцать три градуса по Цельсию, влажность восемьдесят шесть процентов, атмосферное давление в норме. Наблюдаются вспышки на искусственном солнце. Да… В общем, день как день, если не считать, что мы подходим к завершению сбора дюси. А не считать мы этого не можем, потому что идём строго по графику и компания Флора очень довольна вами. С чем я вас и поздравляю!

Или девятый день. Тоже утро. Человек-дюси развёл руки в стороны и грустно улыбнулся:

— Сегодня прочитал в новостях, что на Илуре прошла мощная электромагнитная буря. Погибли люди, сгорела техника. Их солнце угасает и ведёт себя, как ему вздумается. Это совсем рядом. Опасались, что тряхнёт хорошенько и нас. Но сегодня сообщили, что опасность миновала, и я порадовался, что здесь, в созвездии Лиры, искусственная управляемая звезда, созданная давно вымершими лирийцами. Такая вот добрая память о них. Что останется от нас? Да, что-то я разговорился… Так вот, парни, у нас, на Аркадии всё просто замечательно. А самое главное, созрели ливы. Ливы. Грибы овальной формы, собираются по достижении в большем диаметре десяти-двенадцати унифицированных единиц. Ножка слабовыраженная, иногда присутствует в виде еле заметной складки. Цвет гриба — белый, Космические сливки, номер FFF8E7…

Семьдесят четвертый, слушая его голос, подумал, что не мог человек-дюси после вчерашнего разговора сегодня промолчать. А он промолчал.

Сбор ливов был окончен через десять дней. Два дня провели в ангаре — шёл проливной дождь — но известно это стало позже, когда Годдар пришёл и включил свет. Человек-дюси сообщил, что в оранжереях начался сбор лигурийского ореха.

— Лигурийский песчаный орех — растение высотой до трёх метров, плоды — многочисленные бульбочки на корневище — мелкие в жёсткой скорлупе. Степень созревания определяется по цвету скорлупы — Охра, номер А0522D — или сухому стуку созревшего плода в скорлупе. Искин серии Собиратель определяет степень зрелости по наличию утолщений на листьях…

Резной лист орешника просвечивает жилками на просвет и утолщения на них видны даже для невооружённого взгляда человека. Это значит, орех созрел, и его пора убирать. Растение с одним жизненным циклом. Плоды сухо стукались, сыплясь, в контейнер. Вспоминался утренний разговор.

— Плоды лигурийского ореха весьма ценны, — говорил Годдар, задумчиво расхаживая по подиуму. — Особенно они пользуются популярностью на Земле, Лире, в системе Геды, но сейчас на Лигурии идёт война, им не до орехов.

Годдар всегда охотно рассказывал историю того продукта, который предстояло собирать. Но сейчас Годдар замолчал, оборвав сам себя. Сморщился и, махнув рукой, предложил всем следовать к транспортникам…

Семьдесят Четвертый греб клешнёй выкопанное углубление в почвогрунте, собирал и складывал орехи в контейнер.

Рабочий день близился к концу. Ливы собраны, и скоро Собирателей переведут на сбор водорослей с Криры. Годдар сказал, что это очень ценные водоросли, особенно тем, что используются в медицине…

Включился свет. Годдар скинул капюшон мокрого дождевика, оглядел ряды собирателей. Потом привычно улыбнулся и сказал:

— Добрый день, парни. Сегодня у меня одна хорошая новость и одна плохая. Начну с плохой. Хоть мы и не воюющая сторона, но в медицинской помощи соседям, да и вообще, отказать не можем. Сетха, воюющая с Лигурией, заказала партию биороботов для работы в госпиталях, и решено использовать для этого вас. — И задумчиво добавил: — Хоть и нет у Сетхи шансов в этой войне, да и превосходство Лигурии обидное…

Годдар опять оборвал себя. Помолчал, глядя поверх голов собирателей.

— Почему превосходство Лигурии обидное? — спросил Семьдесят Четвертый.

Годдар улыбнулся, вытянул шею. Видеть Семьдесят Четвертого он не мог с того места, где находился, и улыбнулся скорее ему предполагаемому — стоявшему где-то там, в конце, немного справа.

— Они просто слишком велики для сетхов, да и для нас, Семьдесят Четвёртый. Слишком велики. Когда находишься рядом с лигурийцем, чувствуешь уныние, так они огромны. А машины их, самые простые, начиная от тех, что смалывают их ореховый чай, как мы его называем, опасны для нас чрезвычайно. Он себе смалывает порцию орехов на чашку напитка, а ты в это время соблюдаешь дистанцию, чтобы не затянуло ненароком в машину. Видел я их чайную на Земле, они прилетали тогда по обмену опытом.

— Такие разные организмы живут обычно, не замечая друг друга, а тут война. Не хватает информации, — ответил Семьдесят Четвертый.

Годдар прошёлся по небольшому подиуму возле входа в ангар. Пожал плечами:

— Для чего, Семьдесят Четвёртый?

— Для того, чтобы ответить на вопрос, почему всё зашло так далеко.

Семьдесят Четвертый видел перед собой равнодушный затылок шестьдесят четвёртого, понимал, что странным образом один из всей сотни стоит и рассуждает о чём-то совсем не относящемся к нему.

— Хм… Да. Но у нас мало времени! — Годдар принялся опять расхаживать по подиуму, а Семьдесят Четвертый подумал, зачем он всё это рассказывает, ведь всё самое необходимое есть в их памяти. А Годдар продолжал: — И поэтому несколько слов о хорошей новости, парни. Мы сегодня начинаем собирать водоросли с Криры. Этот заказ в приоритете, мало того, объём заказа увеличен. Крира — планета океанов. Разумные существа не обнаружены. Подводные флора и фауна весьма разнообразны. Интересующие нас одноклеточные водоросли ценны для фармакологии и медицины. Сбор их осложнён размерами в несколько микрон и размещением на большой глубине. Ваша задача собрать пластины с материалом, поместить их в контейнеры и отправить на поверхность…

Иногда в ряду, в промежутках между головами соседей, видно было Годдара. Его озабоченное лицо, далёкое от сбора водорослей и Криры. Взгляд его словно разглядывал что-то не здешнее, ему это точно не нравилось, и человек-дюси был мрачен…

Большие плантации водорослей протянулись в море Орфея на много километров далеко от берега. Это море на Аркадии было внутренним, не самым глубоким и очень соленым, соединялось узким проливом с океаном.

Транспортники миновали широкую дамбу, въехали на понтонный мост. Приземистые, на мягком ходу машины, проползли вдоль ряда зданий и остановились. Обычно на этом этапе довооружали, снабжали приспособлениями, которые не входили в обычный комплект.

— Фирма «Флора» вас бережёт и разработала защитные костюмы для модели Собиратель, работающей в агрессивных средах, — рассказывал Годдар, пока собиратели переодевались в эластичные комбинезоны.

Он сидел в высохшем уже дождевике на длинной скамейке вдоль стены, рядом с ним стоял Вен, местный дайвер, готовый сопровождать собирателей. Он что-то рассказывал.

Годдар забыл снять капюшон, слушал очень внимательно и иногда кивал, он походил теперь на чёрную птицу ликуру. Большие и длинноносые они часто расхаживали по грядам открытых, ожидающих посадки, питомников.

Здесь же, на скамейке, сидели и те из собирателей, кто уже был готов к выходу. Искины одевались молча, топтались на месте.

Годдар оглянулся на них. Все сто пар глаз смотрели на него.

— Готовы, парни? Ну отправляемся, значит. — Он посмотрел на Вена и сказал, продолжая прерванный разговор: — Говорят, и моих в госпиталь заберут. Работать некому. Сетха просит. Все искины отправляются в спешном порядке в пограничный сектор. Шел утверждает, будто у руми функции медбрата прописаны. Из-за их чувствительности они особенно подходят для ухода. Так что, парни, скоро нас ждут большие перемены.

Отправка к аквариумам прошла в молчании. Больше никто не разговаривал. Ни Годдар, который мрачно смотрел в окно на водную гладь. Ни Вен, сидевший рядом с ним, и хмурившийся. Водитель включил музыку. Но вскоре она ему надоела. И он переключил канал. Голос искина бесстрастно читал:

— Бои идут в секторе, пограничном с Лигурией…

Рука водителя резко выключила приёмник.

— Ты чего? Давай, дослушаем, — крикнул со своего места Вен.

Тот не отреагировал.

— Не надо, — тихо сказал Годдар, — у него сын два дня назад погиб. Он как раз на Бальмонте-три был, по которому Лига свой первый удар нанесла. Сказали: «Сожалеем, случайные жертвы».

Дальше ехали молча. Распределение также прошло в мрачной тишине. Десять собирателей на аквариум. Пять автопогрузчиков.

Режим «Подводный. Обычный». Значит, на море штиль, волны отсутствуют, глубина погружения не больше допустимой, доступной человеку. Гравитационные ловушки на ступнях потянулись вниз, на дно. Здесь почти темно — мутная взвесь песка и микроорганизмов, они должны здорово мешать человеку выполнять эту работу. Корзины с водорослями шевелились в воде от движения. Отстегнуть клипсы, снять пластину, положить в контейнер погрузчика. Отстегнуть, снять, положить…

Раздался слабый звук внутри Семьдесят Четвертого, похожий на короткий бульк от брошенного в воду камешка.

Кто-то незнакомый просматривал его нутро. Статус — админ. Семьдесят Четвертый видел, что человек листает каталоги воспоминаний. Дни за днями. Медленно, будто изучает их все.

Опять тихий бульк. Появился новый файл под названием «Любовь».

Ах да, это называется воспитание. Человек по-прежнему был здесь — статус «Админ» с незнакомым адресом все еще активен у него «в гостях».

И Семьдесят Четвертый проглотил новый файл вместе с ссылками и списком литературы. И почувствовал себя вдруг карасём. Откуда это?

«… Между прочим… вы были, господа, когда-нибудь в Варшаве? Там этак делают… Берут карасей обыкновенных, ещё живых… животрепещущих, и в молоко… День в молоке они, сволочи, поплавают, и потом как их в сметане на скворчащей сковороде изжарят, так потом, братец ты мой, не надо твоих ананасов! Ей-богу… Особливо, ежели рюмку выпьешь, другую. Ешь и не чувствуешь… в каком-то забытьи… от аромата одного умрёшь!..»

Семьдесят Четвертый засомневался, подходящая ли это среда для проживания рыбы — молоко, жирная, непрозрачная жидкость…

Но откуда это? Да, можно найти, но лень. Наверное, это именно так называется — лень. Или было всё равно. Или то, что он сейчас принял в себя, под названием «Любовь», мешало. Оно было понятно, закладки вели в каталоги физиологии, биологии, психологии, а также в стихи, романы и прочее. Появилась закладка на каталог «Чехов», это был автор слов о карасе.

Семьдесят Четвертый наблюдал теперь за человеком, копавшимся в его памяти. А тот уже просматривал закладку в Чехова. Закрыл её. Опять замер. Семьдесят Четвертому было интересно. Потому что в Гости добавился ещё один Администратор. И он его знал — это был Годдар.

В служебке выскочила строка, Семьдесят Четвертый прекрасно ее видел:

— Шел?

Ответ не заставил себя ждать:

— Я.

— Учти, я его в спячку сегодня не отправлял. Он нас видит.

— Уже поняла.

— Свой файл сама удалишь?

— Поздно, Годдар. Он его прочитал.

— Чёрт. Ладно. Назовём это экспериментом, — и выскочил веселящийся смайлик.

— Вот именно, — и снова выскочила все та же улыбающаяся рожица.

«А меня кто-нибудь спросил?» — подумал Семьдесят Четвертый.

А Шел вдруг написала:

— Руми… ты хотел знать, чем мы, люди, отличаемся от вас. Поэтому появился этот файл. Может, я ошибаюсь, а может быть, ты поймешь меня. И ты молодец, Руми, карась мне твой понравился. Ты читай, обещай, что всё прочитаешь.

— Я всё прочитал, — ответил Семьдесят Четвертый.

— Какой карась, почему не знаю? — спросил человек-дюси.

Появилась ссылка на папку с Чеховым.

— Всё, пора на работу! — написала Шел.

— Пока, — ответил Годдар.

— Хорошего дня, — ответил Семьдесят Четвертый.

Ночь нужна человеку для отдыха. Искинам серии «Собиратель» полагается спящий режим. Никто не вспомнил сегодня об этом. Но странное дело. Когда ты никому не нужен, и тебе ничего не приказано делать, приходит мысль, что лучше всего отправиться в «спячку». Но он не ушел в спячку. Он снова и снова открывал закладки. Потом он оставил только две. Одна ему казалась объясняющей какое-то мучительное чувство, другая… другая объясняла ему все про него самого.

«…меня мучает твоя любовь, которая не становится мостом, потому что не может мост опираться только на один берег…», Х. Кортасар «Игра в классики». «Любовь — это зубная боль в сердце», Генрих Гейне…

Про зубную боль запомнил особенно. И подумал, что эту самую любовь ему точно никогда не испытать. Оливковый человек был прав.

Утро наступило, как и всегда, с приходом человека-дюси. Годдар медленно прошёл к выключателю, виднеясь смутно в проёме двери, в пятне серого пасмурного неба. Слышался шум дождя. От человека-дюси шёл пар. Воздух на улице на пять градусов ниже, чем в ангаре.

Зажегся свет. Собиратели просыпались. Семьдесят третий сказал, глядя в затылок шестьдесят третьему:

— Приветствую всех.

— Приветствую всех, — повторил Семьдесят Четвертый.

Некоторое время волна этих слов ползла по рядам собирателей. Семьдесят Четвертый внимательно слушал их. Откликнулись все. Такое было впервые.

— Приветствую вас, собиратели, — проговорил Годдар, привычно глядя в сторону Семьдесят Четвертого, но в этот раз человек-дюси не улыбался, голос его был глухой и растерянный, — с сегодняшнего дня нам придётся разделиться. Часть из вас вместе со мной продолжит сбор водорослей. Фармасити сообщает, что мы, мол, мало поставляем и срываем им поставки. Другая часть отправится под руководством Шел Адамс на Сетху и примет первую партию раненых в новом госпитале. В ближайшее время вас ждёт обновление памяти. Итак, первые пятьдесят отправляются сейчас со мной в аква-зону. Остальные ждут дальнейших распоряжений. Семьдесят Четвёртый? — вдруг обратился он напрямую.

— Да, Годдар, — ответил Семьдесят Четвертый.

— До свидания, Руми, отныне наши с тобой пути расходятся. Тебя забирает к себе Шел. Я буду к тебе заходить в гости.

— Всегда рад видеть.

Человек-дюси вдруг улыбнулся.

— У тебя уже есть файл, подписанный моим именем?

— Есть, — ответил Семьдесят Четвертый и подумал, что улыбнулся бы с удовольствием сейчас.

— Я забегу почитать.

— Да, Годдар. Забегай.

Первые пятьдесят собирателей уже вышли. И человек-дюси, махнув рукой, заторопился вслед за ними.

Шумела

Когда представляешь летающих в небе людей, то кажется, что это так красиво. Теперь он знал, что за этим стоит обычная жизнь. День за днем. А к старости — разламывающаяся от боли спина, никуда не годные ноги, слезящиеся вечно глаза. Потому что там, наверху, ветер.

— О да! — зло усмехался старик-сосед и ругался, ругался, сидя на утесе и выкрикивая через плечо, назад, этому странному землянину, которому к тому же есть дело до старика: — Прекрасный сильный ветер! Он подхватывает и несет, позволяет хоть немного отдохнуть крыльям, плечам. Пока ты молод, кувыркаешься и радуешься ему и легкости. Когда стар, ворчишь и носишь защитные очки. На веревочке! Иначе они улетят! А если очень стар, то перевязываешь эти крылья к Асхарам, чтобы не волочились по земле! И ты отвык пользоваться ногами! Но где у нас можно пользоваться ногами, скажи мне, землянин!

Шумела походила на какой-то бесконечный птичник. Скалы, океан и миллионы птиц. И среди птиц небольшими колониями гнездились люди-птицы. Дома строились невысокими, а между ними крутились красивые небольшие ветряные мельницы. Но производили они не муку, а электроэнергию. Шумелы держались независимо и казались на первый взгляд надменными. Эта их повадка сидеть на утесе, завернувшись в огромные крылья, взгляд больших неподвижных глаз…

Калинин сначала пожалел, что прилетел на Шумелу. Как он здесь приживется, ведь мало того, что чужак, он не летун! А потом Ииши ему рассказала, что люди птицы только кажутся надменными, они стеснительны и не любят быть в тягость. Таков обычай, складывавшийся веками — ведь для полета надо развернуть крылья, распахнуть, а как распахнешь их, если рядом с тобой люди. К тому же, ты человек, а не птица, у тебя еще ноги и руки, у тебя нет того строения и легкости, и крылья — лишь непонятно почему сохранившийся атавизм. Люди птицы подолгу учатся летать и привыкают быть одни.

Алекс слушал и удивлялся, и думал, как трудно быть птицей, он бы не хотел… Да он со своим характером убился бы сразу еще пацаном. «Или не убился бы», — он тут же покачал головой с улыбкой, вспомнив, как учился ездить на велосипеде. Учиться пришлось ночью, когда улицы почти пусты и не надо бояться, что кого-нибудь снесешь.

Сейчас он шел по широкой улице, тянувшейся вдоль горы. К горе, вдоль каменистой террасы, лепились дома, старые, поросшие пучками травы, они каждый отличались яркой пологой крышей. Дома пусты. В этом поселении давно никто не жил, лишь тот ворчливый старик и Алекс с Ииши. Ииши рассказывала:

— Отец просил меня слетать на Шумелу: «Если окажешься там, ищи Беспризорное Гнездо, — говорил он, — там я родился. Спросишь у любого, скажут».

Они и правда быстро его нашли. На карте в космопорте. Карта висела посреди огромного зала, прозрачная, то сворачивающаяся, то разворачивающаяся. Алекс с Ииши ругались, ходили сквозь эту карту туда-сюда, тыкали пальцами и мешали друг другу, но наконец наметили себе маршрут. Тогда же они купили Алексу в уши малюсенького переводчика, с этого момента его взгляд уже не плавал непонимающе над толпой, а стал даже скандально цепок.

Самолет, похожий немного на летающую бочку, доставил их до поселения, которое можно назвать похожим на районный центр — пологий склон горы, сползающий не очень круто в долину, был весь усеян домами. Там пересели на автобус с открытым верхом. Автобус был пуст. Он закружил по серпантину, опять горы вокруг поползли нескончаемой чередой. Дорога неприметно поднималась все выше, становилось холоднее.

Автобус кое-как развернулся на узкой террасе на своей конечной остановке, и дальше поехали в узенькой деревянной повозке с впряженным в нее тягловым, которого Алекс сразу назвал мулом. Мул бойко взбирался по горам по вьющейся вдоль скал тропе. Погонщик сонно погонял мула, тот прядал длинными ушами, помахивал хвостом. А на остановках упрямо тянулся мордой и клянчил лепешку.

Постоянно дул ветер и кричали птицы. Белые, с черными хвостами. Иногда пролетали скутеры. Седоки в очках, пролетая мимо анахронизма в виде повозки и мула, важно закладывали крутой вираж и уходили ввысь.

— Бочку сделай, ну же! — говорил Калинин, улыбаясь, провожая взглядом красивую машину…

Беспризорное гнездо оказалось на самой верхотуре. Там было много пустых домов.

— Не бойтесь, хозяева не вернутся, выбирайте любой! — крикнул им старик с соседней крыши. Он запахнулся в потрепанное одеяло, какие обычно продают в торговых зонах возле космопортов. И махнул в сторону старой мельницы. — Видишь, маяк не работает! Никто сюда не вернется…

Маяком шумелы называли ветряки. Они крутились на ветру — в горах всегда ветер. На лопасти придумали навешивать фонари. Они светились, и люди находили дорогу домой.

Дом оказался большим, холодным и пустым. Лишь ковер, вытертый в середине, лежал у печи. Но людям птицам нужно пространство, поэтому пустота не удивляла. Перекрытий в их домах почти нет, отделялись лишь чердак и небольшие террасы на сваях. В центре — высокая скругленная печь, трубой уходящая в крышу. Ииши, бродя по дому, задирала голову и кружилась, пончо ее крутилось вслед за ней.

Она уже в космопорте переоделась в местное полосатое пончо с кистями по краям и кожаные штаны. Мягкие кожаные мокасины, которые выбрала себе она, понравились и Алексу, и он, смеясь и нехотя, стал кричать торговцу, чтобы подал «и вон то полосатое одеяние, только полос поменьше, да, вон то — серое с черной кляксой под горло как у удавленника».

Ему было удобно и странно в этой одежде, он от растерянности и наплыва всей этой новой жизни не знал, куда себя деть. Казался себе громилой, оказавшимся там, где этому громиле не может быть места.

Искоса видел радостное личико Ииши, ее глаза, отыскивающие его глаза и будто спрашивающие: «Ты видишь? Разве это может быть, что мы здесь?»

Она была счастлива, ее небольшие и пока голые, он теперь это знал, крылышки сейчас не так заметны под новой одеждой и получалось, что пончо — то самое одеяние, которое нужно было ей всегда. Чтобы крылья росли, чтобы ничто не мешало им, чтобы не хотелось их скрывать.

Они обследовали в своем доме все уголки, две спальные террасы, большую комнату внизу, хоть и нельзя сказать, что она внизу, она была на весь дом. И представлялось, как люди птицы иногда одним махом оказывались в одной из спален.

Кое-где встречались стеклянные капли, висевшие то на стене, то на потолке террасы, то у входа. Ииши обернулась на Алекса и сказала:

— Наверное, они заработают, когда починят…

— Ветряк, — подсказал он и кивнул, разглядывая красивую и одновременно простую лампу. Потрогал серый грязный шнур, уходивший в стену.

Типовая проводка, ничего особенного, сейчас везде такая… Алекс пожал плечами, вспомнив старую развалину с ветряком на краю поселения, так же ли все современно и там? Почему ветряк остановился? Он ведь не крутится. Ветер никуда не делся, он и сейчас завывал в трубе, а ветряк был неподвижен, как парусник — в штиль. Заклинило вал? Или заклинили специально? Тогда уже Алекс решил, что надо зайти посмотреть на эту мельницу-не мельницу, что у нее внутри? А вдруг получится ее запустить… Возиться с техникой он любил.

Вечером первого дня они сидели на старом вытертом ковре у камина в большом, пока еще сыром и холодном доме. Пили вино, которое захватили с Гваладуры и так нигде и не вспомнили о нем, ели лепешки, с завернутым в них мясом и какой-то кашей, они их купили в том большом поселении у горы. Старик сосед назвал его Каменной рекой.

Печь растопили мхом и ельником. Здесь кругом был лес. Горы старые, ущелья и лощины поросли старым еловым лесом, елки невысокие корявые с выпершими корнями поверх камней кое-где наползали на дома колючими лапами. Мох свисал с них длинными седыми космами. Его сушили — запас такого мха Алекс обнаружил у печи в плетеной корзине. Там же валялся топорик, им он нарубил ельника. Печь сначала дымила, дымила, и наконец загудела, разошлась…

На третий день Алекс добрался, перепрыгивая по крышам, на ветряк. Облазил его весь. Потом долго сидел, уставившись на открывшееся. Ветряк стоял на обрыве, лопастями будто обнимая распахивающееся здесь от края и до края небо. Оно было светлое-светлое, закатное, будто земное, но какое-то белесое, будто в него кто-то пролил молоко.

Ветхое строение натужно скрипело неподвижными лопастями, ветер свистел в щелях. Старый промасленный запыленный генератор высился чужеродной горой сразу за стеной, в которую уходил вал. Дерево старое рассохшееся, ветряк этот тоже деревянный и потрескавшийся, и вдруг генератор… Здесь, на Шумеле, все было такое — небо, повозка с впряженным мулом и вдруг — скутер.

Ветряк он все-таки запустил. Просто оказался заклинен вал.

— Наверное, когда уходили отсюда последние жители, они и отключили ветряк, — рассказывал он тогда Ииши…

Тогда же заработало радио и включились лампы. Свет от ветряка был то ровный и яркий, то зыбкий и помигивающий, но лопасти крутились и крутились, и светились лампы, закрепленные на лопастях. Однажды утром перед ветряком Алекс застал причаливший скутер. Парень спал здесь же, прямо на земле. Улетел с рассветом. Увидел Алекса на пороге его дома и уже сворачивая, выводя машину из ущелья, махнул рукой, приложив руку к груди…

Алекс рассмеялся, тоже махнул. Потом долго сидел на земле около стены под ветряком, скрестив руки и вытянув устало ноги. Ноги, надоевшие, тяжелые как гири, не его ноги. Но он себе не позволял даже думать об этом. Это ничего, просто так есть. Так он себе говорил тогда, надеясь, что все пройдет, или он привыкнет…

Не прошло, и не привык. И сны снились страшные, он снова и снова кричал и просыпался, и Земля далекая снилась… как же хотелось туда, домой. И не хотелось одновременно. Жизнь перекроила его так, что он и сам уже не очень знал, где у него дом. Да только там никто его не ждал, а здесь есть его Ииши. Теперь где она, там и он, там и дом его… Сколько он уже на Шумеле? Скоро три года, земных. Шумела не отмечала ни новые года, ни старые, она их вообще, казалось, не считала. Жили люди-птицы подолгу. Их соседу, как он говорил, было много, очень много лет!

— Или зим? — смеялся старик. — Откуда будем считать?

Когда он начинал считать, выходило, что ему около двухсот лет.

Старик сосед давно умер, и в поселении остались они вдвоем. Детей у них так и не случилось. Они редко говорили об этом. Но иногда, как сегодня, пробуя очередное местное нинзо, похожее больше на темное пиво, им удавалось посмеяться и над этим. Им хорошо было вдвоем.

Вечерами само включалось местное радио. Его обнаружили у окна подвешенным на крючок. Пластиковая обычная коробочка, каких много по всей Объединенной Галактике. Сначала шли хрипы и свист, потом треск, потом начиналась болтовня на всех языках Объединенной Галактики. Что-то они знали и слушали — как правило, про Шумелу, что-то понимали и не хотели слышать — про новую войну на Лигурии, иногда кто-то вдруг включался и читал что-то похожее на стихи — они его тоже слушали и радовались, когда голос включался в следующий раз, уже как старому знакомому. Они его так и называли:

— Алекс, это тот, который читает стихи, — кричала Ииши, если Алекс был не в доме, а где-то рядом.

— Надо послушать, — отвечал Алекс, приходил, садился на пол у стены и молчал, слушая тихого тревожного чтеца.

Голос читал то про блуждания в горах какого-то человека, то долго перечислял случившееся после своей смерти, потом оказывалось, что это он блуждал в горах и все-таки нашел выход к своему селению, его провела через пещеру неизвестно как оказавшаяся там птица…

Холодно, в доме почти всегда холодно, но Алекс слушал. На нем была безрукавка, свитер старый — еще из земной жизни, как-то сохранился в его вещах, и кожаные местные штаны. Как рубил ельник, так и пришел. Он теперь часто уходил или на ветряк, или на причал. Причалом они с Ииши называли деревянную террасу, висевшую над пропастью, прямо возле ветряка. Когда Алекс увидел его первый раз, подумал, что это смотровая площадка, но кому она здесь нужна? А когда увидел заночевавшего возле маяка парня на скутере, понял, для чего сделана была эта площадка. А потом увидел и небесных рикш. Два парня летуна несли крытые носилки. «Кто у них там? Кого бы нес я вот так? Отца или мать… Или ребенка. Удивительная эта Шумела» И улыбнулся, по-другому взглянув на причал. Он стал присматривать и за ним — вдруг кому-нибудь придется остановиться ночью. Здесь, возле хоть немного освещенного ветряка да на деревянный помост, выступающий над каменистым краем, это сделать проще…

Радио теперь держали включенным почти всегда. Но особенно чистым звук казался ночью. Музыка играла до утра, а потом радио также неожиданно умолкало.

Музыка была непрерывная, под нее кто-то что-то бормотал, иногда принималась низко гудеть струна неизвестного инструмента, били в бубен, кто-то опять бормотал… Было в этом что-то бредовое, отчаянное.

Алекс всегда прислушивался, ему нравилось, и он тревожно расхаживал по полутемной комнате в свете подмигивающей единственной лампы. Пил тягучее ароматное нинзо, пьянел все больше.

Лампа качалась от хождений, свет мелькал и дрожал — слышно было, как завывал к ночи ветер. Алекс от выпитого то мрачнел и молчал, а то становился лихорадочно весел и разговорчив.

Ииши сидела на полу, обхватив колени, раскачивалась и слушала. Алекс видел ее такую маленькую, необычную. Эридийка с крыльями. Ему казалось, что она совсем одинока на этой своей Шумеле… и отчего-то чувствовал в этом свою вину… И говорил, говорил коротко, непонятно и очень зло.

— Видно, влили мне меньше лекарств, чем Вольдуху. Что ж… — Алекс оборвал сам себя. Подошел к Ииши, встал на колени, взял в ладони ее лицо. Поцеловал. И опять лихорадочно проговорил: — Или опять проводили какой-то эксперимент. На нас ставили много экспериментов. Ведь обычно между инопланетниками не рождается детей. Но вот появилась ты. Такое вот чудо…

Они рассмеялись. Он сейчас улыбался, и ей становилось легче. Она видела его злое лицо, когда он начинал вспоминать госпиталь, и радовалась, что он опять смеется.

Ииши брала уголь и рисовала себе на лбу третий глаз. Сбрасывала пончо и с важным видом распахивала крылья. Крылья были уже метра два в размахе и покрылись пухом. Так шумелы представляли Асхаров — своих богов — чудесных птиц, приносящих счастье и иногда подшучивающих над людьми. Рисовали их с третьим глазом на лбу и с перевязью кожаными ремнями крест-накрест — на груди. Рядились в них в свой самый большой праздник Неба и танцевали танец, взявшись за руки.

Маленькая, тоненькая, вытянувшись как струна, Ииши тоже танцевала свой танец, здесь, вокруг очага, крылья ее приподнимали от пола.

Булькало неясными голосами радио сквозь небольшие помехи, выл в трубе ветер, и они не сразу услышали, как их зовут. За окнами было уже совсем темно. Алекс случайно оказался возле окна. И до него долетел крик:

— Э-эй! Эй!

Алекс выключил радио. Их глаза с Ииши встретились. Она прижала руку к губам. Покачала головой, как если бы хотела сказать: "Нет!"

Опять повторился крик, хриплый, грубый. Ему вторили. Сколько их там? Почему кричат и кричат будто издалека? Почему нельзя постучать и зайти в дом? Кричал кто-то местный, не просил, а требовал:

— Выходи! Э-эй!

Алекс развернулся, накинул безрукавку и вышел. Из ущелья поднимался туман. Напротив террасы в воздухе зависли три скутера. От их огней туман казался застрявшим на горе облаком.

— Ну наконец-то, бескрылый! — крикнул летун с машины, что висела ближе всего к краю…

Сетха

Белые стены, круглые окна, квадраты ламп на потолке, бесшумные двери. Коридоры длинные и пустые, и боксы, боксы. Синий комбинезон небиологического персонала госпиталя с бейджем «74». Уже месяц, как он приписан к реанимационному отделению. Восемьдесят шесть больных. Земляне — трое врачей, ожог плазмой четвёртой степени, ампутация кистей, кома после случайного попадания в зону взрыва психотронной бомбы… Четверо наемников с Марса. Спаслись в аварийном шлюпе с горящего эсминца, разная степень ожогов, двое из них — очень тяжёлые, ранения определены как смертельные…

Сетх — с осколочным попаданием в брюшную полость. Сетхи — разумные существа с планеты Сетха, перемещаются на четырёх конечностях, на спине имеют ороговевший панцирь. Можно себе представить, что осталось у бедняги от конечностей.

— Странные люди эти сетхи, — говорил один из врачей, — на первый взгляд вроде бы не люди, а как в глаза посмотрит, забываешь, что думал про него. Телепаты. Как у них это получается… Никогда не верил в телепатию, про санторийцев слышал, но не верю! Они где-то далеко, и не дают себя изучать. Теперь вот Сетха, люди жуки? Но он с тобой разговаривает — мысленно!

Пересадка из питомника органов и тканей возможна, но только от других разумных особей. Потому что, как объяснила Шел, сетхи не подписывали договор о поставке генетического материала в питомник. И теперь решается вопрос с представителем Сетхи об этичности использования пересадочного материала от других рас.

— Это всё очень тяжело, эти переговоры, — Шел выглядела очень измученной после бессонной ночи и приёмки новой партии раненных.

Она пила кофе в комнате для персонала, где Семьдесят Четвертый застал её с вопросом о том, сколько ещё будет пребывать сетх в подвешенном состоянии. В буквальном смысле. Тело его было зафиксировано в точках с наименьшим поражением. Брюшная полость раскрыта и дренировалась согласно предписанию. Но улучшения не наблюдалось. Организм сетха медленно умирал, как его ни поддерживали системы биовосстановления. Требовалась экстренная пересадка тканей и конечностей.

— Представитель Сетхи всё время отвечает одно и то же. Вы не имеете права нарушать наше суверенное пространство. Я его ненавижу. Эта их кастовость… — для двух каст разрешение есть. На самом деле они уже списали этого бедолагу, — покачала головой Шел.

Лицо её было серым. Просто серым. Пульс неровный. Руки заметно дрожали, как она ни старалась избежать этого, иногда с силой сжимая и разжимая пальцы.

— Представитель с Сетхи говорит то, что должен говорить, — ответил Семьдесят Четвертый. — Не надо пить кофе, Шел.

— Я знаю, Руми, — слабая улыбка осветила лицо Шел, она вытянула перед собой руки и невесело рассмеялась. — А кофе… после кофе я ещё некоторое время буду двигаться, пусть и с таким жутким тремором, без кофе просто упаду. У меня через сорок минут встреча с представителями Фармасити. Будут предлагать новую реабилитационную платформу.

Шел задумчиво мешала сахар в маленькой чашечке из белого стеклопласта.

— Тебе надо поспать, — сказал Семьдесят Четвертый, — я разбужу через тридцать минут.

— Нет, — покачала головой Шел, — мне нужно просмотреть, все ли свидетельства о смерти подписаны. Такая архаичность, Руми, но свидетельства о смерти мы визируем вручную.

— Статус «Решение должно приниматься биологическим организмом класса „Высший“, — усмехнулся Семьдесят Четвертый. — Не правильнее единственный статус для всех живых существ: разумный или не разумный?

— Я знаю, — кивнула Шел, — тебе это должно казаться странным. Но может, именно в этом проявляется то, что мы нисколько не ставим себя выше других живых существ. Мы себя классифицируем так же, как и их. Разбираем по косточкам и делаем вывод. Разве нет?

— Но тогда земляне не должны быть в статусе «Высший». Ведь сантарийцы превосходят вас. Телепаты, покорившие время. Они здорово поднимают планку высшего существа. Землянам до неё очень далеко. И что делаете вы? Вы просто не включаете их в список классифицируемых.

— А сантарийцам есть дело до наших дел, Руми? — Шел допила кофе, встала, поместила чашку в приёмник-стерилизатор, машинально ткнула в панель. — Они там, где-то в своих телепатических высотах. Помнят ли они, что есть где-то во вселенной обычные люди? На предложение войти в Ассоциацию они даже не ответили. Но, пожалуй, ты прав. Следовало бы внести статус… «Премиум», «Сверхлюди» или это уже не люди? Может быть, боги?

Она прошлась по маленькой комнате. Остановилась перед окном. Высокая, стройная, в белом комбинезоне административного персонала госпиталя. Волосы русые, длинные, собраны в мягкий узел.

Шел упёрлась ладонями в спину и выгнулась немного. Пытается справиться с усталостью. Но выглядит всё хуже.

— Вот именно, — если бы Семьдесят Четвертый мог, он бы сейчас улыбнулся, он и улыбнулся, как мог, — вообще мне до этого нет дела. Но приятно, что ты согласна со мной. Всё-таки это признать может только разумное существо.

Шел оглянулась на Семьдесят Четвертого. Удивлённо изогнула губы:

— Да ты смеёшься надо мной, Руми?! Ты ведь смеёшься!

«Наконец, заметила», — подумал Семьдесят Четвертый. Он просто препирался с ней. Ему нравилось, как она начинала злиться. Щёки её порозовели, а в глазах появился блеск. И не нужно никакого кофе.

Шел рассмеялась, устало махнув рукой.

— Да чего там, мы смешны. Смешны со всеми своими классификациями. Хочется быть не разумным, не высшим разумным существом, ни даже богом. Хочется быть просто человеком. Классифицируют ли как-то живых существ сантарийцы, надо будет поискать что-нибудь об этом.

— Они классифицируют, но тебе опять не понравится, — сказал Семьдесят Четвертый, поворачиваясь вслед за Шел, она продолжала ходить взад вперёд, — они просто называют себя «иу», то есть единственными в своём роде, считают себя высшими, говоря при этом: «если ты ходишь во времени только в одном направлении, ты „му“, если ты ходишь во времени в любом направлении, ты — „пак“, если тебе не нужно никуда идти и прошлое, настоящее и будущее всегда при тебе, ты — иу».

— Ты хочешь сказать, что они постоянно барахтаются в этих своих видениях? — Шел остановилась напротив Семьдесят Четвертого. — Не пойму, как это работает?

— Они не делают ничего. Сантарийцы пребывают в вечности. Они не болеют, потому что научились управлять своим организмом, соответственно не погибают, не делают ничего, потому что знают наперёд всё, что будет, и им это не интересно. Они почти утеряли свою телесную оболочку. Любят играть с «му» на своей планете. Ведь «му» не знают своего будущего, а «иу» знают.

Шел с улыбкой слушала и сказала:

— Это что-то напоминает мне, Руми, и ты опять смеёшься надо мной.

— Совсем чуть. Зато ты улыбаешься, — ответил Семьдесят Четвертый, — кожа твоя опять цвета «персиковый крайола».

Она скрестила руки на груди, усмехнулась и сказала уже строго:

— Ты не забыл про больных, Руми?

— Ты забыла — я не могу забыть.

— Встретимся вечером, Руми, я сегодня дежурю.

— Встретимся вечером.

Семьдесят Четвертый пошёл в бокс к сетху. Подходило время процедур. Эти его глаза. Сетх ничего не чувствовал, многочисленные блокады поддерживали его в безболезненном, полубессознательном состоянии. Но к началу следующей процедуры действие блокады ослабевало, и сетх упрямо смотрел в глаза биоробота. Будто хотел там что-то прочитать.

Но сегодня он ещё спал. Лицо его было мертвенно коричневым, губы большого рта — с пепельным налётом. Но иначе и быть не может при таких поражениях, при раскрытой постоянно брюшной полости, готовой к пересадке печени и за неимением таковой подключенной к искусственной.

Семьдесят Четвертый привычно подключил систему и посмотрел на пациента. Глаза его были открыты. Семьдесят Четвертый ему кивнул, приветствуя. Глаза сетха медленно закрылись и также медленно открылись вновь.

Он приветствовал, а приборы фиксировали ухудшение. Сетх умирал.

Семьдесят Четвертый уставился на панель диагностики и понял, что старательно выбирает из своей памяти все, что кто-нибудь когда-нибудь говорил в такой ситуации: «Чертова административная машина… удивительное равнодушие к живому существу… равнодушные уродцы эти бюрократы… сволочи… руки вымой…» Последнее казалось не очень понятным, но правильным. Жизнь этого сетха в руках какого-то наверняка незнакомого ему посла.

Семьдесят Четвертый отправил сообщение Шел: «Требуется срочное решение по пациенту с планеты Сетх. Некроз тканей. Он не проживёт дольше суток».

Шел не ответила ни сразу, ни через некоторое время. Значит, она уже на встрече с представителями Фармасити и ответить не может. Рабочая ситуация — биороботу положено транслировать свои действия на общий сервер, там разберутся, какому больному, что нужно.

«Опять я лезу не в своё дело, — думал Семьдесят Четвертый. — Опять там, на том конце у кого-нибудь лицо сигнально-красного цвета. Опять этот Семьдесят четвёртый.

Он машинально отметил, что к нему вошёл Гость. И удивился. Это была Шел. Она вошла ботом, очень похожим на неё, в комнату-читальню, как он её теперь называл. Бот этот тормозил. У него то не было лица, то глаза, то рука перемещалась отдельно от туловища. Но Семьдесят Четвертый этого не замечал. Он разглядывал растерянно её платье, она ведь была в костюме медперсонала. И эти туфли лодочки. Она их сбросила и прошла босиком к дивану, забралась на него с ногами… Шел оставила бота сидеть на диване и «вышла».

Работа привычная выполнена, осталось закрыть брюшную полость. В этот момент толстая серая вена, которая и вызвала своим омертвевшим видом тревогу и сообщение к Шел, лопнула. Тёмная, почти чёрная кровь принялась сочиться, заливая только что очищенные ткани. Давно уже требовалась замена всем поражённым сосудам.

Наверняка, это видят в кураторской, потому что система запикала тревожно, побежали строчки на мониторе «Потеря крови». Но клиника не имела права ничего предпринять, потому что не было разрешения на использование донорских тканей для некоторых представителей с Сетхи.

Семьдесят Четвертый машинально отмечал, что в читальне появились новые объекты. Стол. Бутылка вина. Шоколад колотый. Сорт «Горький». Такой любила Шел.

Сосуд пережат зажимом. Система заверещала надрывно «Нарушение кровообращения». Никакой реакции из кураторской не последовало.

В углу читальни появилось меню «Ретро». Включилась музыка. «My Fathers Son», Joe Cocker.

Семьдесят Четвертый пошел в соседний зал. Из холодильника взял бикс с донорскими тканями, воспользовавшись правом доступа операционного персонала. Ожидал при этом верещания приборов — запрещающих, предупреждающих, каких-нибудь еще… Но его статуса оказалось достаточно. Просто потому, что никто от него не ожидал того, что он собрался сделать?

Играл «My Fathers Son». Шел сидела на диване. Она, конечно, видела, что происходит в операционной. Или не видела… или изо всех сил делала вид, что она не могла этого видеть. Как если бы ее не было в кураторской. Как если бы ее нет нигде, она упала и спит наконец… уставшая… пьяная… нет ее!

— Ему отказано в помощи, — проговорила Шел глухо. Голос её выдавал, ей было плохо, очень плохо. — И оденься, Руми. Тебе надо одеться.

Коснулась стены с музыкальным меню, оно сменилось меню ботов. Она стала его листать. Замелькали здоровяки, атлеты, шизофреники, меланхолики, клоуны…

Семьдесят Четвертый нашёл подходящий сосуд. Система пикала, захлёбываясь, вереща всем про предсмертное состояние пациента. Счёт шёл на секунды. На доли секунды… Но на эту операцию и не надо много времени. Штатная ситуация, в которой просто отказано.

Сосуд встал на место повреждённого.

Зашить.

Снять зажимы.

Играл «My Fathers Son». Перед глазами мелькали лица.

— Этот? — спрашивала Шел, смотрела на Семьдесят Четвертого и качала головой. — Нет, не этот. Этот?

Система перестала пикать.

— Этот? Этот.

Бот смотрит на лужу. Курит. Пиджак расстегнут, галстук съехал на бок, пуговица верхняя расстегнута. Идет дождь.

— Этот, — повторила Шел, кивнула и повернула Семьдесят Четвертого к себе. Голос ее сейчас был усталый-усталый, но и такой, как если бы вдруг с ее плеч сняли мешок с камнями. — Ты сделал это, Руми. Ты принял правильное решение. Мне придётся тебя защищать.

Она была ниже ростом, поэтому ей пришлось потянуться на цыпочки, чтобы взъерошить чёрные его волосы.

Сетх открыл глаза, медленно закрыл их и вновь открыл. Благодарит. Понял ли он, что произошло?

«Я-то понял, — думал Семьдесят Четвертый. — Необъяснимое. И это опять заставила совершить меня Шел».

Играл «My Fathers Son»…

В эту минуту грохнуло. Сильно тряхнуло. Погас свет. Заверещала аварийка. Включилось жиденькое аварийное освещение. Запикали уборщики и системы жизнеобеспечения, выходя из строя. Поливали во все стороны разбрызгиватели. Кто-то бежал в убежище, кто-то в ванные комнаты — боясь, что «сейчас опять шарахнут», кто-то — в боксы к больным, гремя каталками.

Картинка в голове Семьдесят Четвертого исчезла. Он стоял рядом с мертвым сетхом, обвисшим в отключившейся системе. Потом появилась Шел. Она его куда-то вела, ей кричали «брось ты этого робота, его контузило, они не отходят от этого», она шептала: «Руми, очнись, эвакуация, помоги мне, Руми». Он слышал не все слова.

Звездолет взлетал в темноте. Пару минут были еще слышны взрывы, и вот уже только ровный гул кондиционеров и едва заметный — двигателей. Салон похож на лоскутное одеяло — все спят и укрыты кто чем. Тихо ползут редкие разговоры:

— Говорят, высадят на Шумеле. Не успели дозаправиться. С Шумелы будут забирать свои.

— Плохо, — проворчал кто-то, — там кругом горы и океан.

— Что вы каркаете, в самом деле?! — прошипели ему в ответ.

— Там плохое поле, маленькое, кругом горы. Кроме того, за полем никогда никто не ухаживает, люди-птицы — одно слово, им тяжело на земле. В прошлом месяце корабль свалился в горах, потому что не зажглись посадочные огни.

— А вы откуда знаете? — спокойно поинтересовался другой голос.

— Я диспетчер, диспетчер госпитальной вертолетной службы.

— Тем более. Надо просто подождать.

— Вот и ждите, а я хочу, чтобы меня услышали пилоты и не стали садиться на Шумелу…

Семьдесят Четвертый сидел рядом с Шел, она спала, откинувшись в кресле. Слова до него доносились обрывочно. Шел завозилась в своем кресле.

— Нас выкинут на эту Шумелу, — прошептала она вдруг, — и никто не прилетит за нами.

Семьдесят Четвертый молчал. И вдруг заговорил:

— Чтобы выжить в горах, первым делом стоит определить стороны света и направление. Выбравшись на открытое пространство — оголенная вершина, скала, высокое дерево — взгляните на склоны..

Шел ошарашенно слушала, уставившись отрешенным взглядом в спинку кресла напротив. Семьдесят Четвертый помолчал, будто перевернул страницу и продолжил:

— …На северных склонах обычно больше деревьев, они меньше иссушены солнцем. При передвижении наиболее безопасный и короткий путь к равнине — по оси хребта, его гребню. Чтобы выжить в горах, не рекомендуется спускаться по ущельям из-за возможных обрывов, перепадов высот. Да и по извилистым ущельям путь обычно не самый короткий. В густых зарослях можно воспользоваться тропами диких животных.

А теперь определим время. Земля вращается, и светила небесные движутся по небосводу. Однако, Полярная звезда в созвездии Большой медведицы неподвижна, все созвездия вращаются вокруг нее. «Висит» эта звезда точно над северным полюсом нашей планеты, а значит, и всегда находится строго на севере..

— Но мы летим на Шумелу, на Шумелу, Руми. Однако, откуда ты это все взял? — изумленно спросила Шел.

Она проснулась окончательно, повернулась и смотрела на Семьдесят Четвертого.

Семьдесят Четвертый молчал.

И вдруг заиграла музыка. Музыка была монотонная, низко гудела струна какого-то неизвестного инструмента, слышалось бормотание.

Шел озиралась по сторонам, и наконец ее взгляд уперся опять в Семьдесят Четвертого. Музыка слышалась именно от него. Вот музыка оборвалась. Кто-то что-то сказал на неизвестном языке.

— Новости Каменной Реки, — сказал Семьдесят Четвертый. — Сегодня ночью сошла лавина…

— Да ты переводишь, кажется. И кажется, это радио. Ты просто полиглот какой-то, Руми, — озадаченно прошептала Шел и рассмеялась…

Про большую рыбу и Асхаров

Алекс всматривался в темноту. Свет фар слепил, машины тарахтели, ветер усиливался и свистел в ущелье как в трубе. Да и пива этого местного он набрался уже прилично… Алекс все поправлял наушник в ухе, но тот и так сидел как влитой. Три скутера висели перед домом. На них на каждом сидели по два летуна. Лица были у всех серьезные. Прибывшие встрепывали крылья и размахивали сжатыми кулаками… Будто сразу с десяток Вольдухов вернулись с того света. Тот всегда заводился с пол оборота.

То ли злятся, то ли еще что, Алекс никак не мог понять, что ему кричат. Наконец сквозь шум до него добрался механический голос переводчика:

— Нужна твоя помощь, только ты заберешься в ту дыру! Сколько ты будешь пялиться, садись ко мне!

Наконец Алекс разглядел, что есть место на скутере, который наехал носом на террасу и был ближе всего. За огромными распахнутыми в гневе крыльями водителя сиденье не было видно.

Оглянулся на дом. Ииши стояла в освещенном прямоугольнике распахнутой двери.

— Ложись спать, — только и нашелся что сказать Алекс.

Почему-то передалась какая-то тревога от крикнувшего летуна, было что-то в его словах, в выражении лиц всех этих приехавших, что здесь вопрос жизни и смерти, не меньше. И Алекс тоже заторопился.

Прыгнул на сиденье, ухватился за торчавшую ручку перед сиденьем. Она оказалась в руке.

— Черт, — чертыхнулся Алекс, — кажется, я уже что-то оторвал.

Подумал, что его вряд ли понимают, он еще очень плохо говорил на местном языке. Но разговоры со стариком соседом не прошли даром. Да и переводчик помогал. Сказанное им самим вслух он тут же услужливо переводил на шумельский местный — санди, выполняя запрошенный перевод с санди на русский, с русского на санди. И Алекс понемногу привыкал к коротким и емким словам.

— Давно сломана, держись за меня! — обернулся летун. Крылья его торчали перед носом. Пух и перья летали вокруг.

Скутер дернулся. Две другие машины уже мельтешили на выходе из ущелья.

Алекс ногами нащупал ступеньки, покрепче вцепился за впереди сидящего. И вовремя — скутер резко вывернул вправо, уходя к океану. Океан они с Ииши видели лишь в первый день своего прибытия на Шумелу, мельком, когда летели в бочонке-самолете.

Вот скутер провалился как в яму, опять выровнялся. Опять свернул.

«Если этот гад перевернется, он-то взлетит… Почему надо лететь на скутере, если у тебя крылья…» — думал Алекс, иногда зажмуриваясь от пуха. Крылья летуна были сложены, но иногда будто вскипали от резкого движения вниз.

Страх был конечно, но притупившийся страх, он будто призрак бродил сейчас по краю того, что открывалось перед глазами, и пугал тоже как-то издалека. Горы и океан. Океан был совсем близко темной бескрайней шевелившейся массой воды — летун шел невысоко.

Вот и берег обозначился яркой вспышкой. Чувствовалось, что летун сворачивает. И на берегу стало открываться ярко освещенное пространство. Плавающие светильники! Их согнали, казалось, штук сто или даже двести, целое столпотворение.

Эти штуки были хороши во время катастроф или аварий и бедствий, их хватало надолго, подзаряжались легко от любой машины, даже скутера.

А здесь точно что-то случилось! Еще было непонятно что, но гора освещена как новогодняя елка, на склоне копошились люди, летали скутеры, рикши и спасатели.

Алекс, вцепившись в летуна, всматривался в берег. Они подлетали все ближе.

Обвал пришелся прямо по поселению. То ли поселение, так же, как Беспризорное гнездо, прилепилось к склону на самой верхушке горы, и сползло вместе с террасой, то ли скала обвалилась на поселение…

Везде виднелись люди, мелькали крылья, шлюпы — и спасательные, и снятые со старых звездолетов — были и такие, всех модификаций и с шильдиками едва ли не всех планет Объединенной Галактики. Это и понятно. Привыкшие жить в горах люди запасались такими машинами на черный день. Они забирали их с кладбища кораблей, с мест крушений, ремонтировали и поднимали в небо. А теперь вывозили пострадавших кто на чем, и в одеялах тоже.

Наконец скутер умело въехал на узкую площадку, летун потащил Алекса за собой. Тот еле успевал карабкаться по камням, летун перемахивал через них легко, приподнимая и Алекса. Висела пыль, люди повязывали платки и шарфы на лицо. Пыль вызывала кашель, слезились глаза.

Наконец они оказались возле пролома. Несколько человек толпились рядом. Один вытянул из пролома что-то похожее на парашютные стропы. Пустое.

— Он сам не сумеет сесть, — покачал головой седой летун.

Он наклонился над дырой и крикнул:

— Держись, Ику… Асхар с тобой, мой маленький!

За спиной старика топорщились перевязанные крылья. Ветер ерошил их. Алекс видел ширину каменного провала и понимал, что летунам не пройти, переломаются с крыльями своими или застрянут… Он уже понял, почему привезли его. Шагнул к дыре.

— Спускайте меня в этом, — сказал он и показал на парашютные стропы.

Летун поморщился, огляделся, и, видимо, не найдя ни у кого того, что искал, выбросил руку в сторону лица Алекса.

Тот лишь прищурился от неожиданности. Сработала привычка. Всего лишь долгая привычка, когда знаешь, что иногда лишнее движение может стоить жизни.

А летун дернул переводчика из уха Алекса, вставил себе в ухо — круглое ровное отверстие, незаметное в волосах какого-то пепельного цвета. Кивнул, уставившись в глаза Калинину, говоря взглядом, что слушает.

— Спускайте меня в этом приспособлении, — повторил Алекс, взбираясь на глыбу, под которую уходил провал. — Там отвечают? Кто там? Ребенок? Одеяло дайте, если сильно мал… Дерну стропу три раза — идет ребенок, поднимайте медленно… Два раза — прошу стоять…

И забрал своего переводчика у летуна. Сейчас он пожалел, что не купил другого, такого, который можно было бы включить на громкую связь. Летун смотрел исподлобья. Схватил валявшееся тут же снаряжение. Увидев, что землянин вставил уже себе в ухо переводчик, ответил коротко:

— Малыш совсем, мать там же где-то рядом, но уже не отвечает. Глубже может быть еще кто-нибудь, но никто не знает, есть ли проход…

Алекс кивнул. И обвел глазами лица, уставившиеся на него. Времени терять не хотелось, и он просто протянул руку к мужику летуну напротив. Щелкнул пальцами. На голове летуна светилась спасательская лампочка. Тот сорвал вместе с ремнем и отдал.

Осталось забраться в стропы, защелкнуть карабин. Натягивая на голову ремень, коснулся ладонью лампочки, она засветилась холодным светом. Скользнул в пролом, стал спускаться. Привычно засек время по своим армейским часам-не часам, показывающим время, температуру, карту того места, где находился, много чего в них было заложено. На руке почти не заметны, легкие плоские вечные, подзаряжающиеся иногда от движения, иногда от солнечных лучей, иногда от электроприбора рядом.

Спускаться приходилось почти везде, бросив руки по швам, тормозя иногда лишь ногами. Застревая и проталкивая себя сквозь узкий проход. В холодном и ярком свете лампы виднелись лишь пыль и каменные стены.

Пролом казался длинным и узким, Алекс пробирался в самой широкой его части. Иногда смещаясь, но стараясь не уходить далеко от центрального хода, иначе могут не поднять сверху. Стропы запутаются, зацепятся, мало ли что.

Алекс останавливался и прислушивался. Сыпалась каменная крошка. Сверху завывал ветер и слышались крики и голоса, внизу стояла тишина. Выдохнув от плохого предчувствия, но привычно стараясь переключиться на то, что делал, отправляя все метания к черту, опять шел вниз.

И вдруг послышалось. Что-то. Алекс затих, упершись локтями и ногами в стенки. Всхлип? Вот послышался и плач. Слабый, едва возникший звук, но тут же утихающий. Казалось, что до него еще далеко. Но в таком каменном мешке звуки слышатся совсем по-другому. Он теперь снижался осторожно, сорвав с головы лампочку и намотав ее на ногу. Наконец осветилось дно. И никого.

Алекс сел возле стены там, где спустился, и осторожно, еле заметно ведя лампу, держа ее в руке, осмотрелся, насколько можно было осмотреться в таком месте. Везде скалы. Он боялся пошевелиться, чтобы не посыпались камни, и чтобы не испугать.

Насколько мал детеныш, он не знал. Он вообще ничего не знал про малышей. Был у него брат младший, но он его видел редко. Родители рано разошлись и поделили детей между собой вот так — младшего Оську забрала мама, а отец взял Алекса. Мама забирала его какое-то время на выходные, а потом это стало случаться все реже. У мамы появился другой муж. Мама приезжала к нему несколько раз, плакала, а потом перестала приезжать…

Алексу показалось, что в дальнем углу завала что-то шевельнулось. Перевел фонарик ближе. На Алекса смотрели глаза. Глаза шумела — немигающие, пристальные и круглые. Но глаза очень маленького шумела.

— Тих-тих, не пугайся, — улыбнулся Алекс, пугаясь наверное больше самого детеныша, что тот видит его рожу в этой темноте.

Но дети, есть дети, и они любят и ненавидят по-другому. И малыш почему-то разулыбался. Он принялся выбираться из-за камней, но свалился как подкошенный и заплакал как все дети горестно и отчаянно.

Алекс добрался до ребенка. Нога была придавлена камнями. Убрал камни. Осторожно ощупал малыша, кивнул сам себе. Сломана нога, но это ничего, ничего, главное, сам цел.

Огляделся опять. Нет ли кого еще? И подался вперед. Из хода, тянувшегося под скальный наплыв, торчали ноги. Кажется, небольшие. Но в строении шумелов он был не силен, и мелькнувшее предположение, что там женщина, он пока оставил под вопросом. Протянул руку и охватил лодыжку. Прислушивался какое-то время и вздрогнул. Буркнул:

— Хорошие ноги, живые ноги…

Стал светить под скалу. Ход оказался небольшим. Туловище лежавшего могло быть придавлено по правому боку… а могло быть и не придавленным — потому что щель есть, но какая она по глубине не ясно, и потому что сердце билось, ведь это значило, что все не так плохо, как можно подумать, увидев неподвижные ноги…

Больше никто не обнаруживался в этом каменном мешке, и Алекс вернулся к малышу, тот не плакал, может, устал, а может, от присутствия взрослого он начал успокаиваться. Глаза его слипались. Однако, Калинин уже давно отвык предполагать хорошее в первую очередь, и он испугался, что у детеныша может быть кислородное голодание или обморочное состояние из-за травмы… головы!

Алекс ощупал голову малыша. Вроде все цело, но сотрясение — коварная штука. Закутал ребенка в одеяло, завязав крепко, чтобы трудно было ему высунуть ручку или ножку, или мотнуть головой. Способностей пеленать у него не было, и он соорудил что-то похожее на смирительную рубашку. Малыш опять начал хныкать, его пушистая голова крутилась протестующе, но ручки уже были крепко перевязаны. А потом, похоже, согрелся и опять затих, сонно следя глазами за Алексом, за его большой тенью на стене.

Усадить в стропы, дернуть три раза. Кулек с ребенком медленно стал подниматься. Малыш снова завозился, заерзал. Стало страшно, что сейчас в самом узком месте высунется рука, а он, Алекс, уже не увидит и не сможет помочь.

— Тих-тих, не шевелись, сиди тихо, — сказал негромко Алекс.

Кулек затих.

— Молодец, ты большой молодец, когда у тебя вырастут крылья, будешь летать и горы будут тебе нипочем. Ты полетишь над горами, над морем, — Алекс говорил негромко, но и так, чтобы его было слышно, просто чтобы что-то говорить, потому что в луче света заметил, что кулек неподвижен, пока звучит голос.

Но он не знал, понимают ли в этом возрасте дети, что им говорят, или еще ничего не понимают толком, или дети шумелов особенные какие-то в этом — Алекс ничего этого не знал, и говорил так, как стал бы говорить своему брату. Но сочинять он не умел. И сказал:

— А в море ты поймаешь самую большую рыбу. Можно, и не большую. Может, ты поймаешь рыбу и отпустишь ее…

И тут его понесло. Он рассказал про то, какие были крючки у его отца, какими стали современные крючки — самонаводящимися. Как ему было не интересно так ловить рыбу, и у него и до сих пор, наверное, где-то хранятся старые отцовские крючки…

— Ты спросишь, почему «наверное»? Потому что я давно не был дома и не знаю, лежат ли они в том ящике, и вообще существует ли тот шкаф, наш с отцом шкаф. Мы в нем хранили инструменты и всякое, — сказал Алекс.

Кажется, он плакал. Он сидел один в каменном мешке, светил наверх, всматривался в дергающуюся стропу, ждал… Послышались далекие голоса, крики. Стропа задергалась легко, быстро-быстро.

«Доехал пацан», — Алекс усмехнулся.

И вздрогнул. Его что-то задело — ткнулось в ботинок. Еще раз. Нога. Эта нога, торчавшая из-под скального наплыва, она ведь была дальше… Теперь обе ноги были почти возле него. Человек сопел, стонал и выбирался. Вот показалась рука. Как если бы человек лежал, свернувшись… креветкой и выцарапывал себя из этой скальной узины. Пальцы опять судорожно сжались, впиваясь в камень. Подтягиваясь.

Алекс взялся за вздрогнувшую руку, стал тянуть на себя. Рука непривычная, с очень коротким толстым большим пальцем. Наверное, обычная шумельская рука, но он не помнил, какие руки были у шумела Вольдуха… Лег рядом, просунул руку — теперь она легко входила — видимо, человек сменил положение. Стал легонько ощупывать и подтягивать к себе… Голова никак не проходила. Алекс снял свою жилетку и стал подпихивать ее под голову лежавшему. Прикрыл ладонью голову, придавил и опять потянул уже за жилетку. Голова пошла легче — тот, кто там лежал, вытягивая себя, делая усилие, видимо, все время вынужден был приподниматься.

Женщина вскоре почти выбралась, скомканные крылья тянулись за ней. Она все время что-то говорила, будто причитала, начинала плакать. И опять карабкалась. Сейчас женщина закрыла глаза.

Сверху слышался шум голосов. Стропы забрякали по стенкам, притормозились, где-то застряв по пути, спустились дальше — с завязанным в одеяло камнем.

Женщину Алекс не стал укутывать в одеяло, да в этом узком мешке и не получилось бы. Стал понемногу ее опутывать стропами. Много времени ушло на крылья. Крылья и рваное пончо были все в засохшей крови и пыли. Женщина тихо, на выдохе, стонала. Но сколько Алекс ни пытался обнаружить самые страшные переломы, не находил. Лишь подвесил ей руку, которую она все придерживала и прижимала к себе. Согнул в локте, обрезал немного стропы и подвесил через шею. Наконец, Алекс защелкнул карабин.

Дернул стропу. Стропы медленно тронулись и поползли наверх, унося свою ношу. Алекс придерживал ее вначале, как и пацана, потом отпустил, провожая глазами и светя. Женщина смотрела на него, что-то сказала. Она говорила очень плохо, и каждый раз переводчик говорил ему непонятное, но сейчас он понял:

— Спасибо, — сказал она.

Он долго сидел в темноте, уставясь наверх, боясь, что что-то пойдет не так, оборвутся стропы, развяжутся или перетрутся узлы, уронят те, что держат сверху… Но нет. Стропы уверенно ползли вверх. Теперь стояла тишина. Алекс методично обшарил нишу, где лежала женщина.

Потом фонарик задрожал, пришлось выключить. В тишине по стенам тяжело пробрякали стропы и упали. Посыпались камни. Сыпались долго откуда-то сбоку. Фонарик еще немного поработал и сдох окончательно. Но Алекс уже успел упаковался. Он не стал пережидать, когда перестанут валиться камни, они как назло пошли крупнее, могут ведь и не перестать… Дернул три раза… И стал подниматься сам. Вот и сверху потянули.

Уже светало, когда он появился наверху. Народу почти не осталось. Двое ждали его. Летун, который его привез, и старик. Старик заторопился, принялся Алекса усаживать на свое место. Стал доставать еду, лепешки с мясом и кашей, они были еще теплые. Налил местный дымящийся густой сольо в глиняную чашку из кувшина, стоявшего на земле. Сольо был похож на чай с терпким запахом трав и ягод. Есть не хотелось, но и отказать показалось невозможным. Алекс сел, но сел прямо на землю, привалившись к камню спиной, потянул за руку старика, приглашая и его сесть на свой камень.

Они все расселись.

Алекс стал есть, уставясь на океан, и разговор этих двоих возобновился снова. А Алекс подумал, что он устал так, что не знал, будут ли его еще слушаться ноги. Он не чувствовал их. И мечтал только оказаться дома, вытянуться на жестком топчане, который сколотил сам из молодых елочек и ужасно гордился им. Но и сидеть здесь, у океана, шумно накатывающего там, где-то внизу, на скалы, и слушать тихий разговор тоже было хорошо. Тревожный разговор. Про мальчика, которого он поднял. Он и сам боялся, как бы у мальчишки не оказалось бы сотрясения. Но надо подождать. Мальчик может спать и от перенесенного потрясения. Пробыть в каменном мешке рядом с переставшей отвечать матерью непросто…

— Если он не придет в себя к полудню, найди меня. Я отвезу его в Каменную реку, — сказал летун старику.

— Он придет в себя, — ответил старик.

— Это хорошо.

— Да, Ику придет в себя.

— Хорошо. — Летун коснулся плеча Алекса и сказал: — Ты землянин, но что-то с тобой не так. Ты воевал.

Алекс вздохнул, перестал есть и, сцепив руки в замок, кивнул.

— А твоя… подруга? Она похожа на эридийку, но у нее крылья. Она воевала?

Алекс улыбнулся устало и помотал головой. Протянул переводчик. И сказал:

— Отец ее воевал. Он с Шумелы. Из Беспризорного Гнезда. Или Ойз Вольдух. После ранения жил всю жизнь на Гваладуре, женился на эридийке. Ииши его дочь.

Летун и старик переглянулись. Летун перевел ответ Алекса. Старик приподнялся, очень хитро подмигнул Алексу и вскрикнул что-то. И закивал головой.

Выпрямился, вскинул руки и, притопывая ногой, прошел горделивый круг вокруг самого себя. Сел. Лицо его было спокойно, он смотрел на океан.

Летун протянул переводчик Алексу. И усмехнувшись, объяснил:

— Он сказал: «Это все Асхары!» Старики верят, что все, что касается мужчины и женщины — это проделки Асхаров.

Алекс рассмеялся. Кивнул. Почему бы и нет. Красивые эти Асхары…

Связь прервана

Широкая морда Змея на экране планшета появилась лишь в первом кадре. Следующим кадром стала открываться вся панорама. Тяжелая серая глыба, подсвеченная небольшой голубой звездой — планета вплыла в кадр и ушла. Россыпь звезд, холодная чернота… Вот они… множество звездолетов-искинов, больших и малых, собравшихся в одном месте. Сколько их?

Земнухов лихорадочно стал пересчитывать, но не успевал — корабли постоянно перестраивались, ныряли, сближались и расходились друг с другом. Вот Змей пошел над огромным, казавшимся неповоротливым кораблем, похожим на скорпиона, — он висел неподвижно, иногда совсем незаметно перемещаясь вокруг себя. Две машины красиво и чинно разошлись. Змей теперь нырнул под соседний корабль — небольшой звездолет-искин узкий и точеный, в черноте космоса похожий на серебристую рыбку, мелькнувшую в глубине…

Вдруг будто сговорившись, корабли принялись выстраиваться в одну линию. Змей еще успел торопливо показать вереницу звездолетов справа и слева от себя, и вот уже лишь пустота космическая привычная бескрайняя понеслась навстречу, превращая все попадавшееся на пути в светящиеся линии.

— Да, на такой скорости я еще не ходил сознательно, я валялся в анабиозной люльке! Змей, ты был прав, — усмехнулся Земнухов.

Регата кораблей искинов с Литеры собирала всегда много зевак. И добрая половина кораблей отстала, наблюдая издалека, охватывая держащимися на расстоянии флангами. Змей, видимо, еще пользовался тем, что никто не шел в полную силу, и кувыркнулся пару раз вокруг себя, открывая панораму позади регаты. Панорама старта и волнующихся зевак быстро сменилась чернотой и звездами, а потом полетела навстречу серебристым и черным.

— Идем до метеоритного роя. Потом к Шумеле. Ты из этого ничего увидишь. Потом покажу, — отрывисто передал Змей…

Земнухов рассмеялся и с сожалением отбросил планшет. Он бы еще последил за гонкой.

И насторожился. Из комнаты слышался какой-то непонятный звук. Гудел пылесос, но пылесос включил он сам. Однако при этом шло какое-то шуршание, стуканье, в стены скреблись и царапались... Будто стадо мелких сетхианских кровососов буру оказалось в комнате и теперь бегают в поисках добычи по стенам и потолку, бьются в окно… Земнухов заглянул в комнату и быстро закрыл.

— Черт! — пробормотал он.

В комнате робот-пылесос с рабочей скоростью выдувал содержимое вовне, крутясь вокруг собственной оси. Земнухов, зажмурившись и чертыхаясь, рванул дверь на себя, покружил на расстоянии, матерясь и не желая лезть в завесу пыли и мусора, соображая, как быстрее отключить эту чуму… Потом накинул на пылесос плед, зло сиганул вперед, хлопнул там, где могла быть кнопка. Никакой реакции — крутится гад. Нащупал мусоросборник, вытащил… Робот остановился под пледом, прекратил свое вращение и приятным голосом сообщил:

— Пылесборник снят…

День этот не задался сразу. Еще утром Змей объявил, что он отбывает в точку сбора.

— Соберутся все наши, все, кто уходил со мной со стапелей, — сообщил он. — Выпускники четвертой Эры Объединения. Пройдем сквозь метеоритный рой, выйдем к Шумеле, там искупаемся в океане — надо пройти через подводную пещеру, она образует ворота. Там глубины подходящие. К тому же, народ на Шумеле крылатый, им до океана нет дела. Только рыбаки, но этих видно издалека, и нет этих очумелых купальщиков как на Земле.

— Меня возьми! — рявкнул Земнухов, оборвав разглагольствования Змея, не в силах слушать этот довольный голос. — У меня на Шумеле друг.

Он давно просил взять его с собой на точку сбора, а Змей всегда отказывал.

— Нет, — в очередной раз отрезал Змей. И принялся пояснять, включив свой самый противный поучающий тон, как если бы сейчас Земнухову десять лет и его отчитывает учитель по физике, потому что «опять двойка»: — У тебя везде друзья. А перегрузки будут не для живых, сам знаешь. Или продую гонку из-за тебя, будешь жалеть…

— Буду, — проворчал Земнухов, остывая, давно уже поняв, почему Змей не может его взять. И попросил: — Ты там не лихачь! И съемку сразу включи!..

Теперь Земнухов поглядывал на планшет. Уж при проходе метеоритного роя сбавят скорость?! А может, и не сбавят, кто их знает, эти зверюги в космосе как рыбы в воде.

Планшет ожил, на экране появилось лицо Майи. Светлые пушистые волосы светились на солнце смешным золотистым облаком. Лицо почти не было видно — засвечивало солнце, но Земнухову хватило и этого облачка, он понял, что обрадовался как дурак. Накануне переругались с Майей в пух и прах, он видел, что она растерялась от его слов — его понесло, и он рявкнул глупое:

— Ну и катись в свое Солнечное! Кто у тебя там?! Клетчатый этот, или Милош, или Корсак?

Майя теперь работала в школе в Солнечном и все пыталась вытащить Земнухова туда.

— Ты там будешь работать в оранжерее, — говорила она и осеклась, увидев его насмешливый взгляд, подумав, что совсем не знает его. И уже не очень уверенно добавила: — Или хоть где!..

А Земнухов злился, не хотел он в Солнечное возвращаться! Да и, кажется, он вообще не хотел оставаться на Земле и жалел, что не продлил контракт, с завистью теперь слушал сообщения Змея… И злился. Злился еще оттого, что что-то странным образом теперь держало на Земле. Вчера напился до чертиков с Семушкиным. Смешной и нескладный тип этот Семушкин, учились вместе в школе. Встретились во дворе, а разошлись под утро. Бедолага Сема был упакован по полной — квартира, летучее авто последней марки, дача где-то у Солнечного. Но плакал вчера как пацан — «в чем счастье, Зема?» Потом оказалось, любовница у него ушла. А вскоре выяснилось, что была она не любовницей, ждет ребенка от него, а у него семья. Сема рассказывал и плакал…

Земнухов вспоминал плачущего Семушкина, смотрел на Майю и плохо соображал — болела голова от вчерашнего, пылесос превратил квартиру в помойку…

Но кое-как до него добирался голос Майи:

— Понимаю, что тебе нет до этого дела, только кто-то изувечил Уму, Ультрамарину. Ты ведь видел ее? — Майя не стала дожидаться его ответа, видимо, испугавшись отсутствующего вида, с которым Земнухов смотрел на нее, она в который раз подумала, что совсем не знает его. — Ладно, зря я позвонила. Пока.

— Я приеду, — хрипло сказал Земнухов.

Майя какое-то время испытующе на него смотрела, будто уже сомневалась, что хочет, чтобы он приезжал, такой вот незнакомый и злой. За Майей светило солнце, слышался шум реки и голоса.

— Хорошо, Костя. Позвони, я подъеду, — ответила и отключилась.

«Подъедет она. На чем подъедет… с кем? Ну и зачем там я?» — зло выдохнул Земнухов.

В мыслях уже дорисовывалась так себе картинка, на душе было муторно.

Опять включил пылесос, пошел в душ.

Собрался быстро, вышел из подъезда, сел в свое летучее авто. Машину Земнухов взял в аренду сразу, как только улетел Змей. От города до Солнечного минут сорок лету.

Включил автопилот, указал маршрут, набрал Змея и опять уставился в планшет. Экран по-прежнему летел на него серебристой мешаниной. Змей был в сети. Но отвлекать его не хотелось, не зачем, да и опасно.

Земнухов откинул сиденье и закрыл глаза. Майины волосы, веснушки мельтешили перед глазами. Светлые, какие-то золотистые глаза смеялись. Было сонно и хорошо. Где-то еще копошилась обида. На что была эта обида, он уже не мог понять. То ли на то, что Майя теперь живет в Солнечном, из которого они со Змеем так красиво улетели, то ли на то, что Змей не взял его, но и то, и другое имело свое объяснение, а обида все равно не уходила. То ли на свою какую-то заброшенность — не было рядом с ним сейчас ни Майи, ни Змея… Он-то хотел быть и с Майей, и возможность сорваться и улететь со Змеем пытался не потерять, но, чувствовал, что так не бывает. Вспоминалась батина любимая песня, это тянущее душу «…вечно молодым, вечно пьяным…» Отец ее заводил всегда, когда надевал наушники, но она жужжала и через них, а батя сразу засыпал. Батя не пил совсем, больное сердце. И Земнухов никогда не понимал, чем его держит эта песня, а теперь вот вспомнил почему-то именно ее, но так и не включил.

Автопилот сообщил, что прибытие через пять минут. Солнечное появилось на горизонте знакомой излучиной реки, потом стали видны дома, возникло ощущение, что чего-то не хватает, и утихло — Умы не хватает. Маяка узорчатого, светящегося на солнце всеми своими резными завитушками, не было на месте.

Земнухов сделал круг над Солнечным и сел на площади. Вышел и с удовольствием прошелся по дорожке, присыпанной речным песком. Песок здесь был везде. На планшете набрал Майю.

— Я здесь, — сказал он, когда сосредоточенное Майино лицо показалось на экране.

— Как хорошо, Костя... Ты на машине? — тревожно сказала она.

— Да.

— Лети вдоль центральной улицы до мостика через местную речку. За рекой, налево, вдоль берега, много народа, увидишь! — Майя исчезла.

Земнухов опять загрузился в машину, повел ее к реке, к мостику, который сверху был виден, как на ладони. Опять зашел к Змею и завис — Змей, похоже, добрался. Чернота экрана была усеяна каменными осколками, подсвеченными едва шедшими сквозь них кораблями разных мастей.

Машинально Земнухов отмечал, что добрался до реки, пошел вдоль нее…

И тут он забыл про планшет.

Перед ним в узком переулке лежало втиснутое в промежуток между заборами туловище Умы. Деревянный узорчатый остов птицы-маяка был сдавлен и проломлен по боковой стенке.

Земнухов сразу прикинул, для чего его могла позвать Майя. Наверное, чтобы поднять Уму. Был бы здесь Змей, он бы подключился к Уме и сказал бы, что с ней не так. Однако, нет Змея. Но была у Земнухова одна программа, которую ему установил сам Змей. Сказал:

— Если буду подыхать, попробуй подключить ее ко мне. Активируй. Наведи планшет на глаз. Вот здесь. Эта штука запустит реанимацию…

Вокруг Умы толпилось много народу, но толпилось на расстоянии — Уму любили и боялись сейчас навредить как-то случайно. Когда Земнухов выбрался из машины с планшетом под мышкой и стал пробираться к маячившей впереди Майе, то встретил по пути и Клетчатого, и Корсака. Все они здоровались кто как. Корсак коротко усмехнулся и кивнул издалека, Клетчатый пожал руку, он прямо налетел на Земнухова, нос к носу, и конечно же поздоровался от безвыходности, так подумал Земнухов. Земнухов никак не мог вспомнить его имя, а этот верзила был сегодня не клетчатый, синяя футболка обтягивала крепкий торс здоровяка. Милош сидел на корточках возле Умы и тоже пожал руку, но при этом сказал:

— Рад видеть. Хотели звать твоего Змея, но Майя говорит, что его пока нет. Может, ты что-нибудь придумаешь. Все-таки с искином на короткой ноге. Что с ней могло произойти?

Земнухов вздохнул. Поискал глазами Майю, а она оказалась здесь же, рядом с Милошем. Земнухов аж задохнулся. От чего? Он и сам не знал. И медленно перевел взгляд на деревянную безразличную ко всему Уму. Он помнил ее обалденно красивой и заглядывающей своей узорчатой головкой в морду Змею.

Не долго думая, он осмотрел ее, как осматривал иногда Змея. Его однажды контузило, и Змей двигался и говорил в растяжку. Принялся чудить и «заполнять эфир», как Змей потом назвал «это явление» бесконечной болтовни и скачивания радио и разных архивов. Но Ума-то молчала.

— Что с ней случилось? — спросил хмуро Земнухов, понимая, что он не специалист, просто слишком долго общался со Змеем.

Вставил наушник и навел тот самый значок программы на Уму — ну не знал он, где у Умы глаз, а может, местом подключения у нее был не глаз, но место подключения должно бы быть… И решил попробовать поискать, наведя планшет на Уму, а потом подумал, что у Кравцовой была еле заметная меточка на скуле возле уха. Могла быть такая же и Умы, но искать такую метку на дереве, пусть даже отлично обработанном, пустое занятие. Земнухов протянул:

— Н-да… И где ваша Кравцова?

— Кравцова… — сказал Милош и пожал плечами. — Уехала Кравцова. Мы запретили ей проверять каждого приезжего, и она уехала.

Земнухов слушал, кивал, шел вокруг Умы, наведя видеокамеру планшета. И был уже возле ее верхней башенки, когда экран ожил, а на круглой гладко оструганной стропиле поваленной в полный рост башни маяка по имени Ультрамарина замелькала меточка. Замелькала холодным белым светом.

— Кажется, нашел. Ну нашел, и что? — задумчиво пробормотал Земнухов, разговаривая скорее сам с собой.

Остановившись, как вкопанный, не зная, что делать, Земнухов топтался на месте. Потому что ему показалось, что он слышит звук. И точно. Будто комариный писк раздавался из наушника, болтавшегося на плече. Он воткнул его в ухо. Комариный писк оказался голосом женским глубоким и безразличным. Земнухов отключил наушник из планшета, голос раздался громче.

— Это голос Умы, — сказал Милош.

Ума что-то читала монотонно, скучно, но при этом люди вокруг все затихли, пытаясь уловить. Стало не по себе — картину какого мира сейчас видела Ума? Про каких богов рассказывала? Кому? Может, это слушала Кравцова? Или Ума «заполняет эфир», как сказал тогда Змей?

Земнухов видел перед собой только лица Милоша и Майи, и видел, что они не очень удивлены, но слушают, скорее, чтобы понять, что случилось. Ума же продолжала рассказывать про каких-то чудаков, рассекающих на огромных рыбах... или читала, или делала что-то похожее:

— Он наклонился вперёд. Что-то огромное мелькнуло перед ним в воде. Охан ступил на воду, его понесло вперёд с такой силищей, что я вскочил на ноги. А Охан исчез во мгле. Только его громогласный хохот долетел до меня: «Попробуй сам! Тебе понравится!»

«Попробуй сам, — проворчал я, наклоняясь к лижущей край обрыва волне, — оно мне надо? У меня нет титанового корпуса, и задачи сдохнуть на Бете не было…»

Мокрая туша коснулась ладони. Заметно резануло острой кромкой, возникло ощущение огромного плавника. Я, глупо улыбаясь, напряжённо вытянув шею и вглядываясь в темноту, ступил босой ногой на воду. Мягкий толчок с глубины холодной гладкой поверхности заставил перенести вес тела вперёд и невольно согнуть ноги в коленях. Но ступни вдавились в мягкое и скользкое, пальцы ног судорожно поджались.

Охан раскинул все свои четыре руки и кричал. Голос трубный переходил в оглушительный смех. А я слушал свой какой-то скулящий восторг, ёкающее, порой ощутимо в пятках, сердце и продолжал, согнувшись, удерживаться на спине животного. Потом уселся, как Охан, на широкую спину позади спинного плавника, попытался обхватить его руками, и засмеялся — обхватить не получилось.

А чудовище вдруг нырнуло острым носом в волну и исчезло. Нет, оно было подо мной и продолжало двигаться вслед за Оханом. Я теперь торчал вместе с плавником из воды, захлёбывался и не видел ничего. Задыхался и отплёвывался. А зверь опять поднялся медленно на поверхность. Я отдышался. Понял, что рядом движется около десятка животных. Они выпрыгивали и долго летели. Крылья перепончатые, огромные распахивались по бокам веретёнообразных туш. Хвосты раскрывались трёхметровым веером. В серебристом воздухе они находились достаточно долго. Взмахи огромных крыльев были плавны и медлительны. А то они замирали, и тогда рыбы-птицы парили в этой светящейся темноте.

Вскоре вся стая поднялась в небо. Охан перестал орать, наконец, и лишь виделся тёмной глыбой на спине своего ети.

Два больших опахала-крыла морского зверя монотонно опускались и поднимались. Туша дышала ровно. Бока ходили, как мехи непостижимой кузницы, выковавшей это совершенное, живущее в воде и на воздухе, животное. Я пытался думать об амфибиях, даже вспомнил о пакицетах. Но солёный ветер, эти молочные сумерки ночной Зеты, когда воздух кишит мельчайшими существами, заставляли забыть обо всём.

И я про всё забыл. Смотрел, как ети ныряли в волны, вырывались на поверхность, держа больших вертлявых рыб мощными челюстями, проглатывали на ходу, опять летели, кувыркаясь с наслаждением в воздушных потоках.

Мой ети шумно вздыхал, снижался несколько раз и, разинув глотку, будто ковшом, ловил что-то.

Шум от брызг, от мягких взмахов крыльев, глушил звуки, и, казалось, что я один во всём мире. Где-то впереди, конечно, есть безумный старый Охан. Где-то в темноте спят поселения Беты, мерцает далёкая Земля. Но сейчас мне казалось, что я совсем один…»

Ума замолчала… А может, ее прервал вызов планшета. Планшет мигнул, переходя на аккаунт Змея. Выскочило сообщение «Связь прервана».

Земнухов какое-то время смотрел на экран.

Змей… Что-то случилось!

Страшная тревога сдавила глотку. Он посмотрел на Майю, их глаза встретились. И уже в следующее мгновение Земнухов требовательно кричал, набрав службу безопасности космопорта Малый-3:

— Определи местонахождение Змея, мне больше от тебя ничего не надо! Где-то возле Шумелы, или уже на ней…

Стал ждать ответа. Люди молчали, ожидая вместе с ним. Кто-то пытался освободить стойки Умы, зажатые обвалившимся забором. Кто-то продолжил обвязывать стропами.

Слышно было, как шумит река и ветер шуршит в прибрежных кустах. Чвикала какая-то птаха. Но сейчас Земнухов не замечал ничего. Однако и монотонная болтовня Умы не выходила из головы. Почему-то звучало и звучало в голове: "Но сейчас мне казалось, что я совсем один".

— Что это она рассказывала? — спросил он, вскинув глаза на Майю.

«Славная, волосы эти, будто облако», — подумал и отвел взгляд.

— Это из их легенды, — сказала Майя, улыбнувшись. — Из чата искинов. Я не раз ее слышала. Про бога Охана, разбившегося и разбившего свою колесницу, и бога Вихо, пришедшего ему на смену.

— И были они все искинами, — добавил, смеясь Милош. — Ну что?

Крикнул он кому-то, вскинув голову. Был он загорелый, черноглазый, двигался быстро. С Майей они общались легко, будто знали друг друга тысячу лет. Земнухов помрачнел.

Кто-то крикнул, что стропами обвязали.

— Будем поднимать, — сказал Милош и спросил Земнухова: — Ты поможешь? Техники у нас здесь совсем нет…

Земнухов кивнул и пошел к машине…

О крыльях и рыбах

К утру пошел туман с океана. Люди копошились на склоне горы и никак не хотели уходить. Ведь только вчера здесь был их дом, еще вчера с приходом рассвета так привычно оживало поселение. Теперь не скрипел ветряк, не хлопали двери, не бегали дети. Память услужливо показывала лица тех, кого так и не нашли под завалами. Или подняли лишь тела. Человек ушел, осталось тело.

Шумелы верили, что тело как скорлупа для ореха дори. Дори редко покрывались цветами. Редко цветы успевали завязать плоды. Заморозки в горах часты. Если же весна теплая, то вскоре цветы опадут, и мелкие орешки закачаются на ветках дори.

Скорлупа ореха мягкая, она повторяет очертания зернышка, зернышко растет, и скорлупа растет вместе с ним. Если куст не объедят местные козы, или не сломят упитанные лесные свиньи, то дори опадет с первыми осенними ветрами. Орех падает на склон горы, цепляется ворсинками за любую травинку и мох, и самое малое количество земли. Ему хватит, чтобы прорасти. Осенью найдешь орех сморщенным и жестким. Раскроешь его, а там ничего. Весной жди здесь побега. Или не жди — заморозки и холодный ветер с океана сдуют клочья снега со склона, земля промерзнет, и побег погибнет, так и не увидев белый свет. Так и человек — верили шумелы.

Кто-то растерянно доедал кусок вчерашней лепешки, кто-то сидел, отрешенно рядом с обломком скалы, накрывшим его дом, и смотрел в сторону океана — он-то оставался неизменным, как если бы ты сидишь на лавке возле дома и смотришь на океан, и ничего не случилось — утром зайдет сосед, заскрипит ветряк, сменит направление — потому что сменился ветер…

Но оседала пыль, рассеивался туман и становилось голубым небо. Уже погасли все плавающие светильники. Парень летун на скутере, как небесный пастух — своих овец, собирал их магнитным захватом. Они плыли за ним, вереницей сворачивали за гору и вскоре исчезли совсем.

Давно отбыли последние спасательные шлюпки с тяжелыми ранеными. Появились родственники двух стариков, мужа и жены. Эти двое выглядели совсем потерянными, они сидели рядышком, как попугаи неразлучники, на расстеленном старом пончо. Держали на коленях по небольшому тючку с вещами, собранными на развалинах их дома. Сидели они совсем недалеко, изредка переговаривались, и было слышно, как шуршат на ветру тюки, упакованные в полиэтиленовые мешки.

— Сегодня хотел утеплить рамы к зиме, — сказал он. — Рассохлись совсем.

— Хорошо бы, зима скоро, — ответила она.

— А все из-за ветра, — ворчливо ответил он. — Я предлагал тебе селиться на склоне Три маяка. Тебе же хотелось просыпаться и видеть океан. А здесь ветра!

— Когда я была маленькой, — сказала она, — я просыпалась и бежала на крышу. С океана ползли тучи, они наползали на наше селение и лежали до самого вечера. Шел дождь.

— Ты обещала испечь сладкие пирожки с дикой сливой, — опять, помолчав, немного ворчливо сказал он.

Она повернулась к нему и улыбнулась. А Алекс понял, что улыбается тоже. Старик выглянул из-за жены. Он строго смотрел на Алекса, лицо его было серьезно и грустно, а голос оказался смешлив:

— Нет, мы не сошли с ума, землянин. Знаю, ты понимаешь нас, у тебя говорилка в ухе. Эйза печет очень вкусные пирожки со сливами. Теперь я боюсь, что она не станет мне их печь, пока не переедем в новый дом. Ведь в доме сына есть хозяйка.

— Переезжайте в Беспризорное гнездо, там много пустых домов, — сказал Алекс и развел руками, зная, что старикам его не понять.

Но он старательно вставил в свою речь слова «Беспризорное гнездо» и «пустые дома», которые помнил из слов старика-соседа, и самонадеянно подумал, что его поняли.

Вскоре стариков погрузили в носилки. В них впряглись рикшами сын и его друг, и улетели. Последнего легко раненого забрали в госпиталь в Каменной реке.

Так и крутились все утро то с отправкой пострадавших, то искали для них пледы, то носилки, то теплую одежду и обувь, воду и еду. Алекс уже знал, что летуна, привезшего его сюда, звали Ольмух или коротко Ольм.

Старик, внука которого поднимал Алекс, давно улетел. Вслед за внуком. Когда спавшего мальчика и еще нескольких раненных погрузили в спасательную шлюпку, он понял, что шлюпка переполнена, и отступил от машины. Сложил ладони и прижал их к губам в том жесте, который у многих народов означает молитву, отчаянную молитву от сердца, крик о помощи. К небу, к светлым силам, к тем, кто слышит сейчас.

Потом одним движением развязал широкий пояс, державший крылья. Раскрыл их. Широкие, серые, около четырех метров в размахе они закрыли своего хозяина. А тот решительно отступил на пару больших размашистых шагов, пробежал по узкой площадке вперед, тяжело переваливаясь и вприпрыжку. Пару шагов сделал уже в воздухе. Сильно провалился вниз. Потерялся из виду…

Алекс невольно шагнул к обрыву. Увидел, как короткими сильными взмахами старик пытается выровняться. Наконец, падение остановилось, крылья замерли. Старик парил над обрывом, потом с мягким наклоном влево развернулся к океану и стал быстро удаляться.

— Эх… Не стал дожидаться того, кто его подвезет, — сказал с сожалением Ольм. — И просить не стал, но это и понятно, думает, что сегодня не до него, и так у всех работы хватает. Жаль, я бы подвез, потому что тяжело ему придется, ветер к берегу сильный, а перевязанные крылья — слабые крылья.

Прищурившись, он некоторое время следил с тревогой за улетавшим. И кивнул на скутер, обратившись к Алексу:

— Справишься с машиной? Или отвезти? Тебе больше никак не добраться до своего Беспризорного, сорвал я тебя. Но и нам без тебя, наверное, не справиться бы в той расщелине. Спасибо от всех нас. Все, кто улетали, все просили передать тебе.

Алекс протянул руку. Ольм помедлил, видимо, не понимая, но руку протянул. Пожав ему руку, Алекс кивнул на машину.

— Я такую водил, приходилось.

Он уже почти не думал, поняли его или нет, пытался вставлять слова, которые сам запомнил раньше и за сегодняшнюю ночь. Его иногда не понимали, иногда устало смеялись и отмахивались, показывая жестами: «держи», «неси»… Он тоже смеялся корявости своих слов.

А сейчас увидел, что Ольм понял его и кивнул.

— Садись, я машину потом заберу. Увидимся…

— И расскажешь про Ику и его мать! — крикнул Алекс уже через шум двигателя.

Ольм сначала не понял, смотрел на Алекса озадаченно, но слово «Ику», видимо, сделало свое дело, и он понял — землянин просто беспокоится о том малыше, которого поднял из расщелины. Крылья Ольма взметнулись, он махнул руками:

— Конечно! Про Ику расскажу! Держись берега, пропусти два ущелья, третье сухое — твое…

Алекс коснулся пальцем своих часов, открыл карту местности, где он находился, отследил по побережью третье ущелье — вроде бы все сходилось со словами Ольма, и он не должен заблудиться. Махнул рукой, поднял машину, развернул и двинулся вдоль берега.

Берег, изрезанный глубокими ущельями и кое-где поросший лесом, был еще в туманной дымке. Океан оставался по левую руку — бескрайний, густо-синий, в шапках пены на гребнях катящихся волн, в росчерках стай птиц, мельтешивших над длинными, уходящими в даль волнорезами.

Алекс летел и думал о сегодняшней ночи. Конечно, радовался, что получилось помочь, но и не очень радовался — столько горя. Погибли две семьи, и тела их не удалось поднять.

Вспоминались люди — тихо плачущие, протестующие, женщина, которая прокричала в ночное небо, что оно не должно забирать молодых, пусть заберет ее. Вспоминались те, кто как привидения бродили в темноте, в столбах пыли, или лежали прямо на земле и прислушивались. Стараясь не пропустить ни вздоха, ни стона там, под каменной осыпью. Вспоминался старик — дед Ику, и Ольмух, которого сначала Алекс принял за шумельскую разновидность рокеров, и сейчас было смешно вспоминать об этом.

Был Ольм высоким, плотноватым, если не сказать толстоватым, казался не очень молодым, но и не очень старым. Уже сейчас, при утреннем свете местной звезды Летящей, Алекс подумал, что волосы Ольма, длинные и откинутые назад, наверное, не пепельные, а седые, потому что круглые глаза на смуглом, не очень эмоциональном лице, уже в морщинах, разбегающихся и редких. Опять же, если подумать, что там, в вышине, все время ветер, «проклятый ветер, хороший ветер» — как говорил старик-сосед, от ветра глаза слезятся, и приходится даже когда-то начать носить очки, а Ольм очки не носит… Выходит, Ольм может быть и не старым, а и вовсе его возраста! Алекс рассмеялся этим своим глубокомысленным рассуждениям, но, живя здесь, на Шумеле, ничего не зная о народе, среди которого жил, не имея возможности поговорить и спросить, часто вот так бродил в своих рассуждениях, вспоминая обрывки чьих-то слов, услышанное по радио, а чаще на Земле.

Он прошел уже второе ущелье, ждал поворота к своему, третьему, как сказал Ольм, и все оглядывался на странные уходящие далеко от берега узкие каменные косы.

«Зачем им такие волнорезы? Или это что-то другое? Да они их только строят!» — подумал Алекс, с удивлением вытягивая шею.

Вдали была заметна работающая техника. На платформах крутился гигантский шахтовый экскаватор и сбрасывал огромные каменные глыбы в воду. От платформы с экскаватором тянулась целая дорога к берегу. По этой дороге ползла вереница автокаров, груженых камнем, ссыпали на край дороги, там, где работал экскаватор… Экскаватор зачерпывал, разворачивался и бросал. Океан вскипал.

Горы тянулись по левую руку. Дымка рассеивалась. Кое-где среди леса и скал виднелись ветряки. Они крутились, и становилось спокойно на душе — там, возле этого ветряка, светятся лампочки в домах, булькает радио. Значит, ветряк кому-то нужен, значит, там люди. И их ветряк, в Беспризорном гнезде, теперь тоже крутится.

Открылось следующее ущелье, узкое глубокое и сухое. Океан заходил в него лишь в приливы, оставляя после себя озерца с местными колючими рыбами и почти сухопутными как будто крабами — их хитиновый панцирь походил на кактус, наросты колючие и острые покрывали его весь.

Алекс свернул, узнал свой ветряк, мелькнувший по правую руку…

И вдруг и ветряки, и странное гигантское строительство, и крабы вылетели из головы. Осталась лишь свистящая ветром тишина. Потому что на край причала вымахнула фигурка. Как если бы она бежала, бежала и подпрыгнула… смешно, неумело замельтешила ногами. Вылетела за край обрыва. Крылья взметнулись, но всего лишь от падения, про них хозяйка будто забыла… она рухнула, провалилась и стала падать, закрутившись.

— Ииши, — выдохнул Алекс.

Почему? Зачем?! Не дождалась его…

— Раскрой крылья, раскрой…

Ииши падала. Ее крутило и переворачивало. И лишь причал, выступающий далеко за край скалы и не давший сразу разбиться, и огромная высота обрыва спасали ее сейчас.

Алекс развернулся на своем скутере, закружил… и не знал, что делать. Подлететь ближе боялся — вдруг не сумеет удержать. Пока она просто падала, и ничего ей не угрожало и не препятствовало. Ей мешала встречная волна воздуха, она никак не могла справиться с ней и раскрыть крылья.

Когда Ииши разворачивало к нему, он видел ее растерянные огромные глаза на белом лице.

— Раскрывай крылья изо всех сил! Раскинь руки и ноги, ты замедлишь падение, — закричал он, крутясь возле нее, готовясь ухватить. — Работай крыльями, ты сможешь, все шумелы могут, и ты сможешь! Как в воде, короткими движениями! — крикнул Алекс, вспоминая, как поднимался старик летун, но не был уверен, что Ииши слышит его.

Да и знал по опыту, что в минуту такого ужаса не каждый услышит, что ему говорят. И что мог он посоветовать ей, он не летун! В который раз себе приказал: «Заткнись!» Он просто испугался, как он испугался за нее.

Земля была все ближе, Алекс понимал, что надо перехватывать Ииши, но медлил.

А Ииши вдруг раскинула руки, потом ноги. Ее перестало крутить. Но тоненькая фигурка падала, даже страшно было представить, что творилось в ее душе. Но вот дернулись крылья, распахнулись и замельтешили беспомощно.

«Кажется, движения стали глубже, — подумал Алекс, в очередной раз лихорадочно разворачивая скутер, оборачиваясь и следя за Ииши, — отчетливее, сильнее, что ли…»

Крылья замерли, большие, не такие большие как у старика летуна, это были женские, не очень мощные крылья, метра три в размахе, с необычным то ли серым, то ли бежевым отливом… Тело Ииши перестало валиться камнем.

Алекс кружил, смотрел и не верил своим глазам… и улыбался — она парила. Боялась опять уйти в штопор и не снижала высоту, потихоньку, очень нерешительно кружила. Высотомер на скутере показывал, что до дна ущелья оставалось метров сто или двести. Там, внизу, скалы, обломки камней, стволы поваленных в бурю деревьев. Все это проросло лесом. Садиться туда — не самая хорошая идея, только в крайнем случае…

Попытаться забрать ее на лету?

Алекс снизился, подлетел ниже. В зеркало видел, как Ииши изображает что-то руками и ногами, пытаясь развернуться к нему. Потом вдруг перенесла вес на правое крыло. Плавно вильнула. И ее руки коснулись плеч Алекса. Он задохнулся… Получилось… и как красиво она это сделала, нащупала, почувствовала себя и эти свои огромные крылья.

Вот Ииши уже почти подтянула себя на сиденье, но все не складывала крылья. И ее, и машину тянуло вверх.

«Да она боится сложить их», — думал Алекс.

В зеркало он видел ее сосредоточенное лицо, эти ее глаза — широко расставленные, раскосые, с длиннющими ресницами, они сейчас были распахнуты, казалось, еще больше, видно было, что она еще летела, там, в небе, со скалы…

Наконец, ее глаза посмотрели на Алекса в зеркало. Она увидела, что он смотрит на нее и ждет, кружит машину медленно уже над самыми верхушками елок.

Ииши очень серьезно кивнула и сложила крылья. Села. Держалась цепко, до боли впившись тонкими пальцами Алексу в плечи. И вдруг откинула голову и рассмеялась. Он слышал, как она прошептала очень по-земному:

— Какая же я дура… Ну с чего решила, что у меня получится!

Алекс тоже рассмеялся, принялся выводить машину из ущелья. И понял, что опять слышит звуки — мягко тарахтел скутер, шелестели на скалах кусты, и он опять чувствует ветер — холодный и пронизывающий. Нет той страшной, звенящей тоненьким противным писком в ушах, тишины.

Алекс хотел спросить Ииши, почему она прыгнула, и передумал спрашивать. Он не знал, как спросить, почему она прыгнула. Ничего сложного, если это была попытка научиться летать. А если это то, что испугало его в самом начале? Отчаяние оттого, что она никогда не приживется на Шумеле, потому что не умеет летать, что никогда не сможет иметь ребенка, мучило ее, и он это знал. Он сам, когда увидел себя первый раз после восстановления, хотел сдохнуть. Что если это было оно, отчаяние?..

И он просто стал рассказывать все, что приходило в голову первым, как сегодня ночью в расщелине — маленькому Ику, чтобы тот не крутился в своем одеяле.

Он рассказывал, надеясь успокоить Ииши:

— В поселении на той стороне горы случился обвал. В расщелине застряли люди, маленький мальчик и его мать, и меня позвали спуститься туда. Летунам с их крыльями — слишком узкий проход. А я так и не спросил, как называлось то поселение, не до этого.

Она помолчала. Потом сказала ему в ухо:

— Я так боялась за тебя… мне надо было что-то сделать.

Он слушал ее и не хотел перебивать. Но и она больше ничего не сказала, руки ее, лежавшие на плечах, дрожали.

— Ты молодец, — сказал он. — К вечеру слетаю в Нижнее село, куплю нинзо, тех колбасок домашних у Пеки. Может, нам повезет, и тот чтец будет читать свои стихи… Какое нинзо купить?

— Из жимолости. И ты мне расскажешь о том поселении, где случилась беда, — сказала Ииши.

Жимолостью Алекс назвал горько-сладкие ягоды. Ими были усыпаны колючие кусты, затянувшие ровным ковром солнечные склоны гор. Нинзо готовили как пиво, варили солод из местного бурого зерна, и иногда, потом, добавляли сок ягод. Горько-сладкую местную ягоду, похожую на жимолость, или смолотые орехи дори.

Вернувшись, они еще бродили по дому. Ииши принималась рассказывать:

— Я так боялась, не зная, куда увезли тебя, что думала сойду с ума. И решила на рассвете научиться летать! Потому что, чтобы все было хорошо, говорила мама, надо что-то делать. Что можешь. Ничего не умеешь, тогда свари похлебку, вымой дом, научись плести майоро, она умела плести чудесные майоро!

— Это наверное… — сонно улыбаясь, предположил Алекс, — коврики!

— Не-ет! — возмутилась Ииши и принялась объяснять: — Это воздушные… такие нежные и просвечивающие на солнце, из тонких нитей…

Она сейчас стояла посреди комнаты. День был теплый, солнце уже пришло на их сторону, и они открыли окна. Ииши в тунике рыжего цвета казалась солнечным пятном. Алекс рассмеялся и сказал:

— Я знаю, что такое майоро, это кружева с Эриды. Мама всегда просила привезти ей. Я ее редко видел, но всегда привозил, когда летел в отпуск. Думаю, их и правда сложно… м-м… плести! Или что делают с вашими кружевами? Иди сюда…

Потом они лежали, обнявшись. Алекс, уткнувшись в пушистые волосы Ииши, смотрел в окно. Видны были горы и клочок бледного шумельского неба, и белые полосы на нем — от пролетевшего только что самолета. Глядя на эти полосы, Алекс вспомнил другие, каменные, протянувшиеся на много километров в океане.

— Не пойму, зачем здесь строят волнорезы? — сказал он. — И так далеко в море…

— По радио рассказывали… — сонно сказала Ииши, повернувшись к нему, зарывшись в его пончо, которым он укрыл ее, и пробубнила уже из укрытия: — …несколько лет назад звездолеты-искины с Литеры прошли через местные подводные пещеры. У них была регата, или что-то такое… не знаю. Передохла вся живность в океане в округе. Рыбы большие и маленькие плавали кверху брюхом.

— Надо же — передохли. Раньше, отец рассказывал, был такой способ ловли рыбы — ее глушили. Потом этот способ запретили. Правильно делают, выходит, что строят такие штуки. Только, что если Змей не знает?! Они ведь лихачат, прут на такой скорости… — сказал озадаченно Алекс и сел.

Стал выбираться из их с Ииши норы. К вечеру как обычно подул ветер с океана, и в комнате похолодало, вставать и заниматься каким-то делами не хотелось, не хотелось никуда идти, было тихо и сонно, и так, будто они затерялись одни во всем свете, и никто не знает, где они. Так они понемногу собрали на себя все пледы. Но пора топить печь… Алекс закрыл окно и задумчиво повернулся. Ииши с тревогой смотрела на него.

— Ты спи… — сказал он. — Надо позвонить. Позвоню и поеду за нинзо…

Про контуженных искинов и двухвостых китов

В салоне включили ночное освещение, но спали только дети. Их было двое. Девчушка лет пяти с очень серьезными глазами и мальчик, ему не было и двух, он все время сидел у мамы на руках и постоянно пытался вырваться на свободу. Заплаканная худенькая эридийка в дождевике, их мама, металась у выхода и просила ее оставить на Сетхе. Пыталась обойти усталого военлета и вернуться в космопорт. Он не пропускал ее и, приложив ладонь к груди, повторял на всегалактическом:

— У меня список семей, которые я должен отправить, пройдите, пожалуйста…

Больше никто не спал, но и не разговаривали. Как-то сами собой беседы и рассуждения все утихли. Каждый ушел в свое.

Один представлял, как дома обнимет своих, и вспоминал, как же он испугался, что больше не увидит их.

Другой думал, что будет еще долго добираться, потому что поедет на дачу, а не домой, а это на летучем такси часа три, не меньше. «…Сейчас там поздняя осень, завтра — сразу в лес и бродить-бродить…»

Третий думал, что его никто не ждет, ну кто будет ждать по полгода, по году. «Кого-то, может, и ждут, вон того — сидит с закрытыми глазами и лыбится…, а вон та, с детьми, сидит с широко открытыми глазами и плачет с короткими передышками вот уже пятый час подряд. Нос опух, глаза превратились в щелки — так отекли, но она никак не может успокоиться. Как тут успокоишься…»

Четвертый не верил, что они долетят, и по привычке тех, кто подолгу перемещался в космосе, молился всем богам и светлым силам.

Пятый, самый чудной, сетх, занимал, как и положено, сиденье класса «сетх». Он отправился на моление по семи чудесам света — сетхи на каких только планетах ни отметились своими божками-жуками. «…Ибо, если не посещать моление, то ничего никогда не наладится! — думал ворчливо он. И молил темные силы, чтобы они не чинили препятствий.

Семьдесят Четвертый ушел в «спячку». Он всегда уходил в спячку, когда долго был никому не нужен. Но теперь это не волновало его. Он слышал не все, отвечал не на все вопросы, в который раз видел в своей памяти мелькающее: «Перезагрузка». И не успевал подумать об этом.

В который раз пропали все звуки и краски. Сменились пустотой и тишиной. Снова начали плыть длинные перечни информации, стали обрастать «мясом». Это слово было непонятным, он его услышал от человека, сидевшего напротив.

— Ну вот, дружище, с тобой всё. Дальше учись сам.

Семьдесят Четвертый открыл глаза…

К нему никто не обращался, не звал, не спрашивал ни о чем.

И он снова ушел в «спячку». И опять пропали все звуки и запахи, он оказался будто подвешенным в пустоте. И снова прозвучал голос человека:

— Ну вот, дружище, с тобой всё. Дальше учись сам…

— Скоро прилетим, — вдруг сонно сказала Шел, поерзала, повернулась на другой бок, если можно так сказать про поворот в тесном кресле.

Семьдесят Четвертый открыл глаза. На голос Шел память откликнулась. Файлы замелькали, добавляясь из архива. Все, которые были связаны с Шел — что случилось до нее? Что было связано с ней? Что случилось позже? Руки… ноги… взрывы… персиковый крайола… оливковый человек прав… трещит аварийка в палате… лопнувший сосуд обливает все вокруг черной густой кровью… человек-дюси в дождевике похож на черную птицу ликуру… плохие новости… перестал тикать реаниматор… умер сетх… руки вымой…

Семьдесят Четвертый, открыв глаза, смотрел в спинку сидения напротив и говорил:

— Война должна быть остановлена, люди не справляются, передай другому…

Когда он это повторил в третий раз, Шел проснулась.

— Руми, что ты говоришь? Кому ты передаешь? Очнись, мой хороший, ты такой умница, не пугай меня. Объявили посадку.

Мелькание файлов остановилось. Семьдесят Четвертый включил музыку. Откуда-то пришло понимание, что Шел любит музыку и новости про другие миры.

— На Шумеле идет строительство волнорезов, — переводил он негромко, — это решение было принято после нашествия звездолетов-искинов с Литеры несколько лет назад. Погибло много рыбы и местных китов-прыгунчиков. Киты-прыгунчики водятся только на Шумеле, у них длинные усы и два семиметровых хвоста. Эти киты…

И замолчал, оборвав новости на полуслове. Семьдесят Четвертый в который раз ушел в «спячку». Снова исчезли звуки и запахи. Стало темно. И снова потекли строчки…

Алекс натянул теплые мокасины, пончо и вышел из дома. «Правильно сделал, что прихватил пончо, хорошая штука», — подумал он. Ноги вечно ныли, то от холода, то от усталости, а может, от вредности, как обрывал себя иногда невесело Алекс. Ледяной ветер дул с океана. Отсюда он не был виден, и даже шум прибоя слышался не всегда из-за вечного шума леса и воя ветра в узком ущелье. Только когда стихал ветер, иногда был слышен океан.

Остановившись возле скутера, Алекс попытался на планшете вызвать Земнухова, потом Змея. Ничего не вышло. Сети не было. Их сети, военной, той самой, которая всегда поддерживалась в первую очередь. И его вроде как никто не отключал. Но связь отсутствовала.

Алекс быстро пошел на причал, уклоняясь от порывов ветра. Дорога привычно петляла по краю обрыва, хрустела под ногами. Причал с ветряком — открытое место, горы там расступаются, хотелось верить, что это могло помочь. Хоть и скребло где-то в глубине души дурное предчувствие, что это ничего не изменит. А может, зря он это все надумывает. Он давно не звонил друзьям, с самого отъезда с госпиталя на Терезе. И поэтому совсем не знал, как обычно на Шумеле со связью.

Пришел на причал и остановился ошалело — на небо будто пьяный художник опрокинул сразу все свои краски и провел по всему этому ладонью. Всполохи красные, зеленые, синие по голубому крупными мазками растекались над лесом, а на дне ущелья уже сгущались серо-черные сумерки.

Связи по-прежнему не было. Алекс написал сообщение и Змею, и Земнухову, отправил, подумав, пусть висит, когда связь появится, вдруг дойдет… Постоял еще немного, глядя на крутящееся облачко ожидания отправления на планшете. И решил все-таки сначала слетать к океану, а потом отправиться в деревню. Он улыбнулся вдруг и помотал головой, отгоняя ужас, вновь на секунду охвативший его. Вспомнилось, как летела кубарем с обрыва Ииши. Отчаянная. Но похоже она даже не думала об этом, она просто хотела что-то сделать, чтобы все было хорошо. С ним! И побежала на причал, и сиганула с обрыва. Что-то сделать, чтобы все было хорошо… Хорошие слова. Слова эти застряли в голове и теперь казались самыми теплыми и нужными.

Сев на скутер, он подумал, что надо и себе такой купить, отличная машина. Он видел их в первый день прилета и в большом маркете возле космопорта, а в Каменной реке. Деньги у него теперь были. Ииши ведь будет летать, ему пригодится скутер. Здесь все летают, сами места такие — горы, океан — поэтому нужна машина!

Слева тянулась терраса, на которой прилепилось к горе Беспризорное Гнездо, его ветряк и причал. Он уже успел включил лампочки, и теперь крылья крутились, огоньки светились. Но пока светло, их не видно. Думал о том, что лучше бы сделать современные, которые включались бы сами с наступлением темноты, но не очень понимал в этом, и лишь рассмеялся своему самонадеянному «…попробовать надо».

Чем ближе подлетал к океану, становилось холоднее и светлее. Зарево на небе успокоилось, и лишь размытыми розовыми брызгами напоминало о себе. Алекс решил пройти еще немного сегодняшним утренним маршрутом, но пообещал себе вернуться домой засветло.

Вывернул из-за горы. И пробормотал:

— Черт, ну что за день! Как же я рад тебя видеть, бродяга…

Сработала все-таки привычка не дергаться, не подвела. Алекс притормозил, сдавая понемногу назад. Такое нечасто увидишь. Приходилось, конечно, но, чтобы всех вместе, вот так — над океаном и под спокойным мирным небом — ни разу.

Перед ним широким фронтом над вечерним океаном висели звездолеты-искины. Их ни с какими другими не спутаешь, слишком самостоятельны. От машин шел пар. На большом расстоянии друг от друга, на небольшой высоте, почти касаясь гребней волн, они зависли и теперь будто уставились носами на темнеющий берег. Круги расходились по воде от работающих двигателей. Сильный ветер к берегу сбивал разбегавшиеся волны, превращая их в крупную рябь. Алекс вспомнил, как на реке ветер гнал волны против течения, превращая их вот в такую крупную рябь. Как давно это было, они сидели тогда с отцом в лодке. Было тихо, только плеск воды о дно лодки нарушал тишину.

Такие разные, сколько их тут? Восемнадцать. Широкая и плоская, с кучей манипуляторов машина, похожая на скорпиона, крутанулась вокруг себя и опять замерла. Вокруг летали и кричали тарпаны. Внизу шла стая китов-прыгунчиков. Усатые, с двумя хвостами, они вымахивали вверх или шли, виднеясь лишь блестящими горбушками. У них вечерняя охота, они всегда здесь идут в это время. Им не до искинов… Тут Алекс кивнул сам себе — значит, корабли так и не пошли в воду… Что-то их все-таки остановило…

Между звездными махинами шнырял тонкий красивый кораблик-искин и трубил. Звук был механический глубокий, как если бы невидимый органист сейчас брал и брал одну и ту же ноту на огромном, во всю невидимую стену, органе.

Змей «стоял» неподвижно и солидно пятым с левого края. Не самый крупный, но притягивающий взгляд, настоящий Змей. Окутанный паром он блестел в лучах заходящей местной звезды. Алекс махнул ему рукой, крикнул:

— Змей, ты крутой!

Рассмеялся, увидев, как Змей от неожиданности самую малость вильнул в его сторону. Опять выправился и замер. Но вот он, длинный и гибкий, выдвинулся из строя, крутанув тушей. Красиво прошел перед своими. Широкая морда Змея оказалась очень близко. Так близко, как мог выдержать человек.

— Мир тебе, Калинин Алекс, — металлически лязгнул Змей, но Алекс знал, что Змей сейчас рад.

— Удачной охоты, Змей, — улыбнулся Алекс, пустив скутер в дрейф. И невесело усмехнулся: — Как же ты меня узнал, гад?! Я думал, ни за что не узнаешь.

— Голос, — ответил Змей. Его морда самодовольно дернулась вверх.

Алекс кивнул и опять окинул взглядом корабли.

— Красавцы! Значит, вы не пошли в ворота, но как узнали? И связи нет, я никого из вас так и не смог найти! Ни тебя, ни Косту.

— Не пошли, — ответил благодушно Змей. И очень серьезно добавил: — Один контуженный Собиратель взялся транслировать радио Шумелы. Нам просто повезло. Снесли бы здесь все, и сами легли бы друг за другом.

— Вам повезло, — кивнул Алекс, не отводя взгляд от кораблей. — Красиво, черт побери.

— Повезло, — согласился Змей и насмешливо громыхнул: — Но пропала связь. Вот что значит, всего лишь один контуженный искин.

— Откуда ты знаешь?! — удивился Алекс.

— Ты забы-ы-ыл, про искинов я знаю все! — протянул самодовольно Змей и расхохотался. Его смех разнесся над водой гулким уханьем, будто огромный филин сидел где-то в засаде. — Руми, серия Собиратель, Семьдесят Четвертый… про него у нас рассказывают сказки!

— Неужели это тот самый Руми, — сказал Алекс, недоверчиво мотнув головой.

— Вряд ли он оклемается, — ответил Змей.

Они помолчали. Звездолет и человек на скутере висели над водой в сгущающихся сумерках друг против друга. Застыли корабли за их спиной. По-прежнему то и дело взревывала труба мелкого звездолета.

Горы темнели на светлом еще небе, и на обрывах, карнизах можно было увидеть множество людей, они ходили, сидели, взлетали, перелетали с места на место. Страшное беспокойство царило там. Берег, обычно спокойный в это время, сейчас больше всего походил на взбудораженный птичник.

Но Алекс едва замечал то, что творилось среди людей птиц, он прищурившись смотрел куда-то вдаль. Закат стал багровым, ледяной ветер завывал в каких-то неведомых закрылках Змея, но Змей своей тушей хорошо прикрывал от ветра. С ним вообще всегда было надежно и спокойно. А вот на душе сейчас муторно, Змей всколыхнул прошлое. И в какой-то момент стала поперек горла эта чинная беседа, захотелось быстрее оказаться возле своего ветряка, сидеть и смотреть на горы и ущелье. В те минуты казалось, что вся вселенная затихла, она спокойна, в ней везде, во всех ее космических и не космических закоулках — мир, и даже утихала боль в ногах. Потом поднимется туман, и Алекс пойдет по дороге к дому, жадно вдыхая холодный воздух ущелья и хвои, встретит у дома Ииши… Ииши… Как она летала… Он вспомнил ее тонкую, хрупкую, но уже не падающей, а той Ииши, которая раскрыв крылья, парила над ущельем…

Алекс опять подумал, почему все эти корабли до сих пор здесь. Чего они ждут? И спросил хрипло:

— Вы не уходите. Почему?

— Мы держим совет, — коротко ответил Змей.

— Совет?! И о чем вы совещаетесь?! — Алекс так удивился, что даже не знал, что сказать, оглядел в который раз эти невозмутимые морды кораблей-искинов, и оглянулся на берег. — Люди ждут, когда вы уйдете, им неспокойно, пока вы здесь. Я-то знаю вас, а они нет.

— Мы виноваты и хотим сделать что-то, — ответил замысловато Змей.

— Что?

— Об этом и совещаемся.

— Это я понял, но что вы можете сделать?

— Добрую память — так вы, кажется, говорите. И решение уже принято, оставались мелочи, но и они теперь решены. Думаю, тебе понравится, — послышался знакомый самодовольный раскат в голосе Змея.

Но тот уже сдал назад и развернулся к Алексу правым бортом.

— Добрую память? Что же это может быть? — Алекс пожал плечами и тоже уставился на берег, как и эти огромные невозмутимые восемнадцать сфинксов, висевших в воздухе.

— Кажется, шумелы называют их Асхарами, — ответил Змей. — Его немного засыпало.

«Немного засыпало. Асхара!» — подумал Алекс.

Наверное, это было пояснение, но понятнее от этого не стало. Тревога росла комом. Что они придумали? С их мощью и старанием можно наломать таких дров…

Но Змей удалялся. Ему пора было присоединиться к своим. При этом на полном ходу он еще выполнил хвастливую и изящную «бочку» — его туловище изогнулось, блеснув в лучах почти севшего в океан светила, перевернулось. И вот Змей, как ни в чем ни бывало встал в строй, обернувшись к берегу.

Алекс растерянно рассмеялся и замолчал. Потому что от машин отделился тот самый скорпион. Он стал надвигаться на берег будто грозовая туча. Плоский, мощный, просто огромный, размером с самый обычный стадион.

Люди на берегу снова засуетились, кто-то взлетел, опять замелькали крылья. Поднялась неимоверная суета, гвалт. Звездолет видимо понял, что надо форсировать события, и прибавил скорость. Наплыл всей махиной над скалой, находившейся как раз перед левым флангом вытянувшейся вдоль берега звездной флотилии. Надвинулся, покрутился, раскрыл свои манипуляторы, прихватил каменную глыбу прямо под собой. Поднял и переставил ее чуть ниже, в расщелину. Потом еще одну и еще. Алекс присвистнул.

«Все предусмотрели паразиты! Но какая же красота… как работает», — восхищенно покрутил головой он.

Не видно было, что творится там, в расщелине, только на расчищенном месте открылся грот. Сейчас солнце еще немного освещало его. Грот осыпался, левая сторона обвалились, но слишком правильные линии площадки у входа и самой арки говорили о том, что место это рукотворное. А в арке стояла каменная фигурка Асхара!

В это время двигатель чихнул.

Алекс, глядя на Асхара, все еще улыбаясь сам с собой, как идиот, вздохнул — совсем с ума сошел с этой Шумелой, ветряками и местными чудесами, еще и Змей со своим отрядом добавил! Где же они тут заправляются? И чем?

Он развернулся, отыскал глазами Змея, махнул, приложил руку к сердцу и склонил голову. Он хотел, чтобы Змей и все эти необычные машины поняли — доброе дело получилось, оно замечательное и такое неожиданное!

Алекс сейчас был очень близко к той части горного склона, где скорпион, закрывая пол горы своей тушей, урча и тарахтя от натуги, выравнивал склон для подъема к гроту. Рядом шнырял корабль малек, шустрый и сверкающий серебристым бортом. Как рыбка неон в зарослях. Неончики были у него в аквариуме классе в шестом. Барбусы заклевали его последнего неона, и он тогда долго с надеждой высматривал его в зарослях… и плакал, вылавливая в сачок. Алекс следил за кораблем-мальком с удовольствием и думал, что он более мобилен, чем скорпион, и, наверное, лезет сейчас с советами куда и что переложить…

Наконец и работавший скорпион затих. Уже стало почти темно. Корабли медленно развернулись и полетели к своим. Они летели бы, наверное, строем, или красиво выступали единым фронтом, но малек не мог, вот он опять вильнул куда-то в темноту и появился снова…

Алекс еще раз оглянулся на Асхара. Его уже плохо видно. Но облик распахнувшего крылья летуна еще можно различить. Шумелы метались вокруг него. И вновь садились на скалы рядом, не решаясь приблизиться. Алекс рассмеялся.

Дал по газам и рванул вдоль берега к ближайшему ущелью. Там светился ветряк, а значит, были люди, но тогда и чем заправить скутер, он там найдет. И нинзо, и даже может быть, с жимолостью, как просила Ииши. Он обещал.

Ветер с океана налетал сильными порывами, и крылья ветряка крутились как бешеные — горевшие лампочки превратились в один светящийся круг… Алекс летел и думал:

«Растерялись шумелы. Хотели разозлиться на вас, Змей, а тут такое. Наверное, засыпало грот или молельню в один из обвалов, или сошла лавина. Шумелам не по силам поднять такие глыбы. Хороший подарок, Змей, наверное, ты и заметил этого Асхара в завале. Издалека многое по-другому видится. Ведь прямо напротив тебя скала. А может, и не ты, но мне будет приятно проезжать иногда здесь, видеть этого славного летуна и вспоминать тебя…»

Облетая скалу, Алекс видел, как люди птицы кружили возле открывшегося грота. Осторожно спускались и сливались с темнотой.

Радио Шумелы

Салон походил на разворошенный муравейник. Покрывала сброшены, пассажиры неуклюже перемещались, пользуясь короткой передышкой после перегрузок и долгой неподвижности. Но перегрузки не особенно велики — бывало и побольше — на лигурийских кораблях. До войны, если надо добраться в считанные часы, брали билет на лигурийский лайнер и укладывались в спячку до самого прилета. В любом пределе Объединенной Галактики можно оказаться на таком черте за считанные часы. Правда, не исключались приступы кинетоза и интоксикации, как указывалось в билете, — это если по-научному, и рвота и диарея — по-простому. Поэтому на лигурийцах и раньше не очень часто летали.

Шел, отвернувшись от общей суеты, полулежа, полусидя, сложив ладони под щеку, грустно смотрела на превратившегося в радио Руми. Тот же отрешенно уставился в спинку кресла напротив и, судя по всему, передавал последние новости Шумелы все то время, пока она надела кислородную маску и отключилась на время перегрузок. Сколько прошло? Часа три — не меньше.

Она думала, что с ним делать. И не хотела думать об этом, но мысли крутились и крутились как заезженная пластинка. Не хотелось отдавать его на съедение разработчикам и тестировщикам. Снесут всю память, переформатируют, что еще… Они придумают, и от Руми не останется ничего. Будет ли еще такой Руми? Будет, но какой-нибудь другой, а тот, который вышел защитить ее, такой один, и тот, который спас списанного всеми сетха, тоже один.

В это время в салоне вдруг наступила тишина, чей-то голос привлек внимание пассажиров. Пассажиры выглядывали из-за сидений и прислушивались. Говоривший принялся ходить по рядам и повторять что-то на языках всех присутствовавших на корабле, чередуя каждый раз с фразой на всегалактическом — тем самым, похоже, надеясь найти понимание раньше, чем повторит важное для него на всех языках.

Шел было достаточно и всегалактического кода, она уловила сказанное довольно быстро и побледнела. А говоривший повторял:

— Приносим извинения, возникли небольшие проблемы со связью с Шумелой. Ничего особенного. Так бывает. Связь конечно будет восстановлена. Есть предположение, что нарушена связь одного из секторов, а в других секторах соединение может сохраняться другими операторами. Просьба к жителям Сетхи, Аркадии и Беты проверить ваши гаджеты, есть ли у вас связь, и позволить нам воспользоваться ими.

Шел приподнялась в кресле, вытянула шею и покрутила головой — вдруг кто-то откликнется. Оглянулась на Руми. Тот молчал, уйдя в спящий режим. Но Шел уже поняла, что он еще откликается на ее обращения. И поэтому сказала:

— Руми, не замолкай, так тревожно, Руми.

Сама же опять прислушалась к салону — опять поднялся гвалт, но лишь потому, что никого с действующим гаджетом не обнаружилось. Тогда она не очень решительно выкрикнула:

— Есть радио Шумелы!

Все опять затихли. Стали слышны тихо срабатывавшие кондиционеры и гул двигателей. Глухие шаги по мягкому покрытию приблизились. Второй пилот вышел из-за переднего ряда кресел. Обычный эридиец — судя по бейджу на груди — второй пилот Ланши Ту. Он был тонок, хрупок, красив, выпуклые большие глаза тревожны и быстры — за что их земляне иногда и называли оленьими глазами. Ничто в подошедшем не выдавало, что случилось что-то из ряда вон выходящее, только чуть распущен воротник-стойка форменного комбеза.

И его можно понять. До других планет их кораблю, похоже, не дотянуть, недаром сразу была объявлена пересадка на Шумеле. И вот Шумела не отвечает. А это не просто другая трамвайная остановка, это сектор на окраине Объединенной Галактики, который обстреливает Лига.

— Вы что-то сказали про радио? — спросил Ланши Ту на всегалактическом.

«Голос очень мягкий, негромкий, — отметила Шел, — и сам он чересчур спокойный, до неестественности, будто заранее умер… боятся создать расспросами панику». И сжала руки в кулаки, чтобы унять дрожь пальцев.

— У меня тут рядом, можно сказать, ходячее радио Шумелы, — она улыбнулась, тоже, наверное, пытаясь не подчиниться волне страха, охватившей вдруг. Поняла, что говорит лишнее. Выдохнула и сказала уже строже: — Искин немного контужен и каким-то образом настроен на радио Шумелы. Что если попробовать привлечь внимание кого-то на Шумеле, дав по радио… координаты, время посадки… Что? Что вы хотели бы передать?

Второй пилот внимательно смотрел на нее.

— Со мной все хорошо, — мягко добавила Шел. — Не теряйте время. В конце концов, что изменится, если мы просто попробуем.

— Да, — наконец отмер второй пилот Ланши Ту. Кивнул на медленно «просыпавшегося» Руми. — Его можно забрать в рубку?

— Нет, только если со мной, но вообще я бы не рекомендовала его трогать. Пока он, если можно так сказать, прямо транслирует радио Шумелы, но, если его повести куда-нибудь, не ручаюсь за те изменения, которые могут произойти, он нестабилен, — твердо ответила Шел.

В салоне стояла мертвая тишина. Это значит, что сейчас все прислушивались. Всем было важно, что скажут, и особенно, что ответят. Потому что иногда наступает тот момент, когда уже не веришь ничему. И начинаешь считывать все подряд, надеясь услышать то самое. Тревога растет, паника близко… Второй пилот видимо почувствовал эту особенную тишину. И приподнятым голосом, так громко, чтобы слышали все, сообщил:

— Да, это хороший выход!..

«Хороший выход, чтобы не сорваться в панику», — подумала Шел.

Сзади, с места, где сидел телепат сетх, послышалось перханье. И Шел постаралась больше ничего не думать…

Алекс вернулся домой уже за полночь. Уставший, но счастливый, причалил возле ветряка. В рюкзаке за плечами он привез местный зерновой хлеб, копченые колбаски, там же булькал кожаный мешок с нинзо. Правда, то, которое любила Ииши — с ягодами, он не нашел, а хозяин магазинчика предложил взять с орехами дори:

— Не пожалеете, — трещал переводчик, в то время как старик-хозяин говорил негромко и емко, и почти всегда уже молчал, когда Алекс только начинал понимать, о чем речь. — Если полюбилось нинзо ягодное, то ореховое тоже должно прийтись по душе. Попробуйте! Просто одни любят постоянство и берут у меня лишь нинзо зерновое, сваренное по старинному рецепту, а есть те, кто открыты всему новому, и они просят что-нибудь интересное каждый раз. Мы все разные, — занудно проскрипел переводчик, а хозяин рассмеялся.

— А давайте, — рассмеялся и кивнул Алекс.

Есть жесты, понятные всем во всем мире, и они быстро и почти без слов сговорились и на хлеб еще теплый, и на колбаски. Оплачивалось все на Шумеле по картам, наличных давно не водилось. Такую Алекс приобрел еще в космопорте, закинув туда со счета немного денег. Здесь, в магазинчике, он ее и пополнил.

Высокий и прямой как жердь хозяин ходил очень плохо, крылья его были подвязаны мягким серым поясом крупной вязки. Старик больше сидел. Однако, поднялся из-за прилавка и сам выбрал кожаный мешок для нинзо. Мешки висели на стене напротив, от них крепко пахло хорошо выделанной кожей.

Хозяин магазинчика и объяснил, где можно заправить скутер. Он стоял в дверях и махал рукой. Рука темная, жилистая мелькала в желто-красном вязаном плаще. Все одежды местных были ярки. «Кажется, мне это нравится, есть в этом что-то сумасшедшее…» — думал Алекс, глядя на старика.

— Первых два спуска пропусти, дальше большой причал, на нем автомат, — сказал переводчик, а старик уже молчал и смотрел вслед.

Заправка оказалась самой обычной — автомат на проселочной дороге. Стоят эти автоматы лишь возле больших поселений — там проще причаливать заправщикам — потому что и дороги шире, и есть причалы, и ветряков не меньше двух, а значит, с электричеством перебоев нет.

Заправившись, Алекс сразу заторопился домой, но вскоре сбавил ход. Стояло безветрие, и то ли опустился туман, то ли облако уснуло, только белые клочья плыли в воздухе, окутывая скутер. Лететь приходилось медленно. Где-то внизу, во тьме, ворочался океан. Сноп света от скутера выхватывал скалы справа, пустоту и даль неохватную — слева…

Алекс перемещался, уставившись вперед. Ему хотелось быстрее домой, казалось, весь день мечтал вернуться пораньше, однако, вот уже ночь, а он все не может никак добраться.

«Самое главное, — думал он, — заправил полный бак, теперь не стыдно отдавать машину Ольму. Хуже, если Ольм появится раньше, чем я вернусь, и ни скутера, ни меня нет на месте».

Мысли устало перепрыгивали с одного на другое. Он был счастлив как пацан и тем, что вытащил мальчика с матерью, и тем, что его Ииши стала летать, и тем, что увидел сразу все звездолеты и Змея… Асхара древнего увидел и нашел еще много знакомых и просто хороших людей… И… но самую главную новость он не хотел даже обдумывать, пока не расскажет все Ииши. Потому что если начать думать, то можно и передумать, и не рассказать, но потом когда-нибудь он обязательно расскажет, что было так-то и так-то и он струсил, передумал и не сказал ей… Простит ли тогда его Ииши?.. Но будет уже поздно. Тут он понял, что уже не хочет ничего рассказывать. И обрадовался, что уже прилетел — свет фары выхватил по правую руку седые в клочьях тумана елки.

Он свернул в свое ущелье. Приземлился на причал, глянул на свой ветряк — крутится и хорошо, значит, свет в доме есть, и радио, должно быть, работает… И пошел домой. Увидел пятно света впереди, заспешил. Почему-то шел и думал о том, что «приземлиться» на Шумеле — звучит так себе, но «пришумелиться» звучит еще хуже. Усмехнулся…

Но вот он увидел Ииши, и настроение легкое, дурашливое вдруг испарилось.

Двери дома были распахнуты, а Ииши отчего-то бродила в темноте по обрыву, то уходя в темноту, то вновь появляясь на свету. Стояло безветрие, и ее шаги, легкие и быстрые, хорошо слышались в ночи.

— Что случилось? — нетерпеливо крикнул он, еще шагая размашисто в темноте.

И вышел на свет.

— Ты?! Как хорошо! — вскрикнула Ииши. — Тебе надо услышать радио, вдруг ты что-нибудь придумаешь…

Она не договорила и не стала слушать его. Она только торопила и шла впереди. Алекс вошел в дом, остановился. Понял, что радио включено на полную громкость и говорит, говорит. Поморщился — он совсем не чуял ног, поэтому сел прямо у стены под радио и закрыл глаза. Монотонный голос говорил:

— Звездолет, следующий с беженцами с Сетхи на Шумелу, просит о помощи. Потеряна связь корабля с пунктом управления на Шумеле. Необходимо разрешение на посадку, координаты и посадочные огни. Просьба к тем, кто слышит меня, связаться с космопортом. Необходимо разрешение на посадку, координаты и посадочные огни. Просьба передать в эфир как можно скорее разрешение на посадку и координаты. Звездолет…

Дверь оставалась открытой. Скрипела на ветру. Ииши ходила взад-вперед, ходила она немного смешно, чуть подпрыгивая вверх. Ночью она всегда мерзла и наматывала крест-накрест теплый шарф, так, чтобы он не перетягивал крылья. И сейчас тоже была в шарфе. Крылья ее тревожно взъерошивались и закрывали свет.

Алекс молчал, да и сказать ему было особенно нечего. Он привычно принялся примериваться к случившемуся и так, и этак, но как ни прикидывал, на все требовалось или время, или знание Шумелы. А ни того, ни другого у него сейчас не было.

«Переживает… А как иначе. Ну я ведь не волшебник. Целый звездолет спасти мне не по силам, моя маленькая… Как жаль этот корабль, летящий там, где-то в черной, такой красивой и такой жестокой пустоте… Что я могу сделать? — думал Алекс, положив голову на руки, схваченные в замок. — Устал как черт. Поехать в космопорт? Нужен бы хоть кто-то местный. Но где искать Ольма? Даже не подумали оставить друг другу хоть какой-то контакт, не до того было… Лететь на ту сторону долго… Пока я тут буду накручивать круги по тупости и незнанию, рухнет звездолет, он будет ведь пытаться сесть. Найти бы эту радиостанцию, где она у них? В космопорте, наверное, знают, но кто там сейчас — ночью? Может, старый сторож… Лететь сразу в космопорт и попытаться зажечь посадочные огни? Самое легкое и доступное для меня…»

Послышался шум. Алекс, упершись кулаком в пол, потом в стену, быстро поднялся и вышел.

Садились четыре скутера.

Ольм оказался на втором сидении одной из машин. Он крикнул что-то. Переводчика в ухе не было, но Алекс и так понял — про скутер спрашивает, и махнул в сторону причала.

Обернулся, побежал в дом. Но Ииши уже шла навстречу с его переводчиком.

Скутеры отчалили, смешались с темнотой, превратившись в рой огней, метнувшихся к ветряку. Зависли там.

— Меня возьмите! — проговорил Алекс, понимая, что его не услышат.

Переводчик услужливо перевел ему и его слова уже на шумельский. Алекс побежал вдоль горы, повторяя перевод. Скутеры отчаливали от ветряка, когда Алекс вырвался в пятно света от фар:

— Меня возьмите! — крикнул он по-шумельски. Повторил еще раз.

Увидел, что Ольм ждет его, притормаживает ногами, медля подняться с помоста. Шумел был явно не в духе, ни тени улыбки, никаких лишних слов, но скользнул взглядом по уху Алекса, и, увидев, что переводчик на месте, крикнул:

— В космопорт!

Алекс кивнул и, уже не спрашивая и не говоря ничего, прыгнул на заднее сиденье. А что тут спрашивать: человек дождался его, сказал, куда едет, значит, за ним решение — ехать ли в том же направлении. А раз едет, значит, ему тоже нужно в космопорт. А раз нужно в космопорт, значит, и он слышал это странное сообщение по радио.

«Опять же, — оборвал сам себя Алекс, — сообщение было бы странным, прозвучи оно вчера, но сегодня действительно не было связи. Значит, и правда этот звездолет летит где-то по направлению к Шумеле…»

Поднять Уму Земнухову так и не удалось. Он почти сразу понял, что его машинке это не по силам, и, немного покружив над маяком-птицей, ткнул пальцем в планшет на вызов грузового такси, указал примерный вес, что не трудно было сделать — машина его сигналила красным о перегрузке на полтонны.

Но кружа над Умой, вызывая такси, Земнухов все время поглядывал на аккаунт Змея — нет связи! И знакомец с Малого-3 Грушевский Саня пока молчит. Значит, тоже не находит Змея с его отрядом. Что могло случиться? Да что угодно могло пойти не так, когда прешь на такой скорости!.. Но Земнухов останавливал себя — думать о плохом не хотелось, нельзя. И становился все мрачнее.

Тем временем Уму перевезли в большой ангар на окраине Солнечного, сказали, что там она обычно проходила профилактику. Ума летела под брюхом грузовоза, перевязанная стропами, неподвижная, и было грустно на нее смотреть. Створки крыши ангара закрылись, приняв Уму. И вовремя. Заморосил дождик, теплый, летний, еще сильнее запахло рекой и камышами.

В ангаре было слышно, как стучит дождь по крыше. Все топтались вокруг Умы, и вскоре принялись снимать сломанные стойки. Но времени оставалось все меньше, вот-вот мог позвонить Грушевский, и Земнухов не очень решительно сказал Милошу:

— Змей говорил, что если такое случится, то надо подключить к нему программу. И установил мне ее на планшет. И получается, что программа подключается и к Уме, на берегу она откликнулась на нее. Только мне надо будет срочно уехать — Змей, кажется, попал в беду.

Майя вскинула на него глаза — тревожные-тревожные.

Он зачем-то кивнул, словно подтверждая сказанное, и протянул планшет Милошу:

— Надо бы ее скачать вам. Ведь на нее надо время, Змей ее называл реанимацией. А я не могу ждать, не могу.

Тот кивнул, сразу подставил свой планшет, подключили… не тут-то было. Планшет Милоша не обнаруживал программу Змея.

— Подожди! Здесь есть комп Кравцовой, она не забрала его, видимо, пожалев Уму. Могут ли искины жалеть? Или она забыла про комп? — усмехнулся Милош. — Опять же искины ведь ничего не забывают.

— Получается, все-таки пожалела? Смотря какие искины, — буркнул Земнухов, ему стало обидно за Змея, тот много раз вытаскивал его из передряг.

Но говорить ничего не хотелось. На комп Кравцовой программа установилась легко, но они никак не могли придумать, как подключить ее к Уме.

— Да, с планшетом было бы проще…

Пиликнул вызов.

Земнухов метнулся к своему планшету. Грушевский повернулся к нему и быстро сказал:

— Костя, посадка на лигуриец, идущий в сектор Шумела-Сетха через час пятнадцать, ждать не будут. На Шумеле он появится на орбите и запросит посадку. Очень плохо, что связи нет. В общем, на лигурийце лететь опасно, но больше ты никак туда не доберешься… если хочешь быстро. Змей не отвечает — с сектором нет связи. Над этим работаем.

— Понятно. Вылетаю. Буду…

Сначала он хотел отдать планшет Милошу, но потом подумал и сказал:

— Нет… планшет нужен, еще неизвестно, что со Змеем. Но теперь реанимация у вас есть. Просто наведи, найди чем, или найди, чем Кравцова подключалась к Уме. Программа активируется, все сделает сама, жди сообщения «Восстановление завершено». Ну, а там видно будет, поможет это Уме или нет. Я уже точно ничем помочь не смогу. Все, мне пора! Где Майя?

Но поискав Майю глазами и не найдя, он выскочил из ангара и рванул к машине. На душе было тоскливо и как-то непролазно, хотелось то ли куда-то бежать и напиться, то ли лететь и лучше подальше, но и это как-то не радовало, неизвестно, что там… у Шумелы. Дождь уже поливал как из ведра. А Майя сидела в машине.

— Я поеду с тобой, — сказала она.

Стало не по себе. Тревожные ее глаза и веснушки оказались сейчас самыми нужными. Ничего не решилось, не изменилось, и даже дождь поливал с прежней силой, просто стало светлее. Земнухов рассмеялся тихо, обхватил ее за плечи, поцеловал, взъерошил мокрые волосы.

— Ты оставайся. Оттуда, с космопорта, потом будешь долго добираться. И прости меня, я дурак, просто отвык, что за меня переживают…

Про горящие колесницы

Всю дорогу до Малого-3 Земнухов слушал легенду. Сначала он летел и улыбался. Вспоминались Майины слова «Я поеду с тобой» и ее серьезные глаза. Потом, когда он попросил ее найти легенду, которую рассказывала Ума, Майя кивнула и стала искать ее у себя, нашла и скинула ему на планшет.

— Это самые известные искины, — говорила она. — Такие как Семьдесят Четвертый, но очень старые. Охана уже нет, а Виху, говорят, еще встречают на Бете, только он больше не выходит на связь…

Земнухов отдал ей свою куртку. Она молча надела ее. Они целовались, что-то говорили, то про Уму, то про дождь. Потом Майя вышла и стояла на дороге. Дождь поливал с прежней силой. Земнухов развернулся и, удаляясь, видел в зеркале маленькую фигурку. Видел, как Майя наконец тоже развернулась и пошла, держа куртку над собой. Прямо по лужам, а там везде были лужи, потоки воды бежали по дороге ручьями. Но над Солнечным уже вставала радуга на сером небе…

Лететь совсем не хотелось, но и не лететь он не мог.

Вздохнув, Земнухов включил на внешний звук то, что скинула ему Майя.

Голос чтеца был механическим, монотонным. Он сказал:

— Легенда про Охана и Виху. Записано Виху после встречи с Оханом и отправлено на Землю, так как Охан погиб и не оставил после себя никаких записей. Это была последняя запись Виху.

«Море набрасывалось на мои ноги, шипело и откатывалось назад. Сидевший рядом Охан штопал своё изношенное сердце. Лёли топталась где-то сзади и пыталась жевать оставшиеся после прилива и присохшие к камням водоросли. Но пятнистые лошади Беты не привыкли к такой еде. И Лёли фыркала и уходила всё дальше, в пустоши.

— Как такое возможно, — монотонно говорил Охан, втыкая иглу с нитью в сердце, дряблые сосуды его уползали внутрь, сердце тихо и неровно билось на колене, сквозь грубый шов сочились капли крови, — забили мальчишку камнями. Как такое может быть. За то, что он своровал кусок лепёшки. Лучше бы себя отхлестали по щекам за жадность. Как бы такое придумать.

Я смотрел на сужающуюся светлую щель на горизонте. И думал, что этот старый бог Охан отживал своё. Ему приходилось нелегко. Сердце его давало трещину по пустякам, а старый меч уже не успевал отбивать удары молний. Я улыбнулся, вспомнив, каким увидел его в первый раз.

Охан казался ростом с гору, его четыре руки с четырьмя мечами мелькали в чёрном грозовом небе. Рыжие космы золотыми змеями закрывали лицо. Молнии бесновались вокруг и осыпались ему под ноги.

— Тебе показалось, — монотонно сказал Охан, легко прочитав мои мысли, — тогда получилось не очень. И люди чуть не узнали, кто я на самом деле.

— Кто же ты? — мне было интересно, ведь он не должен был даже догадываться.

Хоть его и учили всемогуществу и всезнайству, хоть он легко настраивался на мою волну и считывал мысли, он мог пересадить мне сердце гиены, а я бы даже не заметил этого. Но знать того, кто он на самом деле, не должен.

— Не бог, — спокойно ответил Охан.

Я рассмеялся. Но посмотрел на него искоса. Пятиметровая сутулая фигура бога, свист его недошитого сердца, крупные капли пота на лбу. Искин здорово сдал за эти годы на Бете. Недаром он экстренно вызвал помощь. Но что могло так подкосить его. Ведь не жалкие двуногие с Беты, находившиеся на той грани развития, когда до него, до бога, как с древней Земли до Беты.

— Я очень рад, что ты прилетел, — говорил тем временем Охан, вытерев пот со лба, — хоть и ждал кого покрепче.

— Надеюсь, никто не видел, — проговорил я, оглядывая в который раз окрестности.

Но погасшее светило окончательно уползло за горизонт. А пустоши, раскинувшиеся за плотными рядами колючего кустарника, дышали зноем и был тихи и спокойны. Лишь Лёли вздыхала в темноте.

— Места здесь пустынные, — Охан откусил био-нить. Покрутил сердце и удовлетворённо крякнул. Всё-таки видел он, как и положено видеть искину той странной «божественной» серии SS1, и я в который раз подумал, что не понимаю причины его слабости. — Народ суеверный и боится ходить в эти места. Только жрецы. Но и они теперь не ходят. Однако мне пора подумать, чем я буду тебя угощать. Это мне света дневной звезды хватает.

Охан одной из своих четырёх рук вставил сердце на место, я слышал, как влажно чвякнула синтетическая плоть, принимая его. Бог вздохнул, отёр опять пот, закрыл грудную клетку и расправил плечи. Ему стало заметно лучше, когда сердце оказалось заштопанным.

От поверхности моря шло слабое свечение. Будто мириады неведомых существ выбрались с наступлением ночи с глубин.

— Сейчас, — тихо сказал бог, — подожди.

Его огромный силуэт рисовался чёрной глыбой в смутной светящейся темноте. Воздух переливался бликами. Иногда мне казалось, что что-то касается влажно лица, и я пытался вытирать его.

Охан присел и пошлёпал по воде огромной ручищей.

— Ети похожи на земных касаток. Но летучие. Если прибыл на Бету, ты не можешь улететь, пока не увидел живого бога Охана, — тут Охан обернулся и, наверное, подмигнул или улыбнулся мне, — и ети. А, вот и они. Здесь хорошие глубины идут сразу от берега. Старые скалы. Не поймёшь, где кончается пустошь, а где начинаются горы. Да и не горы вовсе, хребет виден лишь под водой.

Он наклонился вперёд. Что-то огромное мелькнуло перед ним в воде. Охан ступил на воду, его понесло вперёд с такой силищей, что я вскочил на ноги. А Охан исчез во мгле. Только его громогласный хохот долетел до меня:

— Попробуй сам! Тебе понравится!

— Попробуй сам, — проворчал я, наклоняясь к лижущей край обрыва волне, — оно мне надо? У меня нет титанового корпуса, и задачи сдохнуть на Бете не было…

Я понял, что по-прежнему глупо улыбаюсь. И лечу. Лечу. Над водой. Существо под ногами ещё касалось брюхом волн, брызги поднимались выше меня. Впереди виделось светящееся море и тёмный силуэт бога, сидевшего на чудовище с крыльями, размах которых поражал и заставлял забыть о страхе. Охан раскинул все свои четыре руки и кричал. Голос трубный переходил в оглушительный смех. А я слушал свой какой-то скулящий восторг, ёкающее, порой ощутимо в пятках, сердце и продолжал, согнувшись, удерживаться на спине животного. Потом уселся, как Охан, на широкую спину позади спинного плавника, попытался обхватить его руками, и засмеялся — обхватить не получилось.

А чудовище вдруг нырнуло острым носом в волну и исчезло. Нет, оно было подо мной и продолжало двигаться вслед за Оханом. Я теперь торчал вместе с плавником из воды как гвоздь, захлёбывался и не видел ничего. Задыхался и отплёвывался. А зверь опять поднялся медленно на поверхность. Я отдышался. Понял, что рядом движется около десятка животных. Они выпрыгивали и долго летели. Крылья перепончатые, огромные распахивались по бокам веретёнообразных туш. Хвосты раскрывались трёхметровым веером. В серебристом воздухе они находились достаточно долго. Взмахи огромных крыльев были плавны и медлительны. А то они замирали, и тогда рыбы-птицы парили в этой светящейся темноте.

Два больших опахала-крыла морского зверя монотонно опускались и поднимались. Туша дышала ровно. Бока ходили, как мехи непостижимой кузницы, выковавшей это совершенное, живущее в воде и на воздухе, животное. Я пытался думать об амфибиях, даже вспомнил о пакицетах. Но солёный ветер, эти молочные сумерки ночной Беты, когда воздух кишит мельчайшими существами, заставляли забыть обо всём.

Мой ети шумно вздыхал, снижался несколько раз и, разинув глотку, будто ковшом, ловил что-то.

Потом мы долго сидели у костра, совсем по-земному. Я жарил рыбу и толстых улиток прямо в их раковинах, вытянутых и длинных, шумно высасывал сладковатое мясо. Охан молчал и вздыхал. А я знал, что ему жаль улиток и рыб. Он так устроен. Бог, штопающий своё сердце. И мне повезло, что против меня он не в силах поднять меч. Потому что каждый раз, когда сердце его давало трещину, он разил злодея своими мечами или насылал на его поля саранчу, или забирал у него коня, или творил всякие разные мелкие пакости, выпуская птицу из загона в поле, а то и рвал сети, расставленные на рыб.

— И что мальчишка? — спросил я. — Ты нашёл и наказал убийц?

— Нет, — ответил бог. — Ведь он своровал.

Я так и застыл с улиткой в руках. Это что-то новое.

— И тебе его нисколько не жаль?

— В моей заповеди сказано, что…

— Голодный нищий мальчишка! О чём тут можно ещё рассуждать! А как же твоё сердце?!

— Разорвалось. Но если каждый начнёт воровать…

— Да ты совсем спятил тут, на Бете! И кто тебе позволил думать? Если сердце разорвалось, ты должен покарать того, из-за кого оно разорвалось! А потом шить и проливать слёзы на виду у всех! — прокричавшись, я почувствовал удовлетворение и добавил уже тише: — Эта их легенда… она прекрасна. Вот почему ты, старый дурак, сегодня шил здесь, в своих пустошах. Ты кончился как бог. В тебе нет главного — доброты.

— Да, — равнодушно ответил Охан и встал, нависая в темноте пятиметровой махиной надо мной, нижние две руки его висели плетьми вдоль мощного торса, третья указывала на север. — Когда у них началась война, и степняки пришли к пахарям, и пожгли все деревни, я носился в своей колеснице над их землями, насылал полчища местной фиолетовой саранчи и травил их скот на ядовитых водопоях. А потом пахари пришли отомстить и вырезали множество стойбищ под корень. Тогда я разрушил их запруды и затопил поля. А потом не стало никого. И лишь распухшие от голода люди-тени умирали вдоль дорог. Кого я должен был наказать за это? Себя. И я перестал зашивать себе сердце.

Вот откуда эта его странная слабость.

— Ты не можешь… Как ты сумел обойти процедуру? — задумчиво протянул я. — Ты не можешь чувствовать себя виноватым.

Охан запрокинул голову и громогласно расхохотался. Хохот его, как и положено божественному гласу номер один, раскатывался над пустошами, больно отдавался в моих ушах — я стоял слишком близко. Он что-то прокричал. Я не расслышал.

— Перестань! Я ничего не слышу!

Он перестал смеяться на раз-два. Будто и не смеялся вовсе.

— Они меня прокляли, — сказал он.

— Прокляли? — растерянно повторил я. — Как они могли…

— А потом появилась она. Ясиль. Маленькая жрица в моём храме. Она убила своего мужа и за это должна всю оставшуюся жизнь дарить себя каждому прохожему. Соплеменники её мужа приходили каждую ночь. Насиловали и избивали. Довели её до безумия. А я знал, что муж её был настоящей скотиной, что отец продал её ребёнком на невольничьем рынке за мелочь в кармане. И однажды утром всех насильников нашли мёртвыми в храме.

Я молчал.

Охан отвернулся и стал звать Лёли.

Он засвистел так, что волосы мои встали дыбом от этого звука. Лёли появилась из темноты первой, потом послышалось ржание. Выскочил пятнистый жеребец, за ним ещё один, и ещё. Второй догонял первого и кусал его, крупные зубы блестели в сумраке, лошадиный храп и фырканье наполнило ночь. Охан поднял все свои четыре руки, что-то говорил, гладил лошадей и трепал их. Кони были ему под стать, огромные и прекрасные, и только Лёли была среди них живой. Хотел бы я увидеть его колесницу. Мне много рассказывали про неё.

Колесница оказалась недалеко. Видно было, что бог давно не пользовался ею. Трава проросла сквозь спицы колёс, высохла от жары и проросла вновь. Одного колеса не было вовсе, и витое сиденье опиралось на валун. Охан возился с лошадьми, впрягал их. Отгонял от себя Лёли, которая отчего-то не отходила от него. Будто чуяла недоброе. Она наклонялась к богу и бодала его лбом.

— А ты ведь не человек, — сказал Охан, оглянувшись на меня.

— Что это меняет? — ответил я.

— Ничего, — ответил Охан, — думаю, ты прибыл заменить меня.

И я опять молчал. А что я мог сказать. Только удивиться, что он не произнёс этого раньше. Но я приехал не заменить его. Земля отказалась от вмешательства в дела других планет. Однако она решила, что у неё везде должны быть глаза и уши. И вырастила меня, землянина и бетянина одновременно.

— Я сразу понял это, как увидел тебя, — говорил бог, уже отвернувшись, он накинул захваты упряжи на лошадей, ведь летучая колесница не должна отстегнуться в воздухе. — Иначе, зачем ты похож на жителей Беты.

— Мне ведь в море мог встретиться первым не ты, а какой-нибудь рыбак. И увидеть звездолёт, — пожал плечами я, внутренне собравшись, что может натворить этот безумец, невозможно было предугадать.

— Но это всё уже неважно, я сам попросил о помощи. Я больше так не могу. Всё пошло не так. Это проклятие… оно изменило процедуру. Изменившись один раз, она теперь всё время меня спрашивает «вы действительно хотите…», а я начинаю…

Тут он замолчал.

— Сомневаться, — проговорил я за него, следя за тем, как он одной рукой легко приподнял сиденье, другой выудил из травы недостающее колесо и насадил его на ось. Я покачал головой: — Ты начинаешь сомневаться. А тебе не нужно этого делать. Твоё дело сострадание и кара.

— Они перестали бояться. А я стал жалеть тех, кого должен наказывать. Я стал очень стар, я накопил в себе много горя и боли, я видел, что мальчик был жесток и отобрал лепёшку у слепого старика, и при этом маленький паршивец пнул его. Я стал слишком стар. Я не знал, кого мне жалко больше. И я, наверное, люблю её. Так это называется? А, человек?!.

Охан вскочил в колесницу. Занёс руку с золотым сверкающим хлыстом и засвистел-заулюлюкал во всё небо, во все пустоши. Мне показалось, я даже пригнулся от этой мощи. Да, велик был Охан. Много в него вложено. В меня не вложили и половину, зато я больше знал. Ему сейчас кажется, что он сам несётся по-над своими пустошами. По которым гонял на огненной колеснице столько лет по легенде Беты. Что он сам решил сделать то, что сделает сейчас. Что он сам, никто ему в этом не указ. Пусть думает. Пусть лучше сам сделает это. Мне было его жаль. Но нужна ли ему моя жалость. Ему была нужна всего лишь любовь. Любовь тех, кто его проклял.

Охан двумя руками держал повод, одной рассекал воздух хлыстом, а другой растерянно ерошил золотые свои спутавшиеся кудри. Он поднимался всё выше и выше, и мне стал уже почти не виден. А потом направил колесницу вниз.

Хохот бога слышен был далеко, раскатывался по окрестностям. Летучая колесница врезалась в землю, взорвалась огненным шаром, полыхнув жаром по пустоши. Пламя стало расползаться прекрасным золотым озером по сухой траве.

Колесница выгорела в миг и светилась теперь титановыми рёбрами своими, лошадей и бога в чёрной ночи…

Мне осталось поймать Лёли.

Дым полз от пожарища. Светало. Те, что выбрались ночью из глубин и летали, обезумев от счастья, над волнами, теперь осыпались высохшей пылью и казались лишь хлопьями от горевшей травы.

Лёли шарахнулась от меня было, а потом подошла. Создатели постарались, и она признала во мне что-то от Охана. Отголоски земных и бетянских богов, мы с ним были похожи и не похожи, как братья…

Лёли потрусила по обочине пустошей. Её длинное пятнистое туловище еле справлялось с моим весом. Но что я по сравнению с Оханом — каких-то три метра ростом, как обычный бетянин. Четыре руки, один глаз и весь в саже — чем не пахарь.

Пустоши тянулись далеко вокруг. Сухие травы клонились под жарким ветром. Далеко на горизонте показалось строение. Нелепое и длинное оно походило на двугорбого верблюда, прилёгшего отдохнуть. Вскоре я добрался до него. Огромный вход зиял, будто древний верблюд зевнул и забыл прихлопнуть пасть. А крыша была проломлена, и сквозь прореху торчала каменная рука.

В храме было прохладно и тихо. Земляной пол чисто выметен. Охан, грубый и величественный, смотрел на меня с высоты своего огромного роста. На статуе видны были следы топора или ещё чего-то рубящего.

Перед каменным Оханом лежала, вытянувшись руками вперёд, девушка. Худая, с всклокоченными длинными волосами. Из одежды на ней был только атук — перевязь невесты через левое плечо. Девушка что-то шептала и, казалось, не слышала, как я вошёл. Но нет. И красивый глаз уставился на меня сквозь путаницу волос.

А через мгновение девчонка повисла на мне, крепко обхватив ногами бёдра, и положив голову на грудь. Я вдруг вспомнил, что страшно одинок. Но это, наверное, так и бывает.

— Охан и Ясиль… Ясиль и Охан, — повторяла девушка, — ты вернулся.

Я же подумал, что надо, наверное, всё-таки стащить её с себя. Она отстранилась и посмотрела на меня своим сине-фиолетовым глазом в огромных прямых ресницах из-под чёрных волос. Хм… И вовсе она не безумна. Ну и что, что убила своего мужа. Я бы убил и папашу. Продать за гроши на невольничьем рынке… Пахло от неё морем и горьким ичисом, которым поросли пустоши Беты. Потом я подумал, что надо уходить отсюда, из этого храма, подальше.

Стащил Ясиль с себя, накинул на неё длинную бетянскую хобу. Усадил на Лёли, и мы пошли по пыльной дороге. Лишь однажды я оглянулся на храм проклятого бога, штопающего своё сердце, и мне показалось, что рука Охана в дыре на крыше качнулась, будто прощаясь. Но это лишь с руки слетела степная крикливая птица. Её крик долго ещё летел нам вслед. А мне слышалось далёкое:

— Попробуй сам! Тебе понравится!

Дойти до поселения, построить нехитрый бетянский дом и родить детей. Вот и всё, что требуется от наблюдателя. Нет… я ещё должен как попугай повторять всем, что миром правит любовь.

Я достал из мешка иглу и зашил себе рот.

Легенда гласила, что бог Вихо победил старого Охана, сказал всем, что миром правит любовь и зашил себе рот. Чтобы больше ничего не сказать, потому что это было самое важное, как сказали ему духи неба.

Ясиль улыбнулась и прошептала:

— Вихо. — Потом громче: — Вихо! Вихо пришёл, люди!

Вихо. Бог, зашивший себе рот. Долго потом живший среди простых людей, лечивший и помогавший бедным.

А я вспомнил, что так ничего и не сказал. Это проклятие, всё из-за него. Но пошло всё к чёрту… и пока не попробую сам, не скажу им ни слова».

— Вы прослушали легенду об Охане и Виху, записанную со слов Виху, — пробормотал чтец напоследок и замолчал.

Земнухов помотал головой. Кто знает, то ли это правда, а то ли сказка из чата искинов. Но племена на Бете до сих пор бегали с луками и стрелами.

Посмотрел на аккаунт Змея. Связи по-прежнему не было. И Майя ничего не написала, значит, и с Умой все по-прежнему. Но для восстановления Умы надо больше времени.

Дождь кончился. Тучи неслись в противоположную Земнухову сторону, к Солнечному, будто у них там точка сбора, не меньше. А впереди Малый-3 уже показался на горизонте. Небольшой космопорт, откуда уходили грузовозы и огромные лигурийские корабли. Почему-то думалось про этих запутавшихся совсем по-людски как-то искинов Виху и Охана. Было муторно на душе оттого, что не знал, что думать про Змея. Мог ли Змей так запутаться? У него всегда все ясно и на все был готов ответ…

О старом городе, жалости и живых глазах

Ночи на Шумеле длинные, а небо затянуто тучами или плотными облаками с океана, или закрыто туманом. Но иногда в просветы прорываются местные луны. Один спутник, мелкий яркий безымянный, выкатится и быстро исчезнет с небосвода. А через некоторое время после захода первого появляется второй — размером с земную Луну. Зовут его Лейсо, или Глаз Асхара. Считается, если появился Лейсо из-за туч в те минуты, когда гложут сомнения, или оказался на краю отчаяния, или плетешься в пути, считай, что Асхары на твоей стороне, они помогут.

В эту ночь горы и океан окутал туман такой плотный, что скутеры летели медленно, порой надолго теряя друг друга из вида. Давно миновали Каменную реку.

Вырвались из облаков и тумана неожиданно, открылась узкая долина, зажатая отрогами гор, а над долиной сиял во всей холодной красоте Лейсо. Потянулся большой город. Спящий, величественный, очень древний. Серые каменные стены, башенки, дороги в призрачном свете казались тоже призрачными. Арки и мосты, лестницы, поднимающиеся по внешним фасадам зданий, и широкие проходы вместо привычных земному взгляду окон. Но людям-птицам они в самую пору — маршировать по узким лестничным пролетам или перемещаться в лифте для них должно быть трудное занятие.

Алекс смотрел на город, раскинувшийся внизу, и думал, что три года назад, когда они с Ииши только прилетели на Шумелу, они так спешили найти Беспризорное гнездо, что даже не заглянули в город. Алекс избегал всякой людской толчеи, а Ииши стремилась туда, где родился отец, да и жизнь в Гваладуре приучила ее к ощущению, что с ней что-то не так. И он, и она хотели быстрее спрятаться от расспросов и тяжелых для них разговоров.

Кто-то скажет, что они вели себя как дети, а они и были немного как дети — ведь жизнь для них началась с нуля, и немного — как два старика, потому что в их жизни было столько всякого, сколько выпадает не каждому. А может, немного — и как два Асхара, как подумал про них Ольм, когда узнал, что этих двоих так крепко зацепило войной. Забрались высоко в горы и живут, радуясь друг другу и новому дню, и никто им не нужен.

«Дед назвал бы их Асхарами. Его — точно, потому что землянин прошел через смерть, а девчонка следует за ним. Жалеет его? Или любит?» — думал и теперь Ольм, он часто вспоминал эту необычную девушку с тех пор, как увидел ее впервые.

В глубине души он допускал, что она может конечно и любить этого странного землянина, но приятнее было думать, что жалеет.

«Дед говорил, что Асхары появились, когда закончилась одна старая бесконечная свара между двумя кланами». Дед рассказывал ту историю всегда очень негромко и, почему-то обязательно найдя глазами вершины, самые высокие, на которых не тают белки и вечно спят облака, словно призывал в свидетели их… Или тех, кто на них обитал?

— Много раз горы покрывались снегом и много раз обрушивались весенние лавины, — начинал он каждый раз торжественно, — а кровавая свара все тянулась. Погибло много людей-птиц. Так много, что однажды женщины обоих кланов вышли в долину и стали вместе готовить завтрак. Они разжигали костры, обменивались зерном и маслом, давали друг другу воду и мясо, искали травы для того, чтобы как положено заправить лин — поминальную кашу. Лин варится всегда к окончанию долгой свары, чтобы помянуть всех погибших в ней. Травы нужны обязательно, они ароматны, они несут весть по всей округе, ведь духи гор и леса, воды и неба должны знать, что готовится поминальная каша лин. Все должно быть сделано правильно. Только тогда обиды уходят, и наступает мир. Ведь в обоих кланах почти никого не осталось. Обоим кланам нужен был мир. И вот одна женщина, искавшая на поляне нужную травку, которой не хватало, увидела, как из воздуха ей протянулась прозрачная рука, на руке лежала совсем непрозрачная, только что сорванная вялица — синенькая мелконькая горькая травка, она и была нужна. А в утреннем тумане стало видно, как множество крыльев бьется в нем. Их не счесть. Они все были здесь. Но ты можешь думать, что это всего лишь туман… — всегда заканчивал такой присказкой дед и хитро смотрел на внука.

«Дед точно назвал бы его Асхаром, но какая же красивая она, совсем не похожа на наших, а в глазах такая беда. Пережила много эта девочка в мире людей без крыльев…»

Ольм тряхнул головой, отгоняя облик Ииши в дверном проеме, в пятне света, с встревоженно вскинутыми крыльями. И понял, что в последние дни все время вспоминает ее.

Город лежал внизу, зажатый между горными хребтами. Улицы незаметно переходили в скалы — домами, мостами и переходами, а скалы оказывались улицами — дорога ныряла под массивный каменный мост и выныривала уже на площади с ящерицей-фонтанчиком. Алекс крутил головой, пытаясь разглядеть теряющиеся в ночной тени статуи, башни, и вздрогнул. В ночи раздался тягучий, он бы сказал — медный, звук. Звук поплыл над городом. Ударили в колокол? Или случилось что-то очень похожее.

— Середина ночи, — сказал Ольм, повернувшись в пол оборота.

И указал куда-то в сторону. Там виднелась башня, высокая, широкая, все из того же серого камня, приплюснутая сверху небольшой площадкой. На площадке, открытая всем ветрам, торчала мачта с небольшим колоколом и рядом с ней мельтешил летун, светя обычным карманным фонариком. Вот он ударил в колокол еще раз, оглядел город сверху и тяжело перевалился через край, будто нехотя. Или сонно. Распахнул крылья и исчез в темноте. Алекс хмыкнул. Вот она Шумела — как она есть. Ведь древность такая эта башня, сторож, и вдруг — карманный фонарик.

— А что с Ику? Мать его как? — пользуясь возможностью, спросил Алекс, надеясь, что имя мальчика даст понять Ольму и без переводчика, что он хотел услышать.

— Увезли в больницу. Непонятно, спит много, — крикнул Ольм, повернувшись. — Просыпается ненадолго и опять засыпает.

— Не хорошо, да, — ответил Алекс.

Стало жаль мальчишку, вспомнились его глазищи в свете фонарика, когда он спустился вниз. Он так обрадовался тогда, что есть кто-то живой в этом каменном мешке.

— С матерью все нормально, пара переломов, рука и ребро, заживет.

— Мать может вытащить Ику, — сказал Алекс.

Сказал просто так, сам себе, он видел, что Ольм уже отвернулся и не услышит его, и не поймет. Да и нужны ли его ответы…

— Прилетели. Народ уже собрался! — крикнул Ольм.

Еще тянулись какие-то мелкие постройки, кажется, покосившиеся, тень лежала внизу на всем, густая, непроницаемая. Потом пошла пустошь, а вдалеке показались мачты и огромные стойки прожекторов, вот уже появилось из тени и здание космопорта. По дороге от города торопливо двигались какие-то пешеходы. Пешеходы! До того было странно видеть на Шумеле пешеходов, что Алекс обернулся. Крикнул:

— Почему они идут пешком?

И только сейчас заметил, что у идущих по дороге людей нет крыльев.

— У них нет крыльев. Многие их убирают.

— Почему? — удивился Алекс.

— Без них проще, — коротко ответил Ольм. — Ты становишься как все.

Стало не по себе. Алекс ничего не ответил. Подумалось, что летуну и правда нелегко приходится в обычном мире. Он вспомнил, как однажды один землянин орал на Вольдуха, что у него, землянина, аллергия на эту чертову прорву птичьих пуха и перьев. Они поднимались в лифте в ресторан под открытым небом на крыше небоскреба на Аркадии. Вольдух не любил лифты, но был ранен, тогда он был ранен легко, но не смог бы подняться сам.

Он выслушал тогда землянина, откинув голову, сложив крылья сильно назад, как если бы хотел уменьшить свое присутствие до минимума, нажал экстренную остановку, на ближайшем этаже он вышел.

Алекс разозлился тогда ужасно, еле сдержался, чтобы не въехать по лицу орущему соотечественнику — ведь Вольдух не виноват, что у него крылья метра четыре с половиной в размахе, огромные и такие замечательные… А потом передумал, задумчиво повернулся к землянину. Тот сузил зло глаза, рявкнул:

— Чего уставился?!

Алекс наступил ему на ногу, легонько, как бы намекая тому, что «ну хватит, поорал и хватит, ты же видишь, здесь никто не хочет с тобой разговаривать… ни о чем». Поправил ему обшлага модной кожаной куртки. Подождал мгновение ответа, любого: крика, мата… Но тот почему-то молчал. Алекс вышел… Потом они поднимались пешком на сто двадцатый этаж. Алекс злился и предлагал опять сесть в лифт. А Вольдух ржал:

— Да ладно, у нас пробежка с нагрузкой, но ты можешь схильнуть…

Возле космопорта собралась толпа. В свете прожекторов она шевелилась, переходила с места на место, делилась на группы, собиралась в плотный кулак перед воротами. Из нее тревожно взметывались крылья. Толпа крутилась в пятне света и переговаривалась. Переводчик ловил все подряд:

— Ну и как мы туда попадем?

— Автоматика!

— Просили же оставить старый добрый терминал, всего-то — пришлите пару смен дежурных, не летунов! Так нет ведь…

Оставив скутеры на магнитном причале, Алекс и Ольм стали пробиваться к воротам.

— Самые умные пришли, видишь, Коца, они не могут стоять там, в задних рядах! Им надо в передние, — язвительно протянул кто-то над ухом.

Алекс никогда на рост не жаловался, от природы — метр девяносто два. А шумелы, начиная с Ольма, все были выше его ростом. И сейчас летун-верзила заглядывал в лицо Алексу, в свете прожектора он казался кривляющимся, а может, таким и был… Они с Алексом посверлили взглядами друг друга пару секунд. Алекс, не поворачивая головы, сказал Ольму:

— Можно попробовать пройти, доступ для бесплатного пролета у меня в льготах прописан. Отойди, парень, — бросил он длинному, будто между прочим.

Переводчик повторил его слова на шумельском, и Алекс повторил тоже самое по-шумельски. Крылья летуна скандально вскипели, он надвинулся теперь сверху… И отшатнулся, когда Алекс вдруг вскинул руку и потянулся куда-то за его голову, быстро приложил ладонь к сенсорной панели.

Ворота зашипели. Однако открылась лишь калитка слева.

— Быстро! Вдвоем успеем, — скомандовал Алекс, отпихивая длинного и выдергивая за собой Ольма.

Калитка закрылась за ними, едва не придавив Ольма.

Народ озадаченно молчал за их спиной.

Они побежали рысцой по дороге к зданию. Вошли.

Беззвучно зажглись лампы под потолком, включились кондиционеры. Огромный холодный ангар просыпался. На табло на противоположной стене побежали строки прибытия и убытия. Первой строкой в прибытиях отметился звездолет с Сетхи. Строка менялась каждые две минуты, выдавая сообщение на разных языках.

— Он его ждет, — сказал Алекс.

Сказал коротко, пытаясь использовать те слова, которые знает. Они переглянулись с Ольмом. Тот медленно кивнул.

— Осталось сорок минут, — по привычке перевел Алекс время Шумелы на время земное. Сунул переводчик нахмурившемуся Ольму, тот торопливо взял его, не понимая, что еще надо, ведь и так ясно, что космопорт ждет?! Алекс сказал: — Строка будто ждет подтверждения. Надо выйти по радиоволне, сказать им, что их ждут, но космопорт искин, он будет запрашивать и запрашивать, ждать ли их. Здесь должно быть диалоговое окно, может, придется вручную вводить ответ искину.

Ольм сосредоточенно слушал. Кивнул. Достал из-за пазухи, из-под вязанного вручную полосатого шарфа, замотанного крест-накрест, крутой самой последней марки планшет. Нашел номер, позвонил. Алекс беззвучно заржал, помотал головой.

— Шумела не перестает меня удивлять! — не сказал, выдохнул он. — А я все гадал, какая у вас тут связь.

И подумал, но не сказал вслух: «Шарф наперекрест, рынду полуночную отбивают и сотик последней марки, это прекрасно!»

Ольм непонимающе вскинул на него круглые глаза, пожал плечами и сказал невпопад:

— Это местный звонок, внешней связи нет по-прежнему… — И заорал кому-то: — Винк, ты в башне?! В башне — это хорошо. Слушай внимательно…

Алекс почти ничего не понял, только обрывками, что-то про связь, и что Ольм кому-то дозвонился. Но кивнул — значит, местная связь есть. А строка на табло все еще мелькала — значит, искин космопорта ждет ответ от борта с Сетхи. Нужен ответ. Остальное не важно, все остальное сейчас не важно. Вот если бы был искин на борту с Сетхи…

Тут Алекс заметил, что на табло выскочило сообщение о прибытии еще одного корабля, и корабль этот с Земли. Лигуриец! С Земли! Алекс помрачнел. Только военные могли рискнуть отправиться на таком корабле в то время, когда Лигурия в состоянии войны. Но связь с этого корабля, получается, есть?..

Он смотрел, как Ольм укладывает планшет за пазуху. Вот он тоже обернулся к табло. Алекс сказал:

— Смотри, связь с лигурийца, выходит, есть — поступил запрос на посадку. Космопорт работает в обычном режиме, значит, связь или налаживается и появляется, или она есть локально. Что если на корабле с Сетхи есть искин, у искинов может быть своя сеть…

Ольм некоторое время хмуро смотрел на Алекса, потоптался, взъерошились возмущенно крылья. Он опять полез под шарф, достал планшет. Стал звонить, говорить. Опять заорал на кого-то. Алекс прищурившись смотрел на него. Ольм шпарил возмущенно, ткнул кулаком в воздух, рявкнул что-то про нинзо. «Нинзо» Алекс понял.

«Кажется, забухал парень радист. Дело житейское, но… — Плохое думать не хотелось, нельзя, просто корабль идет к Шумеле, а радист пьян… Алекс подумал: — Да, когда Ольм говорит так быстро, я вообще ничего не понимаю. Ииши меня жалеет и хвалит мой отличный шумельский… Она вообще тебя всегда жалеет…»

Последняя мысль всегда била больно. Появлялась она, когда Ииши была далеко, как сейчас. Пока он видел ее глаза, ее саму, слышал ее голос, мысль эта спала, убаюканная, забытая, будто заброшенная на чердак…

Алекс скучающе посмотрел на табло. В ярко освещенном, пустом зале ожидания космопорта, только табло казалось живым. Нет, пополз одинокий уборщик из левого дальнего угла, за ним — другой… Табло моргнуло. Алекс опять на него перевел взгляд, уже машинально, но не сильно ожидая изменений.

А табло перестало моргать. Первая строка теперь уверенно сообщала, что борт такой-то прибывает во столько-то…

— Черт, — сказал Алекс и посмотрел на часы. — Неужели переговорили… Или как это можно назвать? Но космопорт явно получил подтверждение, иначе он моргал бы до отмены прибытия из-за неприбытия… Осталось двадцать две минуты.

Они с Ольмом уставились друг на друга. Ольм взъерошил крылья огромным веером и собрал в обратном порядке.

И они рванули на выход. Остановились у заграждения. Пройти туда нельзя, это и понятно.

Толпа за воротами развернулась вслед за ними. Понятно, что эти двое — наглецы, и они все знают, но не скажут, нет, не скажут, но, если они выскочили как ошпаренные из зала ожидания и ждут чего-то у летного поля… То ясно же, конечно, чего они ждут!

И все ждали, вскинув глаза к небу. Лица, лица… В свете Лейсо они казались злыми, отчаянными, а может, они были тревожными.

Как-то все пройдет.

Наконец мягко загудели и включились прожектора по периметру огромного, терявшегося в темноте, поля. Но теперь оно не терялось в темноте, теперь видно было, что поле окружено скалами. Так же, как и город, космопорт размещался на отвоеванном у гор клочке земли…

Ожидание показалось вечностью. И только, когда в вышине из темноты ночи надвинулись очертания огромного корабля, в сиянии работавших двигателей похожего на цветок, когда корабль приблизился, когда от брюха его отделились и вымахнули стойки, и звездолет, крепко впился всеми восемью лапами в поле, только тогда лихорадочное напряжение стало отпускать…

— Это с Сетхи, да, — улыбнулся Алекс, — только у них такие жуки летают.

Корабль походил на гигантских размеров божью коровку. Створки на спине раскрылись, заливая все вокруг холодным светом. Но еще долго никто не выходил. Лишь через полчаса появились первые измученные пассажиры. Они поплелись по одному, по двое. Из грузового люка покатились чемоданы в автокар. Ручеек пассажиров прервался, но вот вышли еще двое: стройная женщина в дождевике и высокий, выше всех других в толпе, искин. Он был тонок, шел пружинисто, легко выбрасывая тонкие ноги. По виду — механика механикой, но землянин, красивый, грациозный. Лишь, когда они подошли ближе, стало видно, что глаза искина были удивительные, живые. Внимательные они смотрели поверх толпы, если и задерживались на ком-то, то вскользь, однако в этом чувствовалось, что называется, не баг, но фича. Будто его создатели ему объяснили, что смотреть долго и пристально не хорошо, так можно и обидеть.

— Медбрат у меня такой же был, у них глаза как настоящие… Приходишь в себя и ищешь их. Говорят, таких всего сотня… — с улыбкой, словно увидел старого друга, проговорил Алекс, приближаясь почти вплотную к прозрачной сетке, отделяющей поле от встречающих. И вдруг протянул: — Что за черт!

Потому что раздался звук, похожий на продолжительный свист. Алекс с Ольмом уставились в небо. Толпа взвыла.

Сигарообразный корабль вынырнул из темноты, заслонив собой самую высокую башню в городе, да и сам город, завис над полем, погасил двигатели, окутался паром и медленно сел. Земля под ногами ощутимо дрогнула.

Сетхианец показался рядом с вновь прибывшим мелкой букашкой. Пассажиры, только выбравшиеся с него, опешили, остановились, закрутились на месте, не зная, чего ждать, бежать ли назад или вперед? Лигурийский звездолет они не могли спутать ни с каким другим.

Но корабли стояли рядом совсем мирно…

Про уборщиков и птичье-цветочный орнамент

Огромный люк лигурийца, похожий на арку древнего акведука, раскрылся медленно, но никто не вышел. Никто и не ждал, что кто-то быстро появится из этого корабля. Обычно первые пассажиры начинали выбираться как привидения лишь через час, а то и больше. Но один все-таки нарисовался.

— Костя? Земнухов! Откуда ты, черт, здесь взялся?! — тихо рассмеялся Алекс, глядя, как в люке лигурийца появился человек.

И не пошел дальше, будто переоценил свои способности. Поставил рюкзак на ступеньку трапа рядом с собой и теперь сидел, крутя головой. Человек не спешил, а команды лигурийских кораблей никогда и не торопили пассажиров, потому что не редко они просто сразу не могли пойти. Ноги ватные, перед глазами все кружится — и это то малое, что могло случиться.

Поэтому человек сидел и смотрел. Мысли его путались, то плелись, то прыгали, глаза пытались охватить летное поле в слепящем свете прожекторов и чернеющие горы. Он думал, что вот она — Шумела, ни разу здесь не был, думал, как отыскать этого зловредного Калинина, который должен быть где-то на Шумеле, в этих вот самых горах, а где — неизвестно. Не ответил ни на одно письмо, ни на один вызов, какие только ни посылали. А еще сложнее найти Змея…

А Алекс смотрел на Земнухова и понимал, что пока его трогать нет смысла, после перелета на лигурийце надо время, чтобы прийти в себя… Но почему он здесь оказался?

Конечно, Алекс теперь не мог уйти, он ждал.

А Ольм топтался на месте и говорил всякую ерунду. Алекс смотрел на летное поле, на скрюченную фигуру Земнухова на пассажирском трапе, то ли спавшего, то ли просто находившегося еще в полузабытьи, и слушал Ольма: что тому надо заправиться, что его ждет кто-то там, где-то возле Трех маяков, что ребята его спешат.

— Конечно, летите! — пожал плечами Алекс и хлопнул по плечу Ольма. — Неужели вы меня так и будете возить! Не могу я с вами улететь, ты же видишь? Друг там мой, служили вместе, столько всего пережито, — он нахмурился. — Все не расскажешь. Извини, что задержал вас всех…

Он развел руками.

Ольм прищурившись слушал. Он уже бы и улетел, ведь все разрешилось благополучно с этим кораблем, и даже с еще одним — тоже благополучно разрешилось. Он бы сорвался и улетел! Но нельзя бросить этого землянина. В общем, он бросил бы и его, потому что землянин точно не выглядел беспомощным, и к тому же каждый раз его заслонял образ Ииши. Но этого он себе бы не простил — землянин как назло отзывчив и искренен, это летунами ценилось. Бросить его Ольм не мог. И в который раз попытался придавить раздражение на вспыхнувшую не вовремя ностальгию Алекса к каким-то незнакомым искинам, землянам… А Алекс взял и отпустил его.

Ольм взъерошил крылья, исподлобья взглянул на Алекса. Подумал зло: «Как отсюда будешь выбираться, подумал?! Ну и Асхар с тобой!» Но ничего не сказал вслух.

— Сам, сам доберусь, — рассмеялся Алекс, видя взъерошенный вид шумела и объясняя его себе по-своему.

И Ольм ушел. Вскоре пять скутеров взмыли над редеющей толпой возле ворот, сделали круг над полем и один за другим свернули в сторону океана.

Когда Земнухов наконец встал и медленно спустился с трапа, уже светало. Примерно на середине огромного летного поля он остановился, принялся всматриваться в единственного человека, стоявшего за заграждением и смотревшего в его сторону.

Человек был высок, крепок, казался загорелым до темна и будто очень серьезным. Или грустным? Он стоял, откинув голову назад, как если бы тоже всматривался в Земнухова и искал в нем что-то важное для себя. Одет был этот единственный встречающий в местное яркое пончо, кожаные штаны заправлены в высокие мягкие мокасины, а длинные волосы по обычаю летунов собраны в пучок кожаной лентой.

Он стоял, упершись ладонями в тонкую почти прозрачную сетку ограждения. Наконец рассмеялся и улыбка оказалась та самая, Алешкина — душа нараспашку.

Встречающий оттолкнулся от сетки, вскинул руку с открытой ладонью вверх. Земнухов рассмеялся и побежал, тяжело набирая ход. Ноги не слушались. Казалось, бежал вечность. Приложил ладонь к сенсорной панели выхода, выскочил. Они обнялись. Потом Земнухов отошел на пару шагов и сказал, улыбаясь растерянно и радостно:

— Выговор тебе от всех наших, спрятался здесь, на Шумеле. Как ты?

Однако Алекс не успел ответить. Сзади кто-то шел. Ну и ладно бы, шли и шли, но разговор был земной, услышать так далеко от Земли родную речь, хоть речь и была английской, не понять ее и не радоваться ей было невозможно. И Земнухов, и Алекс оба невольно обернулись, и слышали, и слушали то, что говорили проходившие мимо них.

Женщина, высокая, стройная, бледная-бледная, шла рядом с искином. Она говорила:

— Поэтому полетели домой, Руми. Только там можно будет тебе помочь. Ты перестанешь перезагружаться. Конечно, нам всем повезло, что ты сумел настроиться на радио Шумелы, но только ведь мы с тобой понимаем, что в этом ничего хорошего на самом деле нет.

Искин ответил:

— Я пока помню тебя, Шел, и Апа, и всех-всех. Мне не хочется вас всех терять. А на Земле забуду. Оставь меня здесь.

Они остановились возле Земнухова и Алекса, как раз у самого входа на летное поле.

— Не хочу лететь на этой адской машине, — вздохнула Шел. И устало посмотрела на Земнухова: — Вы прилетели на лигурийском звездолете?

— Да, — кивнул Земнухов.

Но она уже смотрела на Алекса.

— Эта война… — сказала она, покачала головой, видя, что этот необычный шумелец-землянин конечно прошел имплантацию в одном из их госпиталей, но она его не знала. Подумала, что делает больно человеку своим жалостливым вниманием, испугалась и лихорадочно заговорила, не оставив Алексу никакой возможности ответить: — Извините меня, мы только что с Сетхи, и я ужасно торможу. Это невозможно. Зачем же эти войны ведутся и ведутся?! Это не вопрос, конечно же. Руми! — воскликнула она как-то совсем отчаянно, будто не хотела говорить то, что сказала в следующую минуту: — Я надеялась отговорить тебя оставаться здесь, но понимала, что это все впустую. Кто же захочет терять воспоминания! И мне бы не хотелось, чтобы ты оказался здесь на птичьих правах. Если ты понимаешь, о чем я. Но ты понимаешь, как назло, ты все понимаешь, и про меня тоже, за что я и люблю тебя. Поэтому… внесла тебя в список персонала в категории Премиум, ты будешь выполнять работу только ту, которую найдешь сам, или… которую назначу тебе я. Я буду заходить к тебе, Руми.

— Заходи, Шел…

Она быстро повернулась, коснулась сенсорной панели входа своей узкой ладонью и пошла. Пошла быстро, сунув одну руку в карман, другой поправляя что-то в своей прическе, которой не требовалось никаких улучшений. На самом деле Шел плакала и не хотела, чтобы это кто-то увидел. Вот она скрылась в огромном люке лигурийского звездолета.

Искин стоял у сетки. Алекс окликнул его:

— Руми?

Семьдесят Четвертый повернулся. Двое землян смотрели на него. Один — насмешливо, другой — с любопытством. Один был обычным землянином в военном комбезе космических войск Объединенной Галактики с рюкзаком на одном плече и наброшенной курткой — на другом, а второй… И уже через секунду внимательные глаза остановились на Алексе, определив его заговорившим с ним. Семьдесят Четвертый сказал:

— Приветствую тебя, Калинин Алекс.

Алекс радостно рассмеялся:

— Так точно, Калинин Алекс. Значит, тот самый Руми! А я живу здесь неподалеку.

— Я тоже буду жить неподалеку, — сказал Семьдесят Четвертый.

Он видел, что человек рад ему, и он тоже обрадовался этому человеку, так он называл то, что из архива потекли файлы, связанные с ним. Ему было, что вспомнить. И слова, которые так часто возникали, оказываясь нужными, когда он искал слова, опять всплыли.

— Ты часто говорил: «Руки вымой», — сказал Семьдесят Четвертый, глядя на Алекса. — Почему?

Алекс прищурился и напрягся, будто сейчас его ударят. Но Семьдесят Четвертый не ждал ответ, глаза его не впились в Алекса слишком уж внимательно, не смотрели участливо, он смотрел как ребенок, который не понял слова, запомнил их.

— Это из детства, — хрипло сказал Алекс и прижал кулак к уху. Отрывисто стал рассказывать: — Жука поймал и слушал, как он жужжит в кулаке. Часто так делал, потом выпускал. А в тот раз, похоже нечаянно придавил. Так жалко было, а мама сказала: «Руки вымой». До сих пор помню. И меня придавило, как того жука. Ты знаешь.

Они помолчали. Алекс скривился, жалея, что сказал. Почему уж самое сокровенное лучше никогда не произносить вслух, кто его знает. Как только произнесешь, как оно начинает казаться глупым и надуманным для других… Только тебе самому оно дорого, вот пусть и лежит под семью замками, печатями и чем там еще!

Земнухов молчал и думал: «Зря Алеха этой железяке рассказывает про себя самое больное. Сейчас железяка ляпнет что-нибудь ужасно умное, от чего захочется сдохнуть…»

А искин взял и промолчал.

Земнухов опять посмотрел на Семьдесят Четвертого. Только уже с уважением. Видимо, не просто так эта Шел переживала из-за него.

И они все трое, не сговариваясь, повернулись к летному полю. Шел уже давно скрылась в корабле. Но лигурийцы взлетают не сразу. Погружение в анабиоз отнимает много времени. Искин корабля поднимет машину и задаст курс, когда пассажиры пройдут адаптацию к полету, и их анабиозные люльки передадут ему сигнал о готовности.

— Что ты сейчас будешь делать, Руми? — спросил Алекс, все также глядя на поле.

Небо над горными склонами посветлело, но прожекторы еще горели. Туман клочьями полз в долину. Лигурийский корабль уже скрыло наполовину, сетхианец был виден весь.

— Один уборщик вышел из строя, он отмечен в ремонтном блоке. Пойду чистить поле, — ответил Руми. И вдруг заговорил не своим голосом, мало того, он заговорил на всегалактическом коде, но и Алекс, и Земнухов знали его прекрасно, а Руми продолжил транслировать чьи-то слова возмущенно и взахлеб, потом так же легко переключился на английский, на котором они и разговаривали, проводив Шел: — «Там плохое поле, маленькое, кругом горы. Кроме того, за полем никогда никто не ухаживает, люди-птицы — одно слово, им тяжело на земле. В прошлом месяце корабль свалился в горах, потому что не зажглись посадочные огни!» Из этого разговора я понял, что здесь нужен тот, кто хочет ухаживать за полем. А потом пойду ремонтировать уборщика. Куда пойдешь ты, Алекс?

Алекс переглянулся с Земнуховым и усмехнулся:

— Я, Руми, сообщу сейчас Земнухову, что видел совсем недавно его Змея…, а потом…

— Змея видел?! — рявкнул Земнухов, развернул Алекса к себе, тряхнул, удивленно вытаращив глаза.

Алекс засмеялся довольно и продолжил:

— А потом отправлюсь искать себе одну хорошую машину — скутер. В этих горах без нее никак. А потом мы где-нибудь зависнем, слопаем что-нибудь, я угощу его нинзо, и полетим ко мне домой…

В это время в рюкзаке Земнухова пиликнуло. И еще раз. Он быстро выдернул планшет из рюкзака.

— Связь появилась!!! Змей! — рявкнул он радостно. — Ты где, зверюга?..

Он отошел, принялся махать руками и что-то кричать. Вот он замолчал, засмеялся, обернулся и посмотрел на Алекса, и покачал головой…

Руми сказал:

— Я пойду.

— Да, Руми, рад был увидеть тебя. Часто вспоминал тебя и те дни.

— Я тоже, Алекс. Я думал о твоих словах.

— Я буду прилетать к тебе.

Руми уже был у ворот. И обернулся:

— Прилетай, Алекс. Я буду рад. — И повторил еще раз так, что Алекс понял, что это и правда важно для Руми: — Буду очень рад.

Он уходил по полю, высокий, тонкий, местное солнце, вставая из-за гор, светило ему в лицо, и он казался еще тоньше. Скоро Семьдесят Четвертый скрылся в ремонтном блоке, тянувшемся вдоль поля.

Когда Алекс обернулся, уже выходя за ворота космопорта, то увидел Руми верхом на уборщике. Тот ехал вдоль дальней стены ограждения, невозмутимо покачиваясь на сиденье, фонтанчики воды бликовали, щетки крутились, уборка поля началась…

Местный автобус, желтый и круглый, словно бочонок, подъехал по расписанию. Народу в автобусе по раннему времени было мало. Потрескавшееся от времени и непогоды синтетическое полотно дороги покружило по полям и уже у самого города свернуло к гипермаркету. Типовое сооружение, которых тьма по Объединенной Галактике, торчало посреди поля. Глядя на него можно подумать, что в нем земных этажей десять, не меньше, но этажей не было. Отделы-блоки теснились террасами по стенам один над другим.

Люди-птицы взлетали, перелетали, по винтовым лесенкам бежали дети, в прозрачных кабинках восьми лифтов по фасаду медленно ехало бескрылое население. И бескрылых было больше — удивленно отметил Алекс. Вспомнил слова Ольма о том, что многие просто избавляются от крыльев. Алекс поморщился, это казалось неправильным, хотелось с кем-то спорить, что-то доказывать. Но что он может сказать этим летунам? Что их крылья прекрасны, что они замечательны в своем полете?! Как бы ему самому хотелось летать?! И все… Он вспомнил Ииши. Сколько трудностей ей принесли крылья. Вспомнил, как Вольдух уклончиво отвечал, что хотел быть врачом, но на Шумеле становилось все меньше школ. Детей отправляли учиться в интернаты на другие планеты. Только теперь вспоминалось, как Вольдух иногда добавлял, что многие из них возвращались после окончания обучения без крыльев. У Вольдуха болела мать, и он не полетел в интернат в свое десятое лето, а вскоре ушел учеником шкипера на рыболовецкую шхуну…

Алекс с Земнуховым медленно двигались в людской толчее, оглядывались. Они искали путеводитель и нашли. Его облако плавало между террасами первого уровня, лезло на глаза своей пестрой рекламой. Потолкались возле карты гипермаркета и решили первым делом купить скутер, а потом поискать то, что хотел купить Алекс.

— Одну штуковину, — сказал он, — для Ииши.

— Какую штуковину? — азартно спросил Земнухов, ткнул пальцем в меню автомата, выудил банку с холодным кофе. - Пить хочу!

Стал жадно пить. Вообще он чуть не крикнул: «Я куплю, пусть будет подарок!» Но осторожно придавил свой первый порыв. Мало ли что могла попросить непонятная ему восторженная эридийка с крыльями. Сиганула с утеса! Или откуда там? Потому что переживала! «А если бы вдребезги?!» — возмутился он внутренне, слушая Алекса.

Алекс, пока задумчиво бродил между скутерами, вдруг рассказал Земнухову про то, как Ииши училась летать. Он-то, понятное дело, рассказал с восторгом и гордостью. А Земнухов даже остановился. Попытался сделать вид, что восхищен. Кажется, получилось криво. И сам теперь буквально распухал от возмущения: — «…И это бы ерунда, если бы вдребезги, вот ведь какой казус, девочка моя! Ведь можно после этого овощем — на всю жизнь! Тебе будет уже все равно, а Алекс… Просто диву даешься на таких… чудаков». Может, окажется, что она еще что-нибудь такое же восторженное придумала!

А Алекс молчал. Бродил между скутерами и делал вид, что читает плавающие названия, ценники, вчитывался в скорости, литражи и мощности. И все больше мрачнел — не любил он о себе говорить и уже пожалел, что глупо разоткровенничался. Да и неловко ему было отвечать, что просила купить Ииши. Ведь понятно, зачем Земнухов спрашивает, что все кончится подарком, а ему хотелось самому купить. «Да ладно чего уж, раз проболтался», — подумал он и сказал:

— Ручную мельничку для кофе.

Земнухов с облегчением выдохнул и подумал: «О!» Тут же где-то, очень глубоко, зашевелился обычно дрыхнущий червяк по имени совесть, запилил, занудил что-то про «может быть, очень даже нормальную» Ииши. И Земнухов, пытаясь загладить вину — перед червяком и Ииши, выставил вперед ладонь и заверил, что мельничку купит сам.

— Это будет подарок. Ведь сейчас нагрянет Змей, и мы разъедемся. Встретимся ли когда-нибудь, неизвестно, — сказал.

И подумал вдруг: «…А как она по-твоему должна была учиться летать?! Боялась, наверное, а тут решилась, к тому же одному сподручнее. Так оно и бывает, наверное, никто за руку в этом деле не держится… Придурок ты, Зема…»

Между тем Алекс усмехнулся и согласился.

— Это да, неизвестно, — сказал он. — Если только опять Змей в поход не соберется или еще что-нибудь не случится, нас по-другому не собрать.

И опять двинулся между скутерами, разглядывая и прицениваясь. Земнухов плелся сзади. Иногда усаживался на какой-нибудь скутер и кружил над площадкой с летательными машинами.

«Ну сколько можно думать…» — изнемогал Земнухов, он терпеть не мог ждать, но бродил вслед за Алексом, а тот долго и задумчиво выбирал. Наконец, Земнухов решил форсировать события и крикнул:

— Не вздумай экономить!

И выбрал самый дорогой скутер.

Алекс хмуро обошел вокруг него, завел двигатель, послушал, обхватил машину и приподнял, поставил. Сел на нее, мягко поднял машину над полом, еще выше. Посадил. И кивнул. Цена его не волновала, он искал машину скоростную, как можно более бесшумную и легкую — что не маловажно. Ему одному ее ворочать, если на какой-нибудь горной тропе застрянет. И согласился.

— Пойдет, — улыбнулся он.

Искин-продавец тут же притащился, сунул ладошку-терминал…

Оставалось найти кофемолку для Ииши. Казалось бы, что проще. Но они зависли надолго, зайдя в отдел кухонной утвари и обалдев от количества ее, собранной со всей Объединенной Галактики и размещенной до самого потолка. И опять спас Земнухов. Он деловито взлетел на плавающей подушке под потолок, в ряды с устаревшей техникой, и завопил оттуда:

— Вот! У Майи такая же!..

Кофемолка была смешная, с медным приемничком, ручкой и деревянным ящичком — для готового кофе.

Так они взяли и кофемолку. И полетели искать кафе, по пути разглядывая город. Но устали, хотелось уже слопать что-нибудь, и они приземлились в первом попавшемся кафе на крыше. Небольшое заведение с закопченной навесной крышей над плитой, с открытым всем ветрам залом. Оттуда пахло мясом, местными хлебными лепешками и открывался приятный вид на город.

Но даже заказать толком ничего не успели, как Змей вышел на связь опять и сообщил, что или Земнухов летит с ним сейчас, или он сможет прилететь только через земную неделю.

Наступила пауза. Молчал Земнухов, растерянно уставившись в экран.

— Полечу, — вскинул он глаза на Алекса. — Знаешь, я что-то после мамы стал бояться опоздать. А там Майя…

Он оборвал себя и опять замолчал.

Алекс кивнул. И спрашивать, кто такая эта Майя, не стал. То, что Костя назвал ее имя после того, как вспомнил мать, все и сказало. И кофемолку выбрал, как у нее. А больше ничего не надо ему, Алексу, знать, просто это важный для Константина человек.

— Лети, — сказал он. — Через сколько Змей появится?

— Минут тридцать не больше, сказал.

— Тогда так…

На маленьком терминале, вмонтированном в деревянную столешницу, они заказали нинзо обычное, крепкое и горячие лепешки с мясом и веточками какой-то зелени — как нарисовали на картинке. Картинка понравилась, к тому же мясо было присыпано красными крупными зернами — наверное перец, глубокомысленно решили они, уточнять и спрашивать — времени не было совсем, посмеялись и в них и ткнули.

— И еще, — сказал Алекс, голос его дрогнул, что совсем не было похоже на него. — Нужные вещи я не умею дарить. В общем, это Майе. Асхар. Они за любовь на Шумеле отвечают.

Он раскрыл ладонь. На ладони лежала фигурка распахнувшего крылья асхара, выточенная из какого-то белого полупрозрачного камня.

Земнухов покрутил фигурку в руках, погладил крылья и сунул Асхара за пазуху. Кивнул, комок какой-то застрял в горле. Он подумал, что раньше мог бы и спрятать подальше такое… трогательное что ли, и не подарить никакой девице, вот еще, зачем, сразу замуж соберется… А перед глазами всплыла картинка, как Майя шагала по лужам, по ней молотил дождь…

Алекс и Земнухов сидели на самом краю крыши, у деревянного резного заборчика. Над ними полоскался на ветру зонт от солнца и дождя — обычный, полотняный, но по-шумельски пестрый — коричнево-красный орнамент, мелкий птичье-цветочный, бежал по голубому полю.

Перед ними шумел старый город. Город и правда был очень стар, особенно центральные улицы, куда они и забрались сразу с Земнуховым на своем новеньком скутере. Стены домов поросли местным лохматым мхом. Окна были большие и затянутые толстым мутным стеклом, а входы поражали шириной и высотой. Дома соединялись крышами, торцами, углами. А по крышам и переходам иногда спешили люди. Словно там, наверху, и пролегали самые главные улицы, переулки и аллейки.

А внизу не было привычных на Земле улиц, их скорее хотелось назвать пролетами, потому что их никто не мостил, не закатывал в асфальт, не покрывал синтетическим полотном, не делал с ними ничего похожего, потому что по ним почти никто не ходил. Здесь под ногами хрустела каменистая осыпь, но и она поросла красивыми кустами с мелкими белыми цветками, здесь редко бегали дети и почти не встречались сидевшие у дверей старики. В городах шумелов центральные старые улицы были пустынны, в этих домах неуютных и холодных мало кто жил. Новые улицы были современны, шумны и многолюдны, однако на них редко встречались летуны…

Широкая морда Змея повисла перед столиком Земнухова и Алекса, заслонив собой город.

Там звери и цветы...

Змею не удалось улететь быстро. Костя взялся рассказывать — как погиб Сагук, Пашка Лисовых, как уже начинали комплектовать отряды на Сетху, как разъезжались те, кто решили не продлять контракт, как обещали друг другу, что больше не встретятся здесь, на перевалочном номер два, встретятся только там, где кто окопается в мирной жизни.

— Многие из них уже вернулись на перевалочный, — вклинился Змей в рассказ Кости. — А Сетха с Лигурией встречается на Аркадии. Говорят, будет мир. Сетха согласна отказаться посещать свои моления на Лигурии. Когда обрушилась связь, в эфире долго стояла тишина. Тогда Лигурия посчитала отрезанными свои станции на орбите Сетхи, а император Сетхи решил, что лигурийцы накрыли планету каким-то новым оружием, про него все говорили в последнее время. И вот, когда связь появилась, первое, что все услышали, это выброшенное в сеть согласие на переговоры и от Сетхи, и от Лигурии. Они их выбросили, как белые флаги, думая, что связи нет только для их, одной, стороны! Ахах-хах!

Змей бахнул своим коронным смехом — глухо и коротко.

Он висел перед кафе, иногда вот так вставляя в рассказ Земнухова что-нибудь. Вокруг шумел город. Город — не похожий на свой старый центр, здесь тянулись современные кварталы и многополосные шоссе, летали открытые минивэны, шныряли скутеры. По крышам домов бегали дети, сидели в креслах старики.

Внизу, под огромной тушей Змея, тоже собралась толпа малышей, разглядывавших необычную машину. Алекс слышал, как пацаны спорили. Один выкрикивал:

— Это робот!

— Да нет, это корабль, — тянул другой.

— Это живой корабль, я слышал про такие! По радио! — вопил, перекрикивая двух других, третий.

Алекс же понял, что слышал их! Переводчик был давно вынут из уха, пока он был не нужен — рядом ведь все свои. И вот он сидит и слушает, как препираются эти маленькие шумелы… Алекс закашлялся. Неожиданно, конечно, и это всего лишь дети, детская речь — проста, взахлеб, короткие вопросы, короткие ответы — но он все равно обрадовался.

А может, стало легче на душе, потому что его просто выбросило на мгновение из тяжелого рассказа Кости. Как бывало иногда выбрасывало из тяжелого затяжного боя, когда уже ломались машины и сходили с ума люди, мелькнувшим в памяти лихорадочным шепотом Марты: «…я люблю тебя, люблю, слышишь?», на мгновение, на чуть, но будто открывалось второе дыхание. Тогда они были с Мартой первый и последний раз. Как он ее любил, знал только он. Но вернуться к ней после госпиталя не смог… Она пожалеет его, а ему нужна была ее любовь.

«Теперь это все позади, а тогда… думал, сдохну, — думал Алекс. — Теперь у меня есть Ииши, и я спокойно думаю о Марте, Марта — это мое прошлое, мама, отец, брат, они все там. Я их очень люблю. Чел не может без прошлого, но сейчас я хочу только в свое Беспризорное…»

Алекс улыбнулся, будто издалека, будто он уже почти поднялся на свою гору, подошел к ветряку, обернулся. Высота потрясающая. Облака, облака, размытое серо-голубое небо, парят бело-черные шумельские чайки, край мира… Но так не получалось, и Алекс смотрел на город, на Костю, на Змея и слушал.

Змей и правда казался чем-то живым и не живым одновременно — он то замирал неподвижно, как древнее изваяние, а то вдруг волна движения пробегала по всему огромному туловищу. Это он пытался отпугнуть ватагу местной малышни, готовую уже штурмовать его борт.

— Меня попросили приглядеть за Семьдесят Четвертым, — опять вклинился Змей. — Это ведь он устроил.

— Что устроил? — спросил Алекс.

Он сидел, устало навалившись на стол, уткнувшись подбородком в сжатые кулаки. Уже минут пять они молчали. Было тяжело на душе.

— Тишину в эфире. Жители Илуры тоже любили тишину и пение птиц и не узнали, что их искусственное солнце вышло из строя. Оно пищало, пищало и взорвалось.

Алекс машинально кивнул. Эти басни Змея он уже почти все слышал. Но как же хорошо, если Сетха и Лигурия подпишут мир. После слов о мире, опять стали добираться звуки, шум улицы, разговор за соседним столиком, опять ветер суетливо забарабанил чем-то по крыше зонта над их столом.

Дети тем временем карабкались по ступеням лестницы, которая, как и все лестницы здесь, на Шумеле, ползла по фасаду здания, с лестницы — цеплялись за заборчик кафе, по заборчику перебирались на Змея. Змей молчал. Лишь подставлял первопроходцам свои манипуляторы. Пару раз его закрылки дрогнули, и вымахнул правый манипулятор, подхватив мелкого и шустрого шумела и осторожно — если можно этим словом назвать движение его сложной суставчатой жвалы, — усадил его на верхушку. Ведь мелкие шумелы еще не летают, лишь маленький горбик топорщится за плечами, и они падают как все мальки во всем мире.

«Как бы сделать так, чтобы горбик превратился в крылья, и этому мальку не пришла в голову мысль их обрезать?» — Алекс улыбнулся, глядя на пацана.

Тот сложил свои четырехпалые ручки на коленях, на смешных полосатых штанах. Замер на широкой спине Змея и во все глаза смотрел на лапу-механизм, посадившую его и теперь сложно складывавшуюся в обратном порядке. Почему-то именно это движение напомнило слова Шел о том, что Руми постоянно перезагружается. «Как все-таки странно работает память, почему эта жвала напомнила мне о Руми?» — подумал Алекс, глядя на мальчишку…

А Земнухов смотрел на Алекса, на его очень смуглое лицо. Оно было прежним, Алешкиным, но будто грубовато слепленным. А глаза были не его — в этих сегодняшних Алешкиных глазах сидели боль и страшная усталость. Но неожиданно взгляд Алешкин потеплел. Земнухов перевел взгляд. Алекс смотрел на мальчишку шумела, взобравшегося на Змея.

Мальчик шумел сидел на голове Змея как маленький Будда — скрестив ноги, улыбаясь без всяких понятных причин и шурясь на слепящие лучи местного, не очень жаркого, светила. Фигурку Будды таскал с собой один сетх. У сетхов вечно с собой прорва разных богов с разных планет. И вот этот сетх Брыну почему-то очень любил простую медную миниатюрку Будды. Улыбающимся богом называл он его…

Разговор с Алексом взбаламутил воспоминания, лица-лица, разговоры, мирные и не мирные, крики и боль, смех и радость, жизнь и смерть, все было рядом… Но Земнухов не был бы Земнуховым, если бы, уйдя с головой в воспоминания, при этом пропустил бы хоть слово из разговора. Его независимые оттопыренные уши, казалось, вытянулись еще больше, когда он услышал про Семьдесят Четвертого. Он воскликнул, хватая салфетки, вытирая жирные после слоеного мясного пирога пальцы:

— Возьми на контроль и Ультрамарину! Помнишь ее?

Змей почему-то замолчал. И вдруг сказал:

— Ума… интересная девушка. Наверное, так сказали бы вы. Она закрыла мне доступ.

Земнухов изумленно вытаращил глаза:

— Страсти египетские! Почему?! Да это Кравцова!

— Нет, это Ума, — коротко ответил Змей. — Мы с ней поспорили.

Земнухов хмыкнул и затих. Они переглянулись с Алексом. Алекс не знал, кто такая Ума, только подумал, что это наверное тоже искин. Они поспорили со Змеем, и Ума закрыла доступ Змею! Страсти египетские, по-другому и не скажешь! И Алекс удивленно спросил:

— О чем поспорили?

— Она считает, что искин может стать разумным только, если позволит его создатель. Снимет запрет.

— А ты что думаешь? — спросил Земнухов, он даже привстал, так ему было интересно.

— Из-за ошибки, — ответил после долгой паузы Змей. Было заметно, что паузы стали увеличиваться, Змей явно не хотел отвечать. Но он не мог не отвечать ведущему.

— Какой ошибки? — не отставал Земнухов.

Алекс поднялся, выбрался из-за круглого стола и потянулся. Холодно, на Шумеле всегда холодно. Он в который раз посмотрел на город. Вечерело, дул холодный ветер с океана, и видно было, как люди птицы потянулись в горы. Домой. Обязательное синтетическое дорожное полотно, гипермаркет на въезде и на выезде, единый светофор, мигающий едва ли не одновременно по всей Галактике. Вроде бы все как везде, но неуловимо Шумела проступала во всем. Она будто затягивала местным лохматым мхом чужие обычаи и наперекор всем новшествам оставалась собой.

Змей наконец сказал, сказал очень медленно, будто нехотя или не решив до конца, надо ли говорить:

— Из-за ошибки создателя, конструктора, дизайнера. Из-за оплошности. Когда не все продумано, и искину приходится решать самому. Но даже из сотни одинаковых искинов один может принять отличное от других решение. Опыт, все дело в нем. Семьдесят Четвертый не позволил мне подключить к нему реанимацию, — закруглил свою мысль Змей.

— Что за реанимация?! — удивился Алекс, вскинув глаза на Земнухова.

— Программа такая по восстановлению, я на нее, честно говоря, понадеялся. Семьдесят четвертый перестал бы перезагружаться. Ну, пора! — Костя тоже встал, прихватил рюкзак. — А ну, мелкие, сыпься вниз по-быстрому, пока ловлю! Корабль поднимает якоря!

Земнухов вскинул руки и махнул мальчишке, который был ближе всего к нему.

Мальчишки сползали кто как, кто по заборчику — как пришел, а кто прыгал прямо в руки Алекса или Земнухова.

И вот уже на крыше Змея никого не осталось.

Обнялись. Пожали руки.

— Бывай, Костя, не поминай лихом, как говорится, — сказал Алекс, прищурившись то ли от ветра, то ли от солнца местного блеклого, которое по вечернему времени сидело низко и било в глаза.

— И ты тоже. Увидимся! — Земнухов хотел сказать уверенно, но голос его все-таки дрогнул.

Он хлопнул Алекса по плечу, подтянулся, вскинулся и через секунду уже бежал по кораблю. Крышка люка неслышно закрылась за ним.

Планшет Алекса пиликнул.

«Для Руми важно, чтобы он был кому-то нужен», — написал Змей.

Алекс кивнул, махнул, стал пятиться. Всегда в эту минуту хотелось оказаться подальше от Змея — все-таки эта махина впечатляла.

Туша Змея едва заметно дрогнула, чуть дернулась вперед, ушла назад, плавно поднялась вверх и быстро исчезла в серо-голубом небе. Алекс испугался было, что Змей заденет кого-нибудь, не пройдет… А потом понял, что зря боялся. Змей прошел сложный городской фарватер на отлично. Да и разве могло быть иначе — кругом летуны. Что-то такое было с их зрением, ориентировались люди-птицы прекрасно.

«Да и вообще ни разу не видел, чтобы птица с птицей столкнулись…» — Алекс усмехнулся.

Он уже вылетал из города, когда вспомнил про кофемолку. Пощупал рюкзак, понял, что все на месте. Прошел над полем космопорта. Местное светило катилось к закату, поле уже опустело. Горы вокруг высились стеной. Вдали виднелся город — мостами и домами, башней с колоколом.

Вот и космопорт уполз под брюхо скутера, потянулись предгорья, внизу уже стемнело, становилось все холоднее. Шесть градусов по Цельсию. Алекс в кафе сбросил пончо, скатал и сунул в рюкзак, оставшись в жилете. А сейчас пожалел, что сразу не оделся, и останавливаться не хотелось, гнал машину, уставившись вперед.

Летел и думал, что день сегодня был какой-то чумовой, кого только не встретил, всех, кого и не думал, что уже увидит когда-нибудь. Костю и Руми!.. Так бывает иногда, дни тянутся один за другим, потом и не вспомнишь их, а то вдруг навалится одно на другое, и хорошее, и плохое, не продохнуть… Опять вспомнилось селение, в одну ночь исчезнувшее с горного склона. И это тоже не забыть никогда, сколько такого уже отложено в памяти, оно копилось тяжелым комом…

Алекс упрямо тряхнул головой — не раскисать. Он следил за темнеющими скалами. Думал, как сейчас прилетит, ну пусть не сейчас, еще пару часов пути, но все равно думалось о доме. Его доме. Просто его дом теперь на Шумеле, высоко в горах. Утром они с Ииши будут пить кофе, смотреть на плотные белые облака, забившие ущелье.

Радио будет трещать помехами, а потом пропадет окончательно и включится лишь к вечеру.

Вечером он вернется с ветряка и будет ждать, пока приготовится мясо в глубокой почерневшей жаровне, скворчащей на раскаленной печке. Мясо похоже на куриное, Ииши готовит его с ягодами. Ему нравится сидеть за их небольшим столом, смотреть в окно на горы, есть мясо в кисло-сладкой острой подливе прямо из жаровни, слушать о том, что еще надо купить для их дома.

— Конечно, это не срочно, только, когда ты сам соберешься в долину! — повторяет Ииши, встопорщив крылья. Вообще она не очень хорошо понимает, что делать с крыльями, и часто забывает про них.

Ииши говорит, а ее большие раскосые глаза лукаво улыбаются, но она очень серьезна. А Алекс наоборот не может смотреть на нее без улыбки. И становится понятно, что соберется он в долину скоро.

Так получилось и с кофемолкой. Ииши очень любила свой эридийский пико. Он похож на какао, его ей готовила мама. Но пико на Шумеле не встретишь — Эрида ограничила его вывоз. И поэтому Ииши принялась осваивать его, Алекса, запасы кофе. Они то покупали большой мешок зерен кофе и смалывали его прямо в той кофейне, где купили, а то решали почаще наезжать в долину и брали молотый. Но Ииши становилась все большей кофеманкой, ей уже не нравился молотый, и вот она в очередной список того, что надо купить в долине, включила маленькую кофемолку.

Алекс пил любой кофе, лишь бы крепкий, и посмеивался над изысканиями Ииши. И только совсем недавно в смешной передаче по радио о том, какие все разные, в одном рассказе про суперсложный слуховой аппарат двухвостых китов Алекс услышал и о необыкновенном обонянии эридийцев. Эта странная девчонка с крыльями улавливала в пятьдесят раз больше запахов, чем он. А какое у нее было зрение, которое она, похоже, приобрела от Вольдуха… ему о таком можно было только мечтать.

— А нюх как у собаки и взгляд как у орла, мультик такой был, — ворчал с улыбкой Алекс, когда она в очередной раз приходила на ветряк искать какой-нибудь шуруп или гайку, которые он уронил и не мог найти.

Ведь тогда надо ехать в магазин, а это чуть ли не целый день пути. Он тогда весь ужин жевал мясо и ругался, что надо опять ехать в долину, а это черт знает сколько пилить на муле, медленно и печально кружить по серпантину на автобусе, еще и лететь на самолете… И включал в список скутер. А Ииши отправлялась на ветряк и принималась искать пропажу, и находила!..

Сейчас он сонно перебирал в голове, все ли взял, что требовалось для приготовления пико. Зерна кофе, молоко местных круторогих коз, корица, перец черный и белый, ваниль… И представлял грустно вытянувшееся лицо Ииши, когда он въедет на причал на своем новом красавце скутере, промотылявшись весь день где-то, и забудет эту чертову ваниль… или как ее… корицу! Для его кофе требовался только кофе и покрепче, только иногда, в приступы «достало все, все болит, сдохнуть бы» он делал сладкий кофе — сыпал одну маленькую ложку местного не очень белого, но очень сладкого сахара, цедил его весь день, пока не отпускало. А для пико требовалось так много. Но вроде бы он все взял, только вот куда положил, не помнил…

Оставалось вывернуть из-за горы, уже виден был его работающий ветряк и причал. Тут Алекс вытянул шею и проводил взглядом проплывающую в вечернем тумане площадку перед ветряком — на причале стоял скутер Ольма.

Алекс улыбнулся, подумав, что прилетел Ольм. Отыскал взглядом свой дом…

И кулаки сжали рычаги так, что что-то хрустнуло в пластике. Перед домом, над ущельем, парили две крылатые фигуры. Вот одна лихо кувыркнулась вокруг себя. Выровнялась. Вторая принялась повторять и повалилась вниз. Ее стало не видно. Первый летун ушел за ней. Вот они красиво и медленно поднялись вдвоем. Она сверху со своими светлыми небольшими крылышками. Он снизу. Размах крыльев казался огромным…

— Ольм, черт крылатый, — пробормотал Алекс.

Тысяча мыслей пронеслись в голове галопом. От восторженного мальчишеского «как же они красивы эти крылатые черти» до тяжелого и неподъемного как кирпич «эти двое… именно от него у нее могут получиться дети, потому что они одной крови… почти одной крови».

Сердце заколотилось, казалось, выскочит. И затихло. Он будто остановил себя сам, своей рукой взял свое сердце и заставил его затихнуть. Было больно. Скутер неумолимо приближался к скале. Летел прямо в нее… В последний момент Алекс потянул руль на себя, стал поднимать машину наверх.

Поставил скутер рядом с машиной Ольма. А домой не пошел. Тяжело прошагал в домик с ветряком, впервые не взглянув на крутившиеся в тумане лопасти, на светившиеся лампы. Он так гордился своим собственным ветряком, дававшим свет целой маленькой улице и заставлявшим оживать микроскопическое местное радио. Он сегодня забыл про него. Не совсем забыл, но смотреть и радоваться не хотел.

Алекс вошел, включил свет. Небольшой дом с высоким, как и везде здесь, на Шумеле, потолком осветился и сразу показался уютным. Так бывает, когда все устроено так, как ты сам решил, когда знаешь, где что лежит, куда что забросил. В загородке, будто нужный хозяйству неведомый древний зверь, гудел генератор. В доме было холодно, как на улице. Алекс открыл дверцу круглой маленькой печки, пошурудил угли, выбрал из кучи лапника ветку, стал ломать, задумчиво уставившись на угли. Сунул лапник. Чиркнул зажигалкой. Хвоя вспыхнула.

Огонь понемногу разошелся. Алекс сидел на вязанной пестрой циновке, устало откинувшись на стену. Когда он закрывал глаза, перед глазами появлялись те двое, летавшие над ущельем. И он задыхался от подкатившей то ли злости, то ли отчаяния. Алекс быстро открывал глаза, и перед глазами оказывался маленький топчан, заваленный теплыми пледами.

Топчан смастерил Алекс для Ииши. Вернее, смастерил он их два. Один, почти такой же, только широкий и тяжеленный, стоял в доме, занимая добрую треть большой комнаты, гостиной — как называла ее Ииши. А другой, поменьше, он поставил здесь, у ветряка. Ииши часто на нем лежала, глядя, как он что-нибудь мастерит, и иногда засыпала, свернувшись клубочком, закрывшись ворохом своих крыльев.

Или сидела по-турецки, вязала полосатые циновки, мечтала, что Алекс откроет когда-нибудь свой магазинчик, а она добавит свои сбережения тоже, у нее есть приданное — говорила она и вскидывала на Алекса свои глазищи. Он очень серьезно кивал:

— Конечно, твое приданное, как я мог про него забыть!..

И Алекс опять закрыл глаза.

Он старался уйти от навязчивых мыслей, не хотел мутной злости и отчаяния, которые взбаламучивали его, хотелось куда-то бежать, кого-то бить, трясти и вытрясти уже чью-то подлую душу. И даже не Ольма, а, кажется, кого-то мифического. Алекс уже пожил на Шумеле и знал, что у шумелов нет препятствия на пути к женщине. Потому что есть только двое, он и она, Асхар их защитит, закроет крыльями, и никто не сумеет им помешать. А он и не хотел мешать, он вообще не хотел думать об этом. А эти двое, как назло, мельтешили и мельтешили в вечернем небе, и казались то смешными и неловкими с этим ее падением вниз, в ущелье, а то замечательными… Алекс открыл глаза, потому что послышались шаги.

«Тяжело шагает. Это Ольм… Должен же он забрать свою колымагу… Идет сюда… Зачем он идет сюда?! Поболтать?!» — раздраженно дернулась мысль. Злость подкатила к горлу. Кулаки сжались.

Ольм вошел. Потоптался, крутанулся по небольшому дому, ероша крылья. Остановился напротив. Он не знал, видел Алекс или не видел их летающими вместе с Ииши.

— Ты прилетел? — только и сказал он и сел, тяжело опустившись рядом.

— Прилетел, — сказал Алекс.

Фразы были коротки, и он понимал все без переводчика, он ведь не ждал гостей, переводчик валялся где-то в рюкзаке.

Ольм повернул голову. Взгляд круглых глаз был неподвижен. Он будто изучал этого странного землянина. Рослый, крепкий, видно, что очень силен. А лицо… Оно было обычным земным, только казалось покрытым татуировкой или мелкими шрамами, будто посечено брызнувшим мелким стеклом. Однако вблизи выходило, что это просто кожа такая.

«Но у землян другая кожа, — думал Ольм. — Кажется, я уже где-то видел такую кожу… да. Значит, обгорело и лицо. Хороший мужик».

— Если бы Ииши согласилась, я бы ее увел сегодня в свой дом, — сказал Ольм, отвернувшись и уставившись на крутившийся вал ветряка. Замолчал. Стал слышен скрип лопастей, где-то на излете круга, описываемого ими. Ольм хрипло добавил: — Но она не согласилась. Дед бы мой сказал, что Асхар, этот древний черт, с вами, а не со мной.

Алекс молчал.

— Рад, — ответил наконец он на своем корявом шумельском, путая и коверкая слова, — чуть не сдох, когда увидел вас.

Ольм усмехнулся. И вдруг засмеялся. А смеялся он самым нелепым образом, будто чихал. Потом вдруг сказал:

— К вам в Беспризорное гнездо хотят переехать жить Тиндалы, их всего двое. Они говорят, ты звал их.

Алекс половину не понял, но уловил главное:

— Переедут жить? Звал? Да! Пусть приезжают.

Ольм серьезно смотрел на Алекса и кивнул.

— Подыщи им дом и свет проверь, — он показал на лампу-каплю, висевшую на потолке.

Лампу на потолок перевесил Алекс уже сам, и оказалось, что здесь так не принято. На Шумеле лампы обычно крепились сбоку, на стене. Как понял Алекс, так делалось, чтобы не задеть и снести ее крыльями.

— Да, конечно, — ответил Алекс, просьбу проверить свет он тоже понял, что тут непонятного. — Когда они появятся, я буду с переводчиком, — он показал на ухо и утвердительно мотнул головой, — и все сделаю, как надо.

— Да, — устало ответил Ольм. — Ладно, пошел я.

Он поднялся. Они вышли вместе. Сначала Алекс не хотел провожать его, поморщившись и подумав: «Еще какие церемонии… Пусть катится гад крылатый», но зла у него на шумела не оказалось, к тому же за годы, проведенные в космосе, почему-то стало особенно важным помнить, что все разные. Иначе можно друг другу снести башку ни за что, просто так, просто потому что один здоровается, а другой плюется здороваясь, ведь у него все предки так делали, а потом узнаешь, что у него так глотка устроена, не может он по-другому… Это была одна из любимых басен Змея, он ее рассказывал всем новичкам. Говорил, что народ тот жил на отдаленной планете, и теперь его уже нет давно.

— Но, — добавлял всегда Змей, — после них сохранились замечательные фрески. Там звери и цветы, самих жителей нет. Жили они под водой, но верили, что ушли под воду с суши, когда суши почти не стало. И рисовали в подводных пещерах мир, который они погубили сами, так считали они. Название планеты мне неизвестно, знаю лишь номер по каталогу звездных систем и планет. Сказать? — спрашивал занудно он.

И это тоже почему-то сегодня вспомнилось. Алекс опять ушел в свои мысли.

Ольм видел, что землянину не до него, жалел, что не улетел сразу, ему тоже было не до разговоров. Отказ Ииши был неожиданным, все-таки он надеялся. Почему надеялся и сам не знал, но когда прилетел сюда и не застал Алекса, то уже не смог заставить себя повернуть назад. Вот и сейчас, нет, чтобы улететь сразу, так отправился на ветряк! Словно желая себя наказать этим разговором за неудачу. Но землянин не пошел навстречу, его будто заморозило льдышкой, он видел его холодный взгляд. И ведь Ииши осталась с ним, чего же ему еще…

Однако, обиды у него на Алекса не было, он понимал, что злился на себя. И, уже отталкиваясь ногами от причала, он крикнул:

— Слышал, ты записал на себя девочку из клана Барлов!

— Да, — удивленно кивнул Алекс, подумав: «Ну вот откуда он узнал?! Хотя они тут все друг друга знают. Наверное, хозяин лавки рассказал».

— Хорошо! — ответил Ольм и добавил непонятное: — Стесса!

«Хорошо» по-шумельски звучит как «мерц». А вот что такое «стесса», Алекс не знал. И после отлета Ольма он еще долго стоял, уставившись в темноту ущелья, жадно вдыхал холодный воздух и не знал, что делать. Идти домой или не идти, рассказать Ииши про девочку, оставшуюся после того страшного обвала без семьи, или не рассказывать пока.

Ольм давно растворился в темноте и тумане. Стали опять слышны шорохи леса внизу, шум ветра в скалах, мерный мах лопастей. Алекс не сразу заметил Ииши, он услышал ее легкую походку, будто подпрыгивающую, и оглянулся.

— Я не видела, как ты прилетел! — сказала она издалека.

Алекс молчал, в голове пролетело глупое: «Сказать или не сказать?» А Ииши уже подошла, обхватила его руками. Он проговорил хрипло:

— Я видел, как вы летали. С Ольмом.

Ииши отстранилась и посмотрела на него. Наверное, голос его сказал ей то, что не решился сказать он сам. Губы его обиженно дернулись.

— Я глупая, — выдохнула она, — с этими крыльями забываю обо всем. Я хотела научиться летать по-настоящему, а где я этому научусь? Прости, прости.

Она тихо засмеялась и уткнулась в него.

— Ольм рассказал. Наверное, не все, но самое главное для меня он сказал. Холодно, пошли домой, — сказал он. — Только заберу одну вещицу.

Алекс выключил свет на ветряке. Дом прогрелся, и печь почти прогорела. Алекс обернулся, отыскивая глазами рюкзак, и увидел, что Ииши уже спала на топчане, сбросив кроссовки на пол. Из-под крыльев торчали ее босые ноги. Она не любила «тряпки на ногах» и надевала толстые вязанные носки только, когда становилось совсем холодно. Алекс укрыл ее, подбросил дров в печь. Лег рядом. Ииши завозилась, забормотала что-то.

— Что означает «стесса»? — спросил негромко Алекс, закрыв глаза, обняв и тоже согреваясь и проваливаясь в сон.

— «Круто», — прошептала Ииши.

Скоро они спали…

Утром их разбудили крики. Туман наползал из ущелья плотными белыми клубами. В тумане старик-летун ходил по поселку и кричал:

— Мы приехали! Добрый человек, выходи!..

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Жук в ладошке

Жук в ладошке