жизнь на троих

Глава 1

Жизнь на троих.

Теплой майской ночью Роман сидел на подоконнике настежь распахнутого окна на семнадцатом этаже, свесив ноги на улицу. Он смотрел затуманенным взором на убегающие огни редких припозднившихся машин, на огромную желтую луну, выкатившуюся из-за облаков. Незримые объятия призрачного света этой большой круглой луны добавили боли и тоски в душу, и на нее захотелось завыть по-волчьи, излить в тоскливых звуках хоть капельку переполнявшей его горечи. Но, не смотря на это жгучее желание, выть на луну Роман все-таки не стал. Его твердое намерение покончить со своей непутевой жизнью сегодня же не пропало. Но почему-то он медлил, стараясь остановить обрывки воспоминаний и мыслей, которые через час пребывания на подоконнике начал бормотать вслух.

− Надо было сходить последний раз на могилу матери. Надо было... Но что я мог ей сказать?! Той, которая мне эту жизнь подарила? Прости, мама, я глупо распорядился твоим бесценным даром. Я не могу больше выносить эту черную тоску, одиночество, потерю работы, крах всех надежд, осознание своей никчёмности и бесталанности. А ты так верила, мама, что твой сын будущее светило науки. Ты ждала от меня успехов, внуков, а я не смог даже спасти тебя, хотя и получил прекрасное медицинское образование. Это я поставил неправильный диагноз, я не стал настаивать на госпитализации, я был слишком самоуверен. И это не единственный раз, когда я уничтожил жизнь самых дорогих мне людей, − Роман закрыл лицо руками, стараясь справиться с эмоциями от нахлынувших и буквально оживших воспоминаний. Наконец, он нашел в себе силы продолжать свою исповедь.

− Ты помнишь, мама, Катю, с которой у меня был такой красивый роман? Казалось бы, подаренная проведением любовь, должна была закончиться браком и счастливой семейной жизнью. Но мне все было мало. Я настоял на аборте, убеждая ее, что ребенок будет только помехой, все это совсем не вовремя, что у нас все еще впереди. От ребенка она освободилась, порвав со мной отношения навсегда. А вчера она позвонила мне совершенно пьяная, через пятнадцать лет после случившегося, и выкрикивала в трубку проклятия. У нее как-то все не так, не сложилось: детей нет, два неудачных брака, тоска и бесконечные проблемы. И у меня два неудачных брака и детей нет, никого нет. Совсем никого. Только сотрудники лаборатории. Только люди, которые отдали себя науке, − Роман уже рыдал, не замечая своих слез, которые обильно орошали его рубашку. − Так вот, мама, эта наука, ради которой я убил своего ребенка и всех детей Кати, выплюнула меня, признав мою деятельность абсолютно бесполезной. Представь себе, мама. Целая жизнь бесполезна! Оказывается, все, что я делал до сорока пяти лет, а это половина жизни, лучшая половина, оказалось ненужным, совсем ненужным! Роман опять посмотрел на равнодушный желтый шар луны, которая так сильно действовала на него, бередила открытые раны сегодня больше, чем в другие ночи, заставляла выворачивать наизнанку кровоточащую душу.

− Нет, мама, я не пьян, хотя, конечно, выпил немного, − продолжал Роман, снова закрывая лицо руками и всхлипывая по-женски. − Но ты же знаешь, как на меня действует алкоголь. Я не расслабляюсь, а впадаю в тупое оцепенение. Поэтому и не пью никогда. Но сегодня особый день − день подведения итогов. Поэтому я зашел в бар, и немного выпил, сам не знаю зачем. Впрочем, это никак не может мне помешать… Так вот, в баре мне нагрубил какой-то пьяный орангутанг, − почему-то Роман перескочил на следующий эпизод своей жизни. И я поймал себя на мысли, что не смог ему достойно ответить, этому получеловеку. Я не смог даже этого. Но вот сейчас я смогу, смогу. Ты прости меня, мама. Прости! – Роман потер глаза руками, с удивлением обнаружив, что руки стали мокрыми. Он вытер их о рубашку и продолжил свой монолог: − Я специально выбрал для этого ночь, чтобы не привлекать внимания и не пугать людей. И потом ночью, прекрасной лунной ночью, можно представить себе, что летишь в небо, навстречу звездам… Огни машин и уличные фонари далеко внизу помогут некоторое время поддерживать эту иллюзию. Сейчас… сейчас…

Роман закрыл глаза, но неожиданная яркая вспышка на уровне лица заставила их вновь открыть. Прямо перед ним в воздухе висел человек очень высокого роста в белых одеждах и … с крыльями. Роман снова закрыл глаза, чтобы видение, которое он счел галлюцинацией, исчезло. Но это не помогло. Галлюцинация никуда не исчезала, и поэтому пришлось смириться с мыслью, что все происходит наяву. Вероятно, чтобы рассеять сомнения Романа до конца, человек обратился к нему, глядя прямо в глаза и четко произнося слова приятным голосом. Речь его была какой-то вязкой, и, вероятно, поэтому каждое слово доходило до затуманенного сознания адресата, не вызывая сопротивления и желания возражать.

− Не нужно брать на себя грехи всего мира, − проникновенно начал гость. − Твоя мать умерла не от того, что ты поставил неправильный диагноз и не отправил ее в больницу, где ее спасла бы срочная операция. Все не так просто, как кажется. В этом мире все происходит именно так, как должно произойти. Пришел ее день и час – и она умерла, − взмах белоснежных крыльев, и на душе у Романа стало чуть легче. − И у Кати был выбор, продолжал гость, – она могла не слушать твоих неразумных доводов и оставить ребенка. Это было и ее решение тоже, поэтому здесь все нужно делить на двоих, − мягкий взгляд ярких глаз крылатого проник в душу Романа и моментально отогрел ее настолько, что она ожила и перестала нестерпимо болеть. − А оба брака у тебя неудачные потому, что ты знал, какими должны быть отношения с любимой женщиной. Но любимая женщина не смогла простить тебе не родившегося ребенка. А надо уметь прощать, в том числе и себя, надо уметь любить, надо уметь брать на себя ответственность. Но чтобы всему этому научиться, надо прожить много лет, и иногда даже не один век, − гость снова взмахнул своими легкими крылами, задумался на минуту, а потом продолжил. − И в науке к цели часто приходится идти крохотными шажками целую жизнь, так что делать выводы о собственной бесталанности рановато. А работал ты много и честно, и помочь хотел своей работой страждущим. Возможно, теперь ты посмотришь на все это под несколько другим углом, и переберешься с этого подоконника назад в комнату.

Роман попытался развернуться на сто восемьдесят градусов, беспрекословно повинуясь желанию своего спасителя, тем более что и его собственные желания и настроение изменилось. Вот только затекшее тело не давало возможности быстро справиться даже с такими простыми движениями, как поворот, поэтому Роман слегка замешкался, удивленно вздрогнув, услышав новый скрипучий и несколько ехидный голос, неожиданно зазвучавший где-то совсем рядом:

− Минуточку. Ты обратил внимание только на одну сторону, преследующую свои интересы. Нельзя ли, хотя бы, справедливости ради, выслушать и другую.

Роман повернул голову на голос и увидел слева в углу на подоконнике не то ребенка, не то маленького лохматого и очень худого человечка в каких-то черных вытертых шкурах. Глаза его светились в темноте по-кошачьи, недобрым мерцающим светом. Продолжая сидеть на подоконнике, но, уже свесив ноги в гостиную своей квартиры, Роман пытался понять, что происходит. Если, конечно, это вообще можно было понять и объяснить. Но сильного алкогольного опьянения у него не было, поэтому оставалось только вникнуть в суть происходящего. Переместившийся в комнату Ангел, а именно так про себя стал называть его Роман, в темноте тоже излучал голубоватый свет, давая возможность хозяину квартиры наблюдать за необычными гостями.

− Интересно, что же ты хочешь сказать? − довольно грозно спросил Ангел у темного коротышки.

− Не думаю, что это будет интересно тебе, а вот нашему подопечному будет любопытно кое-что узнать и понять. Вот ты такой белый и пушистый, но постоянно говоришь не всю правду, или лучшую часть правды. Одним словом, ты постоянно лукавишь, показывая только одну сторону медали.

− Неожиданное заявление. Я был уверен, что именно ты всегда был против того, чтобы человек знал не только о другой стороне медали, но и о существовании самой медали, как ты сейчас образно высказался. Я правильно понял, что в данном случае ты настаиваешь на всей правде? Ну что ж, изволь. Только я никак не соображу, чего же ты ждешь от этого эксперимента.

Закончив эту странную речь, и не обращая более внимания на коротышку, Ангел подошел к Роману и начал свой поразительный рассказ:

− Ты напрасно оцениваешь жизнь, рассматривая свои неудачи, промахи, да и все остальное, только в этом мире. О, бытие – это не прямая линия от рождения до смерти, а очень сложная кривая, через точки которой можно провести бесконечное множество прямых. Твои мысли, сильные чувства, сомнения, длительные размышления о том, как правильнее и лучше поступить создали не одну параллельную реальность. И во всех этих других реальностях жизнь идет своим чередом. Оборвав ее здесь и сейчас, ты разрушишь и все созданное твоей душой, мозгом и воображением там. Ты сразу лишишься опыта множества жизней, самых разных, каждая из которых полезна для тебя.

− Я не совсем понимаю, о чем идет речь. Вернее, совсем не понимаю,− Роман спрыгнул с подоконника на пол и подошел поближе к Ангелу. – Вы мой Ангел – хранитель? – спросил он, почему-то оглядываясь на оставшегося сидеть на подоконнике коротышку.

− Нет, все даже проще, чем ангел и черт. У нас нет имен, мы не самостоятельные сущности: я − светлая часть тебя, стремящаяся ввысь, поэтому у меня есть крылья, а он – твоя темная часть. Как видишь, светлого в тебе намного больше. И это дает мне право диктовать условия. Ну а чтобы ты понял, что у твоего бытия есть другие реальности, я покажу тебе маленькие отрывки параллельных жизней.

− Минуточку, − опять вмешался коротышка. − Я думаю, что было бы справедливо, если бы показывать эти другие жизни начал я. К тому же, у меня намного меньше вариантов.

− Наконец-то, я понял, что ты задумал, − крылатый прошелся по комнате. − Но я не откликнусь на речи о справедливости. Мы оба знаем, что сегодня твои варианты должны быть показаны в конце этого сеанса, или не показаны вообще. Включи-ка лучше телевизор, и попытайся хотя бы ненадолго не вмешиваться в разговор.

Коротышка недовольно засопел, но подчинился. Он включил телевизор и уселся на диван. Роман устроился в кресле, а его лучшая светлая часть осталась стоять возле плазмы, вооружившись пультом. Экран засветился и начался самый интересный фильм, который только мог себе представить хозяин этой квартиры.

− Итак, просматриваем материалы первого канала, − прокомментировал коротышка, но встретив строгий взгляд крылатого, замолчал.

На засветившемся экране появился Роман в окружении незнакомой женщины и троих детей. Они все вместе отмывали какого-то грязного пса, который пытался лизнуть каждую протянутую к нему руку, но норовил вырваться из таза с водой. Все смеялись, ласкали и уговаривали собаку. Это была счастливая дружная семья. Роман мог бы наблюдать за ними бесконечно, но по щелчку пальцев Ангела начался другой сюжет, не менее интересный. В нем Роман был в небольшой операционной и оперировал какого-то молодого человека, лежащего на столе перед ним. Вид у Романа был усталый, и он с благодарностью бросал взгляды на медицинскую сестру, которая вытирала ему потный лоб и старалась как можно быстрее подавать инструменты. Пока Роман гадал, где он и с кем, картинка опять поменялась. Теперь он увидел Катю, ту самую Катю, которую так любил. Она встречала и целовала его у входной двери, а из комнаты навстречу отцу выбегали две девочки, внешне напоминавшие его мать. Роман вскочил с дивана, протягивая руки к экрану, но и эта тема быстро трансформировалась. Следующая жизнь была непохожа на предыдущие: здесь Роман читал лекцию студентам в белых халатах. Молодежь смотрела на него с благоговением, уважением и даже некоторым восторгом. Чувствовалось, что он был не простым преподавателем, а человеком, делавшим значимое для человечества дело. И Роман, который двадцать лет в лабораториях НИИ занимался онкологией, быстро сделал вывод, что где-то в параллельном мире проблема рака была решена не без его участия. Его размышления на этот счет прервал темный человечек.

− По-моему, довольно, − пробурчал коротышка. – Так создастся ложное впечатление, что можно творить в этой жизни все, не думать об ошибках, о причиненном зле и тому подобном. Ведь в параллельных жизнях все просто отлично. Пусть посмотрит и мой сюжет.

− Он взрослый человек и понимает, что видел сейчас только минутные отрывки параллельных жизней, совсем небольшую их часть. В них, в этих других жизнях, есть и трудности, и горести, и неудачи, да и самих жизней намного больше. Но их хозяин много работает, и честно живет, что само по себе не так уж и просто в мире соблазнов. Хорошо, показывай свои эпизоды, − разрешил крылатый.

− Вот я и покажу, что делает с человеком, мой мир соблазнов, ведь нет никого, кто полностью смог отказаться от них. Смотри! – коротышка залихватски щелкнул пальцами, приблизившись к экрану телевизора.

Роман увидел себя в военной форме с петлицами медика, на которую был небрежно накинут грязный белый халат. Он сидел в каком-то помещении, похожем на склад, и пил с толстым собутыльником. Оба были пьяны, не бриты и неряшливы. Скорее всего, этот запой длился уже не один день. Зрелище было отвратительным. И Роман видел, как противен он был там сам себе в этой беспробудной пьяной апатии. Прервать такую жизнь было, совсем, не жаль. Он даже не подумал о том, что и в этой своей неприглядной жизни лечит людей, спасает их тела от недугов и боли. не подумал, что у человека может быть просто срыв из-за жизненных неурядиц. коротышка умел выбирать эпизоды. Поэтому, когда тема сменилась, Роман только облегченно вздохнул. Но следующий сюжет состоял из скандала двух плачущих женщин, которых он пытался успокоить, и особой радости тоже не доставил. Женщины обвиняли то его, то друг друга, в запале, не обращая внимания на плачущую в дверях девочку лет восьми. По обстановке вокруг нетрудно было догадаться, что скандал произошел между женой и любовницей. В этой новой реальности Роман жил двойной жизнью, и судя по всему, совсем запутался.

− И много у меня вот таких жизней? – хмуро спросил Роман.

− Я не считал, − коротко ответил коротышка.

− Да, чтобы собрать весь необходимый опыт, за одну жизнь человек проживает множество разнообразных параллельных жизней. Их много, и дело не в их точном количестве, а в том выводе, который будет сделан душой из всего происходящего в этих разных мирах.

− Но почему мы не чувствуем этих других реальностей? – пожал плечами Роман.

− Это не к чему. Каждая жизнь должна быть самостоятельной, хотя и проживает их все одна душа. Ты сейчас заглянул за завесу дозволенного, но завтра проснешься без этих знаний, но с желанием жить и действовать. Спокойной Ночи, − сказал крылатый, совершенно незаметно растворяясь в лунном свете.

Роман оглянулся и поискал глазами второго собеседника, ему хотелось задать множество вопросов, но и коротышки он нигде не увидел. Смертельно захотелось спать. Роман с трудом встал, затворил окно, закрыл его ночными шторами, отгораживаясь от прошлых мыслей и желаний, а заодно и от провокаторши луны, и рухнул в гостиной на диван. Дойти до спальни сил у него уже не было. Засыпая, он подумал, что завтра начнет новую жизнь, что это никогда не поздно, а задавать вопросы бесполезно, ответы-то он все равно никогда не вспомнит. Все завтра, завтра… Как хорошо, что будет завтра…