Жизнь и смерть не то чем кажется. Эссе.

Глава 1

Вначале было не слово!

Истари, с самого начала, которое простирается по временной линии, а для нас — и вне её, было только одно, и это был Бог. Бога мы величаем как «Истость». Истость имела моническую природу, она была всем сущим, а всё сущее было только одно и ничего более — Истость. Истость (буквально от слова «истина») бесспорно величава, но тем не менее она не требует раболепских поклонений. Она создала всё сущее (об этом далее), но главное, отвечая на архаичный, трепещущий умы вопрос «что было первым», — она первично создала самое себя. Истость есть прообраз самой себя, образ и подобие самой себя. Не в том ли заключается величие — исходить из себя? Это колодец, который пополняется из себя и черпается из себя. Этого бога, который зовётся Истостью, знают лишь немногие на земле, быть может, несколько тысяч, не более. Вопрос, имеет ли Истость материальную или идеальную природу, до сих пор выяснен не был, что заставило разделиться просветлённых (которых и так единицы) на две противоположные позиции, как, впрочем, и архаичных, и актуальных философов. Я, больной старец, получивший ещё в юности дар знания о великом от некоего Мендеса, решился-таки записать свои знания. Так вот, моё слово таково: Истость имеет материальную природу, но не просто материальную, как, скажем, земля и вода сейчас, отнюдь. Это более высшая — первородная материя; материя, которая произошла сама из себя. Так сказал мне однажды премудрый Мендес, и доселе я покорно внимаю ему. Тем не менее первое свойство, или первый атрибут Истости, имело чисто метафизическую природу, а стало быть, это и есть в сущности своей идеальность, и свойство это было — «существование». Свойство было синкретически слито и проницало всю сущность Бога и обитало везде и всюду. Это значит, что не было места «несуществованию», поскольку такового свойства не существовало, а великий Бог потому всемогущ, что обладает истинным, неоспоримым существованием! Общий нерасчленённый синкретизм, гармония, соразмерность во всём, представление за счёт себя, безразличие ко всему в состоянии блаженства — вот в сущности тот самый потерянный рай, рай без человека, перед которым якобы крутится всё сущее (а точнее — вокруг его себялюбия). Во всём была не власть Бога с агрессивной экспансией распространения, но бесстрастное свойство, которое обогащало всё существующее; всё было в объятиях Бога. Затем случился значительный переворот — мутация в свойстве, словно одна из шестерёнок перешла в оборот в отличие от всего механизма. Истость приобрела душу, а точнее зачаток, если угодно — зерно души. Доселе ничего в механизме мироздания не развивалось, но обыкновенно присутствовало; оно не имело потенциала развития, поскольку и так было всем. Однако новый импульс был подобен зародышу эмбриона, его свойство имело потенциал к эскалации в необъятной Истости. «Что такое душа?» — проблематика, и сейчас не решённая таким образом, чтобы угодить всем: есть ли то материальное движение или нет? Присутствует ли душа у микроорганизмов? Продуцируется ли она лишь мозгом и нервной системой? И пр., и пр. В нашем случае каково было посаженное семя души, отследить сложно, однако то, что оно стремительно развивалось, — сомнения нет! Мендес мне однажды сказал: изучать Истость можно посредством наблюдения и изучения нас, как живых существ, и мира, подобно тому как мы узнаём автора по его творению; иными словами — не может в присутствующем мире отсутствовать атрибутов Бога, потребных для создания мира. А какие возможности открывает нам наличие одушевлённости? Я скажу так: возможность совокупности элементов (тела) управлять собой и познавать себя. Так, при помощи нехитрых мыслительных операций мы осознаём, что Истость под воздействием импульса и развития получила способность познания себя, своей сущности, своих элементов. И что же обнаруживает Истость при наличии души?.. Кажется, для неё это не сулило ничего благого. Что может ощущать всемогущий Бог под давлением новоиспечённых свойств? То же, к чему так падки и мы, — скуку и страдания. Случайная мутация, сбой, нелепая ошибка обрекла всемогущую Истость на мучения по парадоксальной причине её же всемогущества! Никакой психический процесс Бога не натыкался на противодействие, ему не вставали на пути никакие преграды. Как бы чувствовал себя человек при полном благоденствии, когда наличие нужды тотчас делалось полным удовлетворением? Ответ короткий — он бы чувствовал себя отвратительно! Всему нужна раздражительная стимуляция, хотя бы в гомеопатических дозах. Злосчастная одушевлённость породила в свойствах Истости — бытие, но не просто бытие, великое первородное бытие, ибо душа есть необходимая составляющая для существования. Что может быть более мучительного, чем величайшее бытие Бога? Здесь располагается потаённый логический капкан, и звучит он так: поскольку Бог всемогущ, почему же он не мог подсыпать песок в шестерёнки своей всемогущести? Или это доказывает обратное — невсемогущесть Истости? Смог ли Бог создать такой камень, который сам не мог бы поднять? Я склоняюсь к тому, что он не хотел дурного для всего абсолютного, что он имел, поэтому он делает следующий акт — в противовес абсолютному бытию он создаёт небытие. Таким образом, он выступает в двух состояниях — жизни и смерти. Вот она, та первородно созданная дуальность, а отнюдь не игра света и тьмы, хотя последние произошли от них. Иными словами, живой Бог решил убить себя. «Бог умер», — говорил Ницше, ах, если бы он действительно знал, что означала смерть Бога. Но это событие отнюдь не трагедия: поскольку Истость наделена двумя свойствами, та является и живой, и мёртвой одновременно. К тому же это знаменовало рождение всего сущего: ничто из всего существующего ныне не могло расти и распространяться, пока существовало абсолютное бытие, хотя в его существовании сомневаться не приходится. Бытие — это первое, что стало «протекать» в статическом божестве, но оно ещё не обладало способностью созидать. Для этого потребовалась дихотомия — бытия и небытия. Оглянитесь вокруг, и вы поймёте, о чём я говорю: бесконечно вечны ли вещи, окружающие нас? Бесконечно вечны ли мы, други? Нет. Всё имеет свойство затухнуть, завянуть, прийти в упадок, умереть, кончиться, разложиться и т. д. Какие-то вещи более долговечны, как, скажем, баобаб, иные же менее долговечны, например цветы; наша жизнь в этом отношении вообще эфемерна. Здесь и проявляется бытие и небытие Бога во всём: та часть его смерти выражается в разложении элементов, как разлагается труп, но это разложение и есть суть созидания. Отдельные элементы расчленяются, приобретают свои свойства и образуют сущности (так я называю созданные производные Бога, проходящие «фильтрацию» его свойств). Бытие участвует в процессе созидания как бы в противоборстве небытию, склоняя чашу весов, чтобы последняя не забрала весь вес на себя и под тяжестью не рухнула. Из этого следует, что основные силы созидания реализуются именно небытием. Таким образом, Бога можно разделить на живого и мёртвого. Некогда случайная одушевлённость породила живого Бога, чтобы тот осознал самое себя и свои страдания. Здесь начал развиваться эмбрион сущего; затем невыносимость и угнетённость страданием, лезвием по живому, заставила Истость покончить с собой, разделить бытие на дуальность небытия, после чего и произошло пренатальное развитие сущностей (в том числе нас с вами). Если помните, первым свойством Истости было существование, однако стоит заметить, что после рождения множества сущностей появилось свойство «несуществование». Сверх того, после родовых импульсов, породивших всё сущее, что мы имеем сейчас, появилось бесконечное множество свойств (атрибутов), потребных для создания иных сущностей. Свойства эти имеют метафизическую природу в отличие от сущностей и заключают в себе всё для создания последних (как я уже сказал). Для примера можно взять такое свойство, как страсть: мы не можем её ни увидеть, ни осязать, ни попробовать, тем не менее она существует и воздействует на нас. В Истости совмещается и сосуществует все свойства, которые только возможны, и их бесконечное множество; всё, что существует и определяет нас, вначале было в Истости. Отличие между нами в том, что наши свойства весьма ограничены, в то время как в Боге, повторюсь, они бесконечны и вечны. К вопросу, как всемогущая, бесконечно вечная Истость могла создать столь ограниченные сущности, как, например, мы, ответ таков: во-первых, эфемерность и ограниченность отчасти создала дихотомия бытия и небытия (см. выше); во-вторых, Бог для создания (посредством самоубийства) обыкновенно ограничил себя; в-третьих, если бы Бог не смог создать вещи ограниченные, он бы не был всемогущим, так что при таком раскладе возникает противоречие. Из всех суждений можно подумать, что Бог обязательно имманентен (что верно), однако Истость как имманентна, так и трансцендентна относительно нас: с одной стороны, мы видим существование Бога, когда смотрим на окружающие нас вещи, с другой — мы не можем познать его полностью. Мы ограничены как физически, так и метафизически. Сызнова вспоминаю слова своего учителя: «изучать Истость посредством познания себя и внешнего мира». Боюсь себе представить — если во всех наших свойствах присутствуют свойства Истости, так не имеет ли Бог на нас намерения? Даже если и так, то всё созданное Истостью было неизбежно и необходимо. В таком случае Истость и злится, и радуется, и благоговеет, и презирает и т. д. и т. д. Всё это, стало быть, совмещается в её богатой душе. Действительно, без лишней патетики можно сказать, что мы есть образ и подобие Истости, однако стоит заметить, что не только мы. На этот счёт у меня есть предположение — нам всем стоит изучать религии, поскольку посредством них мы также приближаемся к Истости, быть может, именно в них Бог оставил нам подсказки. К тому же все религии мира есть производные от общего нашего Бога — Истости. Только этот Бог тотчас не достаёт меч из ножен, как слышит о других богах, не заставляет проливать кровь за веру, не принуждает гнуть спину и биться челом о землю, не призывает скалить зубы на иных инакомыслящих. Одна его часть слишком блаженна, а вторая мертва. Этот Бог ни честолюбив, ни тщеславен, чтобы вещать о вечных молитвах, которые бы тешили его себялюбие. Он не даёт ответы и не задаёт вопросы, он слишком бесстрастен, особенно мёртвый Бог, к которому я и стремлюсь. Так что насчёт жизни и смерти для нас, ограниченных? Для начала стоит понять, что смерть — это не зло! Смерть предшествовала рождению всего сущего, так что небытие можно определить как благо. Хотя мы не можем в должной мере понять, в чём смерть заключается, мы не должны слепо проклинать её из-за внутреннего страха. Смерть — это не антропоморфная сущность в чёрном одеянии и с костлявыми руками. Это когда-то ушедшая Истость сохраняет баланс песочных часов, из которых не выбраться, их не перевернуть. Отчего же может быть дурна смерть, если её предпочёл Бог?! Проявите же по ту сторону любопытство своё: жизнь эфемерна, почти предательски мимолётна, в то время как смерть глубока, длительна и устойчива. Глупо было бы полагать, что смерть приходит и забирает жатву душ или, ещё хуже, крадёт её. Нет, она просто ждёт, а ждать она умеет. Время само сталкивает нас в чашу гроба, а мы даже не можем развернуться и брыкнуть её. Не только смерть создала время, но и жизнь, или бытие. Последовательность времени, которая не ходит в оборот, как пешка, требуется и жизни, и смерти — это её питательный амброзий. Так что в последовательности нашей жизни, коль утекает песок, нам следует понемногу отвязывать нити, которые привязаны к жизни. Смерть есть моментальное избавление от всего, состояние абсолютного внесенсорного блаженства, в то время как жизнь (одушевлённость Истости) — всего-навсего ошибка, нежелательная мутация. Помимо того, смерть суть – абсолютное существование (как бы парадоксально это ни звучало), просто существование переносится от бренного тела и тленного сознания, в разложения в окружающую устойчивую среду; таким образом происходит слияние с окружающей средой живого Бога и воссоединение с самим мёртвым Богом. Если при прочтении у вас возбуждается недоверие, то это потому, что вы всегда представляли себе существование при наличии души или сознания, в то время как первородный абсолют обладал существованием до возникновения одушевлённости. Да, бытие было первее небытия, но именно из последнего произросли все прекрасные вещи. Но мы ведь боимся смерти из-за неизвестности, перед которой смерть простирается, но за нас боится живая Истость, что ограниченное бытие помимо своей скоротечности перейдёт в иное состояние ещё быстрее. Между тем мёртвый Бог не шепчет нам на ухо похоронный трагизм и не тянет руками в могилу, он знает, что ты там окажешься; однако тот способен утешать нас: ничто так не помогает обуздать мучения, как воображение о небытии, что мечений могло не быть вовсе, как и нас; об этом когда либо думал каждый здоровый человек. Да, да, не пугайтесь, други. А что жизнь? Именно жизнь утончённого Бога возбудила желание смерти. Мы и сейчас ощущаем, что в жизни много страданий, а именно — жизнь и есть страдания, потому мы ищем методы её обезболивающей наркотизации. Как вдруг вы мне возразите: «Но в жизни есть и много приятного», — я отвечу: «Приятное» нам нужно не только для удовольствия, но более для устранения или хотя бы облегчения страдания. К тому же страдания воспринимаются нами куда острее, чем удовольствия, в то время как последнее мы воспринимаем как само собой разумеющееся. Страдания, боль, печаль могут настигнуть нас в любом месте, при любых обстоятельствах. Страдание не прихотливо, оно цепляется лапами за всё, что видит, и не чуждается ничто замарать; оно сопровождает нас всю жизнь и прячется в тенях. Хотя, стоит заметить, что гомеопатическое страдание нам даже полезно, нам требуется эта негативная стимуляция, так что если у нас всё получается, это быстро приводит к угнетению. Нам легче, чем Богу, потому что мы не всемогущи; ограниченность идёт нам к лицу и на благо. Если лишить нас разного рода стимуляции, мы тотчас испытаем душераздирающую скуку. Скука для нас невыносима (как когда-то для Бога), несмотря на это она растянута в протяжённость временной линии нашей жизни; нам всегда требуется суетиться, а за суетой следует томление духа. К тому же мы, животные «разумной» породы, спрашиваем себя — зачем нам это? Ещё хуже, на пирамиду ползёт и возвышается под нижними – жажда смысла. Мы желаем от природы вещей то, чего та предоставить нам непосредственно не может. Наконец мы обращаемся к зеркалу и в отражении блеска глаз спрашиваем себя и боимся быть услышанными: кто я? В чём смысл моей жизни? Ради чего я был рождён?.. Под конец мы спрашиваем в томлении духа: зачем всё это? Стоит ли жизнь труда быть прожитой?.. Наше развитие души и сознания наступает в мышеловку без приманки; страшно представить, до какого пика мучений дошло развитие воодушевлённости Бога? Ведь несомненно, что его генезис, развитие более сложен, многогранен, утончён. Чему тут удивляться, что Истость выбрала смерть?! Человек в отличие от животных более падок на страдания, в то время как животные испытывают боль либо моментально, либо по инерции. О страданиях людей и их причинности можно говорить ещё долго, но из них ясно одно — жизнь пронизана скукой, болью и страданием. Жизнь — это игра случая, казус, ненамеренность: мы так цепляемся за неё потому, что не имеем представления о других глобальных состояниях. Каждый, кто приводит из матки новую жизнь, обрекает ту на бессмысленность существования, страдание и томление. Исходя из этого, стоит ли сделать вывод, что заводить новую жизнь аморально? У нас нет Бога, который вещал бы нам строгие императивы, наш Бог покончил с собой, посредством чего создал нас и предоставил самим себе. Я же лично считаю, что тиражировать многодетство — порок. Каждый родитель любит в ребёнке себя (и это нормально), но плодиться подобно кроликам — верх глупости и себялюбия. Хотя нам говорят, что жить нужно в настоящем, но это правило исключается, если требуется завести ребёнка, так как смотреть в таком случае нужно далеко вперёд. Смотришь иной раз на очередные семьи и видишь, что дети обречены на заурядное существование без будущего, и их нелепо будет обвинять в чём-либо, поскольку те не виноваты ни в чём и не ответственны за себя или родителей. Мало семей создаётся из-за наполненности родителей, более — из-за опустошённости, которая компенсируется наличием маленького присутствия в пустых промежутках; также в этой пустоте и с этой пустотой вырастает и чадо, обречённое на страдания. Из-за зудящей, нескончаемой потребности мы приводим на свет продолжения таких же носителей нескончаемых потребностей, которым не суждено будет удовлетвориться. Некоторые проблемы «рождаются на свет» лишь потому, что некоторые люди решили завести ребёнка, и эта проблема имеет долгосрочную перспективу. Вообще же каждый считает себя в достаточной мере достойным для заведения потомства, и таких «достойных» как муравьёв в муравейнике. Каждый считает, что он готов воспитывать ребёнка, иногда без плана последующего воспитания. Жалости достоин не тот, кто покидает этот мир, а тот, кто в него приходит. Кто-то бы заявил: «Я хочу оставить след на этой земле под присмотром живого Бога, прежде чем сам кану в небытие!» — но в большинстве случаев это неправда. Многим нет дела до того, чтобы оставить «след на земле», на них более влияет социокультура, окружение, животная потребность, потаённая пустота и т. д. Тот, кто действительно хочет оставить свой отпечаток, ищет другие способы созидания. Исходя из сказанного, стоит задаться вопросами: не делается ли вся наша наличная жизнь трагедией? Стоит ли нам проклинать тех, кто нас на этот мир привёл? Быть может, стоит теперь уйти из этой жизни вслед за Богом, чтобы, вероятно, приблизиться к нему?.. Если вы действительно поверили в божество — «Истость», вам уже не встанет в пути христианская мораль (разве что её представители); я разумею, что блаженная Истость не даст вам ответы, которые вы вопрошаете, напротив, она учит вас самих искать ответы. С вашего позволения я выскажусь так, как велят мои помыслы: то, насколько данная информация прискорбна, по большей части зависит не от самой хроники информации, а от темперамента читающего и его психической организации. Тех, кто привёл нас в эту жизнь, явно хулить не стоит: если для вас важны намерения, а не только следствия, в таком случае я сомневаюсь, что в намерения родителей входило причинить вам вред; к тому же они не ответственны за то, что сделали, — слишком много факторов на них влияло в тот момент. Люди привержены порокам, но за эти пороки их карить неуместно, поскольку те за них не ответствены. Отвечая на последний вопрос, я бы желал предостеречь людей «спасать» утопающих, т. е. самоубийц. По большей части мы желаем не чтобы человек остался в этом мире, а чтобы он остался для нас, поскольку его смерть принесёт ближним страдание; здесь играет не гуманизм, а чистый эгоцентризм и утилитаризм. Спасать самоубийц стоит лишь в том случае, при котором акт самоубийства совершается несознательно, когда самоубийца не отдаёт себе отчёта в своём поступке, например в состоянии психоза. Стоит правда упомянуть, что любой акт самоумерщвления по сути своей неосознан: мы не можем представить себе смерть; когда у нас возбуждается воображение, мы способны лишь представить себе последствия со стороны живого. Далее — бессознательно мы считаем, что бессмертны, что смерть обязательно обойдёт нас стороной и заденет другого, но не нас! Даже если энный человек болен смертельной болезнью, у него всегда ютится надежда, что тот непременно выживет, хотя он, положим, готовится к смерти и отдаёт все свои накопленные вещи. Не поймите меня превратно, я не призываю к ритуальному самоубийству для воссоединения с Богом: одно дело — никогда не рождаться, другое — лишать себя жизни, особенно если кто-то к ней привязан. И всё же бытие заставляет нас быть рядом с Богом, в то время когда небытие заставляет нас сливаться с ним. Предпочтительнее всего — не умирать, а никогда не рождаться. Напоследок хочу сказать о воссоединении с живым Богом — как это можно сделать? Как уже писалось неоднократно: «изучать мир и себя». Любая деятельность, направленная на изучение или изменение, воздействие сущности, есть своего рода познание. Мы не можем глобально воздействовать на Бога, но можем познавать его сущности и свойства: это значит, что для нас было бы благом расширять чувственную сферу и наблюдать разнообразных людей или физических объектов, например достопримечательности. Важно осознавать — у Истости бесконечное число свойств, так что наше познание спокойно может растянуться на всю жизнь. Будь вы музыкантом, писателем, пожарным, ветеринаром и пр., вы так или иначе познаёте стороны Истости, так что целью или смыслом для жизни должно стать изученин как можно более и многограннее сторон величавой Истости. Есть и более краткосрочный по времени метод, который часто можно практиковать, — это медитация: но медитация не на пустоту, как в буддизме, а напротив, на наполненность. Медитировать можно практически в любых условиях: требуется расположиться поудобнее и ровным дыханием сплавиться со своим телом; вначале можно почувствовать отдельные части тела, но конечным итогом должно стать полное слияние, почувствовать своё тело как единое. Затем распространять зону своего единства с окружающей средой: всё — твёрдость или мягкость поверхности, шумы, звуки, свет, — всё должно сплестись и слиться воедино. Именно так вы приближаетесь к «органам» Истости. Целью должен стать настоящий экстаз, такой, при котором вы вчувствуетесь в настоящее объятие Истости, из которого вас уже не вытащить.