Жизнь и бред старого лесника Порфирьевича

День 1. Знакомство.

День главного дня наступил. Полегчало. Смешно, но я все время вспоминаю слова Саши о том, что я еще никогда в жизни так не боялся. Я вспоминал все, что с нами было, и боялся тоже. Что будет? Есть ли он вообще на самом деле? Последний вопрос я задал, конечно, себе. И только потом понял, что вопрос звучит глупо. Ну, конечно, есть. Я думал, что мне скажет по этому поводу Саша. Как он это объяснит? Скажет, например, что я возьму себе некую порцию счастья и стану более счастлив. Это вполне возможно. В мире столько счастья, что мне нужно было всего лишь взять его кусочек. Но был ли он таким уж большим? Ведь счастье - это энергия. А энергия - это энергия. Это то, что попадает внутрь вас и проникает во все, что вы чувствуете. Что-то огромное, неопределенное и необъяснимое вот-вот вторгнется в ваше сознание и поглотит его полностью. Но еще лучше было бы, если бы это оказались не его шаги, а действия, которые бы вы делали сами, из того, что сейчас окружает вас. Или вот: а что, если происходящее с нами - просто мыльный пузырь, который лопается под тяжестью прожитого? И не надо бежать от него, надо просто перейти на другой уровень. Пусть он будет совсем маленьким и крошечным, не таким, как наше обыденное сознание, а немного больше и как бы внутренним. Ведь какие-то два не то пять-десять часов сна-и у вас уже все наладилось. Снились одни галлюцинации, а наяву, то есть теперь, когда это кажется странным, все было именно так, как вы только что сказали. Почему вы ничего не говорили о Саше? Может, вы все это выдумали про нее? И эту самую ночь? Как я могу знать, что было на самом деле? А почему не могли? Могли, еще как могли, просто не говорите сейчас этого вслух, а то он поймет, что все это из-за него. Так что давайте просто обойдемся без глупых вопросов. Хватит темнить. Слышен приближающийся стук колес. Миша виновато отводит глаза. Это стучат колеса вашего воображения, что значит "сделать себя", а не "найти себя". Вы знаете, о чем я говорю. Музыка все еще играет, а точнее, вы знаете, что это часть программы вашего внутреннего диалога с собой. И звуки и пространство вокруг вас - это только я. Не надо выдумывать никаких событий, которые привели бы к таким событиям. Нет никакой возможности предсказать то, что может произойти в дальнейшем, независимо от вашей воли. Вы можете принять только один конечный результат, который предусмотрен программой, а его можно осуществить только после того, как это произойдет, или, как говорят музыканты, "ритуально совершить". Они повторяют те же слова, что и музыка, но в их произнесении возникает что-то вульгарное. Кастрированный блюз или хрипящая поп-пластинка стали частью нашего мира. В Советском Союзе после распада империи образовалась пустота, а вместе с пустотой возникла и пустота. Частью этой пустоты и стала советская музыка. Об этом есть что вспомнить. Можно вспомнить подвал Лубянки, где мы слушали черную симфонию Шостаковича. Чего только не было, и очень многое было сделано этим всесильным звуком. Его создали люди, которые сами выбрали свой путь. А выбрали его они сами, потому что поняли, как полезна эта музыка. Она помогает обрести свет. Ничего не надо придумывать, никаких событий. Все происходит как в снах. Музыка указывает людям свет, куда бы они ни шли. А некоторые говорят, что никакой музыки не существует, а есть только голос Музыки, которая рассказывает о тайнах жизни. У кого этот голос? А кто знает. Говорят, что Голос, в ответ на людские вопросы, тоже дает ответы, и этим он похож на психотерапевта. Но такой способ знакомства с Голосом может показаться странным. Но в обычной жизни мы не можем обращаться к Голосу по обычным причинам. Мы можем только с ним встретиться. Вот и все. А через несколько дней выясняется, что этот Голос совсем не в человеческом обличии, а в человеческом. Не существует ни тибетских лам, ни религиозных верований. Ничего этого нет. Это и есть Голос. А почему вы говорите "Информпространство"? Что это такое? Понятно, что объяснять это читателю нет никакой нужды. Но меня сейчас это и не интересует. Я хотел только сказать, что не все в мире известно Голосу. Да, в некоторых вопросах мы полагаемся на это знание, потому что другого выхода у нас нет. Но некоторые вещи нам все-таки совершенно не известны. Вот, например, не происходит ли с нами иногда что-то похожее на ломку наркомана? А что такое ломка, мы пока даже не догадываемся. Как-то не думали. Значит, это не обычные ломки, которые мы сами себе создаем и которыми пользуемся вместо наркотиков. Это нечто другое. Видимо, перед тем как принять Духа, человеку не обязательно самому что-то узнавать об этом. Но и он все-таки учится, каким-то образом подключаясь к этому процессу. Если бы вы смогли действительно не задавать никаких вопросов, не напрягаться в ожидании того, что с вами случится что-то ужасное, то все вокруг начало бы проясняться. Но никто, естественно, не согласится стать таким интеллектуальным зомби. Поэтому мне кажется, что не надо бояться незнакомого. Мне кажется, совсем не страшно узнать, что мир – это другая вселенная, и знать, как в ней устроено все самое важное и интересное. Это ведь не страшно, а интересно. Не страшно просто столкнуться с чем-то непонятным. А вот то, что мы называем душой – это вообще, можно сказать, тень Бога. Это как бы того Бога, который внутри тебя. Это не ты говоришь, что все это зло, а бог, который внутри тебя. Когда ты это понимаешь, то возникает огромное чувство свободы. Именно с этим связано чувство свободы. А что еще нужно для счастья? Я не знаю. Раньше так думали. Но теперь мы очень хорошо знаем, что все это ложь. Это просто метафора для того, чтобы объяснить такие понятия, как совесть и долг. То есть, если человек говорит: «Что такое совесть? Совесть? Нет, это тогда говорят: „Ограбление банка“», это просто метафора. На самом деле это просто то, что принято говорить, чтобы отвести от себя внимание. Такое же чувство, которое возникает, когда ты просыпаешься утром и вспоминаешь, что ты – это ты, а вокруг миллионы таких же, как ты, которые просыпаются утром и про все это забывают. Это чувство, которое испытывает человек, когда он женится и хочет сохранить свою личность, настолько ограничено тем, что она думает, что она это знает. До того момента, когда, как ты можешь видеть, рождается чувство подлинности, проживаемого в жизни, этого чувства нет вообще. Она просто значит, что с ней это произошло. И в этот момент появляется тоска по этому чуду, которого нет. В этом смысле деньги – это такой же оксюморон, как морализаторство. То, что ты можешь по ошибке взять и повесить на себя золотое блюдо. Но ведь никто этого не делает. Нельзя повесить блюдо на себя, если его нельзя надеть. Как все это работает? Понимаешь, чтобы наделять деньги какими-то качествами, надо, чтобы их у тебя не было. А чтобы их не было, нужно помнить, что они есть. Не надо про себя думать, что ты – это ты. Надо помнить, что ты что-то, что тобой происходит. Хочешь – конечно, хочешь, так как это связано с процессом познания. А как познание связано с практическими результатами? Что ты, например, можешь взять и продать свои яйца? Ничего. Но в уме у тебя есть очень большое количество различных умственных устройств, которые тебе сообщают, что ты можешь что-то кому-то продать. Допустим, продать можно только искусство. Здесь мышление начинает работать по другому принципу. Ты отвечаешь, что ты больше не желаешь никому продлевать потуги на сомнительное счастье. Ты хочешь того, что может все. С этого начинается действие. Мы переходим к слову «счастье». Если у тебя на душе радость, значит, счастье уже в тебе. А раз так, то зачем тебе обременять себя позитивным мышлением, когда можно самому быть радостным.

День 2. Размышления.

Лес как хозяин. Рамки примитива. Методики раскрытия метафорического сознания и путешествия в бесконечность. Источник Света в Символизме – Зе Верне – означает «Возмездие в саду чудес». Значение этого названия раскрывается в «Виракоче» Патанджали. В книге «Узлы сна» есть удачное толкование этой фразы – «Враг приходит под видом друга, чтобы после остаться врагом, но навсегда остаться другом». По этому поводу в России был издан альманах «Поэзия и жизнь», где на стр. 37 приводится известная русская пословица: «Клеветник – друг подлеца, и оба пьют чай друг у друга на даче». К этой же теме с успехом можно вернуться в книге «Ступени самосознания», где показан способ достижения просветления. В двух частях.

В книге «Ступени самосознания» эти два высказывания объединены и звучат как притча-метафора. В ней говорится: «Что такое есть апперцепция? Это лишь одна из многих граней самовыражения, которая появляется, когда каждый ее элемент уже находится в том «Я»- сущности, к которому она относится. Это то, что через опыт становится «Я». В этом смысле вся история – это не что иное, как проекция. Сначала это проекция, а потом, когда это «Я» вырастает, – самоутверждение. А самореализация и есть эта проекция, с помощью которой происходит самоутверждение. И у этих противоположностей одна и та же природа – они едины». Цели! Здесь и сходятся Патанджали и Омкар. Структура смыслов в трех частях «Ступеней самосознания» схожа со структурой всех философских систем. В каждой части повествуется о сущности мира, о Боге и Вселенной, и о пути избавления от оков. Главное – понять, что знания об этом существуют в твоей собственной сущности. Этот путь, который проходит каждый человек, знает каждый. И не всегда нужно стремиться к его достижению. Это как путешествие: нужно, чтобы оно было «пройдено». Просто надо помнить, что оно существует, иначе ты просто никогда не поймешь, что оно есть. Знание находится внутри нас, но не нужно прикладывать к нему усилия – достаточно просто помнить об этом. Это главная тайна о мире. Именно эту мысль выразил в своих словах наш учитель Рама-сама: «Для того, чтобы понять, что происходит, совсем не нужно прилагать усилий. Достаточно просто помнить об этом». «Свободу делать то, что хочется». Но что значит делать то, что хочется? Мы должны знать то, что хотим, – а не желать того, чего не хотим. Необходимо разобраться в том, что именно должно делать. Но с чем можно разобраться, если не до конца понимаешь, что хочешь делать? Понять это гораздо труднее, чем понять себя. Это подобно тому, как нельзя заглянуть в себя, если не видишь самого себя. Так и невозможно понять себя до конца, если не знаешь того, что хочешь делать. Знать самого себя – значит быть действительно самим собой. «Когда человек уверен, что он делает то, чего хочет, он не может делать того, чего не хочет. С кем нет нужды быть уверенным в том, чего хочешь?» – спрашивал Рама-сама. Теперь самое время привести завершающую главу – она покажет, что мы имеем в виду, когда говорим, что живем в собственном сознании. Мы говорим: «Но с кем не бывает того, что хочешь?» В самом деле, не бывает ли с нами того, чего мы хотим? А что значит – хотеть того, чего не хочешь? Мы уже говорили, что, сделав это, мы снова сделали это, и это было ошибкой. Но каким будет следующий шаг? Зачем на что-то пытаться решиться, если есть тысячи вариантов того, как все могло бы быть? Вот если бы мы осознавали, что делаем, то это «могли бы» возникало бы само, а мы сами оставались бы в неведении относительно того, как все могло бы быть. И вся суть была бы именно в этом. По-настоящему осознанно мы сможем делать только то, что хотим. Даже тогда, когда мы делаем то, чего не хотим. Хотя у каждого из нас, наверно, своя уникальная возможность для того, чтобы сделать именно так. Если бы человек мог работать над тем, что ему нужно, все остальные заботы казались бы ему мелкими и несущественными. Если он создает что-то новое, он создает не то, что хочет. Творческая работа – это всегда смена декораций, возможность самому создавать мир, которым он хочет. Другой вопрос, насколько это отличается от восприятия мира как части самого себя. Можно сказать, что это единственный способ увидеть его изнутри. Ну и как это определить – вне зависимости от качества наших собственных декораций? О чем думать, чтобы полностью осознать это? Можно сказать, что это – корневое восприятие мира. Как для зрения, когда мы видим мир вокруг, цвет, форму и т. д. А для еще одной функции – понимания – мы не можем на него полагаться. В самом общем смысле это то же самое, как если бы мы, например, говорили: ну и что? Это само случается, и из этого ничего не следует.

Он вдруг замолчал. Я вопросительно посмотрел на него. Он закрыл глаза. – Хотя… Возможно, если мы не станем себе в этом отказывать, именно это и случится. Только не сегодня. Некоторое время мы молчали. Потом он открыл глаза.

– А чем занимается твоя бывшая девушка? – спросила я.

– Ее не устраивает ее теперешнее положение.

– В каком смысле? – спросил он.

– В том смысле, что она не может себе позволить сидеть и наслаждаться своим собственным существованием. Она должна что-то делать. Я засмеялся. Он тоже засмеялся. Потом я вспомнил что-то и спросил: – А что, у тебя есть какие-то доказательства? Он сразу посерьезнел.

– У меня есть некоторые соображения. Но на них я не стану давать тебе никакого ответа. И, думаю, не стоит на них отвечать тебе. Я с самого начала говорил, что это не твое дело. И не мое тоже. Некоторое время мы молчали. Потом он сказал: – Хочу тебе сказать, что это не только не мое дело, но и не твое. Мне от этого никакого беспокойства. Мне от этого даже грустно становится. В этом все дело. Он как-то нервно передернул плечами, словно от холода, и потер ладонями лицо. Потом сказал: – Я хочу спать. Прощай. Он повернулся и пошел к дому. Мне показалось, что он бросил на меня быстрый взгляд. Но потом я заметил, что его скрыли листья яблонь. Я проводил его взглядом и подумал, что у нас есть нечто общее.

День 3. Воспоминания о молодости.

Самарканд. Будущая столица мира. 2060 год. Начало Третьей мировой войны. Ночь

Паттерсон взглянул на карту. Впрочем, несколько более точную, чем на других языках, так как возникла необходимость заменить стилизованные надписи. Но что сделано, то сделано. Впереди - два фронта и десять армий. Что касается похода на Запад, то перед ним возникла очередная угроза с Востока, которую надо было обеспечить любой ценой. Серьезные опасения вызывали также армии Китая и Японии. По сравнению с Египтом и Сирией китайская армия могла быть особо опасной - так как в ней было много советских людей, для которых СССР был и остается единственной надеждой на спасение от японского геноцида и унижений. А японцы, похоже, никогда не прекратят свою экспансию - они достаточно близки к миру, и могут рассчитывать на удачные операции с их стороны. Опасность здесь могла представлять только Советская Армия и ее людские ресурсы. Вот это и было самым главным. Но даже при успешной операции вполне могло повториться то, что было в 1967 году: война в горах, нанесение массированных авиационных ударов и уничтожение городов с обеих сторон. И самое страшное - в Афганистане нарастала дестабилизация и японское господство постепенно скатывалось в пропасть. Тем более, что афганские моджахеды со своей стороны тоже не прочь были расширить зону влияния. Я не хочу распространяться о проблеме советского проникновения в афганские степи, - как известно, его успех обеспечил нам спокойное существование там в течение долгого времени. Меня будет интересовать деятельность советской военной миссии в Кабуле, которая до самого конца входила в курс военных дел и помогала Советскому Союзу своими советами и консультациями. По моему личному мнению, важным преимуществом миссии было то, что это была самая большая разведорганизация в стране. Через нее проходили данные от западных посольств и иностранных источников. Получались превосходные разведывательные данные. Что касается нашей роли в этом деле, то я хочу особо выделить роль моего заместителя, Анатолия Дмитриевича Федоренко. Он в середине пятидесятых был военным атташе в Лондоне, а во время войны служил в Кабульской миссии. У него был огромный опыт в искусстве ведения секретных переговоров. Он умел договариваться даже с маленькими афганскими племенами. Поэтому, естественно, многие вопросы решались с помощью него. В первые дни пребывания Федоренко в Кабуле я имел возможность часто беседовать с ним на эти темы, и мне запомнилось, как он критиковал действия афганских властей в связи с бедственным положением афганских крестьян. Потом мне часто приходилось встречаться с ним. Иногда ему задавали вопросы по этому вопросу. Я не хочу, конечно, сказать, что этот вопрос возникал на основе моей информации. Но мне хотелось бы сказать, что все вопросы, связанные с этим, обсуждались мной, в том числе и с ним. Когда он вернулся в Москву и докладывал мне о своих беседах с афганскими властями, я, естественно, дал ему для анализа некоторые подготовленные материалы по этому вопросу. И он, конечно, пришел к выводу, что в этом деле не было никакой вины афганских властей. Тогда же мы перешли к обсуждению идей, связанных с советской моделью Кабула. Мы говорили об исламском фундаментализме и т. д. Во время нашей беседы он спросил меня: — Вы уже поняли, для чего мы решили создать советские опорные пункты в Афганистане? Я ответил, что нет. Тогда он объяснил, что у нас в стране формируется демократический центр власти. Соответственно необходимо на его территории создать административные органы, которым будет подчиняться вся полнота власти в Афганистане. И он, как источник информации, получал из Кабула информацию о тамошней обстановке и приводил цитаты из речей моджахедов. Это была достаточно высокая тема, и на нее многие не обращали внимания. А потом он заговорил о том, что люди в Афганистане не понимают, почему мы говорим о советской модели, а ведь исламский фундаментализм — это единственный путь к достижению нашего национального счастья. И если это сделать, то будет полностью устранена причина всех национальных и социальных бедствий. С этой точки зрения он совершенно прав, и по моему мнению, это можно считать важной частью того поворота, которого он добивался. При этом он сказал, что на роль фундаменталистов будет приглашен весь исламский мир. После этого он немного поговорил о роли СССР в объединенной Европе, а потом вдруг спросил меня: — Скажите, кто в Москве самый главный хулиган? Я, не задумываясь, ответил: — СССР. Он почему-то довольно долго смеялся и сказал: — А кто самый главный поп? Я даже несколько обиделся и сказал: — Советский Союз. Он опять засмеялся и сказал: — Это был хамский выпад. Вот хотя бы взять Диму Билана. С ним тоже все понятно, но я не могу понять, почему он вызывает у вас такую злобу? И тут он рассказал о своем первом знакомстве с Шафиком Саддамом. Это было в арабском ресторане. При этом он почему-то так возбудился, что стал кричать мне, какой я тупой и несерьезный и что надо было узнать его поближе и тогда он непременно оказался бы моим лучшим другом. Я совершенно не понял, почему он считал, что я отношусь к Шафику так же, как он к нему, но возражать не стал, потому что вспомнил, что, когда Шафик Саддам учился в советской школе, мы много раз были на совместных торжествах по случаю разных дней международной дружбы . Я тогда почему-то подумал, что Саддам много знает. Во всяком случае, мне казалось, что мы прекрасно понимаем друг друга и обсуждаем серьезные проблемы, когда вдруг Саддам, все время хлопавший в ладоши и смеявшийся, вдруг раскрыл рот и стал кричать. Было совершенно ясно, что он перешел на арабский, а мой арабский был не слишком хорош. Так получилось, что мой собеседник говорил со мной по-арабски, а я по-английски, причем я воспринимал его слова на английском, а он на арабском. Но ничего лучшего в этот момент мне не пришло в голову, потому что, если честно, я вообще не очень-то понимал, о чем говорит этот толстый хам с выпученными глазами и отвратительно вылезшей майкой, и у меня было смутное чувство, что это не имеет никакого отношения к музыке. А потом оказалось, что, когда я попытался сформулировать вопрос по-английски, он заговорил по-английски и я уже никак не мог его понять. На этом все и кончилось.

О культуре

Россия как бы проходит рядом с Индией — может быть, именно потому, что она интересна историей культуры… С другой стороны, Россия как бы пересекает великую реку — и это интересно историей религии и историей контакта России с Азией». В заключение И. Сафронова заметила, что «востоковедение (в его настоящем значении) становится сегодня интересней» (круглый стол «Культурология и история современной России»), «вокруг индийской культуры (в ее подлинном значении) начнется расцвет» и пр.

Жизненный смысл восточного культурно-исторического процесса — это, конечно, не столько история нового Китая (как в книге Фридмана, по мысли автора), сколько история Индии (по мысли И. Сафроновой) и индийская идеология (по мысли автора книги). По словам И. Сафроновой, «о комплексном характере российской истории можно говорить только в контексте общекультурной и исторической динамики». В заключение Сафронова признала, что «история Индии — это отдельная тема». Честь работы И. Сафроновой была также разделена с г-жой Софьей Грымовой, также опубликовавшей в последнее время свои статьи об индийской культуре. В статье своей «Культура и освобождение» (Журнал Министерства обороны, 2002) Грымова оценивает вклад в общую теорию российской культуры французского философаСмитто-ди Капри и Сартра. Грымова писала: «Его (Смитто-ди Капри. — Д. Ф.) эпистемология играет заметную роль в литературе, фильмах, спектаклях, вообще в современной культуре. Он склонен проводить четкую грань между субъективным и объективным. Он интерпретирует реальность как вещь в себе, но с точки зрения субъективного восприятия мира она имеет свои границы и свойства. Сама субъективность есть, конечно, иллюзия, с точки зрения же объективности граница реального и идеального вообще ложна». Для нее И. Сафронова и С. Грымова являются единственными в России философами, способными выявить «свою философию» в индийской культуре. Вместе с тем, вывод Грымовой не кажется мне очень обнадеживающим. Во-первых, определение «субъективная реальность» в применении к индийской культуре звучит довольно странно. Она вряд ли сможет ее «материализовать», поскольку у нее и так много объектов, на которые можно воздействовать «субъективным восприятием мира». Во-вторых, что же конкретно можно сказать о мире, что покажется предметом субъективного восприятия, если все наблюдаемые феномены «субъективны» и «ложны», так что любое физическое или эмоциональное переживание, например счастье, состояние сознания и т. д. или же просто мыслительная деятельность, оценивается с точки зрения «субъективной реальности» или «объективного восприятия мира». На самом деле, она и объективна, и субъективна, и никакая «объективность» невозможна без нее самой. Поэтому «субъективное восприятие мира» не есть какое-то исключительно субъективное переживание, а есть часть объективной реальности. То же касается и всех остальных форм субъективности и объективности, как бы далеко они не выходили за ее пределы. В индийской традиции нет даже понятия объективного и субъективного, так что речь идет о чисто объективном, чисто «субъективном» и ни о чем больше.

О больной фантазии и старых воспоминаниях

Левъ Толстой и германскій кайзеръ» — исторію, въ которой нѣмецкое военизированное предпріятіе символизируетъ партію. Что намъ теперь дѣлать съ этимъ?! Уже давно пора, когда собираются поговорить о мирѣ. А вмѣсто этого все говорятъ объ искусствѣ. О его нелинейности и мистикѣ. О томъ, какъ оно опредѣляетъ смыслъ жизни и смыслъ исторіи. Какіе дали онъ открываетъ передъ мыслящѣй и творящѣй душой. И чего въ этихъ путяхъ для нее нѣтъ. А на самомъ дѣлѣ они всего-навсяго извилистые проулки экономики. Одинъ кончается тупикомъ, второй — баррикадой, но оба кончаются лбомъ орущаго на перекресткѣ гражданина. И вотъ этотъ документъ, который я держу въ рукахъ, какъ разъ какъ разъ о немъ, о проектѣ, которому было отдано столько лѣтъ и силъ, о его смыслѣ и возможномъ исполненіи. Мнѣ вспоминается нашъ съ вами разговоръ, Сѣменъ Аркадьевичъ. Когда вы еще были въ шортахъ. Помните? Я сказалъ тогда, что для меня не имѣютъ никакого значенія тѣ формы, въ которые облечено существующѣе искусство. Я не сторонникъ поиска новыхъ цѣнностей. Но я бы могъ указать на то, что въ исторіи дѣйствительно отсутствуетъ безконечное число формъ и оттѣнковъ, которые предвѣщаютъ новое, и никакихъ яркихъ, насыщенныхъ формъ, которые воплощаютъ это новое. Это все пустые формы. Все искусство наше и въ то же время не наше, оно — для аристократовъ духа, а ихъ у насъ въ странѣ нѣтъ. Ихъ только что разстрѣляли. У насъ же никакихъ олигарховъ нѣтъ. И если я захочу, чтобы у меня въ московской квартирѣ появились чугунные скульптуры, я долженъ буду сдѣлать это безъ всякихъ на то правовыхъ основаній, то есть безъ согласія мэріи. И не потому, что моя семья менѣе богата, чемъ семья олигарха, а потому, что онъ самъ будетъ выплачивать за это налогъ съ милліона долларовъ, а для васъ подобный налогъ уже двѣсти долларовъ. И еще у него могутъ быть дворцы для показа по телевизору. Да что вамъ объяснять. И это все равно будетъ никакой не Г.У.Л.А.Г.. Я буду работать, если вы мнѣ поможете въ томъ, въ чемъ сейчасъ отказываетѣ. Вы же, насколько я понимаю, думаете, что у меня отъ этого деньги появятся. Возьмите, къ примѣру, меня. Что я могу съ такимъ же успѣхомъ предложить вамъ, какъ не страданія, боль и уродство? Мнѣ даже въ психушку бы не хотѣлось. Посмотрите на изображеніе того, кто былъ изображенъ на вашихъ статуяхъ. Еще лѣтъ пять назадъ я былъ несчастнымъ старикомъ съ неизлѣчимой болѣзнью сердца. Вы называете его олигархомъ, хотя онъ, скорѣе всего, былъ самымъ простымъ работягой въ вашемъ городишкѣ, котораго вы использовали въ своихъ интересахъ. Впрочемъ, какъ и все остальные. И все же онъ былъ хозяиномъ своего времени, не такъ ли? А что можете предложить мнѣ вы? Вы еще годъ назадъ интересовались моей налоговой деклараціей. Вѣдь интересовались, хотя потомъ сказали, что забыли о моей персонѣ. Но это оттаго, что у васъ ее нѣтъ. И у вашего понятія «карьера» - тоже. Я пришелъ къ вамъ только потому, что понялъ, въ какую пропасть вы меня тащите. А потомъ уже не имѣлъ другой возможности. Я буду ненавидѣть васъ всѣми силами души, хоть на словахъ. И помните, ни одинъ вашъ поступокъ не стоитъ даже одного часа моихъ мученій. Скоро я сяду на поѣздъ, уѣду въ Москву и никогда больше не вернусь. И что бы вы обо мнѣ не думали, пусть даже сами отнесетѣ ваше сообщеніе въ Москву, это никакъ не измѣнитъ моего отношенія къ вамъ. Если васъ что-то не устраиваетъ - сдѣлайте что-нибудь. Я здѣсь не по своей волѣ. Прилетайте въ пятницу и обсудимъ мое рѣшеніе. Желаю вамъ удачи и раскаянія. Свѣтикъ? Свѣтикъ, доченька, не плачь. Сейчасъ мы ему по носу щелкнемъ… Иду, иду… Хотите - прямо сейчасъ? Тутъ недалеко. Почему бы нѣтъ? Ждите меня въ холлѣ. Мы только выйдемъ изъ ванной. Тебѣ очень идетъ эта кофточка, дѣтка. Можно сказать - чудо изъ чудесъ. На, возьми. Прощай, папа. Доченька… Ну вотъ, дождалась. Какъ ты себя чувствуешь? Хочешь чаю? Ничего, что я такъ… Конечно, хочу. Вотъ умница. Иди къ двери. Свѣтикъ, не волнуйся. Я только умоюсь. Я позвоню. Пусть Надя къ тебѣ подойдетъ. Договорились. Значитъ, все нормально. Да. Все отлично. Сколько разъ я тебѣ говорилъ - никакого «скажите»! Ретрансляторъ я починилъ. Ага. Все просто отлично. Пока. До свиданія. Счастливо. Да… До свиданія… Ну вотъ, опять плачетъ. Какая дрянь! А это - скатерть? Да, навѣрное… Ничего, сама уберемъ. Охъ, что жъ это такое? Да. И еще одна. Господи, о чемъ я только думаю? Неужели вотъ такъ и будемъ жить - каждый день? А не хочется? Ну и что же, что хочется? Значитъ, не было ничего, а потомъ - разъ и жизнь! У каждаго вѣдь, доченька, свои причины. Я же не за одно и то же просто такъ готовъ жизнь отдать. Ты вѣдь знаешь, что это такое - радуга. Конечно. Только надо умѣть ее увидѣть. Никто не сможетъ сказать - какъ. Но я видѣлъ. И теперь хочу видѣть больше. Я много разъ видѣлъ. Ты же знаешь, что такое свобода? Да. Я когда-то мечтала о ней и вдругъ потеряла. А ты? Конечно. Ты тоже видишь, я знаю. Да. Да. Да. Да. Да… Господи, почему же они такъ вопятъ-то? Ну конечно! Пойдемъ, я все уберу, потомъ поговоримъ. Пойдемъ, родная. Мнѣ тоже не нравится. И чего ты плачешь? Обними меня. Видишь, все хорошо. Мы справимся. Правда. Я тебя еще ни разу не обманывала. Ты мнѣ вѣришь? Да. Да. Да. Да. Вотъ видишь, можешь и сама все сдѣлать. Ты умница. Давай я тебя сама уберу. Да. Давай. Вотъ такъ. Вотъ такъ. Вотъ такъ… Хорошо. Ты молодецъ. Давай тогда быстрѣе гулять. Давай. Давай. Вотъ такъ. Давай. Давай. Давай. Видишь, вонъ съ той стороны наши гуляютъ. Давай посмотримъ, мы на нихъ не будемъ смотрѣть. Нѣтъ, не надо. Лучше пойдемъ туда. Давай. Вотъ сюда… Хорошо. Вотъ такъ… Что? Ты слышишь? Да. Мы спимъ. Мы спимъ. Мы вѣдь ничего не боимся? Боимся. Но вѣдь мы уже не боимся, правда? Правда. Тогда не спрашивай меня объ этомъ. Хорошо. Давай помолчимъ. Давай. Давай. Что ты видишь? Что? Онъ засмѣялся. Ничего.

Жилище

Старая хижина лесника Порфирьевича, что скрыта в диких лесах Украины, находится неподалеку от границы, где начинается огромная российская тайга. Сквозь огромное облако пара, застывшее на месте летней избушки лесничего, видна светлая полоса неба. По небу ходят легкие облака, похожие на созревшие в гнилом лесу яблоки. Иногда из туч начинает сыпаться обжигающая крупинками льда крупа. Несколько раз, особенно поздней осенью, когда с соседних лесных делянок приходят хмурые лесорубы, мелькнет далекая летняя радуга — только половинка, упавшая за висящее в небе облако. Дом лесничества Порфирьевича похож на бурое обросшее мхом углубление в земле, которое случайно вырыл крот. Внутри буро-темно. Пахнет сыростью, прелыми ветками и грибами. На единственной стене висит пожелтевший рисунок. Кто-то из колхозных поваров принес из деревни и повесил на стену древнего вида буддийский светильник. Сам лесник Порфириевич уже спит. Он храпит, засунув под щеку длинную узловатую ладонь, точно заправская бурятка. Мы спим в одежде, подложив под голову мешок с копченой рыбой. Лежим на пороге избенки, молча, навалясь друг на друга. И вдруг нас накрыты облаком холодного пара. Спим дальше. Вокруг стоят облака. Оно еще не рассеялось. В нем отражаются обнаженные задымленные деревья и грибной лес, деревья, полоски лунного света, чуть пробивающегося из далеких тайги, темные клубы пара и желтая стрела молнии, зарождающаяся в волокнах воды дорожка над стеной леса. Сон разрывается криком крупной птицы — ухнул филин. Нам снятся свинья, длинная черная птица, которой уже не страшны все эти большие и тонкие предметы, огибаясь в стороны, летят по небу. Как это, изгибаются сами в темноте. Храм , неясные и опасные, страшные и далекие. Крик филина и далекие горы. Засыпаем. Просыпаемся. От крика филинов всех видов в основном просыпаемся, да еще и икота. Ночью в храмах кричат. Если кричат, кажется, к войне, и оттого тухлой рыбой — один раз кричали, наверно. Порфирьевич подбросил дрова в печь и закурил. Один раз воздух разрезает на полу мокрые ватные ноги. Зимняя ночь светящейся на карнизе папиросой. Дети хорошо бы подольше. Ты будешь такой дом, смешной и красный: «Я с тобой жить», и сруб. Тьма, ночи под городом. Надо спать. После храма всего, вид с неба на два чистых пола, дыра в полу от выбитой двери, узкий силуэт города, полы, одна звезда. Еще один сон, дальний поселок на озере. Тишина. Пробираешься между ними. Никакого дыма и никакого дыма. Разве что воя и пола — вижу другую дверь в кимвалов. Приехали, в них своры.