Жизнь

Театр маленького актёра

УТРО

С десятого октября прошло достаточное количество времени, если быть точным — два месяца и несколько дней. Листья с деревьев окончательно упали. В течение нескольких дней шёл непрерывный снег, укатывая каждый дом в большие сугробы и отправляя в долгую спячку природу. Там и тут не пройти. Калебу это всё нравилось, очень даже. Можно попрыгать в небольшие подушки снега, поваляться, сделать ангелочка! Но странно ведь видеть двадцатишестилетнего мужчину, который делает такое? Верно думаете, но ему наплевать на такое мнение так, как детскую радость никуда не уберёшь, даже если тебе будет за девяносто.

Ночь пролетела, как в мгновение, но в 9 утра всё ещё был мрак. Медленно просыпался. Леность с утра давала о себе знать. Не спеша открывался один за другим глаза, чувство того, что уже не в состояние сна всё нарастало. Ещё пару секунд... — думал мужчина, но в ту же секунду взглянул на закрытое окно. Покряхтев, Калеб потянулся окончательно и сел на край кроватки, изредка покачиваясь из стороны в сторону.

— И снова... утро. — пробормотал и лёгкими движениями ног влетел в тёплые тапочки. И потопал в ванную мыть голову, чистить зубы, скажем обобщённо — утренняя рутина. За пролетевшие два месяца Калеб похудел примерно на три килограмма, почему? Не знаю, скорее всего не ел многое время. Ночнушка при каждом шаге болталась на теле, будто висит на вешалке. — Какое сегодня число?.. Время?.. — спросил он и устремил зрак в сторону календаря, а неподалёку и часики висят. — Двенадцатое декабря... Стоп. — встрепенулся. — Двенадцатое? Сегодня конец моего отпуска. Тогда ладно, тогда ладно, надо побыстрее собираться и плести в театр, иначе меня убьёт худрук. — Что нужно сначала утром? Правильно думаете! — Хорошее кофе, ведь что-что, а это по расписанию. Турка на плиту установлена. Включив плиту, низ стал неистово шипеть, мокро? Вероятно, но Калебу всё было по барабану, молотый кофе закинул в неё и стоит, ожидает, пока приготовиться. В это время он погрузился в своим размышления. Кухня маленькая какая-то, но почему, Калеб? Почему? Ты же достаточно известный на Лондон актёр, играешь в престижном театре святого Мартина! Недавно перевели из второго, запасного, состава в главный на роль сержанта полиции Троттер. Билеты на «Мышеловку» с твоим участием распродали за считанные часы на месяцы вперёд. Зарплата хорошая, а живёшь в маленькой студии на Чипстед стрит, добираться до места работы около получаса, в загруженные и дождливые дни все шестьдесят! И к чёрту тебе всё это, Калеб? Ой, чего-то он на долго задумался и его кофе убежало прочь на плиту. Он лишь тяжело вздохнул и выключил. — Опять мыть придётся? Хорошее начало дня. — Решено сейчас это отложить на потом, кушать охота. Что есть в маленьком старом холодильнике? Практически ничего. А жаль. В шкафчиках? Пачка варёной каши с истёкшим сроком годности — пойдёт. Калеб убрал с левой нижней конфорки турку в раковину да залил водой. На соседнюю, правую, уместилась кастрюлька с заранее засыпанной кашей и налитой водой. В тише и обратно можно погрузиться в пучину своих мыслей. Калеб подошёл, взял старинный деревянный стул, «надо будет помыть царгу, грязная какая-то.» — подумал и залез на него. Шатнулся раз. Шатнулся два, но радио всё-таки включил. Раздалось злобное шипение, режущее уши. Какая может быть частота? Вспоминай же! — Какая... — Сначала он попробовал 97.1ФМ, по данной частоте идёт современная музыка, а Калебу не по душе. Дальше последовала 90.1ФМ в этом случае всё также грустно. Би-Би-Си Радио Три — лучшая радиостанция, по мнению актёра, на блюдечке подадут и джаз, и классическую музыку, и оперы... Всё что любят старики, — скажет малышня. Ну и что? Если вам не нравится — не значит, что и другим не должно. Вот! Вот она! Правильная частота! — Наконец-то! — воскликнул тут же Калеб и спустился обратно на пол и подбежал выключить готовую кашку. Перелив себе в тарелку, тот уселся за столик и поглядывал в небольшое окошко. Из-за зимних тучек Солнце пыталось просунуть свои лучи, но безуспешно.

Радио всё выдавало и выдавало различные классические произведения, один за другим, но тут же прервалось грубоватым мужским голосом, объявлявшим важную новость по поводу погоды:

— Уважаемые, жители Лондона! В течение нескольких дней снега может прибавиться ещё больше, Санта Клаус нас одарил в этом году им, но готовьтесь к возможным ежечасным уборкам снега. Власти активно готовятся к Рождественским празднествам, а также чистке всех дорог нашего города. Убедительная просьба одеваться потеплее, температура может упасть до минус семи впервые за десять лет! — сказал голос и пропал. Калеба не удивило.

Доев свою приготовленную кашу, он поднялся из-за стола, поставил в раковину, и так забитую посудой, чашу и ушёл одеваться. Шарфика, перчаток, пальтишка и шапки вполне сгодиться для сегодня, а дальше уже как получится.

ДОРОГА

Дорога, как уже упоминалась, занимает примерно минут так тридцать или час, в зависимости от загруженности. В связи с сильным снегопадом вероятно на автобусе до ближайшей станции подземки доедет за минут пятьдесят пять.

Стоя на остановке, Калеб вглядывался в каждое лицо рядом стоящих людей, пытался не разговаривая понять о чём они думают, понять кто они на самом деле. Да, соглашусь, сложно, но для каждого актёра интересно приглядеться и может какие-то черты характера, манеру поведения, движения рук позаимствовать для его или её роли. Ведь и вправду, индивидуализм роли делает её более обширной и уже заставляет зрителей задуматься каков внутренний мир этой личности. Наскучило, подумал Калеб и засунул обе руки в карманы. Холод так и намеревался пробраться под пальто актёра, но шарф гордо охранял как солдатик.

Через три минуты к Калебу подошёл его знакомый — Энтони Уотсон. Высокий мужичок, но худое телосложение. Одежда практически такая же как и у актёра, но чуть потеплее. Энтони потрогал Калеба за плечо, будто пробуждая из сна.

— Сколько тут стоишь? — вылетел из уст бархатный голос.

Калеб помедлил с ответом.

— Не знаю, может десять минут. — ответил он и спрятал свой рот в большой шарф. Послышался тихий голосок: — Тебе куда? Вроде и пешком можешь дойти до работы.

— Не могу. — отрицательно покачал головой Энтони и развернулся в сторону дороги. — Кудряшка, по той улице, по которой я обычно хожу, перекрыли движение, мол: «нам нужно провести работы с трубами, откроем вечером». Совсем чокнулись, сейчас активно зима наступает, трубы могут и замёрзнуть, таким образом отопление в соседние дома не поступит вовремя, а сидеть и греться около маленького обогревателя — не охота.

Калеб подал подтверждающие кивание.

— А ты куда? — поступил ответный вопрос.

— Я... Сегодня эта... Как её? Репетиция. Отпуск всё, кончился, нужно за работу браться, гроши только остались. Этот месяц кое-как доковыляю, январь как Бог даст, в Рождественскую ночь буду желать только лишь денег себе.

Энтони тяжело вздохнул и уставился на кудрявого мужчину.

— А на Рождество, что и кому будешь дарить? На носу же. — Калеб тут же замолчал. Прошла минута, а ответа всё нет. Дабы не было этого молчания, Энтони продолжил: — То есть... В этом году ты никому ничего не станешь дарить, верно?

— На что? — нервно усмехнулся. Оба замолчали... Где-то на горизонте виднелись большие буквы «ДО ФУЛХЕМ-БРОДВЕЙ». — Ой, это вроде мой идёт, всё, давай, удачи. — быстренько попрощался и отстранился от Энтони. Второй на него странно посмотрел. Зайдя в автобус, Калеб как-то просунулся к поручням. Просунул свою руку в правый карман, но там не нашёлся кошелёк. Где он? Дома что-ли оставил? Да нет, всегда берёт с собой, а сегодня, в день, когда выходишь из отпуска вот так просесть? А левый карман? Да и там нет. Бог с ним, поедем зайцем.

Прошло порядка получаса, они прибыли на Фулхем-Бродвей, к тому моменту в автобусе мало осталось людей, в большинстве выходили за две-три остановки, но не суть. Калеба никто не заметил, что у него не было денег, вышел спокойным шагом, хотя внутри всё трепетало, пылало, билось, мол: «так нельзя, неправильно!». Подойдя ближе ко входу в метро, Калеб в тёмно-зелёных штанах нашёл злополучный бумажник с парочкой купюр, одной банковской карточкой и фотографией молодого работничка вместе со своей семьёй. Там и мама, папа, младшая сестра. Забежим не надолго назад в прошлое. Около полугода назад у него погибли в автокатастрофе ранее упомянутые родственники. Из-за всех сил Калеб держался, чтобы не сойти с ума. Каждую минуту пытался вместе с ними провести в реанимации; доктора надеялись, что смогут вытащить всех, но отец, водивший в тот день машину, погиб тут же при столкновении с многотонной фурой. Мама могла и выжить, но, как утверждает Калеб, они, доктора, поленились и отправили второго человека на тот свет. Третья, сестра, вполне шла на поправку, но никто из них, даже врачи не знали о быстро разрастающемся тромбе. Врачи сначала сказали Калебу, что девочка умерла спокойной смертью, то есть во сне, но позже всё же назвали истинную причину — тромбоэмболия лёгочной артерии. Калеб пару секунд посмотрел на них и вытащил пять фунтов стерлингов, с нарисованной на них королевой Елизаветой Второй. Глянул на часы да ахнул, уже десять тридцать, опаздывает хорошо... Калеб быстро подбежал к узкому автомату с синим экраном, выбрал тип билета «один, туда и обратно», засунул свои деньги. Приняли деньги не сразу, потребовалось около трёх, чтобы он нормально зажевал. Ну давай, подумал Калеб и стукнул по железяке, как тут же она заработала. Чудо, просто чудо. Выдался небольшой билетик с надписью на ней, что до станции Лейстер-сквер, — от неё там недолго идти до театра, значит примерно в перерыв он попадёт. Или нет? Плевать.

Как молния он пронёсся через турникет и завалился в, практически, уходящий поезд. Посторонние люди косо посмотрели, между собой шушукались и прекратили. Какое же всё узкое в Лондоне, кроме вагонов подземки. Сейчас нужно Калебу доехать до Эмбанкмент, а оттуда пересесть на чёрную линию и ехать вплоть до уже названной остановки.

Чух-чух-чух. Чух-чух-чух. Это слышали все находившиеся в метро люди, кроме актёра. Калебу хотелось отстраниться от мыслей о наступающем празднике счастья. Счастья, которого пытается так заполучить, но, увы и ах, не удаётся. Вся ситуация с семьёй, судом и бумагами замучили до́ смерти. Никакой психолог ему не помогал, да, естественно они пытались, Калеб на любые вопросы о насущных вопросах о трагедии пытался отодвигать в дальний уголок, закрыть в другом пространстве и погрузиться с головой снова в театр. Не зря несколько лет учился в престижной академии Монтвью на актёра? Театр — кусочек счастья. Театр для Калеба как лучик Солнца среди мрачного неба. Опустим все факты о том, что в театре святого Мартина он достаточно закрытый человек, мало с кем общается, лишь знакомы через чат в Ватсаппе. Если и нужно кому-то поговорить с Калебом, то это в большинстве случаев, в восьмидесяти процентах, обычное обсуждение сцены с ним. В школе был таким. Теперь и на работе.

— Станция — Лейстер-Сквер. — прозвучал голос диктора и двери вагона открылись. Калеб вышел из него и направился к выходному турникету и... оплошался. На выходе со станции стояло множество турникетов и работали только два: один на выход, другой на вход. По ту и другую стороны столпилась метровая очередь. Подождав минуты три, Калеб наконец-то вышел из узкого метро.

РЕПЕТИЦИЯ

На часах ровно одиннадцать часов, а «сержант» только переодевался. Джазовки на ноги, пальто на свой стул положил и с телефоном пополз к выходу, как навстречу ему появился играющий роль хозяина пансиона «Монксуэлл-мэнор», Джайлс Рэлстон, — Эдвард Виттебейн. Статный мужчина с хорошими мускулами, голосом, всем чем только можно, прям нарасхват в различных театрах, но он покорен лишь святому Мартину и не сходящему со сцены спектаклю, по пьесе Агаты Кристи, «Мышеловка», которая принесла наибольшую популярность ему. Эдвард протянул Калебу руку, последний не очень хотел идти на контакт, но в ответ пожал. Виттебейн уселся в кресло да достал из своего портсигара две и одну протянул Калебу, тот лишь помотал головой, мол: «не курящий.» А Эдвард махнул рукой с уже вставленной сигарой во рту. И тут же вытащил.

— Эй, как тебя... — спросил он и указал на Калеба.

— Калеб. Калеб Эрхенген. — остановился на пороге из гримёрки ответил.

— Так, Калеб, там режиссёр просил тебя подойти на сцену через пятнадцать минут, ты понял? Понял. — не дожидаясь, утверждающие сказал Виттебейн. — И ещё. У нас будет скоро тайный Санта, будешь участвовать? Думаю, что ты откажешься.

— Нет. — произнёс громко и звонко Калеб. Почему это уже за него решают, что будет делать или не будет? Глупость какая-то. — В отличие от тебя, Эдвард, мне в этом году хочется поучаствовать и ты меня не остановишь... А про режиссёра... Спасибо.

— Да не за что. Я уже знаю кому буду дарить подарок, так как зачем мне в этом мешке копаться и искать себе того, кого ненавижу здесь. — произнёс Эдвард и тут же закурил сигару. — Понимаешь?

— Понимаю. И кто тебе достался? Точнее, кого выбрал?

— Ну, из тех, кто мне больше по душе — Татьяна. Помнишь та девушка, молодая, худая, прям как ты, но кудряшек таких нет, с осветлёнными волосами? — Калеб нерешительно кивнул. — Этому русскому другу буду дарить, только не говори, хорошо?

— Конечно, это ведь «тайный Санта». — Калеб сделал большой акцент на последних словах и окончательно ушёл из гримёрки в сторону закулисья. А Эдвард всё выпускал и выпускал из своего рта клубы дыма.

Странный выбор-то у тебя, отвратительно даже думать, сказал самому себе Калеб и в паре шагов от себя увидел стоящего рядом с выходом на сцену ассистента по актёрам, та повернулась к актёру и подозвала к себе рукой. Ногами как зашагал и остановился.

— Раньше пришёл?

— Да в гримёрке скучно сидеть вот и пришёл. — А точно скучно? Не врёшь ли? Спросил самого себя актёр. Не в слух конечно.

— Тогда Бог с тобой, скажу, что ты тут и можем с тобой пройти пару сцен. В час дня будет перерыв на кафе, затем ещё около четырёх часов репетиция и к пяти часам, возможно и раньше, закончим. — Как скороговорку рассказал она и развернувшись ушла к режиссёру.

Опять один.

Не мог за то время пребывания в театре найти своих людей?

Нет. Не мог.

К Эрхенгену подошла женщина, такая же молодая актриса, как и Калеб. Она одарила его милой улыбкой.

— Привет! Чего тут один? Соглашусь, странный вопрос, но всё же.

— Да жду выхода на сцену. — холодно промолвил Калеб и отвёл взгляд куда-то в потолок.

— Ах, а я только что прошла свой отрывок. Сегодня Чарльз сам не свой...

Калеб перебил её:

— Почему? — и тут же закрыл свой рот ладонью, девушка хихикнула.

— Кто-то разносит слухи, что встал с не той ноги и везде несчастье сегодня, кружку любимую разбил, другие утверждают иное, — Калеб с интересом слушал. — от Санта Клауса получил уже свой плохой подарок. Задашься вопросом: каким же? Заболел его кот, восемнадцать лет, вроде. Серьёзно. Надеюсь, что малыш выздоровеет ближе к двадцать пятому... — Послышался громкий голос, разобрать можно только имя рядом стоящего с ней актёра. — Тебя походу уже вызывают. Удачи. — напоследок добавила: — Если что я у Эдварда.

— И тебе того же...

С некой грустью он ушёл на сцену, но когда появился на ней Эрхенген всячески скрывал это. Режиссёр Чарльз сидел за столиком. На нём находились различные вещи. Старая зелёная лампа, пьеса Агаты Кристи с рукописями и дополнениями в ней. Старый мужичок постукивал по столу в ожидание того, что что-то да начнётся, но Калеб лишь молчал. Ему команды не давали, не говорили какая сцена. Боже, да что сегодня за день?

— Ты там так и будешь молчать?! — злостно заговорил седовласый и стукнул по столу. Бедный. — Боже, какую молодёжь берут к нам театр.

— Сэр, я не осведомлён какая это сцена, так что мне что делать? — провоцировано спросил Калеб, так думал Чарльз, а вот актёр наоборот.

— Да как ты смеешь не следить за тем на каком мы моменте?! Почему? Глухой совсем, да? — помощник режиссёра пытался успокоить ворчуна, выдавалось очень ужасно. — А ты вовсе отстань, я с этим тупицей разговариваю. Точнее пытаюсь разговаривать, ведь мы молчуны, да?! — крикнул Калебу Чарльз, привстав с места.

Эрхенген пытался не сорваться в ответ, ведь эта маленькая тушка ростом метр пятьдесят такая назойливая, будто бородавка на ноге, гнев прям прёт из него! На помощь сержанту вышел другой играющий и непонимающе посмотрел то на одного, то на другого, пытаясь понять о чём идёт разговор, да и тут же встрял в разговор, точнее монолог:

— Мистер Чарльз, Калеб не знал какая это сцена, так как только недавно пришёл в театр...

Режиссёр устремил свои гневные глаза на возникший из ниоткуда противный голос и махнул рукой в сторону выхода.

— Мне сообщили, что он уже как час на месте! Хватит врать мне, вы лгуны чёртовы!

— Но мы не врём. — хором произнесли оба, стоящие на сцене.

— Мне всё равно!..

Чарльз закашлялся пока орал, женщина в эти секунды спокойствия быстро объясняла где находятся. Калеб всё понял и отошёл ко входу в пансион. Оказывается это было его появление на сцене. Мерзко. Очень мерзко с его, режиссёра, стороны так разговаривать с актёрами. Так и началась репетиция.

ПЕРЕРЫВ

Стукнул час дня. Калеб ушёл со сцены весь вымученный и «заплёванный» словами. Лишь усталость преобладала в его голове, но ещё же идти со всеми в кафе. А нужно ли ему это? Вполне и сам может и сам пообедать. Так ли? Нет. Его прям заставила пойти Татьяна. Просила около пяти минут двумя словами: ну пожалуйста! Терпеть чрез мерное повторение одного и того же надоедает и ещё больше ослабляет тебя, заставляя согласиться. Бред скажете, но нет, так работает иногда.

Кафе находилось всего в паре шагов от самого театра, нужно перед самим спектаклем выпить, перекусить, поглядеть на афиши других представлений и со спокойной душой пойти на сам спектакль. Прекрасная схема для того, чтобы загребать деньги в свои карманы. Так, чего-то мы отошли. Помещение небольшое, но уютное. Маленькому составу в размере шести или восьми человек — в самый раз. В правом дальнем из углов находиться маленькая сцена со стойкой для микрофона и неподалёку стулья для музыкантов, если таковые есть. Всего парочка деревянный, покрытых лаком, столиков, стульчики винтажные. На стенах висят ранее упомянутые афишы, там и сама «Мышеловка», «Гамильтон», «Хэзерс» и ещё парочка Вест-Эндовских представлений. В меню здесь помимо обычных напитков входят и именные подходящие, или эстетичные, персонажам пьес и романов Агаты Кристи. Почему так много «Агаты»? Так потому что само заведение называется — «У Агаты».

Калеб уселся подальше ото всех, особенно от режиссёра, к тому моменту Чарльз уже успокоился, наверно, и мило беседовал со всеми, лишь изредка упоминая своего кота. К Эрхенгену подсели Эдвард с Татьяной. Первому было отчасти плевать на всё вокруг него, а вот «вторая половинка» наоборот, пыталась завести со всеми диалог, хоть и плохо получалось. Разные темы проплывали, то про скорую премьеру, вспоминание прошлых постановок и составов. Калебу... не комфортно. Все друг с другом более-менее имеют контакт, а он как маленькая и никому не нужная крыса, которую достают лишь для опытов, в его случае выступлений. Люди. Кругом люди. Как актёр ты должен привыкнуть. Должен — это слово всегда режет ухо, ведь... кому Калеб что должен? Отдать долг Энтони в размере сотни фунтов до начала Рождества. И что-то подарить.

— Ты как, Калеб, себя чувствуешь спокойным? — резко спросила Татьяна его.

— А? — переспросил уже он.

— Как чувствуешь себя?

— Скажу так, не знаю. — Эрхенген встал из-за стола и вышел на улицу. Она провела его взглядом.

На улице немного потеплее стало, да и снег остановился. На улице мало людей, все остались дома? Возможно, подумал Калеб и посмотрел то в одну сторону, то в другую. Ни там, ни здесь.

ЦЕРКОВЬ

По прошествии нескольких часов, Калеб наконец-то отправился в метро. В голове крутилось множество мыслей. Во многом всё про театр. Театр и театр. Премьера его состава на носу. Театр. Лишь это чёртово слово. Как можно забыть? Ты к этому шёл, помнишь? Шёл. А сейчас хочешь бросить, уйти в небытие, остаться одним на веки вечные? Да. Ты этого вправду хочешь? Да. Чёрт, да ты чокнутый. Пройдя через длинную очередь и турникет, он уселся на место в вагоне. Смотрел лишь в одну, и только ему известную, точку, других не волновало, что у него в жизни, что на душе. Это же просто человек, ничего плохого не может быть. Правильно думаете, правильно. Так и гибнут люди. Им не хватает вашего внимания, которого они хотят, но не стремятся получить. Спросит меня читатель: а почему тогда Калеб не хочет ни с кем контактировать? Читатель, а ты думаешь с ним хотят быть? С ним хотят разговаривать, проводить время? Нет. Лишь Татьяна уделяла чуток внимания, пока была свободна от Эдварда. Чуток. Но какой.

Поезд всё ехал и ехал в неизвестном направлении. Калебу неизвестном. Станция промелькнула, другая, вот и его остановка. Медленным движением тела он попытался выйти из узкого пространства, в этом помогла сзади стоящая шпана, ну как помогла, скорее просто толкнула да и засмеялась над беспомощным человеком. Он на них пару секунд смотрел, до закрытия дверь, затем встал и пошёл. Зашагал более уверенно.

И снова. И снова этот проклятый снег. Сначала утром падал на землю, создавая большие сугробы и препятствия на дорогах в виде падений на проезжую часть большого скопления белого пуха. Такого мерцающего пуха. Эрхенген устремил свой взгляд наверх, пытался найти там свой ответ. Ответ практически прямо перед глазами — церковь. Почему именно она? Там ты спокойно рассказываешь тому же батюшке или священнику о своих проблемах на душе, они, может быть, поставят на правильный путь, а может и нет. Ты туда должен пойти, кто-то сказал Калебу на ухо. У актёра сузились зрачки до неузнаваемости. Что за чудеса происходят? Кто с ним сейчас разговаривает? Никого рядом нет, кроме снега постепенно становившегося метелью. Прямо в лицо летят эти кристаллические виды искусства.

Кажется, будто ты не ты, а всего лишь пребываешь в глубоком сне, который закончится совсем скоро, но огорчу, нет, — это по ощущениям совсем другое. Авось Калеб сейчас пребывает в глубоком запое и ему кажется вся эта сказка?

Дойдя до церкви, Эрхенген от большой усталости с трудом открыл дверь в неё. Пред ним большой длинный зал со множеством скамеек, в конце стоит алтарь. Где-то в правом дальнем углу слышны явно не хорошие стоны, а там и возгласы священника, который давным-давно должен был уйти оттуда и закрыть церковь на замок до завтрашнего дня. «Рейчел, давай!.. Пусть уйдут все твои грехи прочь!.. Давай!..» — из раза в раз. Из раза в раз. В ответ: «О! Филипп!»... Калеб не выдержал и сказал на всю мощь:

— Ау? Здесь кто-нибудь есть? — спросил тот и всё из того же места повысились шушуканья. Впопыхах женщина первой собралась, а мужчина вышел последним, поправляя снова и снова свои штаны. Прокашлявшись, священник Филипп заговорил:

— С-слушаю, сын мой. — голос неистово дрожал, Калеб слышал или нет?

— А кто с вами был? Какая-то Рейчел. — в левом углу она поправляла чулки на своих ногах. Калеб, в свою очередь, странно уставился на Филиппа.

— Не обращайте внимание... За чем вы сюда пришли?

— Ладно... Да на душе тяжело, чересчур. — начала Эрхенген. — Последнее время я всё задумываюсь о неправильных мыслях, вы меня, надеюсь, понимаете... Мне не нравится то дело, каким в данный момент занимаюсь, не доставляет удовольствие. И хотел бы у Вас попросить совета, ведь больше церкви известно, как можно убрать всё в этом духе...

Филипп тяжело вздохнул да, и потёр глаза.

— И ради такого я остановился, Боже мой... — помолчал и похлопал по плечу Калеба. — Слушай, мне нет дела до твоих мук, серьёзно. Если бы ты дал сейчас полтинник, то я точно направил на хороший и правильный путь, просто прекраснейший, но! Вижу ты немного... — оглядел верх и низ. — Не немного. А очень беден. Так что бесплатно совет — больше сюда никогда не ходи. Никогда. Даже под дулом пистолета не смей. Религия никогда не сможет помочь, сходи к психологу, правда. Так что вали отсюда к чёрту.

Калеб повинно опустил голову, развернулся и убежал прочь.

— Ах, Боже... Рейчел, готова ко второму кругу?

— Да!

Что сейчас за чертовщина была? Какая-то похоть у священника, женщина проститутка в церкви. Боже... Что в этом мире происходит? Почему все подряд преследуют свои цели в получении чего-либо, а ты, Калеб, ни к чему не стремишься, топчешься на одном месте, который раз подряд?

Грех, это ведь грех! — подумал он и всё также бежал со всех ног прочь от церкви, ни разу не оборачиваясь. Когда силы подходили к концу, он зашагал нормальным шагом. Во круг Калеба таяли снежинки, гнев так и излучался. Желание кого-то избить или убить возрастало в геометрической прогрессии.

Эрхенген в одном из переулком, по пути домой, прислушался к мягкому мяуканью из бачка. Кот? — задумался было и небольшими шажками подошёл к ближайшему да стал рыться в нём. Где этот звук? Где? Такой назойливый, режет уши! Вот! Кот!.. Маленький?

— Ты что здесь забыл, кошак? — спросил Калеб, но вспомнил, что коты не умеют разговаривать, хотя... Подняв полностью на руки, рассмотрел вокруг. Весь такой... чёрный. Выделяющийся. Словно звезда на белом небе.

— Пошли домой. — произнесло маленькое существо, прижимаясь к телу актёра. — Пошли, скорее...

Старая, маленькая, однокомнатная квартира.

Кот. Я. Ты. И только. Мы. И больше. НИКТО.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На следующее утро кот голосисто мяукал рядом с тем самым стулом, на котором забирался Калеб дабы включить радио, но ответа было ноль. От слова совсем. Тихо скрипучая верёвка смешивалось с писком.

Злополучный костюм

Предисловие

Хочется сказать, что данный рассказ изначально был написан на английском и для англоязычной аудитории, но со временем появилось желание, что история должна жить на русском языке. Что ж. Вот оно.

***

— Прости. Держись… — Эти слова, произнесённые с искренней заботой и дружеской поддержкой, были последними, что я услышал от своего друга, прежде чем он ушёл домой. Он похлопал меня по плечу, будто пытаясь передать немного своей силы, и ушёл навсегда. Автоматический свет в коридоре погас мгновенно, погружая его в тяжёлую и бесконечную тьму.

Думая о матери, я не мог не улыбнуться. Её образ пробуждал в памяти радостные моменты детства: как мы всей семьёй украшали дом к Рождеству, как она учила меня печь её знаменитый яблочный пирог. Она всегда была полна жизни, света и любви. Её улыбка, тёплая и искренняя, могла осветить самую тёмную комнату, а она всегда находила способ поднять мне настроение, когда я был печален. Но эти сладкие воспоминания быстро сменились горькой реальностью, стоило мне взглянуть на старую чёрно-белую фотографию на столе.

На этой фотографии были все мы: я, мама, папа и моя старшая сестра. Мы улыбались, обнимали друг друга, искренне переживая счастье и любовь. Эта фотография была сделана где-то на пляже, когда мне было около семи лет, и это был один из самых счастливых моментов моей жизни.

Однажды папа и я решили поехать в соседний город за новой мебелью. Утром, когда солнце только начинало подниматься над горизонтом, мама уже стояла в коридоре, провожая нас. На ней было её любимое красное платье в горошек. Мама всегда любила платья, каждое из которых было для неё особенным. Её любовь к ним была настолько велика, что, будь она более творческой и не человеком с математическим складом ума, она могла бы открыть собственную фабрику платьев.

Когда мы уходили, она весело взглянула на нас и сказала, что собирается мыть полы. Она всегда находила радость в мелочах и любила преобразовывать наш дом.

Поездка удалась. Мы нашли именно ту мебель, которую хотели, да ещё и по удивительно низкой цене. На обратном пути мы с папой обсуждали, как обрадуется мама нашей покупке. Но возвращение домой превратилось в кошмар.

Когда мы открыли дверь, нас встретила тишина. Мама не вышла нас встречать. А потом мы её увидели… Она лежала на полу со шваброй. Это было так внезапно и неожиданно, что мы не могли поверить в происходящее. Этот момент был настоящим кошмаром, который мы не могли принять за реальность.

Эмоции отца были неописуемы. Его глаза наполнились слезами, и он выглядел таким беспомощным. Помню, как он без сил опустился на колени, не в силах произнести ни слова. Я тоже был в шоке, но пытался держаться. Мы сразу вызвали скорую, но было уже слишком поздно. В тот день мы потеряли самого дорогого человека в нашей жизни.

Перед похоронами мамы папа дал мне свой старый чёрный костюм. Я взял его, не зная, что с ним делать. Впервые я надел его на похороны. Костюм был слишком велик для меня, но я всё равно его надел. Папа сказал, что этот костюм был для него очень важен. В нём он женился на маме полвека назад. Хотя он был одет во всё чёрное, на свадебных фотографиях он выглядел таким счастливым. Папа хотел, чтобы этот костюм передавался из поколения в поколение, как символ семейной истории и любви.

Итак, спустя всего год после смерти мамы ушёл и папа. Он так и не смог оправиться после её утраты. Помню, как он сидел, глядя на старые фотографии, его глаза были полны слёз. Он не мог поверить, что её больше нет. Он часто говорил, что жизнь без мамы тяжела, как будто… Сравнение может показаться странным, но каждый владелец питомца чувствовал то же самое после смерти собаки, кошки… Но он пытался быть сильным, чтобы его не жалели. Жалость…

И словно по расписанию, через год после смерти папы умерла моя сестра, которой было около тридцати. Она была на два года младше меня и всегда заботилась обо мне. Мы были очень близки, и её смерть стала ещё одним ударом для меня. Я чувствовал, что теряю всех, кого любил.

Друзья пытались меня поддержать, говоря, что в моей жизни ещё не всё потеряно: появится девушка, потом семья… Семья… Они говорили, что нужно легче относиться к смерти близких, но эти слова бессмысленны, верно? Верно? Попробуйте пережить это сами. В конце концов, я пережил их всех троих. Какой ужас! Боже… Никакая религия тут не поможет, понимаете?.. Ну, не мне судить решение Бога, но оно так смертоносно и жестоко.

После трогательного и горького прощания с отцом на его похоронах я решил отнести его старый костюм в химчистку. Этот совет дала мне моя сестра, которая с её обычной практичностью и заботой посоветовала привести костюм в порядок. Чёрный материал костюма был покрыт упорными пятнами, которые не поддавались обычной стирке. Взвесив совет сестры и свои собственные возможности, я решил последовать её рекомендации.

Химчистка, к которой мы обычно обращались, находилась в полумиле от нашего старого, но такого любимого многоквартирного дома. Добраться туда можно было разными способами: на автобусе, пешком, наслаждаясь свежим утренним воздухом, или, конечно, можно было просто позвонить и попросить, чтобы они забрали вещь.

Я выбрал самый простой и дешёвый вариант — заплатил пару монет за проезд и добрался до здания сам. Мне хотелось лично передать костюм мастеру. Мы пользовались услугами этой химчистки уже давно, и я был спокоен, зная, что моя одежда в надёжных руках. Если память мне не изменяет, моя сестра познакомила нас с этой химчисткой около десяти лет назад, когда хотела почистить своё свадебное платье. Она даже посоветовала нам зарегистрироваться в их системе, полагая, что постоянным клиентам могут предложить скидку.

Итак, я отнёс костюм в химчистку, доверив его руки проверенных профессионалов. Странно, но я не могу вспомнить, забрал ли я его в итоге или нет. И здесь, как говорится, начинается самая странная и необъяснимая часть всей этой истории, которую я хочу рассказать.

Когда настало время готовиться к похоронам моей сестры, я решил найти этот чёрный костюм, чтобы надеть его на церемонию в знак уважения к ней и всей нашей семье. Но костюм, полный семейных воспоминаний и символизирующий наше единство, просто исчез. Исчез. Я перевернул все вещи в нашем доме, обыскал все возможные места, где он мог быть, но всё оказалось тщетным. Костюм просто исчез, словно его никогда не существовало.

Я был полон недоумения и обеспокоен этим странным исчезновением. Я начал вспоминать все возможные заведения, где мог его оставить, но ничего не приходило на ум. И тут меня осенило, что, возможно, я забыл его в химчистке, куда отнёс год назад. Эта мысль казалась мне абсурдной, но я решил проверить.

Подойдя к входу в химчистку, я остановился и заглянул в окно, чтобы убедиться, что они работают. Судя по свету внутри, они были открыты. Я постучал один раз, но ответа не последовало. Второй раз — всё ещё тишина. Наконец, на третий стук вышла женщина с суровым видом и пробормотала что-то по-испански. Она то ли отказывалась со мной разговаривать, то ли утверждала, что магазин открыт, но я её не понял.

Наконец, я решил попросить кого-нибудь, кто мог бы хоть немного говорить по-английски. Женщина отрицательно покачала головой, показывая, что никого такого нет, и предложила позвонить. Боже! Кого только нанимают в такие места! — подумал я, но сразу же взял себя в руки. Да, она испанка, да, она не говорит по-английски, но это не проблема; всегда есть переводчик, который может помочь общаться с кем угодно (почти с кем угодно, если вы не житель необитаемого острова).

Я достал телефон, быстро набрал текст на переводчике и включил автопроигрывание. Её реакция была такой, словно я не должен был это делать. Ну, ладно, попробуем поговорить!

Процесс "допроса" затянулся. Я попросил её проверить в системе, сдавал ли я им свой костюм. Она категорически покачала головой: в базе данных информации нет. Я подумал: может, она просто издевается надо мной? Я постоянный клиент этой химчистки, почему же меня нет в базе? Но я не сдавался и пытался проверить информацию о моих родителях, но всё оказалось напрасно.

Я попросил разрешения взглянуть на компьютер, чтобы понять, насколько всё плохо, но она отказала. Она просто смеётся надо мной! Я завалил её вопросами на испанском, но в ответ она только раз за разом говорила одно слово по-английски: «Нет». Боже... Ладно. К чёрту эту химчистку, — подумал я, — лучше пойду домой и закажу новый костюм; пусть отец простит меня.

И вот, вернувшись домой с чувством горечи в душе, я уже был готов позвонить в ателье, чтобы мне срочно нашли костюм напрокат. Но вдруг я увидел… На самом видном месте. На моей кровати. Лежал мой костюм с биркой этой химчистки, причём подписанной по-испански. Что? Как? Почему?

Я начал истерически смеяться. Как мой костюм мог оказаться у меня дома с этой биркой, если всего полчаса назад они утверждали, что меня нет в их базе данных? Видимо, вся эта ситуация с утратой родителей сильно меня измотала. Я просто устал, да? Или нет? Нет, мне просто нужен отдых. Да, мне нужен отдых… Лучше всего в компании родителей.

Я долго смотрел на этот костюм, проклиная его. Может, он виноват во всём? Но как может быть виноват костюм, который я носил только на похоронах мамы, отца и на их свадьбе? Нет. Нужно разорвать этот порочный круг. Я взял этот костюм и сжёг его. Сжёг вместе со всеми моими вещами, а заодно и с квартирой.

Почему, спросите вы? Потому что прошлое держит меня в плену. Странный конец, скажете вы? Нет, это просто история о том, как я искал костюм, который принёс мне столько боли. Да, именно так. Бессмысленно? Я так не думаю. Моё прошлое меня подводит. И память тоже. Особенно прошлое.