Живые Пространства

Погружение в истину

«Так говорит наука. И я верю науке. Но рассматривала ли наука когда-либо мир иначе, чем через внешнюю сторону вещей?»

Пьер Тейяр де Шарден

1. Флуктуация

1991г., май

Огромная иссини-чёрная туча наползала от окружной дороги, леса и детского лагеря, сияющего свежей покраской. С нашей стороны пруда её не видно, — кроны деревьев закрывают, — но стоило переплыть, выбраться на берег, обернуться, и вот она, во всей красе.

— К нам движется, — предположил Пашка. — Ох и ливанёт.

Я деловито наслюнявил палец, вознёс над головой. Изрёк:

— Не, нас не зацепит. Ветер не с той стороны.

Выбираю место, где травка погуще и помягче, ложусь на спину, разбросав руки, подставляя ласковому весеннему солнце бледную ещё кожу. Май — любимый мой месяц в году. Во-первых, зима закончилась, не нужно напяливать шубы, шапки, меховые ботинки, спасаясь от мороза. Во-вторых, пробудившаяся жизнь прёт со всей мочи, цветёт, зеленеет, щебечет. В-третьих, лето уже наступило, но этого пока никто не заметил. Через месяц в выходной день на пруду не протолкнуться будет от желающих искупаться, а сейчас — пусто, водичка-то бодрящая. Зима в этом году чуть ли не до апреля задержалась, потом спохватилась, убралась восвояси, но вместо весны пришло лето. Трава и деревья с температурным шоком справились быстро, вон, желтым-желто вокруг от одуванчиков, но водичка в пруду прогреться как следует не успела.

Есть и вторая причина нынешнего безлюдья — майские праздники. Местные сюда не ходят: далековато от жилых кварталов и подъезда удобного нет, а студгородок, понятное дело, на длинные выходные пустеет: обитатели его к родным пенатам разлетаются. Прошли те времена, когда студиозов гнали на первомайскую демонстрацию флажки носить и «ура-ура!» кричать, когда «партия сказала надо, комсомол ответил – есть», когда… В-общем, изменились времена и это хорошо. С одной стороны. С другой… не знаю. Просто констатирую факт — у нас на всю общагу человек десять от силы осталось, да и те дрыхнут до обеда, пользуясь случаем. Мы с Пашкой — исключение, мы жаворонки. А «к пенатам» не подались, потому как он далековато от отчего дома учиться забрался, за пол страны, считай, мне же… и вовсе ехать некуда, общага и есть мои «пенаты» на сегодняшний день.

Пашка потоптался вокруг, с сомнением поглядывая то на меня, то на тучу, — судя по всему, мой палец-метеоролог его не убедил. Однако спорить не захотел, растянулся рядом на травке. И правильно — при любом раскладе туча пока далеко.

Минуты две мы лежим молча, наслаждаясь тишиной и умиротворением. Затем Пашка переворачивается на живот, смотрит на меня вопросительно:

— Олег, что ты решил с аспирантурой?

Я корчу кислую гримасу.

— А что я должен решать?

— То есть к Борисову ты не подходил? По распределению поедешь, оболтусов математике учить?

— Куда пошлют, туда и поеду. Ой, не торопи события, долго ещё!

Я не кривлю душой, в самом деле долго — впереди «госы», потом защита, потом… Э, как-то оно да сложится, не может такого быть, чтобы не сложилось! Как говорил кто-то из мудрых, оставим завтрашние заботы на завтра.

Но Пашка успокаиваться не хочет:

— И тебе не обидно? С такой головой — и так!

Я поворачиваюсь к нему.

— Не, Паша, это у тебя голова — Дом Советов! Для тебя математика — дело всей жизни, вон, на красный диплом тянешь. А мне просто в школе она легко давалась, потому и на мехмат пошёл. Чтобы верняк был стопроцентный на вступительных, в армейке-то не сильно подготовишься, сам знаешь. Но всю жизнь мозги теоремами сушить — увольте! Мне пяти лет вполне хватило. Не моё это!

— Хочешь сказать, в школе работать — твоё? Или чем бы ты хотел заняться в жизни?

Я пожимаю плечами, признаюсь:

— Я бы книжки писал с удовольствием. Истории фантастические сочинять мне нравится.

— Так пиши! Новым Беляевым станешь или Азиковым… тьфу ты, Азимовым!

Он выпалил это с таким энтузиазмом, что я прыснул невольно.

— Ага, Жюль-Верн Гербертовичем Брэдбером. Понимаешь, какая закавыка: придумаю я сюжет, начну записывать, а только пойду в библиотеку, возьму новую книжку почитать, бац — вот же оно, один в один! Либо всё уже придумано другими, либо фантазии у меня не хватает.

С минуту мы молчим. Не знаю, о чём думает Пашка, а я так о недочитанной «Машине пространства», что лежит сейчас на тумбочке в общаге. Поэтому следующая фраза друга застаёт меня врасплох:

— Кстати, спасибо за книгу!

— Э?

— Ты мне на день рождения подарил, забыл? Я всё откладывал, а тут как раз длинные выходные. Взял полистать и увлёкся. Интересно излагает, и в логике этому иезуиту не откажешь. А ты что думаешь?

— О чём?

— О книге. Вообще о теории ноосферы?

Я не думаю ничего. Книгу эту я приобрёл полгода назад специально на подарок Пашке — любителю экзотических философских доктрин. Читать самому ни сил, ни желания не было, но признаваться в невежестве почему-то стыдно, и я отвечаю обтекаемо:

— Я придерживаюсь взглядов Вернадского.

— Ну, я тоже придерживаюсь… Разумеется, не во всём я с иезуитом согласен, но если рассматривать его синергию с позиции научного коммунизма, то и «мир полдня» оказывается не красивой фантазией, а…

Пашку перебил далёкий гул, словно где-то за окружной десяток самосвалов одновременно опорожнили кузова.

— Это что было, гром?

— Ага, люблю грозу в начале мая…

Мы переглянулись и как по команде уставились на тучу. Презрев направление ветра, она-таки приближалась. Дальним крылом цеплялась за многоэтажки общежитий, ближним дотянулась до леса, детского лагеря и берега пруда.

— Ох ты ж… Бежим!

Мы вскакиваем, бросаемся в воду, мельтешим доморощенным кролем. По-хорошему, убегать от грозы нужно в противоположную сторону, туда, где над лугами всё так же сияет солнце. Однако штаны и рубашки наши лежат как раз на другом, ближнем к общагам и туче берегу.

Снова грохотнуло, когда мы были на середине пруда. Не просто прогремело — ослепительный шнур плазмы на секунду связал небо и землю. Если такой ударит в воду… совсем нехорошо получится! То ли оттого, что плыть я попытался быстрее, чем мог, то ли от холодной воды правую икру пронзила боль. Судорога?! Этого ещё не хватало! Я стиснул зубы, извернулся, от души ущипнул себя за икру, стараясь выбить боль болью. Пятка левой, здоровой ноги наконец коснулась песка… И тут небо будто превратилось в отрез крепкой добротной холстины, и его не жалея разодрали пополам — прямо над головой! Из воды меня выбросило резиновым мячиком, сообразить не успел, как на берегу оказался.

Первая капля-горошина шлёпнулась на рубаху в тот самый миг, когда я подхватил её с травы. Пашка опередил меня — сверкает пятками на полпути к опушке леса. Я поспешно скрутил одежду в тючок, бросился следом… Не бросился. Судорога никуда не делась, правая нога подворачивается в самый неподходящий момент. Понимая, что не бегу, а падаю, я инстинктивно вытянул руку…

Приземление получилось жёстким. Пашка услышал мой вскрик, оглянулся.

— Беги, беги! — ору я ему, тряся ушибленной кистью. — Я сам!

Он не побежал к спасительным кронам, вернулся, не обращая внимание на капли, всё гуще хлещущие по макушке, плечам, спине. Опустился на корточки, спросил обеспокоенно:

— Ты что, ногу подвернул?

— Нет, судорога, — я ожесточённо тру злосчастную икру.

— А-а-а… Подожди, не так! Носок на себя тяни…

Громовой разряд оглушает. Огненный шнур разрезал пространство в полусотне шагов от нас, вонзился, — нет, не в воду, — в дуб на краю леса. Дерево содрогнулось от верхушки до комля, каждой веточкой, каждым листиком принимая убийственные килоамперы. Потом затрещало, языки пламени побежали по стволу.

Загореться как следует дуб не успел. Ливень обрушился с небес, затушив огонь лучше всех пожарников мира вместе взятых. В первые минуты это был даже не ливень — водопад, Ниагара. Будь мы с Пашкой одетыми — в миг промокли бы насквозь.

Впрочем, об одежде мы не думаем. Раззявив рты смотрим на шипящее, испускающее последние струйки дыма дерево. Именно под его раскидистыми ветвями, густой уже в начале мая кроной мы бы и укрылись от дождя. Если бы не судорога, внезапно схватившая меня за ногу — первый раз в жизни! Совпадение, оказавшееся счастливым.

1992г., ноябрь

«О том, что в минувшие выходные часы перевели на зимнее время, Леночка забыла. Опомнилась, только когда в учительскую зашла завуч Татьяна Константиновна и поинтересовалась удивлённо:

— Елена Владимировна, вы что, ночевать в школе собрались?

Леночка оглянулась на окна, — и впрямь ночь! То-то в учительской пусто, а она и не заметила, когда все разошлись. Девушка перевела взгляд на три стопки тетрадей, выстроившиеся на краю стола — сегодняшняя контрольная у пятиклашек. Непроверенными оставались штук десять, не больше. Не тащить же их домой?

— Я уже заканчиваю, — она просительно посмотрела на завуча.

— Хорошо, — величественно кивнула Татьяна Константиновна. — До завтра!

Аккуратно прикрыла за собой дверь, каблуки зацокали по коридору, удаляясь. Леночка вновь склонилась над тетрадями.

«Немножко» заняло почти сорок минут. Проверять тетради Леночка не любила, особенно контрольные. Надо ведь не просто ответы в задачах сверить, а разобраться, кто сам решал, но запутался, допустил досадную ошибку и получил неверный результат. А кто надеялся выехать на шпаргалках и подсказках, не понимая сути того, что пишет, выводя правильный ответ под столбцами бессмыслицы. Были и такие наглецы, что, не мудрствуя лукаво, списывали у соседей, наплевав на номер варианта. Неужели считали молодую учительницу полной дурочкой, не способной распознать примитивный обман? Наверняка у Татьяны Константиновны ученики себе такого не позволяли!

Наконец с проверкой было покончено. Леночка встала, с удовольствием потянулась, расправляя затёкшие плечи, отнесла тетради в шкаф. На секунду заглянула в зеркало, поправила причёску, надела куртку, взяла сумочку, погасила в учительской свет. На сегодня рабочий день закончен.

Вахтёрша сидела на своём боевом посту в школьном холле.

— До свиданья, тётя Вера! — попрощалась Леночка.

— До свиданья, милая.

Глаза вахтёрши за толстыми линзами очков казались непомерно большими, удивлёнными. Впрочем, лишь казались. Пенсионерку тётю Веру, всю жизнь проработавшую в школе, ничего на свете удивить не могло. А Леночка, разумеется, не догадывалась, что пожилая вахтёрша — последний человек, которого она видит.

На улице её поджидала темнейшая ночь: тучи плотно заволокли небо, надёжно отгородив землю от звёзд и луны. Если в центре посёлка с темнотой пытались бороться редкие уличные фонари и окна многоэтажек, то на окраинах, в лабиринтах узких извилистых улочек частного сектора она была полновластной хозяйкой. Леночке предстояло идти именно туда, в самую дальнюю часть посёлка, где она снимала жильё. Тьма её не беспокоила, — на этот случай в сумочке лежит фонарик, — куда большим препятствие на пути к дому была осенняя распутица, вынуждающая делать крюк.

До края посёлка Леночка дошла благополучно. Там, где единственная асфальтированная улица превращалась в шоссе, ведущее к райцентру, от неё ответвлялся засыпанный утрамбованным щебнем просёлок. Девушка включила фонарик и уверенно направилась к чернеющей впереди лесопосадке. Пересечь её, повернуть на тропинку и вскоре окажешься рядом с домом, не извазюкавшись в грязи по колено.

Фонарик погас внезапно — посреди посадки. Должно быть, батарейка села. Леночка выругалась в полголоса. Но темнота оказалась не кромешной, между поредевшей листвой пробивался свет. Стоит машина с включёнными фарами? Не стоит, едет: сквозь кусты и деревья, в полной тишине — ни шороха колёс, ни гула двигателя. Всё ближе, ближе.

Это был не автомобиль. Световой конус опускался на землю сверху, из днища… Леночка никогда не воспринимала всерьёз «летающие тарелки», равно как летающие блюдца, летающие супницы и солонки. Но штука, зависшая над лесопосадкой, более всего напоминала именно тарелку, полупрозрачную, заполненную неярким бело-голубым светом.

— Мамочки… — прошептала Леночка.

Одна половина её сознания требовала немедленно бежать прочь — обратно к шоссейке, к посёлку и людям. Вторая твердила, что это иллюзия, обман зрения, достаточно ущипнуть себя за руку. Девушка сделала одновременно и то, и другое: попятилась, на ходу впившись ногтями в предплечье. «Тарелка» не исчезла. Зато каблук зацепился за что-то, и Леночка шлёпнулась в грязную лужу, растёкшуюся вдоль щебнёвки. «Пропала новая юбка…» — ужаснулась запоздало.

Холодной воды и липкой грязи ни ладони, ни ягодицы не ощутили. Ничего не ощутили — в лужу упала только сумочка. Лена вдруг осознала, что объект висит прямо над головой, и сама она сидит в центре его светового конуса. Конус больше не упирался в землю. Он медленно поднимался, втягивался в корпус объекта, увлекая с собой добычу.

Волосы на голове зашевелились от ужаса.

— Нет, не надо… пожалуйста, отпустите… пожалуйста! — взмолилась девушка, обращаясь невесть к кому. Ответом было молчание. Застывшие деревья проваливались дальше, дальше, пока окончательно не растворились в темноте.

Впрочем, сторонний наблюдатель, объявись он поблизости, увидел бы всё иначе: девушка исчезла, едва конус коснулся её. И погас свет в этот же миг. А в следующий неопознанный летающий объект, презрев закон инерции, рванул с места и умчал куда-то в юго-западном направлении. Сторонний наблюдатель не ошибся бы: учитель математики Елена Владимировна Лапикова, 1969 года рождения, в самом деле исчезла. Пропала без вести, как тысячи землян до неё…»

Телефонный звонок выдёргивает меня в реальность. Несколько секунд я таращился на исписанный тетрадный разворот. Потом спохватился, вскочил со стула, поспешил в коридор, где на тумбочке трезвонил допотопный, ещё с дисковым набором аппарат. Не успел — последний звонок затих, когда я протянул к трубке руку. Кто это мог быть? Я посмотрел на висевшие над тумбочкой часы. Половина девятого. Время «детское», кто угодно позвонить мог. Ну, если нужно, перезвонят. Тут уж от меня ничего не зависит.

Я возвращаюсь в комнату, перечитываю рукопись. Вроде бы неплохое начало… но чем должно закончиться, я не помню. А ведь знал, наверняка продумал от и до! Не умею я писать, пока сюжет весь целиком в голове не сформируется. Треклятый звонок выбил придуманную историю из кратковременной памяти, а в долговременную записаться она не успела.

Час я убил в тщетных попытках восстановить потерянную информацию. В конце концов плюнул, ушёл на кухню пить чай, рассудив, что либо само вернётся, либо никак.

Героиня злосчастного рассказа во многом списана с меня. Я такой же молодой специалист, преподаю математику в поселковой школе. Единственное отличие — снимаю не комнату в домике на окраине, а квартиру в пятиэтажке, десять минут до работы, причём, по асфальту. Удобно, но затратно — половину моего бюджета аренда сжирает, от зарплаты до зарплаты жить приходится. С другой стороны, откладывать при нынешней инфляции всё равно бесполезно. Хотя нет, не прав я, ещё отличие есть между мной и Леночкой — меня инопланетяне не похищали. Потому что во-первых, на кой я им сдался? А во-вторых — не существует никаких инопланетян, кроме выдуманных. Что бы там не утверждали уфологи и прочие «контактёры».

Спать я ложился со слабой надеждой, что история похищенной пришельцами учительницы вернётся ко мне во сне — утро вечера мудренее! Увы, сюжет пропал безвозвратно.

Зато утро оказалось настолько мудрёным, что я и представить не мог. Десяток шагов не успел сделать от подъезда, как меня догнала парочка моих школяров-шестиклашек:

— Доброе утро, Олег Олегович! Вы вчера вечером НЛО смотрели? — с ходу огорошил курносый Димка. Я едва портфель не выронил от неожиданного совпадения. Заставил себя улыбнуться, уточнил:

— По какому каналу?

— Не, не по каналу! — замотал огненными вихрами конопатый Андрюшка. — В небе! Над посёлком летало! С полчаса, наверное! Все видели!

— Ничего не полчаса, а пятнадцать минут! И не летало, а висело над лесопосадкой!

— Это ты его не видел с самого начала! Оно летело со стороны Антракопа, вдоль балки. Сперва медленно, после остановилось, повисело и фьють — назад унеслось.

— Всё я видел! Не от Антракопа оно прилетало, а от райцентра. И не вдоль балки, а над посадкой!

Школяры спорили, а я холодным потом обливался. Благо, мальчишки увлечены обсуждением, на меня не смотрят. Весьма бы удивились, увидев, как учитель их пятнами пошёл.

Я поспешил к школе. Мозги работали в режиме форс-мажора. Что происходит? Даже если предположить, что шестиклассники меня разыграли, что они при этом гениальные актёры, то откуда узнали содержание моего недописанного рассказа?! В школе не подозревают, что я в свободное время балуюсь фантастикой. Учитель, математик — и вдруг фантазёр? Не приветствуется это у нас. Остаётся одно разумное объяснение — у мальчишек какая-то новая игра. А то, что фигурирует в ней, как и в моём рассказе, «НЛО над посёлком» — совпадение.

Я почти убедил себя в этом. Но дальше стало хуже: на пороге школы со мной поздоровались десятиклассники, у которых я вёл черчение. И тоже поинтересовались:

— Олег Олегович, вы летающую тарелку видели?

Выдержки у меня хватает лишь на то, чтобы многозначительно улыбнуться в ответ.

О том, что первый урок в 6-А прошёл скверно, и говорить не стоит. Класс с упоением обсуждал вечернее происшествие. В 6-Б было тише, — успели наговориться, — но то и дело до моих ушей доносился шёпот: «А ты видел, как он улетел? Быстрее сверхзвукового перехватчика!» — «А как он прожектором по посадке шарил, видел? Интересно, они кого-то похитили?» О, это и мне интересно! Заподозрить, что все без исключения школьники участвуют в заговоре против меня — паранойя. Поверить, что «летающая тарелка» выпорхнула из моей тетрадки и пронеслась над посёлком — шизофрения. Богатый выбор.

К концу второго урока я чувствовал себя выжатым лимоном. Поплёлся в учительскую, надеясь, что рациональное мышление коллег окажет на моё собственное благотворное воздействие. Однако на полпути меня перехватил директор:

— Олег Олегович, у вас сейчас «окно»? Зайдите ко мне на минутку.

Сердце ёкнуло. Когда руководство вызывает «на ковёр», первым делом готовишься к разносу. Промахов я за собой не знал, но частичка моего сознание злобно шипела: «Конечно ты виноват! Это ведь ты придумал инопланетян над посёлком! Вот они и прилетели! И Леночку похитили!» Другая хихикала: «Глупости, нет никакой Леночки! «Летающих тарелок» тем более не бывает! Ты спишь. Ущипни себя покрепче и проснёшься!» Ей-ей, ещё минута, и я в самом деле принялся бы щипать себя за руку. К счастью, до кабинета директора я дошёл раньше.

Виктор Владимирович всего на пять лет старше меня, тоже в недавнем прошлом молодой специалист. Молодой да ранний — карьеру делает целеустремлённо и успешно. Безукоризненно-корректный в общении на людях, с глазу на глаз он любит подчеркнуть своё старшинство.

— Олег Олегович, ты же у нас с университетским дипломом? — начинает он с риторического вопроса.

— Да, — осторожно подтверждаю я. В провинциальных школах выпускник университета не котируется. В глазах коллег он «умник», ничего не смыслящий в педагогике.

— А как ты дружишь с информационными технологиями? Я почему интересуюсь: спонсоры обещают денег на компьютерный класс подкинуть. Справимся?

С программированием и прочими околокомпьютерными дисциплинами в университете я «дружил» хорошо — зачёты большей частью автоматом получал. Но с «персоналками» дело иметь пока не приходилось.

— Справимся, если нужно, — пожимаю плечами.

Видимо, уверенности в моей интонации не было, и Виктор Владимирович спешит на помощь:

— Ты в райцентр наведайся, в тринадцатой школе такой класс уже два года работает. Пообщайся с их информатиком, он мужик хороший. Вовсе без педагогического образования, — директор улыбается, — так что общий язык найдёте. Завтра у тебя свободный день? Вот и поезжай.

На завтра у меня несколько другие планы, но не перечить же руководству? Я кивнул, благодарный директору за то, что вернул меня в обыденную реальность из утреннего шизофренического бреда. И тут он добивает:

— Олег Олегович, а что ты, как математик, скажешь о вчерашнем феномене?

Меня прошибает холодная испарина.

— К…каком феномене?

— О НЛО, естественно. Я как физик понимаю: материальный объект не может двигаться с таким ускорением в земной атмосфере. Тогда что это было? Оптическая иллюзия? Как думаешь?

Чтобы вернуть способность говорить, мне пришлось сглотнуть и облизать пересохшие губы:

— Н…никак не думаю. Я не видел! Я вчера весь вечер дома просидел. Читал!

Виктор Владимирович щурится.

— Должно быть, увлекательная книга попалась? Я вам звонил, вы не ответили.

— Да, я слышал телефон. Я не успел! Я… в туалете был!

Директор смотрит на меня, и ни капли веры моим словам нет в его взгляде.

1995г., октябрь

Я проверял самостоятельную работу по информатике у десятиклассников и в который раз удивлялся, насколько отличаются ученики городского лицея от их сверстников в поселковой школе. Дай я подобные задачи там, какой бы результат получил? Страшно представить. А здесь нормально: блок-схемы рисуют, программы пишут. И никто не заявит: «Зачем нам ваша информатика нужна? На заводе компьютеров нет!»

Я вывел очередную «пятёрку», особо отметив нетривиальный подход и попытку оптимизации алгоритма. Никогда не думал, что буду получать удовольствие от этой профессии. Вот что значит положительная обратная связь! Удачно вышло, что Виктор Владимирович в своём упорном карьерном восхождении потащил за собой и меня. Пусть не областной центр, но почти полумиллионник, два собственных вуза есть, а филиалов нынче наросло как грибов после дождя. Я положил в правую стопку тетрадь известного бузотёра и спорщика, у которого «пятёрка» по информатике будет единственной в аттестате, из левой взял работу признанной медалистки. Здесь можно проверять «по диагонали»: заранее известно, что решено правильно, нарисовано и записано аккуратно, в точности по шаблону.

Из тетради падает сложенный вдвое листок. Я машинально разворачиваю, читаю: «ненужная информация пробой 15 43 тренерская опасность закрыть». Написано без ошибок, но таким корявым, совсем не девчоночьим почерком, что отдельные буквы разбираю с трудом. Перечитываю трижды, пытаясь уловить смысл. Тщетно. Какие-то подростковые тайны, меня не касающиеся. Забыла вынуть, когда тетрадь сдавала, теперь переживает, наверное. Сделаю вид, что не заметил и тем более, не читал. Я вернул листик на место, поставил «пять» под самостоятельной, отложил тетрадь в правую стопку и выбросил записку из головы. Ещё полтора класса ждали проверки.

Вспомнил я о странном тексте, когда уходил домой. Признанная отличница стояла в школьном холле, болтала с подружками. Увидели меня, закричали хором:

— До свиданья, Олег Олегович!

Ни тени смущения. Не помнит о записке? Взгляд мой задевает табло электронных часов напротив входной двери: «15 43». Эти цифры были в тексте? И слово «тренерская» понятно. А ещё — «опасность». Ноги сами собой разворачивают меня, несут к спортзалу.

Здесь пусто: уроки закончились, для секций пока рано. Я пересёк спортзал, подошёл к приоткрытой двери тренерской, потоптался нерешительно, прислушался. Тишина. Нет никого? Я уже подумывал, не убраться ли восвояси, как заметил движение внутри. Набрался решимости, потянул дверь на себя:

— Добрый день!

Мне не ответили. Некому отвечать, в тренерской пусто, только работает старенький чёрно-белый телевизор на столе. Какой-то военный фильм: самолёты сбрасывают бомбы. Какой именно, не поймёшь — звук выключен.

Я пожал плечами, готовый уйти, но тут на экране появилась дикторша. Нет, не фильм, новостная передача. И на фюзеляжах самолётов не кресты, а белые звёзды. На фоне рушащихся зданий мелькнула надпись – «Белград». Заинтригованный, я подошёл к столу, повернул ручку регулятора громкости. Эффект оказался неожиданным: по экрану побежали помехи, затем картинка и вовсе изменилась. Теперь на ней два высотных здания, верхушку одного из них окутывает густой чёрный дым. Пожар? В кадре появился пассажирский самолёт. Из-за странного ракурса казалось, что он летит очень низко, в опасной близости от зданий-башен, вот-вот врежется… врезался! Самолёт пробил вторую башню насквозь, брызнуло пламя. Я принялся вертеть и нажимать всё, что есть на телевизорике, но каждая моя манипуляция лишь меняла картинку. Вот военные самолёты взлетают с американского авианосца, ведут огонь гаубицы, песочного цвета «абрамсы» ползут по улице разрушенного города. Вот снова бомбардировка. А вот толпа бандитского вида молодчиков измывается над пожилым человеком восточной внешности. Узнать окровавленное лицо не могу, но, несомненно, я видел его прежде. В мире происходит что-то чрезвычайное, а я ни сном, ни духом?!

Я начал двигать телевизор, стучать по крышке, пытаясь вернуть звук … и увидел засунутый под днище чёрный шнур с вилкой.

Несколько секунд я тупо таращился на шнур, пока здравый смысл доказывал мне, что телевизор работает на батарейках. Потом здравый смысл заставил повернуть аппарат боком, чтобы взглянуть на заднюю панель, найти эти самые батарейки. На экране меж тем шло очередное столкновение: полицейские в касках отступали, прикрываясь щитами, в них летели камни, бутылки с зажигательной смесью, поодаль горели покрышки, застилая улицу густым чёрным дымом.

Вдруг мне показалось, что я узнаю город. Я рывком развернул телевизор обратно… слишком резко. Он слетел со стола, выскользнул из моих рук, грохнулся на потёртый линолеум тренерской. Экран погас. Я присел на корточки, попытался оживить аппаратуру. Тщетно.

— Так-так, неожиданный визит, — донеслось от двери.

На пороге стояла Ксения Михайловна, учительница физкультуры. Синий спортивный костюм подчёркивает тренированную, в меру женственную фигуру, волосы собраны в тугой пучок. Даже в кроссовках она выше меня на добрую ладонь.

— Извините, — пробормотал я, выпрямляясь. — Кажется, я ваш телевизор… того. Я компенсирую!

— Не переживайте из-за этого, Олег Олегович. У него кинескоп год назад сгорел. Для мебели стоит, руки не дойдут выбросить, — физкультурница улыбается. — Зато теперь я знаю, кто мне с этим поможет.

1996г., февраль

В левой руке — тщательно завёрнутый в газету букет роз, в правой — пакеты с тортом и шампанским. Я еду в гости к Ксении, на первое наша НАСТОЯЩЕЕ свидание! Нет, не еду пока, жду троллейбус.

Остановка конечная, потому, когда шёл к ней, ни о чём не беспокоился. И совсем упустил из виду, что сейчас пять вечера, «час пик», а в двух шагах — заводоуправление. Едва я подошёл к остановочному павильону, как туда же рекой хлынул офисный народ. Толпа росла, росла, росла, и мне стало страшно за торт и особенно за розы — не довезу, раздавят в толчее! Если не заскочу в числе первых, не займу сиденье — как есть раздавят!

Подкатил троллейбус, остановился перед кольцом, выпуская полудюжину ехавших до конечной. Подавать машину на посадку водитель не спешит. Перекур устроил? Даёт шанс задержавшимся на работе? Я с тоской посмотрел на всё ещё не иссякший человеческий ручеёк, текущий от проходной. Некоторые перешли на рысцу. Стоявшие вокруг меня подобрались, готовые «к штурму». Может, надо подойти к водителю, попроситься, чтобы посадил на конечной, доплатить? Но такая попытка для интроверта чем-то сродни подвигу.

В конце концов я решился, выбрался из толпы, направился к троллейбусу. Поздно! Машина двинулась мне навстречу. Поспешно развернувшись, я бросился обратно прямиком по сугробам… и остановился в пяти шагах от толпы. Тесно стоят, плечом к плечу. О том, чтобы пробиться на исходную позицию, и речи нет. Я вздохнул обречённо: будь что будет. Пусть лезут, войду последним — если смогу. Тут уж от меня ничего не зависит. Остаётся надеяться на чудо. Вот только чудес не бывает — кроме тех, что мы сами себе нафантазируем.

Троллейбус поравнялся со мной, начал замедлять ход. Остановился, отворил двери. Я застыл обалдело: задняя — прямо перед моим носом! Потом бросился в салон, плюхнулся на сиденье, подвинулся к окну. Повезло, так повезло!

…В состояниях максимальной хаотичности неравновесного процесса, то есть в точках бифуркаций, большое значение имеют случайные флуктуации. От них зависит, по какому пути из множества возможных система будет выходить из состояния неустойчивости. Большинство флуктуаций рассеиваются, не оказывая влияния на дальнейший путь развития системы. Но при определённых, пороговых условиях за счёт случайных внешних воздействий флуктуации могут усиливаться и действовать в резонанс, подталкивая систему к выбору.

В точках бифуркации самоорганизующаяся система образует множество динамических микроструктур, как бы «эмбрионов» будущих состояний – фракталов. Выживший в конкурентной борьбе фрактал «разрастается», преобразуется в аттрактор. При этом система переходит в новое качественное состояние, чтобы продолжить поступательное движение до следующей точки бифуркации…

Не знаю, что заставило меня проснуться посреди ночи. Вроде всё тихо, благостно. Рядом, отвернувшись к стенке, уютно посапывает Ксения. Нет причин для беспокойства. Тем не менее я знаю: кроме нас двоих здесь ещё кто-то. Огромный, невидимый, жуткий. Пока он не двигается, таится, но что сделает в следующий миг — неизвестно.

Сначала я лежал, таращась в темноту, надеялся на торжество здравого смысла. Бесполезно, здравый смысл не любит темноты. Надо повернуться на бок, протянуть руку, зажечь стоящую на тумбочке у изголовья лампу — развеять иррациональный кошмар.

Монстр не позволил мне этого сделать. Нет, он не набросился, не притиснул меня к кровати. Я свободно дышу, моя кожа и мускулы не ощущают внешнего сопротивления. Сопротивление идёт изнутри. Монстр-невидимка пророс в каждую клетку моего тела, в каждый его атом. Он словно занимает одно со мной место в пространстве.

Ужас, неизведанный прежде, первобытный, доисторический, обрушился на меня. Я закричал, заорал, завопил, завизжал… даже губы мои не шевельнулись. Едва слышный стон застрял в стянутом спазмом горле.

2. Фракталы

1997г., август

Первый раз мне довелось побывать в Крыму в далёком 88-м, когда мы весёлой студенческой компанией отправились туда «дикарями» тратить заработанное в стройотряде. Рыскали по заповедным лесам, каньонам, пещерным городам, спали в палатках, купались в горных реках и озёрах. Во второй раз меня привезла сюда Ксения в свадебное путешествие.

Воспоминание о курортном городке на берегу Чёрного моря остались у меня весьма скудные, но и тех хватило, чтобы отметить — прошедшие годы изменили его не в лучшую сторону. Кошелёк из кармана стащили, едва я вышел из троллейбуса, благо, было там лишь несколько мелких купюр. На турбазе, куда мы приобрели недельную путёвку на двоих, горячая вода отсутствует как класс. Питание в столовой не то, чтобы скудное, но специфическое: мясо пропахшее рыбой, словно это не курица, а чайка; перловая каша, вермишель и картофельное пюре, несомненно извлечены из стратегических запасов времён холодной войны; жиденький чай заваривается в громадных алюминиевых чайниках; полное отсутствие в рационе овощей и фруктов — это на юге в августе. На набережной — кучи мусора, «напёрсточники», «кидалы», ушлые девицы подозрительного вида, очереди за напитками, мороженым, восточными сладостями, пирожками. Вдобавок ко всему, местное пиво оказалось безвкусным. Именно здесь, на набережной, потягивая из горлышка никакое пиво и дожидаясь, пока Ксения вернётся из «дамской комнаты», я увидел того, кого увидеть не чаял.

В первый миг мне показалось, что обознался. Потом я всё же окликнул проходившего мимо вислоусого мужика с заметными залысинами:

— Паша?

Он повернул голову, посмотрел на меня. Расплылся в улыбке:

— Олежка, ты?! Какими судьбами? — подскочил, обнял, схватил мою руку, принялся трясти. — Сколько ж мы с тобой не виделись? Как ты здесь оказался? Ты же вроде учительствовал в…

— И сейчас там живу. Почти: в город перебрался, в лицей…

К нам подошла Ксения, посмотрела вопросительно. Я поспешил представить их друг другу:

— Ксения, моя жена. Паша, Павел — мы в университете вместе учились.

— Не только учились, мы с Олежкой…

— Так что, мы купаться идём или как? — прервала объяснения Ксения. Умеет она ставить вопросы так, что они оказываются риторическими.

— Идём, конечно идём, — закивал я. Посмотрел на Пашку. Он тоже посмотрел — на часы. Пожал плечами:

— Ну, давайте и я с вами посижу немного. Это ж надо — Олежка! Сколько мы с тобой не виделись? Шесть лет, да?

Среди множества спортивных достижений Ксении имеется и первый разряд по плаванию, потому в воде я с ней не тягаюсь, бесперспективно. Оставив жену демонстрировать великолепные брас и кроль жадным мужским взглядам, я выбираюсь на берег, шлёпаю к топчанам, где меня поджидает Пашка.

— Рассказывай: как ты, где ты? В университете преподаёшь? Профессор небось уже?

Пашка отмахивается:

— Скажешь такое — профессор! Кандидатскую защитил, но дальше двигаться не дадут, если тема своя собственная, а не научного руководителя. Закостенела наша наука, жиром заплыла, панцирем хитиновым покрылась — не пробьёшь. Так что я в университет исключительно для зарплаты хожу, а настоящая научная работа — дома. Благо, математику для этого лаборатории не нужны, был бы доступ к информации.

— И чем же ты занимаешься?

Взгляд Пашки становится удивлённым:

— Да всё тем же… А, ты не знаешь! Численные методы в приложении к функции эволюции Тейяра де Шардена. Можем ли мы, опираясь на имеющиеся данные, вычислить, когда наступит точка Омега? А данных, скажу я тебе, наука собрала немало. Мы знаем время существования Вселенной, Земли, биосферы на ней, разума. Дело в том, чтобы правильно эти данные интерпретировать, подобрать нужную функцию для их описания. Поначалу я работал с аналитическими функциями вещественной переменной. Но эта дорога ведёт в тупик, когда имеешь дело с открытой системой. А Вселенная — именно открытая неравновесная система, эволюционирующая в сторону уменьшения энтропии, иначе мы получаем противоречие со вторым началом термодинамики. Понимаешь, что это означает — Вселенная как открытая система?

— Параллельные миры?

— Да! Они не просто существуют, они обмениваются информацией, тем самым уменьшая энтропию. Как обмен происходит в действительности, не знаю, я не физик. Как интерпретировать мнимую составляющую комплексной переменной, тоже пока непонятно. Но математически процесс хорошо описывается голоморфной функцией. А её в свою очередь можно аппроксимировать рядом Тейлора и работать численными методами…

Он рассказывал и рассказывал мне о своих научных озарениях, о голоморфных и мероморфных функциях, топологических пространствах и конформных отображениях, вычетах, проколотых окрестностях и прочих атрибутах теории функций комплексной переменной, начисто выветрившейся у меня из головы за шесть лет. Мне оставалось слушать и глупо улыбаться. В конце концов Пашка понял, что его старания пропадают втуне, замолчал, развёл руками:

— Вот где-то так.

Чтобы не выказать себя совсем уж тупицей, я уточняю глубокомысленно:

— Но точка Омега — это же «конца света», Апокалипсис? И ты рассчитал, когда он наступит?

Пашка смеётся.

— Конец света? Ну, можно и так сказать. Не беспокойся, полторы тысячи лет я человечеству ещё дам — как минимум. К тому же де Шарден не рассматривал точку Омега «концом света». Скорее всего, человечество продолжит существовать в каком-то ином виде. Тут я не возьмусь ни соглашаться с ним, ни спорить. Описывать восприятие сингулярности человеческим сознанием — забота не математика, а писателя-фантаста… кстати! — он хлопнул меня по колену. — Ты же писал рассказы, я помню! Как успехи? Где публикуешься?

Я отмахиваюсь:

— Нигде, бросил я это дело.

— Зря. Сейчас открываются недоступные прежде возможности донести свою мысль до миллионов. Начинается эпоха Интернета, искусственной информационной сети. Мы пока не можем представить, как он изменит нашу жизнь, но изменит кардинально. Уже меняет! Делюсь опытом: до голоморфных функций я додумался не так давно, монография ещё не готова. Но статью написал, не удержался — очень уж результаты обнадёживающие. Разумеется, в научных изданиях статью зарубили, — да меня чуть ли не в креационизме обвинили! Ладно, я выложил её в Интернет. Ты не представляешь, как быстро я получил отклик. Собственно, благодаря этому я и здесь. Пригласили на встречу, интересуются, всячески одобряют выбранное направление, грант выделили на исследования…

Он вдруг запнулся. Я попытался растормошить:

— Денег дают, да? Что за организация? Государственная структура? Или фонд какой? Ты почему молчишь?

Пашка не отвечает, таращится заворожено за моё плечо. От кромки воды к нам идёт Ксения. Мокрый купальник обтягивает формы, не скрывая, а подчёркивая их, кожа искрится капельками воды. Богиня Афродита, рождённая из пены морской…

2001г., сентябрь

Первым нашим приобретением для новой квартиры стал телевизор. Вещи башнями громоздятся по углам, спим можно сказать на полу, зато телевизор смотрим! Решение принимала Ксения и я его не оспариваю: любит человек в ящик таращиться, книжки читать не приучена. У каждого свои особенности, тут уж от меня ничего не зависит. Если бы не Ксения, вообще бы квартиру не купили, — какая квартира на две учительские зарплаты? Именно жена нашла мне работу программиста на алюминиевом заводе и сама устроилась тренером в модный фитнес-клуб. Сетовать грех: по нынешним временам нервов программист тратит вдвое меньше, чем школьный учитель, а зарабатывает втрое больше.

Я был на кухне, когда Ксения закричала:

— Олежек, иди сюда, скорее!

В голосе её звучит крайняя степень изумления и даже испуг, поэтому я откладываю недомазанный маслом бутерброд, со всех ног бегу в спальню. «Экстренный выпуск!» — успеваю прочесть на экране. И тут же картинка: башни-близнецы, верхняя треть одного окутана клубами чёрного дыма.

— Это Америка, Нью-Йорк, сегодня, только что! — тараторит Ксения, перебивая диктора за кадром. — Самолёт в небоскрёб врезался!

— Сейчас второй протаранит… — бормочу я.

Жена бросила на меня непонимающий взгляд, опять вперилась в экран. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как мои слова подтверждаются.

— Боже мой… вот это да…

Она ещё что-то говорит, и диктор говорит. Я не слышу, в ушах зазвенело противно. Перед глазами стоит эта же картинка, виденная в другом месте в другое время. На маленьком чёрно-белом экране год как не работающего телевизора…

Ноги делаются ватными. Я медленно опускаюсь на матрац, заменяющий нам кровать. Тогда, шесть лет назад, я видел и другие сюжеты. Бомбардировка Белграда? Да, это уже случилось, но как-то прошло мимо меня, не заставило вспомнить. Может быть оттого, что в девяносто девятом я не смотрел телевизор, не особо интересовался происходящим в мире? Теперь вспомнил… Что ещё я видел?

«Ничего не видел!» — отчаянно визжит здравый смысл. Не бывает испорченных телевизоров, показывающих новости из будущего. И «летающих тарелок», шныряющих с гиперзвуковой скоростью над рабочим посёлком, не бывает. Их место — в фантазиях, но не в реальности. Я их выдумал, сочиняя рассказы. Потом правда и вымысел перемешались в голове, и стало казаться, что помню не выдуманное, а реально случившееся со мной. «Правильно!» — похвалил здравый смысл. Я ведь первое время и Ксении пытался доказать, что телевизор работал, пока не упал со стола. Работал, отключённый от сети, — батарейки у него вовсе не предусмотрены! Слава богу, она не приняла мои уверения всерьёз, а повторять снова и снова заведомую чушь понравившейся девушке — не лучший способ добиться её благосклонности. Я предпочёл согласиться с её версией и забыть о феномене. Шесть лет получалось…

«Но я же вспомнил эти башни и самолёт!» — попытался заартачиться я. «Обычное дежавю», — деловито объяснил здравый смысл. — «Со всеми бывает». О, здравый смысл — мастер находить правдоподобные объяснения. Он мой защитник и хранитель.

Потому что я не хочу оказаться шизофреником.

2002г., январь

У профессии программиста есть два недостатка в сравнении с учительством: короткий отпуск и длинный рабочий день. Пять дней в неделю, с девяти до восемнадцати! У Ксении наоборот, работа большей часть по выходным и вечерами, так что живём мы с ней практически «в параллельных мирах». Хорошо это или плохо? Я пока не решил.

Разрывающийся от натуги телефон я услышал ещё на лестничной площадке, доставая ключи из кармана. Всё же крикнул, входя и прикрывая за собой дверь:

— Ксюша, ты дома?

Нет её, разумеется, убежала в свой фитнес-клуб. Телефон продолжает трезвонить. Я с сомнением посмотрел на кусочки грязного спрессованного снега, отвалившиеся с рифлёных подошв ботинок. Шлёпать через всю квартиру по чистенькому, вчера только отмытому линолеуму? Да бог с ним, не пожар, чай, случился! Если кому-то действительно надо, перезвонит.

Звонки не прекращаются. Я успел снять и повесить на крючок в прихожке куртку, переобуться в тапочки, прошлёпать в кабинет к письменному столу, на углу которого Ксения разместила аппарат. Да-да, в нашей двушке она целую комнату выделила под кабинет. С далеко идущими планами конечно — перепрофилировать его под детскую в нужный момент. Однако момент этот пока откладывается.

Трубку я поднял уже изрядно заинтригованный: кто это такой настырный?

— Да, слушаю, — сообщаю.

— …ненужная информация… решение… — шелестит мне в ухо.

Меня передёрнуло невольно. Первое желание — отшвырнуть трубку как ядовитую змею. «Ненужная информация…» — именно с этого, с написанной корявым почерком записки в тетради аккуратной медалистки началась история с телевизором. Каких трудов мне стоило убедить себя, что ничего не было! Я сдержался, спросил твёрдо:

— Кто говорит?

Вместо ответа:

— …бармин… остановить… срочно… опасность… великая...

— Вы кто?! — кричу я. — Ало! Вы меня слышите?!

Короткие гудки. Отбой.

Я таращусь на трубку в руке. Пот меня прошиб так, что струйками стекает под рубашкой. Кто это был? Вернее, что это было? Голос менял тембр и высоту, не разберёшь, мужчина говорит, женщина или ребёнок. Как в записке. Я решил тогда, что её писали левой рукой… а говорили сейчас «левой» гортанью?

Я вдруг сообразил, что в наборе слов прозвучало «бармин». Это же Пашкина фамилия! Опасность великая? Для Пашки?! Бросаюсь к столу, выдвигаю ящики, перетряхиваю тетради. В Ялте мы расстались как-то скомкано и суетливо, он неожиданно заспешил на симферопольский автобус. Номерок телефона я с него тем не менее стребовал. Не воспользовался, правда, ни разу. Теперь время пришло. Бумажная салфетка с записанным контурным карандашом номером хранилась где-то среди моих старых черновиков, если не выпала при переезде… Ага, вот она!

Ноги дрожат от напряжения, поэтому я подвинул к телефону стул, плюхнулся на него, принялся набирать код межгорода. Срыв. Опять срыв. Да что это за связь в двадцать первом веке?! С шестой попытки пошли длинные гудки. Я затаил дыхание, сам не зная, почему.

Пашка отвечает после третьего:

— Бармин слушает.

— Паша, привет! Это Олег.

Небольшая заминка. Ответ:

— Здравствуй, Олег. Рад тебя слышать.

Радости в его голосе как раз нет. Удивления тоже. Он словно просчитал возможность будущих событий, и мой звонок оказался достаточно вероятен. Что Пашке почему-то не нравится.

Пот катит с меня градом, напряжение делается невыносимым. Стараясь хоть как-то сбросить его, я говорю нарочито весело:

— Как у тебя дела? Как там ноосфера поживает?

Вторая заминка оказывается дольше первой.

— Почему ты спросил о ноосфере?

Вопрос застал меня врасплох. И правда, почему? В Ялте Пашка о ноосфере словом не обмолвился, рассказывал только о комплексном анализе. Кажется. Понимать, какие события реальные, а какие — «виртуальные», становится всё труднее.

— Так Тейяр де Шарден… — неуверенно пытаюсь объяснить я. — Ты же рассчитал его…

— Не по телефону! — обрывает он. — Олег, нужно поговорить, срочно. Приезжай.

— Куда приезжать? — окончательно растерялся я.

— Сюда. Запоминай адрес на случай, если не смогу встретить тебя на вокзале.

Он продиктовал. Под рукой у меня нет ничего, чем можно записать адрес, к тому же Пашка сказал «запоминай», а не «записывай». Я запомнил. Адрес несложный.

Задать ещё какие-либо вопросы он мне не позволил.

— Всё, до встречи! — закончил разговор.

Отпуск за свой счёт мне дали, билет на поезд я купил. Место возле туалета, вдобавок последний вагон, — других уже не было, — но это мелочи, ехать каких-то десять часов. Труднее всего оказалось объяснить Ксении, куда я еду и зачем.

— У Пашки проблемы, я пообещал!

— И чем ему поможет твоё присутствие? Почему нельзя обсудить по телефону?

— Потому что нельзя!

— Его что, шпионы прослушивают? Какие могут быть секретные темы у преподавателя университета? Лучше скажи, к кому ты на самом деле едешь? Я ведь всё равно правду узнаю!

Отличный повод для скандала. И скандал она мне закатила — ого-го! Потом мы мирились. Это тоже получилось ого-го, но, когда я спохватился и глянул на часы, оказалось, что единственный шанс успеть на поезд — немедленно вызывать такси. И как всегда, когда дело делаешь в спешке, всё пошло наперекосяк. Сначала мы очень долго ждали машину. Затем все встреченные по дороге светофоры оказались «нашими». В итоге, когда таксист высадил меня перед вокзалом, до отправления осталось чуть больше десяти минут. Я поспешил на перрон ещё не рысью, но уже быстрым шагом.

Последний вагон, как и следовало ожидать, стоял далеко от здания вокзала. Я пристроился в конец коротенькой очереди перед его дверью, полез по карманам в поисках билета. Я проверил их все к тому времени, когда оказался лицом к лицу с проводницей. Билет исчез. Куда я его дел? Ясно помню, что держал в руке совсем недавно… ну да, когда расплачивался с таксистом. И сунул в бумажник вместе со сдачей. Бумажника в карманах тоже нет. Мгновенно всплыла в памяти Ялта, и я всё понял. Вытащили!

— Ваш билетик? — проводница протянула ко мне руку.

— Похоже, потерял, — глупо улыбнулся я в ответ. — Но у меня же есть купленное место! Проверьте, оно свободно!

Проводница скривилась, словно лимон откусила.

— Молодой человек, откуда я знаю, ваше это место или нет? Без проездного документа я вас взять не могу. Идите в кассу, пусть выдадут дубликат. У них в базе есть данные.

Я с сомнением смотрю на часы. Пять минут до отправления.

— А я успею?

— Если поспешите, то успеете.

К вокзалу я уж точно метнулся рысью. Возле касс стоит немалая очередь, но я зажал свою интроверсию в кулак и пошёл напролом, приговаривая: «Извините, у меня поезд отправляется! Извините, поезд!» Протиснулся к окошку…

— Билетов нет!

— Мне не купить, у меня есть билет! Только я его потерял, выпишите дубликат пожалуйста…

— Дубликаты не выдаём.

— Как не выдаёте? И что мне делать? У меня оплачено место!

— Не знаю. Обращайтесь к проводникам.

— Они меня к вам послали!

— Мужчина, вы плохо слышите?! Следующий, говорите!

Спорить, доказывать — значит наверняка не попасть на поезд. Ругнувшись под нос, я бросился обратно. Теперь уже не рысью, галопом.

Проводница успела загнать отъезжающих в вагон, провожающих — из вагона, и сама стоит на нижней ступеньке с флажком в руке. Узнала меня:

— Дали дубликат?

— Нет. Сказали к вам…

— Ладно, давай полтинник и заходи.

Я сунул руку в карман, но тут же опомнился:

— Нету у меня. Бумажник вместе с билетом…

— Вообще денег нет с собой?! Как же вы в чужой город собрались ехать?

— У меня там друзья. Мне главное…

— Без билета не возьму! — оборвала проводница. Взмахнула флажком, поезд тотчас дёрнулся, покатил.

— Стойте! Возьмите! — я бросился следом.

Вместо ответа проводница звонко лязгнула площадкой, захлопнула дверь.

Поезд катил всё быстрее. Я бежал за ним, пока не сообразил, как глупо это выглядит со стороны, перешёл на шаг. Когда поравнялся с вокзалом, меня перехватил давешний таксист.

— Не уехал? — спросил участливо.

— Нет. Я билет потерял…

— Знаю, знаю, — таксист расплылся в улыбке. И протянул бумажник. Мой бумажник. — Держи потерю. А я уже на проспект выруливать начал, смотрю — оно лежит под пассажирским сидением. Наверное, выпал из кармана, когда ты из машины вылезал. Я по билету и понял, где тебя искать. Не переживай, там вроде можно деньги частично вернуть. Поменяешь на завтра. Не пожар ведь?

Не пожар… Торопиться мне больше некуда, я отстоял очередь у кассы, купил новый билет, дождался автобуса, ехал через полгорода. В общем, домой попал поздним вечером.

Ксения бросилась навстречу, едва я вошёл в квартиру. Ни переобуться, ни куртку снять не позволила, обняла, повисла на шее, чуть не уронив, обцеловала всего.

— Олежек, ты вернулся!

Выбитый из колеи этим напором, я не мог сообразить, как подступить к объяснению своего возвращения. Поэтому свёл его к минимуму:

— Я на поезд опоздал.

— Слава богу! Я уж думала, не увижу тебя живым!

Лишь тут я заметил её зарёванные глаза.

— Что случилось?

— Только что по телевизору сказали. Стрелка не сработала, что ли… товарняк поезд твой зацепил, последний вагон перевернулся, пострадавших много… погибшие есть! Я как предчувствовала, аж сердце болело — не надо тебе ехать! Олежек, пожалуйста, пообещай, что не поедешь туда!

Я пообещал.

2005г., апрель

В город своей студенческой молодости я попал спустя три года, и никак это не связано с Пашкой и таинственными звонками: банальная командировка, направили на курсы программирования повышать квалификацию. Пашке я так и не перезвонил — не помню номер телефона, а салфетка, где он записан, исчезла бесследно. Подозреваю, не без помощи Ксении, хоть она в этом и не признаётся. Почему-то не по душе ей пришёлся мой университетский товарищ.

Зато адрес, который Пашка мне продиктовал, в памяти засел крепко. В первый же вечер после занятий я отправился по нему, благо, к «спальному» жилмассиву на краю города дотянули ветку метро.

Дом, серую типовую девятиэтажку, я нашёл без труда. Поднялся на шестой этаж, позвонил. Ждать пришлось довольно долго. Наконец за дверью завозились, щёлкнули замком, приоткрыли. На меня вопросительно смотрела женщина предпенсионного возраста с уродливой «химией» на голове. Недостаточно пожилая для Пашкиной мамы, но явно старовата, чтобы оказаться его женой.

— Добрый вечер! Я к Паше… к Бармину Павлу.

Женщина отрицательно качнула завитушками.

— Вы ошиблись, такие здесь не живут.

Я покосился на циферки возле кнопки звонка. Вроде всё верно.

— Это пятьдесят пятая квартира? И дом сто первый?

— Да. Но Барминых здесь нет, — она начала закрывать дверь.

— Постойте! — спасительная мысль пришла в голову. — Павел Бармин жил здесь три года назад. Вы, наверное, недавно квартиру купили?

На лице женщины появилось раздражение.

— Молодой человек, я живу в этом доме с тех времён, как его построили! Говорю вам, — вы ошиблись!

Она захлопнула дверь. Помешать ей у меня наглости не хватило. Да и что я мог ей сказать? Очевидно, она права, с адресом я напутал.

Где искать Пашку, я сообразил в вагоне метро, стоило бросить взгляд на схему метрополитена: станция «Университетская». Разумеется! Занятия у меня начинаются в 10.00, значит завтра с утра я наведаюсь на родную кафедру нашей «альма-матер» и всё выясню.

Мне повезло, на кафедре я застал Лисицына, — в студенческую мою бытность молодого свежезащитившегося кандидата наук, а сегодня заматеревшего доцента, если не профессора.

— Здравствуйте, Илья Генрихович. Можно к вам? Я у вас учился когда-то. Олег Рогожников…

Лисицин поднялся мне навстречу, протянул руки для крепкого рукопожатия и дружеского похлопывания по плечу.

— Конечно, конечно! Какими судьбами у нас? Присаживайтесь, рассказывайте, где вы, как…

— Нет-нет, я буквально на минутку. Я Бармина Павла ищу. Он ещё работает здесь?

Лисицын удивлённо приподнял брови.

— Что-то я не помню такого. Совместитель?

Теперь приходит моя очередь удивиться.

— Он со мной в группе учился. Потом аспирантуру закончил, защитился, преподавал здесь. Он у Борисова защищался, как и вы.

Лисицын нахмурился, вздохнул.

— Арсений Львович умер в прошлом году. А Бармина я не знаю, — он морщит лоб, трёт переносицу, всячески демонстрируя попытки вспомнить. — Нет, не знаю. Олег, вы ничего не путаете?

— Как я мог спутать?! Мы с ним последний раз виделись в… каком? В девяносто седьмом! Он рассказывал, что защитился и преподаёт…

— Может, не у нас, не в университете? Да бог с ним! давайте лучше по чайку. Сейчас первая пара закончится, Рокитянская спустится. Она ведь у вас читала? Подтвердит, что никакого Бармина не было, — он улыбнулся и подмигнул зачем-то.

Я попятился к двери.

— Нет-нет, спасибо, я на минутку заходил! У меня тоже занятия…

Правду сказать, торопился я не столько на свои курсы, сколько прочь с кафедры. Банально боялся — если Рокитянская заявит, что Бармин у них не защищался и не работал, — как тогда быть? Кошку Шредингера иногда лучше оставлять в ящике.

Однако тихо и незаметно покинуть «альма-матер» мне не позволили. Едва дверь-вертушка вытолкнула меня на свет божий, как я услышал:

— Олег? Олег, это ты?

В трёх шагах стояла среднего возраста женщина. Чёрное демисезонное пальто, пёстрый шарфик, светлые волосы ложатся на плечи, в руке — объёмистая сумка, наверняка вмещающая папки формата А4. Она почти не изменилась за прошедшие годы. Разве что сеточка мелких морщин вокруг глаз появилась, да волосы начала подкрашивать.

— Женя Крупенина? Ты как здесь оказалась?

— Я в деканате работаю. Только я не Крупенина, я давно Гончаренко.

— Здорово! В нашем, мехматовском деканате?

— В нашем.

Это в самом деле здорово — нежданно-негаданно встретить бывшую одногруппницу. Тем более, в деканате работает! Вот кто наверняка знает, где Пашку искать. Как ни как, они половину третьего и весь четвёртый курс встречались. Затем всё закончилось — поехала Женя в северный стройотряд и другого жениха нашла. Честно говоря, мне она тоже нравилась, но пока я присматривался, Пашка опередил. Не стану же я с другом соперничать!

Предвосхищая Женины вопросы о моём житье-бытье, я выпалил:

— А я Пашку Бармина ищу. Не виделись давно, да и не переписывались, по правде говоря. Зашёл на кафедру, а Лисицын мне заявляет…

— Бармин — это кто?

Словно ударом под дых из меня вышибло воздух. Я вытаращился на неё, не сразу смог ответить:

— Паша Бармин, учился с нами. Ты что, забыла? Вы же… — «встречались» — едва не ляпнул. Вовремя сообразил, что она замужем, и напоминание, возможно, будет ей неприятно. Поэтому закончил нейтрально: — …на лекциях рядом сидели?

Женя морщит лоб точь-в-точь как Лисицын недавно. Качает головой, признаётся:

— Забыла. Наверное, память «девичья». — Тут же засмеялась, махнула рукой, будто отгоняла муху-надоеду: — Ты лучше скажи, долго в городе пробудешь?

— Три дня ещё.

— Замечательно! Тогда сегодня вечером… нет, давай завтра! — ждём тебя в гости. С дочкой познакомишься, Борис рад будет тебя снова увидеть. Ну, Борис Гончаренко, мой муж! Вы же знакомы, он биофизик, физфак параллельно с нами заканчивал. А на подфаке вы в соседних комнатах жили. Он мне рассказывал, как вы пиво пили, и ваш Альберт чуть из окна не выпал.

В голове с натугой ворочаются воспоминания. Альберта, соседа по комнате на подготовительном отделении, позже отчисленного за прогулы и неуспеваемость, я помню, но физиков, живших по соседству… Фамилии — наверняка нет. Сквозь пелену времени смутно проступают лица. Кто из них Борис? Не совершенна память человеческая. Так почему я удивляюсь, что Женя Пашку забыла?

Договорились, что Борис встретит меня у метро и что узнает обязательно. Он узнал:

— Олег, я не обознался? Добрый вечер!

Я бы однозначно его не узнал. Высокий, сухощавый, седые пряди на висках и в бородке-эспаньолке, — этот человек не ассоциировался для меня ни с кем из знакомых времён студенческой молодости. Кажется, он понял это по моему лицу, рассмеялся:

— Не узнал? Не беда, возобновим знакомство! Пошли, пошли, там уже стол накрыли.

Стол и впрямь накрыт. Семейство Гончаренко оказалось таким радушным, что уже после второй рюмки «Старого Кахети» я перестаю ощущать себя не в своей тарелке. Даже шестилетняя Лизка признала меня за старого знакомого. Рассказывала в основном Женя — о семье, об университете. Борис большей частью помалкивал. Даже о том, что он заведует лабораторией в НИИ прикладной электроники, сообщила его жена. Лишь когда Женя увела дочку укладывать спать, он поинтересовался:

— Значит, ты программированием занимаешься? Мне как раз нужен хороший математик-программист с университетской базой.

Я развожу руками:

— Боюсь, университетская база осталась в далёком прошлом. Я на учётно-финансовом ПО специализируюсь.

— Учёт и финансы, понимаю, — Борис кивает. — Тогда и разговор затевать бессмысленно, с нашими-то окладами. Жаль! Интересной темой лаборатория сейчас занялась, непрофильной для института. Не прикладная, а, скорее, фундаментальная наука. По линии Минздрава пробить удалось, мы ведь и для них электронику разрабатываем. Взаимодействие интегративных электромагнитных полей биологических объектов посредством электромагнитного поля Земли, каково? Достоверно известно, что основной объём информации в живом мире передаётся по каналам низкоинтенсивных ЭМП. Но объединяющую роль Земли при этом ох как недооценивают! Если удастся получить результаты, на какие я рассчитываю, то это перевернёт медицину. Да что там — взорвёт всю науку о человеке…

В гостиную возвращается Женя. Под рукой у неё толстенный альбом в сером коленкоре.

— Дрыхнет, — сообщает. — А мне чего-то поностальгировать захотелось. Ну-ка, двигайтесь!

Втискивается между нами на диванчик, кладёт альбом на колени, открывает. Чёрно-белые любительские фотографии, часто выцветшие, плохо выдержанные. Некоторые лица я узнаю, по другим нужна Женина подсказка, кое-кого мы не смогли идентифицировать даже общими усилиями. На третьей странице я победно тычу пальцем:

— Вот Пашка!

Молчание.

— Преждевременный склероз. «Учётно-финансовое ПО» таки сушит мозги, — хмыкает Борис. Смущается: — Извини.

Женя укоризненно смотрит на меня:

— Олег, ты что? Это Серёжа Одражий, вы с ним жили в одной комнате. Говорят, он в Чечне погиб.

Я открыл рот, готовый яростно спорить, возражать… и закрыл. Не могла Женя забыть Пашку настолько, чтобы называть его именем несуществующего человека. Остаётся два варианта: либо у меня шизофрения, либо мир устроен иначе, чем считает наука, хоть прикладная, хоть фундаментальная. Иначе, чем я был уверен до недавних пор.

3. Аттрактор

2006г., декабрь

Наше почтовое отделение открыто до 18.00, поэтому пришлось уйти с работы на полчаса раньше, чтобы успеть. Заказное письмо на моё имя интриговало, и это мягко сказано! Увесистый пакет, в данных отправителя — незнакомый адрес, незнакомая фамилия. Что там может быть? Пришёл домой, чмокнул Ксению в щёку и уединился в кабинете — изучать послание.

Первым из вскрытого пакета выпал сложенный вдвое листик бумаги. «Олег, добрый день! Не удивляйся, это Борис Гончаренко. Пусть отчёт пока побудет у тебя. Так надо». Следом я извлёк сшитые листы. Заголовок «Биофизический механизм информационного включения живого организма в ноосферу Земли по электромагнитному полю (экспериментальное доказательство)» заставил вздрогнуть. Я быстро перелистал: схемы, формулы, фотографии с экрана осциллографа, пояснения и описания. Взгляд выхватывал отдельные фрагменты:

«Из сказанного выше следует, что соответствующее диагностическое устройство должно регистрировать динамическое изменение потенциалов на БАТ (биологически активная точка) с напряжением до U = 350 мВ с током I = 10÷100 мА в частотном диапазоне F = 1÷1000 Гц…»

«В структуре эксперимента предусмотрены опыты по снятию собственного интегративного электромагнитного поля (СИ ЭМП) без явной патологии («здорового») и снятие сигнала после введения транквилизатора — реланиум, далее — снятие сигнала после введения БО (биологическому объекту) смертельной дозы адреналина. В опытах в качестве экспериментальных животных использовались молодые самцы крыс линии Wistar без видимых патологий…»

«БО, на кожном покрове которого находятся БАТ в рефлексогенных зонах, облучается ЭМП[E,H] излучателем UКВЧ…»

«При поступлении на каждую из 12 антенн ОД (объёмного датчика) двух сигналов [E,H]мод и [E,H]ξ с одинаковой несущей частотой fr в последней происходит — по принципу резонанса — детектирование с выделением сигнала F мод со спектральной полосой S(F мод) =1÷1000 Гц…»

«В соответствии со схемой эксперимента (рис.12), для проведения двух серий исследований по регистрации и переносу СИ ЭМП разработан прибор…»

«Из рис.16 следует, что при выносе крысы за пределы облучения, сигнал исчезает, что является главным подтверждением регистрации…»

— Олежек, а ты не хочешь нам чайку заварить? — доносится из спальни голос Ксении, пересиливая болтовню телевизора.

— Сейчас сделаю, милая!

Я с сожалением оторвался от распечаток, поспешил на кухню. Налил воду в электрочайник, включил, достал с полочки банки с чаем — чёрный для Ксении, зелёный себе. Мысли мои вертелись вокруг отчёта. Нужно перечитать внимательно, попробовать разобраться, чем Борис Гончаренко собирается взорвать науку о человеке. Впрочем, беглого взгляда мне хватило, чтобы догадаться, — фантаст я или нет, в конце концов? Только это не фантазия, экспериментальное доказательство. Гончаренко нашёл материальный носитель ноосферы. Если она не абстрактное понятие, а нечто подобное глобальной сети, соединяющей сознания всех людей, то по ней можно передавать какую угодно информацию…

— Олежек, неси сюда чашки, я здесь пить буду, передача интересная. И ты со мной посиди.

— Заварить ещё надо…

— Здесь и заварится.

Ксении лучше не перечить. Я засыпаю чай в кружки-заварники, беру их в одну руку, другой подхватываю как раз щёлкнувший чайник, несу в спальню. В дверях останавливаюсь, боязливо смотрю на экран — не новости ли? В последнее время я начал бояться теленовостей. Слава богу, нет, какое-то полуспортивное шоу.

Ксения поворачивается ко мне, удивлённо приподнимает бровь.

— А чайник ты зачем притащил? Нельзя было на кухне залить?

В самом деле, зачем? Наверное, из-за того, что на полуавтомате всё делаю, а мысли — об отчёте. У Гончаренко ноосфера — всего лишь среда для передачи интегративного электромагнитного поля от одного биологического объекта другому. Но почему я сравнил её с простой одноранговой сетью?..

— Ставь их и заливай скорее, кипяток остывает, — смеётся Ксения.

Я закрутился на месте, выбирая, куда лучше пристроить кружки. Сеть может иметь и более сложную топологию, не только соединять, но и объединять… Цепляюсь за собственный тапок, взмахиваю рукой, фарфоровые крышечки соскальзывают, летят на пол. Не соображая, что делаю, пытаюсь поймать их другой рукой… не поймал. Но раньше крышечек на пол упал чайник.

От удара крышка чайника отвалилась. Почти литр кипятка выплеснулся на голые ноги Ксении. Боже, как она визжит! Её визг не даёт мне застыть в ступоре. Я бросаюсь за полотенцем, вовремя соображаю — не то!

— Под холодную воду надо! И капустный лист приложить…

— Какой лист, идиот?! Скорую вызывай! Ты специально это сделал, да?! Живьём сварил…

Ксению оставили в больнице на два дня минимум, и я примчался домой собрать вещи, необходимые ей на это время. Ожог второй степени, но большая поверхность повреждена, на волдыри смотреть страшно: левую ногу я ей ошпарил от колена до ступни, да и правой досталось. Если останутся шрамы… нет, об этом лучше не думать!

Телефон зазвонил, едва я вошёл в квартиру. Я застыл на секунду — опять?! Почему-то не усомнился, что услышу голос ниоткуда, «ненужная информация, пробой…» Как был в куртке и ботинках, пошлёпал в кабинет — будто зомби, ведомый зовом. Поднял трубку, поднёс к уху. Горло перехватил обруч, не позволяя выдавить ни звука.

— Алло? Алло! Олег, это ты? — Женя.

Обруч отпустил, я облегчённо выдохнул.

— Да-да, это я! Добрый вечер. Вернее, не до…

— Извини, что звоню. Просто не знаю, кому… — она всхлипнула?! — Просто мне нужно слышать хоть чей-то голос! Борю убили…

— Что?

Но это же подло, правда? Когда ты уверен, что идёшь по каменной тверди, а не через болотную хлябь, и вдруг земля проваливается под тобой. Никакая она не твердь, тонкая корочка под которой — бездна.

— Он неделю назад исчез, когда лаборатория сгорела. Ему ночью позвонили с работы, сообщили о пожаре. Он вызвал такси, уехал… и пропал. А сегодня его за городом нашли, меня на опознание возили. Говорят, инфаркт, потерял сознание, замёрз. Олег, он никогда на сердце не жаловался! И как он там оказался? Его убили! Почему, кто? Олег, что делать?

Мне хотелось крикнуть в ответ: «Женечка, держись! Я немедленно еду к тебе, вместе мы всё выясним!» Я не могу ни поехать, ни крикнуть. Потому что в больнице меня ждёт Ксения.

— Соболезную, — бормочу я. — Крепись…

Пауза.

— Да, конечно, — голос Жени делается чужим. — Спасибо.

Гудки.

Я положил трубку. Бориса Гончаренко убили, в этом я с Женей согласен. И сожгли его лабораторию. Должно быть, он предчувствовал неладное, поэтому отправил отчёт мне, постороннему, малознакомому человеку… Мне?!

Внезапно осознаю, что наскоро пролистанный отчёт я оставил на этом самом столе, рядом с телефоном, когда отправился на кухню заваривать злополучный чай. После в кабинет никто не заходил — ни я, ни Ксения, ни тем более, медики неотложки. Отчёта на столе нет.

Не обращая внимания на грязные талые лужицы, что оставляют на линолеуме подошвы башмаков, я оббежал вокруг стола, принялся выдёргивать все ящики подряд, перерывать их содержимое. О, я прекрасно понимал, что ничего не найду, но не мог остановиться, пока не проверил. Отчёт исчез. Исчезла записка от Бориса, даже конверт и скомканная полоска бумаги, оторванная от его края. Почему-то подумалось, что если я заявлюсь на почту и попрошу показать мою роспись о получении заказного письма, её тоже не окажется. Но я знаю, что никуда не пойду. Не буду искать следы письма, никому не скажу о нём. В этом мире люди исчезают, словно не существовали никогда, что уж говорить о результатах эксперимента! И от меня тут ничего не зависит.

2010г., апрель

О том, что «альма-матер» уже второй год организует встречи выпускников прошлых лет, я узнал благодаря интернету, Великому Объединителю. И сразу решил, что поеду. Мне крайне необходимо сменить обстановку, увидеть людей из своего прошлого, хоть на денёк окунуться в то время, «когда радость меня любила». Потому что нынче с радостью туго. Бег по замкнутому кругу между офисом и съёмной квартирой: работа с 9 до 18, поход по магазинам, несколько часов бездумного тыканья в интернете, вечерний чай, утренний кофе, работа… Выходные — пытка инквизитора, в отпуск я в прошлом году не пошёл — не знал, что с ним делать.

С Ксенией мы расстались интеллигентно, без скандалов. Правда, не друзьями — общение наше закончилось в тот же день, когда ЗАГС зарегистрировал расторжение брака. Может быть, инцидент с кипятком послужил первой трещиной в фундаменте нашей семейной жизни, но скорее, фундамент оказался хлипким, слишком разные у нас ценности. Ксения поняла наконец, что я не тот, кто способен воплотить её грандиозные планы в реальность. Я с ней полностью согласен. О своих непростых взаимоотношениях с реальностью я знаю куда больше бывшей жены.

Квартира осталась Ксении, я съехал с двумя чемоданами личных вещей и компьютером. Не беда, деньги — дело наживное. Гораздо хуже, что я оказался в полном вакууме. Вот и ухватился за возможность «вернуться в прошлое». На что рассчитывал?

Как и следовало ожидать, девятнадцать лет сделали нас чужими людьми. К тому же из моих одногруппников на встречу не явился никто, а с ребятами и девчонками из параллельных я и тогда не очень общался. Поэтому, когда после торжественной части началось обсуждение в каком кабаке обмывать встречу, я ушёл по-английски. Отстал от компании, свернул в боковую аллейку… и нос к носу столкнулся с Женей.

— Привет, — она улыбнулась.

— Привет… А я на встречу выпускников ходил.

— Я тебя видела, но ты был с компанией, а мне не хотелось. Ждала, когда ты от них сбежишь. Погуляем?

И мы отправились в путешествие по весеннему городу нашей юности. Об убийстве Бориса Женя не обмолвилась ни словом, мы молчаливо согласились, что причиной его смерти стал инфаркт, не распознанный вовремя тромб. Мы вообще мало разговаривали, молчать вдвоём оказалось ничуть не скучно. Мы гуляли по бульварам и скверам, вдыхали аромат недавно проклюнувшейся из почек листвы, слушали птичий щебет. Сначала Женя шла рядом со мной, потом я набрался наглости и взял её за руку. Она не возразила. И разговор она завела сама, без малейшего повода с моей стороны:

— Олег, не будешь смеяться, если я сейчас признаюсь? Ты мне нравился в университете. — Заметила мелькнувшее у меня на лице удивление, поспешно добавила: — Не мне одной! Ты же симпатичный, тобой многие интересовались и в нашей группе, и в параллельных. Но ты был такой… отстранённый от всего, молчаливый. Ни с одной девчонкой не дружил за пять лет. Иногда подойдёшь к тебе, а ты смотришь, словно сквозь, словно не видишь. Знаешь, как мы тебя называли? «Мистер Икс»!

Женя засмеялась. Я поддержал её, разумеется. Но мой смех был ненастоящим, наигранным, призванным смущение скрыть. Иррациональный страх общения с противоположным полом помноженный на интроверсию, боязнь впустить постороннего в личное пространство, — таким я уродился. Это от меня не зависит.

Наше неожиданное свидание растягивается на весь день. Мы обедали в кафе в городском саду, — том самом, где когда-то была известная каждому студенту вареничная, — пили шампанское, ели мороженное. На город опустились неторопливые весенние сумерки, зажглись фонари. Мы прощались у входа в метро, но как-то неуверенно, и Женя захотела проводить меня до другой станции, — той, что на железнодорожном вокзале. Но там проститься тоже не удалось, и она вышла вместе со мной. Уже на перроне, у вагона, крепко обняла, поцеловала. Поцелуй получился отнюдь не дружеским. Именно таким, о каком я мечтал без малого двадцать лет назад.

Моё место на верхней полке, но это не портит мне настроение даже на самую мизерную капельку. Я так и заснул, улыбаясь. Проснулся от голоса проводницы, крейсирующей по вагону: «Пассажиры, просыпаемся, сдаём постель!» Сразу вспомнил вчерашнее, —это ведь не сон, правда?! — и лицо само собой расплылось в улыбке. Погружение во «времена радости» оказалось глубже и полнее, чем я мог мечтать. И она ведь крикнула, когда я поднимался в вагон: «Счастливого пути, до свидания!» До свидания! Мы не договаривались о новой встрече, но кто мешает созвониться? Женя сделала первый шаг…, пожалуй, и второй тоже. Теперь моя очередь…

— И что дальше было? У неё всё-таки поехала крыша? — доносится снизу.

— Нет, что вы. Я не шарлатан, извиняюсь, я отвечаю за результаты лечения. Но интересно то, что после родителей этой девушки ко мне обращались ещё трое участников тех же событий. И у всех сходные симптомы.

Я свесил голову с полки. Попутчики беседуют, попивая утренний чай. Напротив — интеллигентный мужчина: ухоженная седая бородка, на носу очки в золочённой оправе. Язык не повернётся назвать такого «дядькой», тем более «мужиком». Прямо подо мной — коротко стриженный качок с золотой цепью на бычьей шее. Бизнесмен «домашнего разлива». Странно, как эти двое нашли тему для разговора.

— Значит, про наколотые апельсины не зря говорили? — заключает бизнесмен.

— Это, извините, чушь полнейшая, — улыбается интеллигент. — Всё куда сложнее. Вы примерно представляете, как происходит заражение гриппом или, скажем, ветрянкой? Только в нашем случае «вирус» поражает сознание, а не тело. Что характерно, все, кто испытывал болезненные симптомы, покинули место действия до окончания известных событий. И ни одной жалобы от дождавшихся победы «оранжевой революции». Видимо, если процесс не прерывать, «вирус» благополучно выполнит свою работу по трансформации сознания и саморазрушится.

Бизнесмен кивает с умным видом:

— Психотропное оружие, слышал-слышал. Значит, оно действительно существует?

— Не знаю, в таких вещах я не специалист. Но если это и «оружие», как вы сказали, то люди знакомы с ним тысячи лет. В распространении религиозных доктрин задействован, несомненно, тот же механизм. Мировые религии, поразившие сотни миллионов, миллиарды, — это ведь настоящие пандемии! Что за «вирусы» их вызвали? Очень хотелось бы знать. Однако, подозреваю, никто этим всерьёз не занимался.

Бизнесмен кряхтит обескураженно, откидывается на спинку сидения так, что я на своей верхней полке ощущаю нечто подобное землетрясению.

— Эк вы загнули… Религия, вера — это совсем другое дело! Вы, надо полагать, в Бога не верите? Атеист?

— Нет, я не атеист. Атеисты в бога вполне верят, вернее, в его отсутствие. Я придерживаюсь других взглядов. Чтобы было понятно, приведу пример. Скажем, есть некое художественное произведение, герой которого верит в бога. Почему он в него верит? Потому что бог есть? Нет, потому что так написал автор произведения. Но разве герою дано хоть что-то узнать о своём истинном творце? Он для него непознаваем в принципе…

Они продолжают обсуждать, но я больше не слушаю. Внезапно вспомнился ещё один «репортаж» из сломанного телевизора, последний, с баррикадами и чадящими покрышками. Я узнал город. Но… ничего такого ведь не было? Пять лет прошло, как «оранжевая революция» закончилась бескровно и достаточно мирно. Кстати, и Каддафи никто не убивал, правит спокойно своей Ливийской Джамахирией. Нет, далеко не все те ужасы, что я то ли видел, то ли нафантазировал, случились в реальности. А значит выбросить их из головы раз и навсегда — самое правильное!

«Пока не случились», — пискнул гнусным голоском бес противоречия.

2011г., март

Зачем снегопад в конце марта в наших широтах, когда мороза нет и не предвидится, когда травка зеленеет вовсю и почки набухли, вот-вот распустятся? Где логика? Тем не менее ночью выпал обильный снег и теперь тает, превращаясь в грязное чавкающее месиво под ногами. Представляю, как чертыхаются автомобилисты. Хорошо, что сегодня воскресенье, иначе заторы образовались бы. С другой стороны — раз выходной, то и коммунальщики не спешат дороги чистить. Экономят, ждут, что к вечеру само растает.

Мобильный зазвонил, когда я вышел из супермаркета и пошлёпал к перекрёстку, зябко поёживаясь. Я переложил пакет в левую руку, вынул телефон из кармана. Женя!

— Привет, Олег! Как у тебя дела?

— Да вот, зима решила вернуться.

— Холодно, да? У нас она и не уходила пока. Слушай, я почему звоню: ты когда в отпуск идти собираешься?

Я сбавил шаг, подходя к перекрёстку. Покрутил головой: на светофоре высветился зелёный человечек, но подстраховаться не помешает. Впрочем, ввиду воскресного утра и погодных условий на проспекте пусто.

— Э-э-э… не знаю, — признаюсь я. — А что?

— Мы с Лизой планируем в начале июня в Питер рвануть, покажу ей белые ночи. Не хочешь присоединиться? Нет, если у тебя какие-то свои планы…

Свои планы?! Нет у меня никаких планов! Я боюсь поверить собственным ушам: Женя предлагает провести отпуск вместе!

— Конечно хочу! Это ты здорово придумала!

— Мне тоже так кажется. Ладно, пока! Не мёрзни!

Мне показалось, что она хихикнула на последнем слове. Я так точно хихикнул, пряча телефон. И оглянулся невольно, услышав, как взревел двигатель автомобиля. По улице, пересекавшей проспект, мчался «ниссан» цвета «мокрый асфальт». Ох и разогнался — на такой-то дороге! Куда ты торопишься? Я укоризненно качаю головой. И в тот же миг «ниссан» начинает поворачивать. Он не включал поворотники, не сигналил, просто ехал в мою сторону. В меня!

Время замерло, спрессованное в монолит, я не мог ни вырваться из него, ни шевельнутся. Двигался только «ниссан», упрямо наползал на меня. Я разглядел мельчайшие детали его капота. И водителя рассмотрел. Женщина. Бежевая шифоновая шаль скрывает волосы, тёмные очки, нос с едва заметной горбинкой, помада на тонких губах, руки в лайковых перчатках уверенно держат руль. На лице — маска равнодушия. Она не пытается ни затормозить, ни повернуть. Целит прямиком в меня.

«Не надо…» — мысленно прошу я невесть кого, явно не женщину за рулём. Так уже было: я смотрел на троллейбус, стоя рядом с переполненной людьми остановкой, понимал, что ни за что не втиснусь в него, и надеяться мне оставалось разве что на чудо. Но чудес в реальности не бывает, их место — в фантазиях…

Что-то случилось. Машину бросает в сторону, ведёт юзом, разворачивая в сантиметрах от меня. Или миллиметрах? Я ощущаю мимолётное касание её крыла. «Ниссан» будто налетел на преграду, на железный столб… только никакой преграды между нами нет. Вернее, я сам преграда.

Машина описала полных три оборота, прежде чем заглохнуть, приткнувшись к обочине. Я перевожу дыхание, ощущая, как не только бельё, но и водолазка промокли насквозь от испарины. Внутри «ниссана» никто не подаёт признаков жизни. Может, водитель покалечилась, потеряла сознание? Нуждается в помощи? Проспект ещё пуст, лишь далеко, в двух кварталах от нашего перекрёстка показался автобус. Я беспомощно верчу головой в поисках хоть какой-то поддержки. Вон женщина вышла из супермаркета с двумя объёмными пакетами снеди, вон ковыляет согнутая радикулитом бабушка, вон два парня идут, оживлённо беседуя, вон подходит к перекрёстку девочка-подросток с рюкзачком и в наушниках. Ни одни из них не смотрит в мою сторону, словно и не заметили происшествия.

Зелёный человечек на светофоре уступает место красному, поторапливая. Я быстро перебегаю оставшиеся пять метров, оглядываюсь украдкой. «Ниссан» тронулся с места тихо, не взрыкивая мотором, покатил прочь. И слава богу! Хорошо то, что хорошо кончается. Банальное ДТП, женщина задумалась за рулём, едва не пропустила свой поворот. В последнюю секунду спохватилась, резко вывернула руль, забыв о летней резине и раскатанному по асфальту мокрому снегу. Меня она и вовсе не заметила, пока я не возник у неё перед капотом. Ясное дело, попыталась затормозить, машина пошла юзом.

Здравый смысл как всегда оказался на высоте. Он твёрдо знает, что Гончаренко умер от инфаркта миокарда и никакого письма мне, разумеется, не присылал. Пожар в лаборатории возник из-за короткого замыкания, и какие бы результаты экспериментов он не уничтожил, меня это в любом случае не касается. По поводу НЛО и «репортажей из будущего» я ещё раньше достиг со здравым смыслом консенсуса. Остаётся Пашка. Правильнее всего принять за аксиому, что его тоже не существует, раз никто его не помнит. Мог я придумать такого персонажа для одного из своих ненаписанных рассказов? Вполне! Как просто жить, руководствуясь исключительно здравым смыслом. Наверное…

2012г., январь

Он пришёл в воскресенье, ближе к середине дня, когда я стоял перед раскрытой дверью холодильника и прикидывал, нужно ли идти в супермаркет или получится сварганить обед из подручных материалов. Совсем недавно холодильник был полон — на Рождество Женя гостила у меня три дня и перед отъездом позаботилась, чтобы я «не оголодал». Однако всё хорошее имеет тенденцию заканчиваться. Вчера закончилось последнее — котлеты.

Звонок в дверь заставил удивиться. Кто это может быть, учитывая, что гости ко мне не ходят? Соседи? Активисты из домового комитета? Или свидетелям Иеговы неймётся? Я пожал плечами, захлопнул холодильник и пошёл открывать. Я перебрал в голове все возможные варианты… Так мне казалось, пока не открыл.

— Здравствуй, Олег. Рад тебя видеть. Не ожидал? Вижу, что не ожидал.

— Паша?.. Это ты, правда?!

— Правда, я. Не переживай, с головой у тебя всё в порядке. Я тебе не приснился и не привиделся.

Я всё ещё стою столбом перед ним, и Пашка улыбается, спрашивает:

— В квартиру пустишь?

— Конечно-конечно! — я очнулся, отступил, пропуская. Помог снять дублёнку, развёл руками: — Только тапочек у меня одна пара…

Пашка отмахивается:

— Да бог с ними, с тапочками. Куда проходить-то?

— Сюда, сюда, проходи! Слушай, а как ты меня нашёл?

— Тоже мне, бином Ньютона.

Выбор в съёмной квартире небогат: комнатушка, служившая одновременно мне спальней и хранилищем хозяйских вещей, и кухня, давно требующая если не «евро-», то хоть какого-нибудь ремонта. На кухню я и повёл университетского друга. Усадил на тот стул, что меньше шатается, потянулся к дверце холодильника. Опомнился:

— У меня и угостить тебя нечем… Чай! Чай есть. Будешь чай?

— Буду, — покорно кивает Пашка.

— Или кофе?

— Или кофе.

Я застыл, окончательно повергнутый в ступор. Пашка смеётся, глядя на меня. Как-то невесело смеётся. Подсказывает:

— Чай или кофе. Это не важно.

Я потоптался на месте, махнул рукой, извлёк из шкафчика пачку чая и заварник. В университете мы пили чай. Не было в магазинах хорошего кофе в те времена на излёте великой страны.

Когда вода закипела и залита в заварник, я плюхаюсь на второй стул, предупреждающе скрипнувший по обыкновению. Требую:

— Почему все утверждают, что тебя не существует? Ты можешь объяснить?

— Легко. Криптовирус удалил информацию обо мне из виртуальной составляющей ноосферы. Они поставили такое условие.

— Почему же я помню? И кто такие «они»? Масоны, мировое правительство?

— Угу, «люди в чёрном». Это ширма, ими же и созданная, чтобы обыватель не воспринимал их всерьёз. Кто поверит в героев комиксов и прочей беллетристики? Люди, на которых я работаю, не управляют миром. Они воздействуют на человеческую цивилизацию точечно, в самых уязвимых местах, направляя её к известной только им цели. По их заказу я разработал теоретические основы управления информационными потоками ноосферы. Прежде они выбирали точки бифуркации скорее интуитивно, а я подвёл под их интуицию строгую научную базу.

— Ноосферой можно управлять?! Значит ты…

— Нет, ноосферой управлять не получается. Любое усложнение информации ведёт к уменьшению энтропии, приближая финал. Я слишком поздно это понял. Помнишь, в Крыму я тебе говорил, что не знаю, как интерпретировать мнимую составляющую в моей функции? Теперь знаю. Это виртуальный мир, дополняющий мир реальный. Нет-нет, я не о компьютерных программах. Виртуальность — мир, создаваемый нашим сознанием. Для ноосферы он не менее значим, чем мир материальный. Оперируя исключительно над виртуальными объектами, можно получить вполне реальный результат: помнишь, мнимая единица, возведённая в квадрат, даёт вещественную минус единицу? Они всегда связаны неразрывно — реальность и фантазия, Явь и Навь. Но в наше время, на рубеже этого тысячелетия, мнимая составляющая по сложности своей структуры превзошла вещественную. И продолжает усложняться по гиперболическому закону. Я этого не учёл… не учёл технологический прогресс! Я, живущий в эпоху интернета, не понял, что благодаря ему скорость усложнения виртуального мира, втягивания в него новых сознаний увеличивается на порядки. Ты слышал о технологической сингулярности? О ней сейчас много пишут. Только никто не знает, что означает эта сингулярность для человечества.

Он махнул рукой, замолчал. Тишина, воцарившаяся на кухне, была нехорошей какой-то, гнетущей. Весёлая детская песенка, которую орал телевизор у соседей за стеной, не могла разрядить напряжение.

— Конец Света? — осторожно уточняю я. — Это точка Омега, да? Но почему?

— Эк ты спросил! Ещё спроси — зачем. Наука на такие вопросы не отвечает. Ты же не спрашиваешь, почему скорость света равна триста миллионов метров в секунду или почему молекулы ДНК право-хиральны? Задача науки — отвечать на вопросы «как» и «когда». На них я ответил, — Пашка грустно улыбается.

— И… ничего нельзя сделать? Как-то отсрочить? Технологическая сингулярность — это ведь уже в текущем столетии случится?

— Мои работодатели пытаются. Их можно понять: сотни лет, — а то и тысячи, не знаю, не посвящён так глубоко! — управляли эволюцией ноосферы, и вдруг оказывается, что они и сами инструмент, что их цели — мишура, скрывающая цель истинную: объединение человечества, слияние сознаний, предельное усложнение информационной структуры ноосферы и в итоге фазовый переход — рождение Омеги. Нет, это я неверно выразился, Омега уже здесь. Осознание себя — вот правильные слова. Младенец сначала учится ползать, сидеть, ходить, разговаривать и лишь потом осознаёт собственное «я». Скоро младенец-Омега скажет: «Я»! Остановить эволюцию ноосферы невозможно, но пути её могут быть различными. Когда я приступал к работе, то был уверен, что человечество ждут столетия нравственного и интеллектуального возвышения, обретение всеобщей эмпатии, «истинный Полдень»... Я и в этом ошибся! «Но также может быть, что по закону, которого в прошлом ещё ничто не избежало, зло тоже в своей специфически новой форме, возрастая одновременно с добром, достигнет к финалу своей высшей ступени»...

Я понял, что Пашка цитировал, только когда он замолчал, закрыл глаза, откинулся на спинку стула. Захотелось ли мне о чём-то спросить, потребовать доказательств? То, что он вывалил на меня, чересчур невообразимо, огромно, требуется время, чтобы его осмыслить. Тогда вопросы наверняка появятся. Я буквально ощущаю, как в мозгах у меня с лязгом и скрежетом проворачиваются шестерёнки. Сейчас зубцы станут на свои места, зацепят нечто важное, потянут его на поверхность. Я ожесточённо потёр виски, словно это могло помочь…

— Тоша к тебе приходила? — Пашка не даёт мне времени на осознание.

— Кто?

Оказывается, он уже не сидит, отрешённо опустив веки, а пристально смотрит на меня.

— Она безбашенная на всю катушку, — вместо ответа предупреждает. — Думает, что уникальная экстрасенсорика позволит ей что-то изменить, исправить в одиночку. Не перечь ей, бесполезно. Помогать тоже не лезь, старайся не вмешиваться, ничего не предпринимай… Хотя, кого я учу? Поступай, как обычно поступаешь.

Он вдруг вскакивает со стула:

— Эге, а что я тут рассиживаю? Меня ведь ждут.

— Погоди, — опомнился я, — Чай!

Пашка следом за мной смотрит на чайничек и чашки, отмахивается:

— Не важно. Совсем не важно.

Топает в прихожку. Наклоняется, натягивает ботинок. Тёплый зимний ботинок из толстой кожи, подшитый изнутри мехом. В таких впору разгуливать где-нибудь вдоль полярного круга, а не на наших «югах». Дублёнка опять же. Откуда он приехал?

Пашка уже зашнуровывал второй, когда взгляд его зацепился за стоящий под стенкой портфель, который он сам же и принёс. Замирает на миг, хлопает себя по лбу:

— Чуть не забыл, зачем приходил. Это пусть побудет у тебя, так надо. Спрячь где-нибудь. Виртуальную его составляющую я стёр, поэтому что внутри, не знает никто, я в том числе. И ты не смотри, чтобы не узнать. Только если совсем уж худо станет, прочти. Но тогда уж читай быстро, пока к тебе не пришли.

«Пусть побудет у тебя, так надо…» В мозгах у меня щёлкает, первые шестерёнки сцепились зубцами. Я выпалил раньше, чем осознал, что спрашиваю:

— Гончаренко твои хозяева убили, чтобы он не узнал их тайну?

— Какого Гончаренко? — Пашка удивлённо смотрит на меня. Понимает, о чём речь, хмурится: — А, биофизик. Ничего бы он не узнал. Они побоялись, что его исследования ещё более усложнят структуру ноосферы, ускорят её эволюцию…

— Гончаренко — муж Жени! Ты это знал? Ты ведь не забыл Женю?

Пашка выпрямился, подался ко мне:

— Ты думаешь легко было убедить их не трогать Евгению и девочку, доказать, что они вне фокуса? Это паника, понимаешь? Они зачищают всё, что могут зачистить, что представляется им опасным, ненужным. Точка Омега — это ведь не только абстрактный «конец света», это конец их власти. Прежние цели побоку, единственное, чего они желают сейчас — застопорить эволюцию ноосферы, предотвратить слияние человечества, навечно превратить Омегу в недоразвитого дебила, неспособного осознать себя. Но они сами так усложнили информационную структуру, что процесс больше не контролируем. Классическая вилка: единственная возможность замедлить эволюцию — перестать на неё воздействовать. Но перестать воздействовать означает потерять власть уже сегодня. Цугцванг, любое решение — наихудшее. Для всех.

Он замолчал. Кивнул на портфель, — забирай, мол, кого ждёшь. Я подчинился, поднял, понёс в комнату. На ощупь внутри лежит стопка бумаг. Да, Пашка так и сказал — «читай».

Портфель я засунул в нижний ящик комода, единственный, доступный мне, — на остальные предусмотрительные хозяева приделали замки. Когда задвигал ящик, услышал, как хлопнула входная дверь, — мой университетский товарищ решил уйти по-английски? Я поспешил в прихожку. Так и есть, пусто… а дублёнку надеть забыл!

Я сорвал её с вешалки, выбежал на площадку:

— Паша, подожди! Дублёнка!

Двери лифта захлопнулись у меня перед носом. В колодце загудело, удаляясь… вверх?! Я прислушался. Так и есть, лифт поднимается. Не мог же Пашка кнопки перепутать? Или он приехал не только ко мне, ещё к кому-то в этом доме?

Лифт поднимался долго. Остановился. Прошуршали, открываясь, двери. Прошуршали, закрываясь. Тишина. Как быть? Двери второй кабинки внезапно распахнулись, словно приглашая. С дублёнкой подмышкой я шагнул внутрь. Помедлил, выбирая, на какой этаж ехать. Выбрал самый верхний.

Площадка четырнадцатого этажа встретила меня морозным сквозняком. Ёжась от холода и нехорошего предчувствия, осторожно, словно опасаясь вывалится, я подошёл к распахнутому настежь окну.

Пашка лежал в неглубоком сугробе, пробив его насквозь. Голова запрокинута, руки широко разбросаны в стороны. Как будто он собирался обнять обрушившийся на него мир.

Сердце пропустило удар. Я бросился обратно к кабинам, вдавил кнопку вызова. Занято, занято, занято! Да кто же там катается?! Наконец лифт откликнулся. Как же чертовски медленно кабина ползёт ко мне вверх! Опускает меня ещё медленнее. Я выскочил из подъезда, оббежал вокруг дома.

Сугроб под окнами лестничного пролёта девственно гладкий, если не считать аккуратной цепочки кошачьих следов по самому краю.

Не знаю, сколько я простоял, таращась на снег. В конце концов меня окликают:

— Дядя Олег, вы простудитесь! Куртку наденьте!

Соседка-школьница. Я смотрю на то, что держу в руках. В самом деле куртка. Моя куртка.

4. Финальная аппроксимация

2013г., октябрь

— Дядя Олег, ты к нам жить переедешь?

— Ты возражаешь?

— Живи пожалуйста. Ты прикольный.

Елизавета исподтишка косится на маму, — не заругает за фамильярность? Женя не сердится, улыбается. И я улыбаюсь. Так, улыбаясь, мы идём по улице. Воскресная семейная прогулка. Я не преувеличиваю — вчера я сделал Жене официальное предложение «руки и сердца». И она его приняла! Мы долго сидели на кухне, обсуждали будущую совместную жизнь, «технические вопросы» подготовки к ней, в первую очередь мой переезд. После, уже не на кухне… назвать эту ночь «первой брачной» будет неправильно, первая у нас случилась полтора года назад, на Рождество в моей съёмной квартире. Но тогда наш статус был несколько неопределённым, а теперь мы настоящие «жених и невеста», как заявила Елизавета. Завтра станем официальными — пойдём в ЗАГС, подадим заявление. Сегодня у нас тоже намечено важное мероприятие.

В холле ТРЦ мы разделились, — Лиза поспешила на третий этаж, в «Мультиплекс», где её ждали подружки, а мы остаёмся на первом, идём в ювелирный салон. Конечно, обручальные кольца у нас имеются — от предыдущих браков. Но, не сговариваясь, мы одновременно решили, что купим новые для новой жизни.

До окончания киносеанса ещё час, и мы заходим в кафе по соседству с салоном, заказываем кофе. Мороженное отложили на потом, когда к нам присоединится Елизавета.

— Вроде, удачные колечки выбрали, как думаешь? — умением начинать разговоры я никогда похвастаться не мог.

— Что? — Женя вопросительно смотрит на меня. — А, кольца… Да, нормальная цена.

— Я не о цене вообще-то. Ты о чём-то задумалась?

— Да так, вспомнила кое-что. Не знаю, надо ли рассказывать?

— Конечно расскажи! У мужа и жены не должно быть тайн друг от друга.

Женя хихикнула.

— Да это ерунда несущественная. Две недели назад ко мне подошла женщина из «Ассоциации преподавателей и выпускников». Спрашивала, с кем из бывших одногруппников я поддерживаю связь. Я сказала, что с тобой.

— Всё верно…

— Ещё она спросила о Паше Бармине.

Моя рука, подносившая чашечку ко рту, дёрнулась так, что горячий напиток плеснул на щеку.

— Ты… помнишь Пашку?

— Вот! Она как спросила, так я и вспомнила, что доказывала тебе, будто он с нами не учился. Как я могла забыть Пашку? Затмение какое-то!

Я ставлю чашечку на столик, чувствуя, как выступает на лбу холодная испарина.

— Что это была за женщина? Ты её знаешь?

— Нет, я её раньше не видела. Назвалась Ниной. Скорее всего, она не преподаватель. Бывшая выпускница, активистка.

— Как она выглядела?

— Обычно. Высокая, подтянутая. На вид лет тридцать пять. В тёмных очках ходит. Олег, почему ты спрашиваешь? Что случилось?

Я и сам не знаю, что случилось и случилось ли что-то. Но в ушах завизжал тормозными колодками идущий юзом «ниссан» и отчётливо запахло палёным.

— Ваше мороженое!

Девушка-официантка ставит на столик две креманки. Я удивлённо смотрю на Женю:

— Разве мы заказывали мороженое?

Женя молчит. На лице её — полное непонимание происходящего. Палёным пахнет всё сильнее. Мерзкий запах горящего пластика.

— Девушка, у вас что-то горит! — сообщаю я официантке.

Но та уже спешит прочь, не оглядывается. Я снова поворачиваюсь к Жене:

— Ты не чувствуешь запах дыма?

Она неуверенно пожимает плечами.

— Пожар? Тут же сигнализация везде, сработала бы, если бы загорелось.

Подвинула к себе креманку, отломила ложечкой мороженое с кусочком клубники, отправила в рот. Точно такое мы заказывали в две тысячи шестом, когда первый раз гуляли по городу. Клубничное мороженое и шампанское. Тогда — да, сегодня — нет.

Я оглядываюсь. Кроме нас в кафе сидят две девушки-подружки и женщина с ребёнком. Никто из них не проявляет признаков беспокойства. А за стеклянной стеной уже видны клубы тяжёлого сизого дыма, ползущие по коридору. Серый «ниссан», пытавшийся меня убить, тоже никто не видел.

Я поднимаюсь из-за стола:

— Женя, уходим отсюда!

Оборачиваюсь. К нам приближается официантка, на подносе — бутылка шампанского и два фужера. Почему-то я не удивился. Наши взгляды встретились Девушка сбилась с шага, остановилась. Попятилась. Рука её, удерживающая поднос, задрожала. Бутылка начала опасно крениться, фужеры поехали к краю. Сорвались.

В следующий миг бутылка и фужеры с грохотом и звоном разлетелись вдребезги. Все, кто был в кафе, замерли. Немая сцена. И словно канал в телевизоре переключили.

— Уважаемые посетители, приносим свои извинения! Покиньте, пожалуйста, помещение! — затараторила официантка, не обращая внимания на осколки стекла и пенную лужу под ногами. — В ТРЦ сильное задымление, всем необходимо срочно выйти на улицу! Ближайший выход…

— Где задымление?! — Женя вскакивает так резко, что креманка с мороженым тоже падает на пол. «Не важно. Совсем не важно». — У меня дочь на третьем этаже, в кинотеатре!

— Не волнуйтесь, сейчас всех выводят на улицу…

Официантка покосилась на клубы дыма, бросила поднос, поспешила к двери. Мамаша хватает сыночка за руку, тащит следом. Девушки-подружки припускают за ними. Мы выскакиваем из кафе последними. Женя закашлялась, вынула из сумочки телефон, стала звонить. Вызов шёл, шёл и шёл — в пустоту.

— На беззвучном стоит, — вслух размышляю я. — В кино же была.

Женя не отвечает, бежит туда, откуда растекается дым. Я в этом ТРЦ впервые, но она наверняка знает, что тут где.

На лестнице между первым и вторым этажами столпотворение, сплошной поток людей двигается нам навстречу. Женя отчаянно работая локтями и плечами как-то пробилась сквозь него, а я завяз. Минуты три понадобилось, чтобы подняться на второй этаж.

На следующей лестнице людей значительно меньше, но Женю я смог догнать лишь в коридоре третьего. Едкий дым стоит здесь сплошной стеной, не сизой, а почти чёрной, удушливой, смрадной. Огня из-за этой стены не различить, но я его слышу — громкий треск и гул. Полуослепший, захлёбываясь надрывным кашлем, я едва поспеваю за бегущей куда-то Женей.

— Женщина, уходите отсюда! — доносится спереди. — Немедленно уходите!

— У меня дочь в «Мультиплексе», в Красном зале!

— Из кинозалов всех давно вывели, уходите!

Из дыма проступают барная стойка, гардероб, двери кинозала. У двери стоит Женя, рядом — парень в чёрной форме охранника. Женя яростно дёргает ручки дверей.

— Почему они заперты?

— Всех вывели…

— Почему заперто?!

Охранник увидел меня, взмолился:

— Уведите её, пожалуйста! Тут никого нет, всех вывели!

О, как я его понимаю! Видимо, парня отправили на поиски заблудившихся на этаже посетителей, но задержаться в этом дыму и чаду минут на десять означает и самому свалиться без сознания.

Я подхватил Женю под руку:

— Пошли, пошли отсюда скорее. Наверное, Лиза уже снаружи. Мы разминулись. Здесь же есть и другие лестницы?

— Есть, есть, — кивает парень. — Аварийные.

— Почему она мне не звонит?

— Шок, — я пожимаю плечами. — Испугалась.

Вдвоём с охранником мы увлекли-таки Женю к лестнице. Вовремя: пламя уже не только слышно, я ощущаю его жар.

На втором этаже мы услышали вой пожарных машин, подъезжающих к торговому центру. Когда спустились на первый, внутрь забегали пожарники в робах и касках. Полиция тоже подоспела — выстраивает оцепление, отгоняет людей подальше от здания. Полыхает ТРЦ будь здоров! Над крышей поднимаются клубы жирного чёрного дыма, подсвеченные багряным заревом.

Мы побежали вдоль оцепления, пытаясь найти в толпе недавних посетителей, сотрудников и случайных зевак Лизу. Безрезультатно. На телефонные звонки она не отвечала, — Женя звонила ещё дважды. А потом Лиза перезвонила сама.

— Ты где?! — закричала Женя, прижимая телефон к уху. — Где? Где?! Как?..

Я и предположить не мог, что лицо человека, раскрасневшееся от беготни и волнения, в мгновение ока может сделаться мёртвенно-белым. Именно это случилось сейчас. На улице шумно, что говорит Елизавета, я не слышу. Но Женя вдруг сорвалась с место, бросилась сквозь оцепление и, когда её попытались задержать, закричала:

— Пустите, там моя дочь!

Я остолбенел, не в силах поверить услышанному. А к Жене уже бежит офицер с капитанскими погонами:

— Гражданка…

— Там моя дочь! В кинотеатре, на третьем этаже! Дверь была заперта снаружи, они её только что выломали! Но выйти не могут, там слишком много дыма и огонь!

Капитан замер на несколько секунд. Затем кивнул, развернулся, поспешил к пожарным машинам. Женя побежала за ним, её не останавливали. А я остался на месте. Я словно выпал из реальности. Словно всё, что происходит вокруг, мне демонстрирует старенький чёрно-белый телевизор с выключенным звуком, и от меня ничего не зависит.

Капитан и старший расчёта о чём-то спорят, размахивают руками. Капитан подозвал полицейского из оцепления, указал на группку сотрудников центра, видимо требовал найти кого-то из администрации. Женя стоит молча, склонив голову на бок, прижав телефон к уху. Губы её дрожат, по щекам текут слёзы, размазывая тушь.

А потом она, никем не замеченная, срывается с места и бежит к дверям ТРЦ.

— Женя! — я рванул следом. Меня не пропустили.

Снова Женю я увидел четыре часа спустя, когда пожарные, погасив основную площадь возгорания, вынесли её вместе с телами других бедолаг, задохнувшихся на третьем этаже. Лизу спасатели нашли через два дня, разбирая перекрытия выгоревшего кинозала. Наверное, нашли. Опознать её я не сумел.

2013г., ноябрь

— Олег Олегович, садись, подвезу!

Дверь стоявшей у обочины машины гостеприимно распахнулась, стоило мне поравняться с ней. Бежевая «мазда» вместо «ниссана» цвета мокрого асфальта, но это не важно. Совсем не важно. Я с тоской поглядел на приближающийся троллейбус и обречённо полез в салон.

В этот раз шали на ней нет, но тёмным очкам в пол лица и лайковым перчаткам она не изменила. Нос с едва заметной горбинкой, тонкие губы…

Машина рванула с места, лихо проскочила на жёлтый, повернула.

— За город подвезёте? — спросил я почти равнодушно.

Страшно не было. Выгорел мой страх перед будущим вместе с тем чёртовым ТРЦ. Все чувства выгорели. Жизнь продолжается исключительно по инерции.

— Зачем за город? Там холодно и слякотно. Домой к тебе подвезу. Будем знакомы, я — Антонина. Можно Нина, как удобнее.

— Или Тоша. Я верно понял?

— Обойдёшься. Тоша — только для Петровича. Бармина, Павла Петровича, моего шефа. А так ты правильно понял, Олег Олегович. Ты у нас самый умный.

Губы женщины кривятся в подобии улыбки. На вид ей и впрямь лет тридцать пять. Или сорок пять. Не лицо — маска.

— Как вы будете меня убивать? — интересуюсь я.

— Никак. Нельзя тебя убить, проверено.

— Досадно, — я понимаю, что лезу в бутылку, но остановиться не могу. Постоянное ощущение собственного бессилия, усталость от этого ощущения, от предрешённости будущего, скручивались в жгут, в струну, в пружину ненависти. — Вы же убиваете всех, кто вам мешает! Борис, Женя… даже детей не жалеете!

— К пожару в ТРЦ я отношения не имею, — пожимает плечами женщина. — И мои бывшие хозяева этого не делали. Это скорее ты натворил, Олег Олегович.

— Я?!

— Ты чего взвился? Я тебя не обвиняю. Это даже непреднамеренным убийством назвать нельзя. Ты виноват не более, чем каменщик, уронивший кирпич как раз в тот миг, когда внизу шёл прохожий. Вот «технику безопасности» ты игнорируешь, да.

— Какую ещё технику безопасности?

— Технику безопасности при общении с Омегой.

Она в самом деле подвезла меня к четырнадцатиэтажке, где я квартировал, вылезла вслед за мной из машины, вошла в подъезд, в лифт, в квартиру. Закрыла за собой дверь, сняла куртку, повесила на вешалку. Она вела себя, словно была здесь хозяйкой. Нет, не так — словно была хозяйкой везде, куда попадала.

— Дальше что? — внутри у меня кипело от злости.

— Пошли чай пить. Ты голодный? Может, тебе что-то сготовить? Например, яичницу поджарить? Ты ведь любишь яичницу с помидорами? Хотя, с помидорами не получится, нет у тебя в холодильнике помидоров. Тогда глазунью? — она посмотрела на свои элегантные, поблёскивающие лаком полусапожки. — У тебя здесь разуваются, верно? Тапки дашь?

Я взорвался:

— Не дам! Я вас не приглашал в гости! Кто вы вообще такая?! Что вам от меня надо?!

Она ничуть не смущается:

— Кто я, ты знаешь. По остальным вопросам: я пришла не к тебе в гости, Олег Олегович, ты меня абсолютно не интересуешь. Но, к сожалению, единственный доступный способ вступить в контакт с Омегой — дождаться очередной его фокусировки на тебе.

Если бы она влепила мне оплеуху, это произвело бы меньший эффект. У меня челюсть отвисла. В буквальном смысле, не переносном:

— Омега? А я тут при чём? Какое я имею отношение к вашим экспериментам?

Женщина приподняла бровь, рассматривая меня будто диковинный экспонат в музее. Вдруг прыснула, засмеялась. По-настоящему засмеялась, не наигранно.

— Ты в действительно не понимаешь? Столько лет находиться в эпицентре, в «оке бури» и ни разу этого не ощутить? Ничего не замечать, не сопоставлять, не делать выводов? Даже когда Петрович тебе разжевал и в ротик положил? Ты превзошёл мои ожидания, Олег Олегович!

Я не злился на неё. Я бесился! Я не только не могу повлиять на происходящее, — я не понимаю, что происходит!

— Ты можешь не ёрничать?! Можешь конкретно объяснять?!

Женщина прекратила смеяться мгновенно, улыбка исчезла, лицо сделалось таким серьёзным, будто она не смеялась никогда в жизни.

— Извини. Наверняка так и должно быть. Защитная реакция мозга: отгородиться от параллельного потока информации, не видеть, не слышать, не понимать. Иначе ты бы давно угодил в дурку. Разумеется, Олег Олегович, я всё объясню конкретно. Но перед этим пошли на кухню. Накормлю тебя яичницей, чтобы сил хватило выслушать.

Наклонилась, расстегнула молнии на полусапожках.

Яичница у неё получилась так себе, я и то лучше готовлю. Зато рассказ превзошёл ожидания.

Прежде, чем ребёнок осознает себя, он учится ползать, узнавать маму и папу, общаться, изучает окружающий его мир. А ещё он обнаруживает и запоминает игрушки, признаёт их своими, ревниво оберегает от чужого посягательства, исследует их устройство — порой жестоко, но не понимая своей жестокости. Игрушки — неотъемлемая составляющая мира ребёнка, необходимый этап процесса взросления.

— Игрушка ребёнка-Омеги — человеческое сознание. Твоё сознание, Олег Олегович. Миры, которые ты создаёшь в своей фантазии, твоя «мнимая составляющая». Он ковыряется в них, исследует, примеряет на себя. Между вами устойчивая обратная связь. Не задирай нос, заслуги твоей в этом нет. Случайное совпадение, флуктуация. Наверняка таких как ты тысячи, возможно десятки, сотни тысяч, просто нам они неизвестны. Мои хозяева давно бы тебя «зачистили» — во избежание. Но это им не по зубам, ты игрушка силы несопоставимо более грандиозной. Во что играет с тобой Омега, неизвестно, но он последовательно избавляется от всего, что соединяет тебя с реальностью. Не веришь? Тогда скажи, куда делись твои школьные друзья? После выпускного ты даже не пытался с ними общаться. И позже у тебя друзей не было: ни в армии, ни в университете, ни в школах, где ты работал, ни сейчас.

— Неправда! В университете у меня был друг!

— Петрович? Один не в счёт, исключение, подтверждающее правило. Хорошо, скажи, что случилось с твоими родителями? Знаю, ты не любишь об этом вспоминать, но всё же?

— Несчастный случай… утечка газа. Я тогда в армию как раз призвался.

Нина кивает:

— Первые полгода службы — самые трудные, для интроверта в особенности. Все мысли о доме, какой уж тут «полёт фантазии». В конце концов Омега взялся тебе помочь, избавить от «ненужной информации».Потерять родителей — страшная трагедия, соболезную. Но ты ведь довольно быстро справился? Как?

— Начал писать рассказы, — нехотя признаюсь я. — От меня всё равно ничего не зависело!

— Именно. Активизировал «мнимую компоненту», чтобы приглушить «вещественную», как раз то, чего хотел от тебя Омега. Метод воздействия, давший позитивный результат, был запомнен и стал применяться в дальнейшем. Избавлять от всего, что делает для тебя реальный мир значимее виртуального.

Я мог бы спорить, доказывать, что она не права, но не хотелось. Нина-Тоша умела быть убедительной. «Летающие тарелки», «репортажи из будущего» — да, они не могли существовать в реальности… пока Омега не «убедил» локальные человеческие сознания, что они там есть. «НЛО» над рабочим посёлком он точно вытащил из моей фантазии, тут и сомневаться не приходится. Он вполне мог кого-то «убедить» отключить пожарную сигнализацию в ТРЦ, кого-то — запереть двери кинозала с находящимися внутри людьми, кого-то — поджечь… как когда-то «убедил» мою маму открыть кран на газовой плите перед тем, как лечь спать. А может, и «убеждать» не требуется? Может, всё проще — «мнимая единица при возведении в квадрат даёт вполне вещественную минус единицу».

— Это очень жестокий метод — убивать людей…

— Ты ничего не знаешь о жестокости, Олег Олегович. Дальше будет гораздо, гораздо хуже. Взламывая информационный код ноосферы, меняя виртуальность по своему усмотрению, мы подсказали Омеге, что значимость человеческой личности близка нулю, что можно пренебречь абсолютно всем. Если это не исправить… — она запнулась, покачала головой, — а как исправить, не знает никто, даже Петрович не знал. Единственный шанс понять Омегу — заставить его установить обратную связь, хотя бы одноразово! Стать флуктуацией, оказаться в фокусе его внимания.

Нина развела руками:

— Вот, Олег Олегович, я всё конкретно рассказала. Так что ближайшие дни я намерена раздражать тебя своим постоянным присутствием, не позволять сбегать в виртуальность. И чем больше ты будешь думать обо мне, тем лучше. А готовить я не умею, уж извини! — она засмеялась.

Я сидел, вытаращившись на неё.

— То есть как, «постоянным присутствием»? Вы намерены поселиться здесь? Но у меня одна комната! Один диван! А в магазин вы тоже со мной ходить будете? И на работу?

— В магазин — да, вместе. С работой порешано — я взяла тебе больничный на неделю, понадобится — продлим. Касательно дивана — не такие мы с тобой толстяки, чтобы вдвоём на одном не поместиться. Не пугайся, изнасиловать тебя в мои планы не входит. Ладно, могу и на полу спать, я не привередливая.

Она не шутила, действительно собиралась жить в моей квартире. Я покачал головой:

— Паша предупреждал, что вы безбашенная… Но ведь это опасно — находится рядом со мной, «в эпицентре»? Вы сами сказали…

— Ничего, кое-какими ментальными практиками я владею. К тому же…

Она недоговорила, встала из-за стола, забрала пустые тарелки, понесла к мойке.

— «К тому же» — что? — окликнул я её.

— Если не я, то кто? Не ты же!

Продлевать больничный не понадобилось, всё случилось на пятое утро нашей «совместной жизни». Я проснулся от табачного дыма. Открыл глаза и увидел в полуметре от своего носа, — спать на полу мы договорились по очереди, — лаковые полусапожки на женских ногах. Нина сидела на диване, пила кофе и курила. У меня в квартире не курят, — это во-первых. Ни разу прежде я не видел её курящей — во-вторых.

— Решила дождаться, — сообщила она. — Не люблю уходить «по-английски». Да мне и спешить некуда.

С полминуты я таращился на неё. Потом понял, рывком сел.

— Получилось? Ты теперь знаешь, что надо делать? — когда спишь с человеком в одной комнате, как-то само собой переходишь на «ты». «Помогать не лезь!» — всплыло в памяти предупреждение. К чёрту! — Нина, чем я могу помочь?

Она внимательно посмотрела на меня, тряхнула головой.

— Нет, Олег Олегович. Не в этой жизни.

Утопила недокуренную сигарету в кофе, поставила чашечку на пол, легко выпрямилась, пошла к двери. Я помедлил, изрядно обескураженный её ответом. Вскочил, бросился следом. Когда выбежал в прихожку, Нина надевала куртку.

— Это всё, что ты мне скажешь? Ты не можешь просто взять и уйти!

— Могу.

В подтверждение она повернула колёсико щеколды, замок щёлкнул, дверь открылась.

— А мне что прикажешь делать?! Как жить дальше?!

— Живи как хочешь. Я не Петрович, чтобы раздавать советы. Хотя, лучше бы ты сочинял свои сказки. Придумал бы какую-нибудь утопию всеобщего счастья.

Губы Нины скривились в подобии улыбки, непонятно, говорит серьёзно или это сарказм. Затем дверь за ней захлопнулась, и я остался один.

Не знаю, сколько я простоял, тупо уставившись на дверь. Осознание собственного одиночества, необычно ясное, не заретушированное самообманом, обрушилось на меня. Не именно сейчас одиночества — всегда. Как же права Нина-Тоша! Друзей у меня нет и не было, потребности в них я никогда не испытывал. Родственников последний раз видел на похоронах родителей, ни адресов их не знаю, ни контактов. Любимая работа? Что это за зверь, объясните? Я всегда занимался тем, что проще давалось. Задачки легко решались — пошёл на мехмат. Самая лёгкая учёба на педагогическом отделении, потому ипопал в школу. Нынешнюю работу тоже вряд ли можно назвать любимой, программирование оказалось наиболее удобным для меня способом иметь гарантированный кусок хлеба с маслом. Любовь? Скажем честно, с Ксенией у нас любви никогда не было. Физиологическая потребность плюс желание потешить самолюбие — посмотрите, какая у меня крутая подруга! Кроме того, инициатором наших отношений всегда выступала она. А Женю Омега из моей жизни настойчиво убирал. Первый раз мягко, второй — больше не церемонясь, окончательно. Что остаётся в сухом остатке? Семьи нет, родственников нет, друзей нет, квартира — и та чужая, съёмная. По большому счёту, у меня даже собственного имени нет, у отца «позаимствовал»! Я умудрился пройти по жизни, не оставив следов. Чтобы вычистить память о Пашке, понадобился специальный вирус, а меня забудут без всяких вирусов. То ли был, то ли нет, словно и не жил. Не поэтому ли Омега, наткнувшись на меня однажды, запомнил, сделал «любимой игрушкой». Как это страшно, быть его любимой игрушкой…

В памяти всплыла картинка: распластанная в сугробе фигурка, крошечная с высоты четырнадцатого этажа. Интересно, как Омега будет меня останавливать, надумай я выкинуть подобный фортель? Я потянулся к ручке двери, когда вдруг вспомнил, — портфель!«…если совсем уж худо станет», — сказал Пашка. Куда уж хуже!

Я развернулся, бросился в комнату, к комоду… замер. Нет там ничего. Портфель исчез так же, как пакет с отчётом. Уверенность была настолько сильной, что пришлось заставлять себя наклоняться, выдвигать нижний ящик.

Портфель был на месте, его содержимое тоже. Я осторожно вынул стопку исписанных листов. Часть из них явно выдрали из тетрадей в клеточку, другие — писчая бумага формата А4 всевозможной плотности и белизны. И чернила разного цвета и оттенка: чёрные, фиолетовые, синие. Зато почерк — один и тот же, хоть написание заметно менялось, становясь то почти каллиграфическим, то сползая в едва читаемые каракули. Очевидно, писалось это не за один присест, записи разделяли месяцы и годы. Почерк показался знакомым. Я разложил листы на диване, начал выбирать наугад.

«1991г., май. Огромная иссини-чёрная туча наползала от окружной дороги, леса и детского лагеря, сияющего свежей покраской. С нашей стороны пруда её не видно, — кроны деревьев закрывают, — но стоило переплыть, выбраться на берег…»

«1995г., октябрь. Я проверял самостоятельную работу по информатике у десятиклассников и в который раз удивлялся, насколько отличаются ученики городского лицея от их сверстников в поселковой школе…»

«1997г., август. Первый раз мне довелось побывать в Крыму в далёком 88-м, когда мы весёлой студенческой компанией отправились туда «дикарями» тратить заработанное в стройотряде…»

У меня перехватило дыхание. Передо мной — выдержки из дневника, отобранные по неизвестному принципу. Моего дневника, рассказывающего о случившемся со мной от первого лица, написанного моей рукой! Только я никогда в жизни не вёл дневников.

Я поспешно перебираю листы. Годы мелькают перед мной, оживляя былые события: «Молодой человек, откуда я знаю, что это ваше место? Без проездного документа я вас взять не могу…» «Вы ошиблись, Бармины здесь не живут…» «А чайник ты зачем притащил? Нельзя было на кухне залить?..» «Знаешь, как мы тебя называли? «Мистер Икс»!..» «Не переживай, с головой у тебя всё в порядке. Я тебе не приснился и не привиделся…» Записи приближаются ко дню сегодняшнему, они уже перевалили ту дату, когда Пашка принёс их мне, но впереди ждёт ещё добрых полпачки. Решившись, я хватаю листок «из будущего».

«Воздух вздрагивает от выстрелов, земля — от взрывов. Такого обстрела не было с начала войны. Ощущение, что город хотят стереть с лица земли. В офис больше не езжу, — в понедельник снаряд попал в здание, половина стёкол вылетело. Хорошо, что ночью — никого не покалечило. Теперь работаю дома, удалённо. С переменным успехом, правда: вчера в час дня грохнуло так, что пол района осталось без электричества. У нас сначала свет мигнул, и тут же напряжение упало до 130В. Через полчаса вырубили окончательно. Подключили в половине шестого, и это нам повезло: наша улица как оазис светлый, дальше к центру темень долго стояла. А интернет отремонтировали только сегодня ближе к обеду…

…Оказывается, вчерашнее — цветочки. Потому что полчаса назад в соседнем дворе случился «ураган», кассетный. Я сидел на кухне, пил чай, свет выключен для маскировки. Вдруг — громкий гул. Едва подумал, что это за новый звук, как оно приземлилось. Ряд за рядом, и каждый — ближе предыдущего. В темноте видимость отменная, от моего окна к соседнему двору как раз проезд, ничего картинку не загораживало. Словно в кино сижу. Но не кино...

…Продолжение темы: ходил посмотреть, что там после вчерашнего прилёта. Воронки небольшие, зато стёкол много набило, как и следовало ожидать. Деревья посекло, лавочки разворотило. Одна мина не разорвалась, лежит под забором детского садика. Вокруг неё колышки понатыкали, лентой обвязали. Интересно, эти штуки сами по себе со временем взрываются? Или детонируют, если близко что-то взорвётся?»

Я читал, раскрыв рот от изумления. Это что, со мной будет происходить? Наяву, не в фантазии? Где, а главное, когда?! Я потянулся к предыдущим листам, чтобы найти дату… входная дверь щёлкнула, впуская кого-то. «Читай быстро, пока к тебе не пришли…» Я понятия не имею, кто должен ко мне прийти и приготовился к чему угодно. Но это всего лишь Нина-Тоша.

Она окидывает взглядом разложенные на диване листы.

— Много успел прочесть?

— Нет. Я только начал…

— Замечательно.

Деловито сгребает бумаги в стопку, суёт в портфель, портфель — себе подмышку, идёт обратно к двери.

— Ты что делаешь?! — кричу я.

— Спасаю тебя от шизофрении и паранойи. Излишняя информация.

— Но Павел мне это отдал! Это моё!

— Поздно пить боржоми, когда почки отвалились.

Остановить её, отобрать — не стоит и пытаться. Единственное, что я позволил себе сделать — замкнуть как следует дверь за ней. Хотя и не верю, что это поможет, надумай она вернуться ещё за чем-либо.

Я понуро побрёл обратно в комнату, поднял с полу чашечку с остатками кофе и размокшим окурком. И вдруг увидел: один лист свалился на пол, да так и остался, незамеченный, между диваном и придвинутым к нему креслом. Судя по тому, что лежал он на самом краю, это последний лист моего ненаписанного дневника.

Я схватил его, жадно впился глазами в строки.

2046г., август (наверное)

Мне много раз снился один и тот же сон — узкая улица, полого уходящая вниз. Потрескавшийся асфальт тротуара, старые двухэтажные домики подступают вплотную, редкая тень акаций не защищает от зноя — на улице моих снов всегда лето. Жаркое, южное лето — кажется, сам воздух здесь пропитан зноем. И пылью, необычно белой, без примеси копоти и сажи. Пыль лежит на ажурных листьях акаций, на стёклах домов, на моих сандалиях. Улица тянется и тянется, плавно изгибаясь, впереди долгий изнурительный путь. Но если пройти до конца, то тебя ждёт награда: улица спускается к морю. Его не видно отсюда, однако я знаю — оно есть!

Сон повторялся так часто, что я мог бы узнать это место, увидь его наяву. Несколько раз так и было — сердце пропускало удар от неожиданности — вот же она, та самая! Ещё немного, и из-за крыш появится синее море до самого горизонта… Ощущения хватало на миг, каждый раз это оказывались другие улицы, они вели не к морю — в никуда. Та самая являлась мне лишь во снах. Теперь я на ней живу…

Странно, но я умудрился пропустить точку Омега. Когда именно это случилось? Год назад, два, пять? Или вчера? Когда вещественная часть меня окончательно обнулилась? Когда я превратился в «мнимую единицу»? Вероятно, это не важно, Омега не имеет длительности, не разделяет временной континуум на «прошлое» и «будущее», каждое мгновение для него «сейчас».

Иногда я задаю себе вопрос — что осталось в «настоящем», реальном мире? Погружённая в хаос пандемий планета? Планета, заселённая медленно деградирующими потомками человечества? Планета, выжженная дотла? Нечто более страшное? В виртуальном мире ничего не изменилось. Он в точности такой, каким я помню мир реальный… Только здесь нет людей.

Павел Бармин аппроксимировал голоморфную функцию рядом Тейлора, но при этом не учёл один его член и тем допустил ошибку. Последний член ряда, тот, что ещё в нём и уже вне его — обратная связь, воздействие следствия на причину, не противоречащая логике в мире, где нет длительности. Стоит его подставить в формулу, как появляются ответы на все «зачем» и «почему». Космологическая постоянная, скорость света и прочие мировые константы получили при возникновении Вселенной именно такие значения затем и потому, чтобы когда-нибудь на периферии спиральной галактики, на третьей планете системы жёлтого карлика возникла и начала эволюционировать биосфера. Молекула ДНК оказалась право-хиральной, состоящей из цепочек азотистых оснований именно таких четырёх видов затем и потому, чтобы когда-нибудь в семействе гоминидов отряда приматов класса млекопитающих возникла и начала эволюционировать ноосфера. Павел Бармин создал свою теорию затем и потому, чтобы с безукоризненной логикой доказать ноосфере, когда и как она должна свернуться в точку…

Лишь на один вопрос мне не удаётся ответить. Зачем предназначался я?

Эпилог. Он же Пролог

1986г., август

Послеполуденное солнце жарит прямо в распахнутое окно, заливая комнату светом не хуже прожектора, выбеливая обои на стенах, делая отвратительно-отчётливым слой пыли на столе и пустых книжных полках, обнажая каждую крупинку мусора на полу. И всё равно эта комната нравится мне куда больше предыдущей — казармы. Я сижу на заправленной койке, наслаждаюсь одиночеством и свободой, привыкаю к новому местожительству, где предстоит обитать, — будем надеяться, — следующие пять лет.

Однако медитация моя прервана, едва начавшись. В дверь постучали, приоткрыли.

— Не помешаю? — светловолосый круглолицый парень со щёточкой усов над верхней губой шагнул в комнату. Сообщил: — Меня сюда на постой определили.

В правой руке у него объёмистая сумка, в левой — аккуратно связанная бечёвкой стопка книг. Я смерил его недоверчивым взглядом: ты смотри, какой деликатный, стучит, прежде чем войти в собственную комнату. Парень меж тем поставил сумку на пол, протянул мне руку:

— Будем знакомы. Павел.

— Павел Бармин? — не удержавшись, уточняю я. Приподнялся, пожал руку: — Олег.

— Откуда ты меня знаешь? — удивляется Пашка. Тут же сам находит объяснение: — А, ты списки видел. Мы с тобой в одной группе учиться будем, верно? Это здорово!

Он кивает на диван, занимающий самое «козырное» место, возле окна:

— Надо понимать, там наш африканский товарищ обосновался?

— Да, брат по разуму, Алоизом величать. Ещё не вернулся из своих заграниц.

— Нельзя его как-то ужать? Больно жирно он свой диван расположил, — Павел вопросительно смотрит на меня, ожидая поддержки. Когда я неопределённо пожимаю плечами, резюмирует: — Ладно, дождёмся возвращения, разберёмся.

Идёт к пустующей пока кровати рядом с дверью, аккуратно ставит на неё стопочку книг. Я невольно скользнул взглядом по корешкам: Вернадский, Фёдоров, Шкловский, Козырев. Тейяра де Шардена среди них нет. В этой Вселенной всему только предстоит случиться. Или не случиться.

Начисляющий баллы

Круглая, похожая на зрелую дыню луна выглянула из-за крон деревьев, насмешливо улыбнулась. Я лишь вздохнул в ответ. Понимал, что смешон, что веду себя, как последний кретин. Или первый? Наверное, первый, если сравнивать по кретинизму. Это был отличный повод еще немного позлиться. Но я уже выдохся. Если и способен был испытывать какие-то эмоции, то разве что стыд.

Полчаса назад все воспринималось иначе. Ох, и гадостей же я наговорил Ирине! Предположим, она тоже в долгу не осталась. Эдакое соревнование, кто кого больнее достать сумеет. Я не выдержал первым – хлопнул дверью и сбежал. Ни мобильника не взял, ни ключей. Специально, как последняя пощечина супруге. Мол, не вернусь, и звать меня назад не нужно. А повод то для ссоры был мелочевый. Рассказать кому – засмеют.

Я непроизвольно вздохнул. Полчаса беготни по ночному городу свое дело сделали. Голова остыла и прояснилась. Я вновь понимал, что никуда от Иришки сбегать не хочу, что мне рядом с ней хорошо, как вряд ли будет с кем-то другим. И она меня любит, и будь у меня с собой телефон, звонила бы, звала домой. А так – сидит под дверью, ждет возвращения «блудного попугая». Все наши разборки на пустом месте – от глупого желания самоутвердиться, доказать правоту любой ценой.

Я остановился, оглянулся. Развернуться и идти домой было бы наиболее правильным решением. Но я пока не «созрел» для такого поступка. Мне нужна была пауза.

Сквозь листву дружелюбно подмигивали огоньки на летней площадке, долетала негромкая музыка. Работают? Нерешительно потоптавшись на месте, я свернул с аллеи, и напрямик, по высокой августовской траве, поплелся к кафешке.

Площадочка была совсем крошечная. Прилавочек с витриной, стеклянные шкафы с напитками и четыре столика под навесами. За одним сидела, обнявшись, парочка, за другим уткнулся в пластиковый стакан весьма потертого вида мужик. Остальные два пустовали. Вполне подходящее место, для того чтобы сделать паузу.

– Что-то берете? – лениво поинтересовался сидящий за прилавком парень.

Я с сомнением окинул взглядом шкафы с пивными бутылками. Нет, настроение было не то. Требовалось что-нибудь более легкомысленное. Быстренько выпить, и домой.

– Джин-тоник, пожалуйста.

Сесть я постарался спиной к мужику. Кроме стакана перед ним стояла и ополовиненная «чекушка». В таком состоянии некоторых тянет на «поговорить». Мне же одного взгляда на оплывшую, щетинистую рожу было достаточно, чтобы от такого «собеседника» держаться подальше. Впрочем, в мою сторону он и не глянул, пристально изучая что-то на дне стакана.

Джин-тоник холодными иголочками кольнул в нос, заставив зажмуриться. И тут же приятно потеплело внутри. Стыд потихоньку начал отступать. Теперь не было страшно представить, как поднимаюсь к себе на площадку и нажимаю кнопку звонка. Просто сразу же попрошу прощенья за глупое бегство. И начнем мириться… А завтра утром все будет, как прежде.

Громкий хохот прервал мои размышления. Из боковой аллейки в круг света вывалилась веселая компания. Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что компания – разномастная. Трое парней, лет под тридцать, в темных, наглаженных брюках и одинаковых светло-голубых рубахах с короткими рукавами. Вполне официальная форма, единственно, галстуков не хватает. Хотя, возможно, есть и галстуки, – сняли и спрятали в карманы. Менеджеры, торговые агенты, либо что-то подобное. Для меня представители этих профессий все на одно лицо – специалисты по «втюхиванию». Должно быть, были на каком-то корпоративном мероприятии и решили «продолжить». А две девочки с ними – совсем из другой оперы. Возраст – не больше двадцати, студентки, если не школьницы. Одна в бежевых брючках-бананах, вторая в полупрозрачной юбочке. И, как положено, голые животики, соблазнительно выглядывающие из-под коротеньких топов. Понятно, что девочек сняли и сейчас доводят до кондиции. А что их только две на троих, так в наш демократичный век не принято делиться на пары в подобных ситуациях.

– О, делаем остановку. Подзаправимся горючим, – скомандовал главный в компании, здоровенный крепышок с забавно торчащими на коротко стриженой голове ушами.

Компания шумно устремилась к прилавку, наперебой требуя «горючее». Одна из девиц, «банановая», повернулась, с сомнением изучая диспозицию.

– А мы за одним столом не поместимся.

Столики, действительно, были миниатюрными. Двоим сидеть за таким уютно, троим – приемлемо. Но уже четверым – тесновато. А пятерым, к тому же, изрядно «заправленным», один из которых, вдобавок, тянет на полтора человеко-места…

– Сдвинем два, – предложил второй из парней, с прилизанной челкой и носом-кнопкой. И поинтересовался у парня за стойкой: – Шеф, не возражаешь?

– Остальные заняты, – возразила «банановая».

Девчонка была достаточно симпатична. Даже огненно-красный цвет волос и короткая «мальчиковская» стрижка не портили ее внешность. Под топиком у нее ничего не было. Об этом свидетельствовали не только отсутствие бретелек, но и два темных кружочка, рельефно проступающих сквозь одежду.

Крепыш придирчиво оглядел посетителей. И неожиданно остановил на мне взгляд.

– А нам очкарик место уступит. Колян, сдвинь столы, пока мы заказываем.

Я почувствовал, как тело моментально напряглось. Отвратительное ощущение, знакомое с детства. Оно возникает каждый раз, едва оказываюсь в неконтролируемой ситуации. Опасность и боязнь выказать страх. Смесь, вызывающая выброс адреналина в кровь.

Курносый уже стоял рядом, отодвигал стулья, расчищая место. Снисходительно улыбался:

– Друг, пересядь.

Почему именно меня всегда выбирают? Что, я произвожу впечатление человека, с которым можно не считаться?! Ладно, если бы он меня попросил по-хорошему! Тогда я бы мог сдержаться. Например, «Извините, не могли бы вы пересесть за другой столик?» Еще лучше, если бы попросила «банановая». И томно улыбнулась при этом своими полными влажными губками. Да, тогда бы я тоже улыбнулся, пожал плечами и ответил: «Такой очаровательной девушке отказать не могу». А так… Это не просьба, а приказ получается. Не хватало, чтобы «втюхиватели» мне приказывали!

Я мрачно пробормотал:

– Мне и здесь удобно.

Парень замер растерянно:

– Че-че-че?

– Я раньше пришел! – выкрикнул, понимая, что провоцирую конфликт. Щеки и уши полыхали огнем, я «завелся».

– Шо там такое?

У прилавка тоже заметили нашу перепалку. Крепыш, сунув белобрысой длинноволосой девахе – «юбочной» – литровку водяры и стаканчики, поспешил на помощь. В два шага он оказался перед столиком. Недоверчиво смерил меня взглядом.

– Мужик, тебя ж по-хорошему просят.

Я облизнул внезапно пересохшие губы. Повторил, стараясь говорить уверенно:

– Нужен столик – ждите, пока допью.

Голос не дрожал, но прозвучал чересчур звонко, по-петушиному. Смешно как-то прозвучал. Чтобы смазать это впечатление, я поспешно сделал глоток тоника.

– Пусть допивает, что ли, – неуверенно взглянул на товарища курносый. Теперь и остальная компания, затареная напитками и пакетиками закуски, подтягивалась.

– Как же, будем мы ждать!

Крепыш нетерпеливо схватил стол, дернул его от меня в сторону.

– Столик не трогай, урод! – я сам не понял, как вырвалось.

Крепыш дернулся, развернулся, навис надо мной. Ноги налились тяжестью.

– А ну вали отсюда. Быстро!

Парни хоть и были поддатые, но «соображалки» у них еще работали. Давали мне шанс относительно достойно ретироваться. Но девчонки! Презрительно улыбались, выглядывая из-за плечей «кавалеров». Чуть ли не смеялись в лицо. Пустоголовые дуры, не понимающие, что вся их ценность сегодня сосредоточена на две ладони ниже талии.

Я решительно поставил бутылочку на стол.

– Сам вали.

Компания затихла. А рожа крепыша начала наливаться багрянцем. Я ждал, что он ударит. Сильно, наотмашь. Но он лишь толкнул в плечо. Вроде бы едва заметно, я в первый момент даже боли не почувствовал. Но стул подо мной качнулся назад и раньше, чем я успел вскочить, опрокинулся. Понимая, что падаю, и не в силах предотвратить это, я нелепо взмахнул руками…

Грохнулся я на спину. Очки слетели с переносицы, звякнули о каменные плитки. Ударился не так, чтобы очень сильно, но дух захватило. На какую-то минуту я так и застыл – лежащий с вздернутыми кверху ногами, не понимающий, чего ждать дальше.

Крепыш взял мой тоник и, растянув харю в ухмылке, начал методично выливать остатки мне на брюки.

– Пись-пись-пись! Ах, мы упали, со страху обмочились. – Он раздавил оказавшиеся на пути очки: – Да еще и очечки разбили

Компания грохнула смехом. «Банановая» ржала особенно громко, так, что даже колечко в пупке тряслось. Это я и без очков видел – ее лодыжки были в двух шагах от моего лица. И белобрысая смеялась, прижимая к мясистой груди бутылку. Их лица расплывались и казались уродливыми. Еще бы: доходяга-очкарик в мокрых штанах лежит, задрав ноги. Смешно!

Зашвырнув в кусты опустевшую тару, крепыш несильно поддел меня башмаком:

– Ползи отсюда, мокрица, пока я тебя не затоптал.

Я был раздавлен. Уничтожен. Меня унизили, как только могли. Продемонстрировали полную никчемность и беспомощность. Мне теперь было все равно, что произойдет дальше.

Я сполз с перевернутого стула, сел. Терпеть не могу маты, даже когда слышу, испытываю неловкость. Но сейчас захотелось, чтобы прозвучало что-то особо обидное. Чем можно достать эту двухметровую сволочь, я понимал.

Крепыш, готовившийся умоститься между девками, вновь оглянулся. Шумно втянул воздух.

– Ты глянь, ему мало. Ладно, я его успокою. Больше вякать не сможет.

– Ну, не надо. Не обращай внимания, – белобрысая попыталась его остановить.

– Чтобы всякая гнида на меня вякала?

Крепыш оттолкнул руку девушки, нехорошо улыбаясь, подошел ко мне. Быстро нагнулся, схватил пальцами за отворот, поднял рывком. Затрещала рвущаяся рубашка. Если бы я и попытался сопротивляться, ничего бы не вышло. Сила, вес, рост у нас были несопоставимы. И драться я не умел. Будь под руками хоть что-то, способное изувечить, убить, я бы это сделал. Попытался бы сделать, не задумываясь о последствиях.

– Плюс три черных, – неожиданно прозвучал за спиной глухой хрипловатый голос. Кулак, прицелившийся мне в лицо, замер. Крепыш подозрительно уставился туда, откуда долетели слова.

– Ты это мне сказал, вонючка?

– Тебе. Еще добавить?

– Ща я тебе добавлю.

На глазах багровея, крепыш отшвырнул меня в сторону, аж пуговки с рубахи посыпались. С трудом, но на ногах я устоял. И тут же изумленно оглянулся на происходящее.

Сидящий за крайним столиком бомжистого вида мужик невозмутимо разглядывал крепыша. Тот уже был рядом, опрокинул один стул, буцнул ногой второй. И внезапно пошатнулся. Попятился, смешно хватая воздух руками.

Компания тоже наблюдала за происходящим, видимо не понимали, в чем прикол. Девушки неуверенно захихикали. А крепыш схватился за грудь, развернулся, пошел, спотыкаясь, назад. Лица его я без очков рассмотреть не мог, лишь похожее на вареную свеклу пятно.

Взвизгнув, красноволосая попыталась отодвинуться, но не успела. Ноги у крепыша подкосились, и он повалился на нее и дальше, на стол, сметая все, что там было.

– Пашка, хватит прикалываться! Ты ж водку разлил! – заорал, вскакивая, курносый.

– Дурак! Мне же больно! – капризно ныла «банановая», пытаясь выбраться из-под поверженной тела.

– Мож, ему плохо? – предположил третий из парней. – Паш, ты че?

Крепыш не отвечал. Лежал, грузной тушей навалившись на столик. Ноги его вдруг быстро задергались. И замерли.

– Гля, морда какая красная, – опасливо привстал со своего места третий.

– Водку жрать надо меньше, – зло прошипела красноволосая, наконец-то выбравшаяся из-под стола. А блондинка быстро схватила крепыша за запястье.

– Скорую вызывайте. Вдруг у него инфаркт.

– Да ну! Паш, хватит придуриваться, – курносый потряс приятеля за плечо. – Девок напугаешь.

– Точно инфаркт! Я пульс найти не могу. Нас же в медухе учат, – испуганно зашептала блондинка. И крикнула выглядывающему из-за прилавка продавцу: – Скорую вызывай быстрее!

Я вздрогнул от неожиданного прикосновения, оглянулся. Мужик стоял рядом, сжимая за горлышко опустевшую на две трети бутылку.

– Хватит смотреть, не в театре. Когти рвать нужно, пока скорая и милиция не приехали.

Заставлять повторять приглашение я не стал, вслед за спасителем нырнул в темноту. Я был моложе и трезвый, но без очков, потому не отстать, не потерять его из виду оказалось трудновато. Не разбирая пути, мы промчались сквозь парк, через дорогу, мимо домов, выстроившихся на краю квартала. Остановился мужик лишь у забора детсадика, спрятавшегося в глубине двора. Вытер рукавом лоб, потом запрокинул голову, глотнул прямо из горлышка. Довольно икнул и, подмигнув, протянул бутылку.

– Засосешь?

– Нет, спасибо.

– Тогда я добью.

Вторым глотком он опорожнил посуду. Поинтересовался:

– Закурить будет?

– Не курю.

Грустно шмыгнув носом, незнакомец кивнул:

– Ладно, тогда пора по домам. Ты без очков не заблудишься?

– В своем микрорайоне и на ощупь дорогу найду. – Я помедлил, а затем решился: – Спасибо.

– За что? – удивленно поднял брови незнакомец.

– Что козла того остановил, он бы меня отметелил. У него что, в самом деле, инфаркт? Не слишком ли ты его жестоко?

– Может, и инфаркт, я тут при чем? – пожал плечами мужик. – А ты сам нарвался. Зря.

То, что нарвался я сам – факт. Такая уж натура дурацкая, ищу неприятности, вместо того, чтобы от них уклоняться. Но что касается инфаркта… Там явно был какой-то подвох. Не мог молодой здоровяк ни с того, ни с сего кони кинуть.

– Я слышал, как ты ему сказал «плюс три…»

– Тсс! – резко оборвал он меня, прижав к губам палец. – Не повторяй, чего не понимаешь.

– Значит, это ты его… Но как? Он ведь и подойти не успел.

– Ничего я с ним не делал! – возмущенно дернул плечами мой собеседник. – Вот прилип, как банный лист! Просто добавил баллы. Откуда я мог знать, что он уже на примете? Что это последней каплей станет? Забрали и забрали его, не бери в голову.

Я смотрел на него, как завороженный. Самый обыкновенный бомж, таких видел я сотни копающихся в мусорных баках, выуживающих пустые бутылки из урн или тупо куда-то бредущих. Опухшая щетинистая физиономия, грязные потертые пиджак и брюки, разбитые башмаки неопределенного цвета и фасона. И запашок соответствующий: давно немытого тела, застарелой мочи и перегара. Я бы и взгляд на нем лишнюю секунду задерживать не стал, не то, что беседовать.

– Так ты что же… демон?

– Ты совсем не думаешь, когда говоришь? – укоризненно покачал головой мужик. – Я же тебе говорю – баллы добавляю.

– Значит, работаешь на них.

– На них все работают. Вот ты на того кренделя разозлился, черный балл ему зачислил. А я от себя три добавил. За то, что силу против слабого использовал, за то, что унизил в глазах других, и за то, что очки тебе растоптал, физический недостаток твой высмеял.

От такого расклада я опешил.

– Я тоже ему баллы начислил?

– Все начисляют, когда искренне зла или добра кому-нибудь желают. Соответственно, один черный или один белый. И себе такой же получают, чтобы справедливо было. Между Ними, – он многозначительно ткнул пальцем в небо, – соревнование настоящее идет, каждая сторона норовит побольше душ зацапать. Как только просекут, что кто-то достаточно насобирал, сразу – цап, иди сюда! Инфаркт, там, рак или руки на себя наложишь, это неважно. Как Им приспичит. Главное, душа достается тем, каких баллов больше.

Он замолчал. Еще раз с сожалением заглянул в горлышко бутылки, словно она могла опять наполниться. Убедившись, что чуда не произошло, запихал ее в боковой карман. А я растеряно пытался подсчитать, сколько раз людям зла желал. По всем раскладкам выходило – много. Больше, чем добра. Последние три года Иришке чаще всего доставалось.

– Значит, каждый раз, желая человеку зла, мы получаем той же монетой? И ты тоже получил три черных?

– Я – нет. На меня это правило не распространяется. Могу начислять кому угодно и сколько угодно, по собственному соображению. – Он улыбнулся, заметив недоумение на моем лице. – Ладно, расскажу, так и быть. Дело в том, что один раз я свою норму выполнил. Умер я, проще говоря. Глупо получилось, но это всегда глупо выходит. Работал я таксистом. Последний вызов был – понадобилось женщину срочно в роддом везти. Час пик как раз, пробки по городу. А тут она рожать вздумала, прямо в машине. Муж испугался, меня торопить стал. Я и повелся. Попробовал по встречной проскочить. И вмазался в «джипер», лоб в лоб. Мужа с женой в реанимации вытащили, даже ребеночка спасли. А я – насмерть. Как умирал, рассказывать не буду. Вроде, все уже знают, как оно там. Свет, коридор, жизнь прокручивается до самого рождения – все так и есть. Вот что дальше происходит, никто из вернувшихся не признается. Потому что просто так назад никого не отпускают, у каждого есть причина. Со мной ситуация получилась запутанная. Баллов у меня примерно одинаково было. Белых чуть больше, так что они меня принять готовились. Но пассажиры мои, и водила джипа, когда вмазались, по баллу черному записали с испугу. Вроде мелочь, но чтобы расклад поменять, хватило. Да только кто ж ТАМ душу за здорово живешь уступит? Так и не смогли Белые с Черными к согласию прийти. И предложили мне по земле погулять, другим баллы начислять, пока они к окончательному решению не придут. Доверие мне, потому как при жизни ни к одной из сторон я, получается, склонности особой не имел. Такая история.

Незнакомец насмешливо подмигнул:

– Все, теперь по домам.

Не прощаясь, он развернулся и заспешил к зияющей в заборе дыре. Я тупо смотрел ему вслед, переваривая услышанное. И вдруг испугался. Окликнул:

– Постой!

Мужик уже взялся за согнутые прутья, готовясь нырнуть в лаз. Я был почти уверен, что не послушается, сбежит. Но он оглянулся, выпрямился.

– Зачем ты мне рассказал?! – торопливо начал я. – Это же, наверное, страшная тайна? Ты что, знаешь… Меня тоже сегодня заберут? Черные?!

Мужик с полминуты удивленно таращился на меня. Затем хрипло захохотал.

– Откуда же мне знать, сколько ты насобирать успел и каких? Я начисляю, считать – не моя забота. А рассказал почему… Ты ж сам с расспросами пристал.

– И не боишься, что тебя накажут за это?

– За что? Это ты сейчас каждому моему слову доверяешь. Завтра проснешься и усомнишься во всем. Мозги человеческие так устроены, что очевидное не принимаем, если оно противоречит той глупости, которой нас пичкают.

Он еще раз ухмыльнулся и проворно юркнул в пролом. А я остался стоять посреди пустынного, погруженного в полуночную тишину двора. Желтомордая луна по-прежнему насмешливо разглядывала меня сверху. Если бы не порванная рубаха и отсутствие очков на носу, то ничего бы и не напоминало о случившемся. Незнакомец был прав. Я уже начинал сомневаться в рассказанной им истории. Вообще в том, чему свидетелем стал. Пора было возвращаться домой. Там меня ждали Иришка и жизнь, в которой существовали подвыпившие компании, наглые верзилы, бомжи, драки, внезапные приступы инфаркта миокарда.

Но, разумеется, не было места начисляющим баллы.

Секунды до счастья

Чем ближе к парку, к началу аллейки, к скамеечке, возле которой договорились встретиться, тем сильнее Олег нервничал. Обязательно ведь окажется – что-то не предусмотрел, не учел. Вот рубашку утром гладил, а теперь сомнение – не осталось ли мятых складок на спине? И ведь не проверишь! И джинсы все-таки нужно было постирать! Какие-то они замусоленные, что ли. А туфли? Ну, других все равно нет, не идти же на свидание в кроссовках. Что еще? Букетик хризантем не слишком ли мал? Не выглядит так, будто он жмот? Когда покупал, думал: «скромненько, но со вкусом». А вот теперь не уверен. И зачем было брать белые? Вдруг этот цвет что-то там означает? А он ведь в этом абсолютно не разбирается. Вот гадство, что же заранее не догадался в инете порыться?! Наверняка где-то это все объясняется.

Страхи становились все более иррациональными. Вдруг он вообще ее не узнает? Не спрашивать же всех девушек подряд: «Вас, случайно, не Ниной ли зовут? Вы не на свидание со мной пришли?» Идиот! Нужно было распечатать фото, то, на котором она на диване, с плюшевым медвежонком, и с собой захватить. Нет, это уже чушь полная в голову лезет! Он столько раз на нее любовался, что не узнать просто не может.

Ну хорошо, узнает. И что скажет? «Привет, это я, Олег». А дальше? Идиот, как есть идиот! Вот не умеет он с девушками знакомиться, не-у-ме-ет! До двадцати восьми дожил и ни разу не знакомился сам.

Где-то в глубине назойливо теребило желание развернуться и быстрее, пока не поздно, уйти. Украдкой выбросить по дороге этот дурацкий букет и бежать сломя голову в свою холостяцкую берлогу. Там все так знакомо, уютно. Сделать чашечку кофе, взять плитку шоколада и за комп…

Олег упрямо потряс головой. Ну уж нет, ни за что! Коль решился, то будь, что будет!

А начиналось банально, обыденно. Замигало системное уведомление: «Принять сообщение от человека, которого нет в вашем списке контактов?» – «Принять». И вот уже улыбающаяся рожица смайлика на экране. «Привет!» – «Привет!» Ответил скорее машинально. Обычно Олег всех этих «интернет-подружек» отшивал сразу, одной кнопкой «Отклонить». Не любил пустую, бесполезную трату времени. А в этот раз почему-то ответил. Может быть, из-за того, что в работе образовался простой, сентябрьское сезонное затишье. Или из-за особо тоскливого, муторного настроения в тот день.

Девушку звали Инга. Во всяком случае, ник у нее был – «Инга». А паспортные данные в «аську» никто писать не обязан. Работала она где-то рядом, через две улицы, а вот жила на другом краю города. Но какое это имеет значение в «виртуальном пространстве»?

Должно быть, Инге тоже было одиноко в тот день. Или просто хотела поговорить, «излить душу» кому-то далекому и незнакомому, перед которым позже не станет мучительно стыдно за минутную слабость. Олег понимал это, у самого иногда случались подобные порывы. Но он умел преодолевать их, считал, что мужчина должен быть сильным.

Как бы там ни было, к концу рабочего дня он знал уже об Инге немало. Что ей двадцать пять, что два года назад она окончила институт и теперь работает дизайнером в мебельном салоне. Что живут втроем: она, мама и большущий рыжий кот Мурзик. Что любит рисовать, слушать музыку, читать книжки и ходить в театр. Только в театре «тысчу лет не была», потому как не с кем. Ни подруг, ни друзей, ни… Нет, о личной жизни Инга не стала распространяться, но Олег и сам догадался, не маленький.

Спустя два дня, ближе к обеденному перерыву, девушка постучала снова. «Привет! Ты почему молчишь?!» Олег даже опешил немного. Он и не собирался продлевать интернет-знакомство. Поболтали, и хватит. Но сказать об этом прямо было совестно. И их заочный разговор продолжился.

А потом у Инги умерла мама… «Привет! Что-то давно тебя в инете не видно?» – «Привет. Отгулы брала. У меня мама умерла». Можно услышать слезы в словах на экране? Наверное можно, если сам когда-то прошел через эту боль. Олег старался поддержать, утешить, отвлечь, хоть сам не верил, что сможет помочь пережить горе. Писал каждую свободную минуту, изо дня в день. Но Инга сказала – получилось. «Я думала, что теперь осталась совсем одна, что никому не нужна в этом мире, и мне никто не нужен, и жить дальше бессмысленно. А теперь вижу, я была не права».

И Олег понял, что у него появился Друг, какого еще в жизни не было. Эта девушка, которую он даже не видел ни разу, знала о нем столько, сколько никто не знал, даже отец. Нина (Уже не Инга – ник теперь был ни к чему, – Нина Аркатова) стала частью его жизни. И он испугался, что Сеть слишком хрупка и ненадежна, что связывающая их ниточка может оборваться в любую минуту.

Встретиться «в реале» Нина долго отказывалась. Боялась. Даже фото высылать не хотела. А когда все же поддалась уговорам, прислала, испугался Олег. Потому, что понял – Нина красивая. Очень красивая. Слишком – для него. Не яркой внешней красотой, а как то так… изнутри. В толпе промелькнет, внимания не обратишь. Но если остановишься, встретишься взглядом – не сможешь отвести. Как же такая девушка может быть одинокой?! Да вокруг нее парни, наверное, стаями ходят!

Олег промучился всю ночь, а на следующий день решился и спросил, прямо, в лоб. «Я так и знала! Поэтому и не хотела фотки слать. Ну и что, что красивая? Ты думаешь, в этом счастье? Да, парней, желающих познакомиться, хватает. А дальше? Планы у всех одни и те же: заработать на квартиру, обставить, сделать евроремонт. Купить крутую «тачку». Если квартира есть – взять побольше, в центре. Или дом. В два этажа. С бассейном. Если есть «тачка» – поменять на еще больше «навороченную». А для души – футбол, ресторан, водка с приятелями, сауна с девочками. Нет, я не спорю, наверное, это правильно. Быть, как все. Только скучно. Если так жить, то можно и вообще не жить».

Можно и не жить… С девяти до восемнадцати на работе. Затем маршрутками – домой. По дороге – заскочить в магазин за хлебом. Наскоро поужинать, и за комп, в инет, до одиннадцати, двенадцати, часу ночи. Как получится. Утром – умыться, побриться, позавтракать и вновь в маршрутку, на работу. На выходных сбегать на рынок, запастись какими-никакими продуктами на неделю. Остальное время – за компом, в инете. Когда глаза начинают вылезать на лоб – диван и книжка. Исключительно фантастика. Чем дальше от окружающей реальности, тем лучше. Месяц за месяцем, год за годом. Можно и не жить…

Они решились.

До угла забора оставалось метра три. Уже два. Меньше. Вот сейчас. Олег даже дышать перестал, дойдя до конца переулка. Неширокое шоссе убегало вниз, к реке и дальше – за город. А сразу же за ним начинался парк. Аллейка, бегущая к монументу с вечным огнем. Сейчас здесь пусто, в этой части парка многолюдно бывает лишь по праздникам, когда нагоняют толпы школьников с цветами. А сейчас – только одинокая фигурка девушки у крайней лавочки. Голубые джинсы, бежевая шерстяная кофточка, сумочка на плече. Стоит почти спиной к переулку. Но Олег все равно узнал. Неужели опоздал?!

Он испуганно вскинул руку с часами к глазам. Нет, еще шесть минут. Это Нина пришла раньше и теперь ждет. Переминается с ноги на ногу. Видно, как пальцы теребят застежку на сумочке. Волнуется? Почему-то решила, что Олег должен идти по тротуару вдоль шоссе, со стороны троллейбусной остановки. Должно быть, сама так пришла. А он то пешком от самой маршрутки бежал, напрямик, переулками!

С того места, где Нина стоит, троллейбусную остановку хорошо видно. И видно, что там пусто, и за шесть минут уже никто дойти оттуда до аллейки не успеет. Решила, что он опаздывает? Или передумал? Олег облизнул пересохшие губы. Может быть позвать? Совсем идиот, да? Через дорогу кричать. Сейчас он подойдет сзади, Нина оглянется на звук шагов…

Слезы застилали глаза. Лариса досадливо смахнула их рукой. Дура! Дура! Тысячу раз дура! Все сама испортила! Всю жизнь сломала! Как же это так вышло? Доигралась, да? Нравились острые ощущения, оценивающие взгляды мужчин, комплименты. Зачем на Галкины уговоры поддалась? Поздно, время не вернешь.

Галка работала у них на фирме юристом уже третий год и числилась подругой. Должна же быть у женщины подруга, даже если она зам. директора! И в Днепропетровск Лариса ее взяла тот раз и как юриста и как подругу. Нужно было встретиться с потенциальными партнерами, людьми денежными, но слегка непонятными, на предмет «поговорить».

Встреча прошла очень хорошо. Ребята в Днепре были не жадные, мыслили с размахом, с перспективой. Сразу запахло большими деньгами. Тут же и договор подписали. И, чтобы закрепить, отправились в ресторан.

Ресторан был, видимо, «свой», прикормленный, потому как встречали их там шикарно, по-королевски. Погудели всласть, до полуночи, до закрытия. Могли бы и дальше сидеть, никто не гнал. Но ребята предложили продолжить вечеринку в более непринужденной обстановке, в сауне.

Против сауны Лариса ничего не имела. Попариться, попить коньячку с хорошими людьми. Но в этот вечер чувствовала, что устала, что отключится «на раз». Потому и решила отказаться.

А вот Галка ухватилась за предложение сразу. Глазки загорелись, на щечках румянец проступил. Должно быть, уже тогда начала фантазировать, чем эта сауна может закончиться. Да и то сказать, здоровая тридцатилетняя баба – и одна. Мужика ведь любой хочется. А днепряне – ребята заметные во всех отношениях.

Лариса понимала, что это сейчас все события выглядят логичными и предсказуемыми. А тогда не устояла, когда насели на нее втроем, поддалась уговорам. Убедила себя, что идут лишь попариться, отдохнуть. Не такие уж они с Галкой красотки, да и не очень молоденькие, чтобы днепряне чего-то еще захотели. Что им, девок в городе мало? Деньги есть, на любой вкус заказать можно.

Сауна была рядом, и ехать никуда не пришлось. Вышли из ресторана, прошли метров пятьдесят, и на месте. Здесь их тоже встречали, как хозяев. Столик накрыт, парилка приготовлена.

Дальнейшее Лариса помнила уже отрывочно, как сон. Или коньячка было выпито слишком много, или был он какой-то особенно крепкий. Днепряне вели себя вполне корректно, не переступали границы дозволенного. Вот только границы эти, благодаря Галкиным усилиям, становились все прозрачней и прозрачней, пока не размылись вовсе. Может быть, партнеры, и в самом деле, собирались лишь культурно отдохнуть, но какой же нормальный мужик устоит перед тем, что начала вытворять слетевшая с тормозов юрисконсульт?

Лариса понимала, что события начинают принимать нежелательный оборот, но как-то смутно. Реальность постепенно превращалась в сон. И сон был, стоит признаться, приятный.

Проснулась она на следующий день, далеко после полудня, в гостиничном номере-люксе. И как только вспомнила, что произошло ночью, ужаснулась. А если Саша узнает?! Пять лет вместе прожили, и мысли не было, чтобы с кем-то другим переспать, а тут вдруг такое… Бесцеремонно растолкала еще дрыхнущую Галку. Сонно зевая, та рассказала, что в сауне гудели до утра, а потом днепряне привезли сюда, устроили, пожелали «спокойной ночи» и разъехались по домам. Судя по всему, юрисконсульт была мероприятием очень довольна, и состояние подруги понимать не хотела. Но «не болтать» пообещала.

Две недели Лариса жила в страхе, постоянно ожидая, что выплывет. Потом успокоилась, убедила себя, что раз никто не узнал, то как бы и не было ничего. Оказалось, зря.

По субботам муж халтурил, вел компьютерные курсы. К обеду занятия заканчивались, он заходил в офис, ждал, пока Лариса освободится, и они шли куда-нибудь прогуляться. Так было и вчера. Только Саша выглядел странно. Молчал или отвечал невпопад, смотрел куда-то в сторону. В конце концов они поссорились, вернулись домой и молчали весь вечер. А сегодня утром Лариса решила выяснить отношения. Вот тогда Саша и спросил о Днепре. И об оргии в сауне.

Это было как удар обухом по голове. Она не нашла ничего лучшего, как возмутиться: «Ты что ерунду всякую придумываешь?! По-твоему, в баню ходят, чтобы потрахаться? Как тебе вообще такое в голову пришло?! Ты что, меня проституткой считаешь?!» Решила, что нападение – лучший способ защиты. Что самая разумная тактика – все отрицать. И пошло-поехало. Распаляла и себя и мужа, подсознательно стараясь заставить его сказать какую-нибудь гадость. Чтобы сразу стать жертвой, обидеться, расплакаться, уткнувшись носом в подушку. Какие у него могли быть доказательства? Галка-сучка насплетничала? Разве ей можно верить?! Сочиняет из зависти, что у самой мужа нет!

Он рассказал.

По субботам в офисе практически пусто, у рядовых сотрудников выходной. Саша сидел в пустом холле, ожидая жену. Рядом с кабинетом юриста. Дверь закрыли неплотно, и было слышно, как Галка болтает по телефону с какой-то подружкой. Делится впечатлениями о поездке.

«Лариса, зачем ты это сделала?» И тут как затмение нашло. «Зачем?! Да хоть потрахалась с нормальными мужиками! И вообще, это моя работа, понял?! Ты думаешь, так просто деньги зарабатывать? Не можешь семью содержать, значит, и не выступай!» Саша побелел, как мел. Достал из кладовой сумку, начал собирать свои вещи. «Ты куда собрался?!» – «Я думал, мы любим друг друга. Ошибся» – «Ну и вали! И учти, здесь все – квартира, машина – на мои деньги куплено! Отсудить даже не пытайся!» – «А мне от тебя – ТАКОЙ – ничего не нужно».

Он ушел, и сразу стало тихо и пусто. И бешенство сменилось отчаянием. Лариса пыталась бороться. Главное, пережить первые мгновения, потом станет легче. Но не здесь, не запертой в четырех стенах. Вырваться за город, гнать, гнать по пустому шоссе, ни о чем не думая. Пока все как-нибудь образуется.

Почти не снижая скорость, Лариса повернула направо. Слезы опять мешали смотреть. Хорошо, что сейчас воскресенье, и дорога еще пуста. Скорее прочь из города!

Откуда взялся этот парень в светлой рубашке?! Она даже понять не успела. Только удар, и колеса подпрыгнули на чем-то жутко хрустнувшем. И букет хризантем швырнуло в лобовое стекло, разбросало в разные стороны. Не до конца сознавая, что произошло, Лариса затормозила, распахнула дверцу. Позади на асфальте лежал человек, и темное пятно расползалось от его головы. А рядом на обочине замерла девушка в бежевой кофточке. Ужас на лице, кулачки прижаты ко рту. Подняла глаза на Ларису: «Что же вы наделали?!»

Парень, девушка, разбросанные по асфальту цветы. «Что же я наделала?» Побледневшее Сашино лицо, сумка в руках, щелчок закрываемой двери. «Что же я наделала?!» Мыслей больше не было. Никаких. Лариса вернулась в машину, серая «мазда» взвыла, набирая скорость, понеслась вниз к мосту. Быстрее, еще быстрее! Брызнули осколки огражденья, и серая колышущаяся лента реки рванулась навстречу.

Wolk: Как тебе рассказ?

Irenel: Хорошо. Только почему конец такой страшный? Я до последнего надеялась…

Wolk: А в жизни всегда так. Надеешься, что вот оно уже, счастье. И – облом!

Irenel: Ты не веришь, что счастье существует?

Wolk: А ты веришь?

Irenel: Не знаю. Хотелось бы. Иначе зачем тогда все?

Wolk: Что «все»?

Irenel: Жизнь.

Wolk: Может быть, и незачем.

Irenel: L

Wolk: L

Irenel: Послушай, если я попрошу…

Wolk: Что?

Irenel: Перепиши окончание рассказа.

Wolk: Зачем?

Irenel: Пусть хотя бы они, вымышленные, будут счастливы.

Олег даже подпрыгнул от неожиданного визга тормозов. Капот серой «мазды» замер в нескольких сантиметрах от его ног. Женщина в темных очках сидела, уцепившись в руль. Затем распахнула дверь, закричала:

– Идиот, ты куда под колеса лезешь?!

Олег только рот раскрывал, как выброшенная на берег рыба. Но Нина уже была рядом, уцепилась обеими руками в рубашку, тащила его с проезжей части. И тоже кричала в ответ:

– Вы чего кричите?! Смотреть надо, куда едешь! Вы же могли его сбить!

Убедившись, что опасность позади, пытливо заглянула в глаза:

– Олежек, с тобой все в порядке? Испугался?

Он только глупо улыбнулся в ответ:

– Ага.

– Ну успокойся, все нормально, все обошлось. А цветы – мне?

– Ага.

Хотел отдать, но руки у Нины были заняты. Она по-прежнему держала его за плечи, будто боялась выпустить. И тогда Олег сделал единственно разумное, что пришло в голову. Обнял девушку свободной рукой, притянул к себе…

Лариса сидела, растерянно наблюдая за целующейся парочкой. А ведь действительно, смотреть надо, куда едешь. Запросто могла сбить парня. И вообще, куда это она собралась? Само собой ничего в жизни не образуется. Дров достаточно наломала, исправлять пора.

Достала мобильник из сумочки, набрала номер мужа. Только бы ответил!

«Да?» – «Сашенька, милый, я дура, просто дура! Я без тебя не могу, понимаешь? Прости меня, пожалуйста. Что хочешь для тебя сделаю, только прости. Хочешь, брошу эту проклятую работу? Хочешь? Ты только вернись, хорошо?»

Wolk: Теперь лучше?

Irenel: Да, гораздо лучше!

Wolk: Только в жизни так не бывает.

Irenel: Ты не веришь, что люди могли познакомиться в инете, встретиться и быть счастливы?

Irenel: Ау, ты где?

Wolk: Здесь я. А ты веришь в такое?

Irenel: Не знаю. Со мной такого не случалось. Но я не показатель. Мне по жизни не везет.

Wolk: С чего ты взяла?

Irenel: Знаю.

Wolk: Можно вопрос?

Irenel: Да.

Wolk: В реале тебя Ирой зовут?

Irenel: Ага. Не трудно догадаться, да? Ира – Iren. А el – сокращение от эльф. Ира-эльф. Смешно?

Wolk: Нет, красиво.

Irenel: А тебя в реале как зовут?

Wolk: Олег.

Irenel: Олег?! Так ты рассказ о себе написал?

Irenel: О нас?!

Irenel: Але? Куда ты исчезаешь?

Wolk: Ты не обиделась?

Irenel: Из за рассказа? J Конечно нет! И вообще…J

Wolk: Что?

Irenel: Ты любишь в парке гулять? ;-)

Wolk: Угу.

Irenel: Сегодня погода хорошая. ;-)

Wolk: Угу.

Irenel: Олег, это не честно! Я что, должна тебя на свиданье приглашать? В рассказе было наоборот!

Wolk: J Так то в рассказе!

Ира улыбнулась, подмигнула веселому смайлику на экране. Она не видела, как тают тени предыдущей реальности. Реальности, в которой Wolk не стал менять концовку рассказа. Ответил, что сам знает, что ему писать, и их разговор на этом оборвался. В которой Irenel показалось, что последняя ниточка, связывающая ее с этим миром, лопнула. В которой она выключила комп, налила в стакан минералки, достала из нижнего ящичка упаковки димедрола, закупленные еще неделю назад, когда последний раз отважилась выйти из комнаты…

Та реальность больше не существовала. В общем-то, никогда не существовала теперь. А в этой – за окном светило нежаркое сентябрьское солнце. И где-то рядом, может быть, в нескольких секундах, ее ждало счастье.

Семь дней в раю

День первый

Квартира Артему понравилась. Чистая уютная комната с мягкой кроватью-полуторкой, шкафом, креслами и цветным телевизором на тумбе в углу, кухонька с холодильником и колонкой, санузел, застекленная лоджия. До пляжа далековато, зато район тихий. Удовольствие омрачала лишь запрошенная хозяйкой цена. Честно говоря, Артем рассчитывал уложиться в гораздо меньшую сумму. Но бархатный сезон в этом году выдался необычно многолюдным. Как будто плотину прорвало – в предпоследнюю неделю лета толпы отдыхающих, в основном россиян, устремились в Крым, к морю. Местные удивились такому обстоятельству, но не растерялись. И теперь Артем ощущал некоторый финансовый вакуум в своем кошельке. Впрочем, на неделю приличного отдыха денег должно было хватить с запасом.

Пока решился вопрос с жильем, стрелки на часах успели перевалить за три, а терять солнечный летний день не хотелось. Так что он быстро рассовал по углам свой немногочисленный багаж, переоделся в шорты и майку, бросил в пакет плавки и полотенце и вышел на улицу.

Двор, окруженный аккуратными, ухоженными пятиэтажками, утопал в зелени. Артем с удовольствием набрал полную грудь чистого, с легким ароматом хвои, воздуха. Все, заботы на время в сторону, начинаем расслабляться.

Первоначально ехать на юг собирались всей семьей. Но сначала у Лики случился, как обычно, аврал на работе, затем срочная командировка, затем кто-то заболел. Артем отодвигал собственный отпуск все дальше, дальше. В конце концов, отодвигать оказалось некуда, начало сентября совпадало с началом большого вкусного проекта с серьезным внедрением и серьезными деньгами. К тому же Риточка должна была идти в первый класс. Замечание о сорванном летнем отдыхе обернулось выяснением отношений. Затем переросло в скандал. Последние два года скандалы в их семье стали регулярными, как квартальные отчеты. Но этот показался Артему последней каплей. Может быть, Лика говорила в сердцах, не задумываясь над словами, стремясь ударить побольнее. Но фраза «Да кто тебе сказал, что я тебя любила? Просто дурой была!» – все же прозвучала. Он схватил сумку, уже давным-давно приготовленную к отпуску, хлопнул дверью и поехал на вокзал. А оттуда – в Крым.

– Добрый день! Тоже приехали позагорать?

Крепкий плечистый парень, ровесник Артема или чуть моложе, сидел на лавочке в тени софоры и дружелюбно улыбался.

– Да. А Вы здесь живете? – Артем подошел ближе.

– Квартирую, как и Вы. – Парень привстал, протянул руку: – Будем знакомы, Дмитрий.

– Артем. Давно уже здесь?

Дмитрий снимал квартиру в этом же подъезде, только на первом этаже. Приехал накануне, и тоже на недельку. Но в отличии от Артема, он был убежденным холостяком. «Женщины требуют слишком много времени. И денег». С этим утверждением трудно было не согласиться. Да и новый знакомый, судя по всему, умел убеждать собеседников. И располагать к себе. «А как ты думал? Профессиональная необходимость. Я ведь журналист. «Московский Комсомолец». Читаешь наше издание, нет?»

Общительность соседа Артема устраивала вполне. Сам он с людьми сходился медленно, со скрипом. А так – в первый же день появился приятель, который, судя по всему, сделает неделю отдыха не скучной.

– Ты что, на пляж собрался? – Дмитрий кивнул на пакет. – Разочарую. Сегодня штормит, пляжи закрыты. Нет, в море залезть можно, если не боишься в первый же день ноги об камни побить. Я вот не рискую, подожду до завтра.

Заметив гримасу разочарования, он сочувственно улыбнулся:

– В любом случае сходи прогуляйся на набережную. В Алуште уже бывал? Тогда не заблудишься. Извини, сегодня не могу составить компанию, мероприятие намечается. Если не против, завтра утром на пляж вместе сходим.

Набережная встретила запахом моря, многолюдьем и резким ветром, иногда приносившим с собой соленые брызги. Артем постоял у входа на полупустой пляж, наблюдая за редкими смельчаками, прыгающими в полутораметровые волны прибоя; прошелся вдоль бесконечной вереницы лотков, скользя взглядом по бесполезному хламу, заполняющему прилавки, и, в конце концов, купил пару вяленых бычков, бутылку «Белого Черниговского» и устроился на каменном парапете, наслаждаясь воздухом, солнцем и бездельем.

Через полчаса пиво закончилось, от бычков остались лишь головы и «перышки», зато необходимое для бездумного отдыха состояние было достигнуто. И снующие по набережной женщины стали значительно привлекательней. Артем щупал взглядом скрытые под легкой, иногда полупрозрачной материей сарафанчиков, маечек, купальников груди. У некоторых явственно угадывались натягивающие ткань соски. Как вот у этой, темноволосой…

Женщина неожиданно улыбнулась, шагнула к нему. Артем поспешно отвел глаза. «Черт, неловко вышло, подумает бог весть что…»

– Артем? Артем Титаренко?!

– Да… – он посмотрел на подошедшую. Кто такая? Откуда она его знает?

– Ты что, не узнал?

– Э… Нет, почему же…

В лице женщины определенно было что-то знакомое.

– Вижу, не узнал! – она неожиданно засмеялась. – Давай вспоминай: Харьков, универ, Оксана Коваль. Нет, эту фамилию ты, может, и не вспомнишь. Оксана Гридецкая.

– Ксюха? – Артем даже рот открыл от удивления. – Вот так встреча!

Много-много лет назад с Оксанкой Гридецкой они в одной группе изучали прикладную математику. Да что там в одной группе! Дружили когда-то. Оксанка была у Артема первой девушкой.

Нет, не правда. Не была она его девушкой. Просто нравилась очень, а что с этим делать, не знал. В конце концов, попытался, как мог, объясниться в любви. Оксана выслушала внимательно, участливо. Сказала, что очень ценит его. Как друга. А любимый парень у нее уже есть. В армии служит.

Потом этот «любимый парень» вернулся. Гридецкая вышла замуж, поменяла фамилию. Через год стала мамой, ушла в академку. Артем встречал ее еще пару раз в коридорах универа. Тогда все ограничивалось банальным «привет, как дела?» А теперь, через столько лет, узнала.

Он с интересом окинул взглядом бывшую однокашницу. Да, между той восемнадцатилетней девушкой и стоящей сейчас перед ним тридцатипятилетней женщиной было мало общего. Бедра стали шире, грудь заметней, во всей фигуре добавилась некоторая мягкая округлость линий не переходящая, к счастью, в излишнюю полноту. Пожалуй, теперь Оксана выглядела еще привлекательней, аппетитней, что ли.

– Чего ж ты молчишь? Выкладывай, как живешь, чем занимаешься? Женат, да? Семьей на отдых приехали?

– Нет, я здесь один. А вообще, вроде как женат. – Артем и сам не понял, зачем добавил это «вроде как». Само с языка сорвалось. Может быть оттого, что у Оксаны обручальное кольцо было, против ожидания, на левой. – А ты? Уже не замужем?

– Одиннадцать лет уже не замужем. А тут мы в санатории «Слава» отдыхаем, вдвоем с Максиком. Помнишь его? А, да ты его и не видел, наверное. – Гридецкая оглянулась, высматривая сына на набережной, и заметив, радостно помахала рукой: – Макс, я ось! Йды швыдше!

К ним подошел высокий худощавый паренек с копной собранных в хвостик слегка вьющихся волос.

– Вот, познакомьтесь. Это мой сын, Максим. Мы з Артэмом вчилыся разом, у Харкови.

– Дуже прыемно.

– Привет-привет.

– Вы росиянын?

– Да нет, украинец. А почему ты спрашиваешь?

– Чому ж вы ридною мовою нэхтуетэ?

Должно быть, выражение лица у Артема было довольно глупым, потому как Оксана рассмеялась.

– Максимка у меня патриот. Мальчики, чего мы тут стоим? Идемте хоть где-нибудь сядем, поболтаем. Тёма, я ж у тебя все-все должна выспросить!

Они взяли по тарелочке плова, лаваш, еще одну бутылку пива, и устроились за столиком под парусиновым тентом. Гридецкая (Коваль была какой-то чужой, незнакомой фамилией и никак не хотела липнуть к своей хозяйке) болтала и болтала без умолку, с явным удовольствием. И с каждой минутой Артем все полнее ощущал, что напротив него сидит не какая-то малознакомая симпатичная женщина, а та самая Ксюха, подруга из далекой молодости.

Вскоре он уже знал всю, в общем-то, банальную, историю ее замужества и последующей жизни. «Любимый хлопчик» оказался тряпкой и неудачником, мечтающим получить от жизни все и сразу, но не желающим для этого прилагать усилия. Попытки схватить удачу за шиворот закончились в компании банки самогона и таких же обиженных на всех и вся приятелей. Оксана терпела не долго, послала «благоверного» к такой-то матери, забрала сына и уехала из своей полтавской тмутаракани в Киев. Нет, она не строила иллюзий, что столица встретит ее распростертыми объятиями. Но работать Гридецкая умела, мозгов тоже хватало. (Ни в первом, ни во втором Артем не сомневался). Пришлось упираться всем, чем только можно, карабкаясь наверх. Первой ступенькой стала должность программиста, нынешней (не последней!) – кресло исполнительного директора не самой крупной, но уверенно стоящей на ногах оптово-торговой фирмы. Так что теперь у Оксаны Владимировны Коваль с карьерой и материальным благосостоянием было все в порядке. Вот только с личной жизнью не очень получалось. Да и не было пока что на эту личную жизнь ни времени, ни сил.

– Вот. Все рассказала, – Ксюха отхлебнула пива и улыбнулась. – Теперь твоя очередь хвастаться.

– Моя?

Артем растерялся. Чем, собственно, хвастаться? «Хрущевкой» на окраине? Латаной-перелатаной «копейкой»? Пять мест работы успел сменить, а должность все та же. Даже до руководителя проекта не дорос. Встретились бы года три назад, стал бы семьей хвастаться. А сейчас и это, кажется, разваливается.

Оксана смотрела выжидающе. Может быть, понимала его состояние? Потому как во взгляде светло-карих глаз так и светилось: «Тогда жалуйся. Я пойму. Это же я, Ксюха. Та самая». И от этого взгляда, от мягкой улыбки, от какого-то уютного тепла, идущего от сидящей напротив женщины, в самом деле, захотелось излить душу, поплакаться на свою не очень-то удавшуюся жизнь. Никому никогда не жаловался, а сейчас накатило… Только паренек, с отсутствующим видом сидящий рядом, был некстати.

Максим как будто почувствовал это, или просто совпало, но неожиданно поднял глаза от опустевшей пластиковой тарелки.

– Ма, а мы ще нэ спизнюемось?

– Ой! – спохватилась Гридецкая. – У нас же билеты на экскурсию! Тёма, я не могу тебя просто так отпустить! Ты хоть не завтра уезжаешь? Сможем еще увидеться? Как тебя найти?

– Да я только сегодня приехал. А как найти… Мобильники же есть, созвонимся! – он кивнул на висящую у Гридецкая на шнурке серебристую «раскладушку».

– В самом деле! Диктуй свой номер.

День второй

В шесть Артем уже был на ногах. В конце-то концов, не для того же он сюда приехал, чтобы в кровати валяться! Не успел допить кофе, как в дверь позвонили. Дмитрий оказывается, тоже к лежебокам не относился.

– Не спишь? Молодец! Море ждет!

На берегу утро началось давным-давно. Солнце уже поднялось и начинало пригревать, но до жары было еще далеко. От вчерашнего шторма не осталось и следа. Море было тихим, спокойным и неожиданно прозрачным. Отдыхающие только-только начали подтягиваться, так что можно было выбрать место по вкусу, даже стоящие у самой воды лежаки были еще свободны.

– Сейчас самое лучшее время для купания. Вот подожди, еще час-другой, народ просекет, что погода хорошая, шторм закончился, и рванет сюда.

Дмитрий оказался прав, уже к десяти желающих позагорать набралось с избытком. Предвидя стремительно растущий спрос, Артем не поленился сходить, взять в прокат пляжный зонтик. И вернувшись, застал приятеля аппетитно жующим румяную самсу.

– Угощайся.

– Спасибо. Странную особенность сегодня заметил.

– Какую?

– Обычно женщин приезжает на курорт больше, чем мужиков. Мамы с детьми, подруги там. А сейчас – посмотри вокруг.

– Угу, в самом деле.

– И большинство совсем недавно здесь. Россияне, как и ты.

– А это откуда видно?

– Загорелых маловато. А что россияне – по разговору слышу.

– Ты смотри, какой наблюдательный. Прямо Штирлиц. – Дмитрий тихонько толкнул в бок, указывая на лежаки слева: – Ладно, если против россиянок ничего не имеешь, давай с соседками познакомимся. Только сразу договариваемся, рыжая – твоя, блондинка – моя.

Артем неуверенно пожал плечами. Знакомиться вот так, в лоб, он не умел. Но если Дмитрий берет инициативу на себя, почему бы и нет?

Рыжую звали Ирина, блондинку – Люся. Ирина преподавала физкультуру в техникуме, Люся работала менеджером в какой-то фирме и заочно что-то там заканчивала. Приехали подруги аж из Ярославля, отдыхали в пансионате «Северная Двина» и было им, по прикидкам Артема, лет по 23-26, вряд ли больше.

Младшая, Люся, была очень даже миленькой и симпатичной. Старшая тоже ничего, разве что слишком мускулистая, и кожу чересчур уж густо покрывали веснушки. Вчетвером загорать стало значительно веселее. Люся оказалась общительной не меньше Димки, а уж болтливой – куда больше. Ирина тоже мгновенно освоилась в компании и, сориентировавшись, что ей отведена роль подружки Артема, с готовностью начала ее исполнять.

Они торчали на пляже, пока солнце окончательно не ушло за горы. Успели по уши накупаться, покатались на водных велосипедах, выпили немереное количество пива, загрызая вялеными бычками, вареными креветками и жаренными рапанами (последних ели только девчонки), оставили «дураком» пятнадцать раз Артема, двенадцать – Люсю, восемь – Ирину и один раз – Димку (и то девчонки откровенно жульничали). Вдобавок ко всему Артем чувствовал, что слегка поджарил плечи во время купания. Так что день прошел насыщенно. А вечер ожидался еще более бурный.

Для начала они посидели в кафе у фонтана. Пили вино, ели шашлыки, болтали ни о чем, Люся, единственная в компании, курила. После ужина девчонок потянуло на дискотеку. Артем танцевать не любил, да и не умел. Но количество выпитого за день уже достигло определенной критической массы, достаточной для попыток изобразить некие ритмичные телодвижения.

Когда отправились бродить по городу, он уже потерялся во времени, и чувствовал, что вот-вот начнет теряться в пространстве. Было легко и приятно, как в хорошем сне.

– А кто любит купаться в лунной дорожке? – невпопад перебила какой-то Димкин анекдот Ирина. Артем вдруг обнаружил, что крепко держит ее по руку. Или она его?

– Нагишом? – оглянулся журналист.

– Конечно, в этом вся соль.

– Думаю, еще рановато для этого. Во-первых, там народа много тусуется. А во-вторых, большинство из нас еще не дошло до заданной кондиции. Ты как, Артос?

– Я? Ну…

– Ясно. А ты, Лисенок?

Люся только хихикнула, кокетливо поведя плечами.

– Значит, рановато. Нужно добавить, а затем можно и нагишом.

– За чем дело стало? – вызывающе поинтересовалась Ирина. – Давайте добавим.

– Только не в ресторан! Надоел этот шум, тучи народа, – запротестовала ее подруга. – Куда-нибудь в более тихое место.

– Так пошли к нам. Мы с Артюхой здесь неподалеку квартируем. Минут пятнадцать, если через дворы.

Ирина с сомнением покосилась на уходившую вниз, в темноту двора лестницу.

– А так не заблудимся?

– Что ты, с вами же два самых лучших Ивана Сусанина!

Они спустились во двор, обогнули какие-то то ли гаражи, то ли сараи, прошли вдоль уходящего вверх склона, засаженного инжиром, алычей, еще какими-то плохо узнаваемыми в темноте деревьями, свернули за угол дома. И неожиданно оказались на узкой улочке, обсаженной с обеих сторон высокими пушистыми пихтами. В свете фонарей ряды торчащих над ветками шишек выглядели игрушечными.

– Ух ты, красиво как! – восхитилась Люся.

– Да, Крым это райский уголок, – согласился Дмитрий. – Наслаждайтесь, девочки. Может, через год нас уже сюда и не пустят.

– Почему это?

– Новые украинские власти не очень то нас, россиян жалуют. Слышали, Черноморский флот уже из Севастополя попросили? Скоро американские солдатики здесь отдыхать будут.

– Ну уж это – никогда! Пусть эти хохлы долбанные и не мечтают! Крым был, есть и будет российским!

– Эй-эй! Лисенок, спокойнее. За «долбаных хохлов» Артюха и обидеться может.

Девушка неуверенно покосилась на «хохла».

– Да ну, он же наш. Артем ты за Россию?

– Ой, ну хватит вам о политике! – перебила возмущенно Ирина. – Лучше посмотрите, какие шишечки прикольные. Словно птички на ветках сидят.

Все, как по команде, задрали головы.

– И точно! Вот бы достать. Дим, сорви!

– Щазз! Я что тебе, белка? Это как раз тот случай, когда «видит око, да зуб не ймет». Смотри, как они высоко!

– Ох, тоже мне, мужики!

Ирина высвободила руку, подошла к ближайшему дереву, придирчиво рассматривая ветви. Затем подпрыгнула, легко подтянулась, уцепилась за следующую ветку. Сейчас она казалась похожей на сильную грациозную рысь.

– Ириш, ты вниз не свались! – с удовольствием любуясь движениями женщины, предупредил Дмитрий.

– Вы же будете ловить, в случае чего?

– Само собой.

Ирина уже дотянулась до шишек. С явным усилием скрутила две и быстро соскользнула на землю.

– Держи! – протянула добычу подруге.

– Класс! Нам с Иришкой – по шишке!

– Будем надеяться, – хмыкнулаИрина. Дмитрий неожиданно засмеялся, как будто услышал какую-то удачную шутку.

Через десять минут они уже были в квартире журналиста. Хозяин махнул рукой на диванчик и кресла:

– Падайте, кто, где и как может, я сейчас коньячок и виноград принесу.

– Виноградом будем закусывать?

– Конечно. У меня все равно больше ничего нет.

Разлили и выпили по рюмочке, зажевали ягодами, добавили по второй. Люся сползла по спинке дивана, забросила ноги на колени журналиста.

– Ох, как хорошо полежать! Вы что, вдвоем здесь спите?

– Вот еще! – возмутился Дмитрий. – Артос на четвертом этаже квартирует. Но в этом же подъезде.

Он осторожно провел мизинцем по голени девушки.

– Умммррр…

– Артемка, а ну-ка, на пару слов.

Журналист мягко согнул Люсины ноги, встал. Едва Артем ступил следом за ним в коридор, плотно закрыл дверь и зашептал:

– Ты чего сидишь? Забирай рыжую и сваливай. – Прочитав недоумение на лице приятеля, пояснил: – Моя уже дозрела, твоя, кажется, тоже. Будем «ковать железо, не отходя от кассы». Давай, давай!

Артем понял, что пришло время что-то делать самому. Только не мог сообразить, как начать. К счастью, Ирину даже звать не пришлось. Она уже стояла в дверях, поджидая.

– Прогуляюсь. Артемчик, составишь компанию?

Они вышли на лестничную площадку, Артем повернулся было к двери подъезда, но даже шаг сделать не успел, как женщина его остановила:

– Ты куда? Я думала, мы к тебе идем. Знаешь, пихтовой шишки мне маловато!

День третий

– Ты просыпаться собираешься?

Артем приоткрыл один глаз. Сантиметрах в двадцати на подушке лежала рыжая веснушчатая женская головка и улыбалась.

– А сколько уже?

– Сколько?! Восемь почти. Покупались при луне, называется! Все, подъем и бегом на пляж.

Ирина проворно выскользнула из-под одеяла, нимало не стесняясь наготы. Маленькие упругие мячики грудок, такие же конопатые, как и все остальное, весело подпрыгнули. Артем улыбнулся, неожиданно подумав, что первый раз занимался любовью с рыженькой. И любительницей экспериментов вдобавок. Попытался сесть в постели и сморщился от противной тупой боли в затылке.

– Что, тяжеловастенько?

– Много вчера намешали.

– Да ну, в самый раз. Я как стеклышко. Давай кофе крепкий сделаю.

Через полчаса они наконец выбрались на свежий воздух. За Дмитрием и Люсей заходить не стали, пошли на пляж вдвоем. Ирина отправила SMS-ску подруге и, не дождавшись ответа, справедливо предположила, что та или еще спит, или получает утреннюю порцию «шишек». В любом случае, незваные гости были бы некстати.

После окунания в морскую водичку стало легче. Но без Димки и Люси непринужденного веселья как-то не получалось. Ирина устроилась целенаправленно загорать, а Артем, покрутившись так и эдак на брошенном прямо на камешки полотенце, отправился к стоящим у входа на пляж ларькам, – за пивом. Конечно, вездесущие разносчики предлагали товар с доставкой. Но его любимого, «Белого Черниговского», почему-то ни у кого не было. А другое после вчерашнего возлияния душа не принимала.

Пластиковые и стеклянные бутылки с заветной этикеткой салатного цвета красовались за стеклом холодильника, а тучная продавщица, отвернувшись, оживленно беседовала со знакомой: «Рая, слышала, что в Севастополе делается? Там же хохляцкая матросня двух девочек изнасиловала и зарезала! Молоденькие совсем, школьницы». – «Ох ты, Боже ж мой! А я новости слушала, не говорили ничего». – «Кто же скажет? Ночью сегодня, в детском садике. Утром мамаши деток начали приводить и увидели, в песочнице. Зверство настоящее: животы разрезанные, кишки вывалились!» – «Ой-ей-ей! А откуда известно, кто сделал?» – «Когда нашли, одна еще живая была. Очнулась перед смертью, и сказала». Женщина подозрительно покосилась на покупателя и, понизив голос, добавила: «Сказала, что убивать их начали за то, что отказались на хохляцкой «мове» разговаривать».

Артем забрал свое пиво, и морщась от отвращения, отправился обратно на пляж. Сплетницы, мать вашу так… Какие-то подонки надругались над девчонками, не первый раз такое случается и, к сожалению, не последний. Зачем же к этому политику примешивать? Можно подумать, в России извращенцев мало!

«Белое» помогло поправить здоровье. Но теперь начало клонить в сон. Артем чувствовал, что выглядит глуповато, но придумать, как развлечь подругу не мог. К счастью, Ирина выглядела вполне удовлетворенной. Лежала себе на солнышке, не требуя особого внимания.

Около двенадцати к ней на телефон пришло сообщение. Прочитала, повернулась к Артему:

– Люся в пансионат зовет, сбегаю. Останешься загорать или домой пойдешь, отсыпаться?

– Думаю, нужно идти отсыпаться. Ты надолго?

– Как получится.

– Но вечером же встретимся?

– Я позвоню, диктуй номер мобильника.

Телефон зазвонил уже после восьми вечера. К этому времени Артем успел отоспаться, сходить в близлежащее кафе, умять горшочек жаркого по-домашнему, поваляться перед телевизором. В новостях действительно, ни о каких зверствах в Севастополе не сообщалось. Ни в украинских, ни в российских. Бабские сплетни.

Голос в трубке принадлежал явно не Ирине. Он уже хотел спросить, не ошиблись ли номером, как понял, что это Ксюха.

– Ну вот, опять меня не узнал!

– Узнал, почему же. Ты вчера не звонила?

– Не получилось, весь день с Максиком по экскурсиям ездили. А сейчас он в интернет-клуб ушел. Это надолго. Вот я и подумала… погуляем? Как в молодости.

Артем улыбнулся. «Как в молодости» В молодости он Ксюшку только под ручку брать решался. А теперь… После ночи с Ириной сам себе казался чем-то средним между Казановой и Дон-Жуаном. В течении суток переспать с двумя женщинами – такого в его жизни еще не было. Но почему бы не попробовать, вдруг получится?

– Где встречаемся?

– Давай у фонтана. И пойдем к нам в парк. А то у вас в центре очень уж людно.

Через полчаса они были на месте. Подошли практически одновременно, с разных сторон. Оксана надела блузочку-безрукавку под которой, судя по очертаниям, больше ничего не было, и просторную коротенькую юбку. Очень удобная одежда… Артем невольно сравнил женщину с давешней рыжеволосой подружкой. Ирина, конечно, моложе. Зато Ксюшка красивее. И женственней. А которая из них сексуальней? Посмотрим, посмотрим!

Гридецкая с удовольствием позволила взять себя под руку и повела прочь от набережной, на удивление малолюдной этим вечером. Они поднялись по ступенькам, вышли на тянущуюся вдоль склона в сторону Профессорского Уголка аллею. Здесь ощущался простор, тянуло на романтику. Шорох прибоя внизу, подходящие к причалу Морского вокзала катера, мерцающая лунная дорожка.

– Ты любишь купаться при луне? – неожиданно для себя спросил Артем.

– Это как, голяком? – удивилась Оксана. – Ты приглашаешь?

Артем смутился. Нет, Казановой он определенно не был. Женщина мягко взяла его руку, переложила себе на плечо.

– Тёма, знаешь, я часто вспоминала, как ты мне в любви объяснялся.

– Глупо, да?

– Почему же… Ты ж мне первой это говорил, не знал еще как, верно?

– Угу.

– И для меня это первый раз было.

– А как же тот твой… Коваль?

– Там совсем по-другому. Знаешь, в школе как оно? Гуляешь со старшим парнем почти «по-взрослому», в армию провожаешь, клянешься ждать, быть верной. Подруги завидуют – как в кино, романтика! Потом эта глупость из головы выветривается, да поздно. Самое обидное, Тёма, я и тогда понимала, что ты лучше Сергея… Коваля. Только дурой была, бредням всяким верила о вечной любви. – Женщина засмеялась. – Ладно, чего уж сейчас сожалеть. Сколько лет прошло. Ты теперь человек семейный, да?

Артем лихорадочно думал, как объяснить, что семейный он уже, скорее всего, формально. И в любом случае, это никак не могло стать препятствием для…

Он так и не успел придумать подходящую фразу. Оксана неожиданно повернулась, прижалась всем телом, притянула его к себе за шею, припала губами к губам.

Вкус поцелуя, ощущение жаркого женского тела мгновенно опьянили не хуже вина. А в следующий момент она уже отстранилась, улыбнулась.

– Не бойся, я не пристаю. Это просто так. Мы ж и не целовались в молодости. Вот и решила разок попробовать.

Но в голосе Оксаны уже призывно звенели колокольчики. Он не мог не откликнуться. Теперь уже сам притянул ее, рука скользнула под блузку.

– Тём, ну не под фонарями же! Пошли вон туда, за кустики!

Она уверено потянула его за руку в глубь парка. За кустом цветущего олеандра остановилась, и сама шагнула в объятья.

– Тёма, миленький, знаешь, как я скучала за тобой все эти годы!

– И я скучал, Ксюш…

Как же, скучал! Вспоминал – да, бывало. Но до «скучанья» дело не доходило. Ладно, какая разница! Застежки на блузке поддавались удивительно быстро. И вот уже мягкая полная грудь легла в ладонь. Женщина тихо застонала.

– Да, Тёмочка, да… Ох, как хорошо!

Артем ощутил, что расстегивают молнию у него на джинсах, что ищущие, требовательные пальцы коснулись кожи там, внизу… Он собирался пригласить Оксану к себе, но теперь понял, что до квартиры они дойти не успеют. Что все случится здесь и сейчас. И пусть! Если Ксюха хочет, то он и подавно.

Со стороны города раздался сухой треск. Какой-то мотоциклист-отморозок снял глушитель. Треск повторился. Еще раз, в другой части города. Гридецкая вздрогнула, замерла, прислушиваясь. Теперь раздались одиночные сухие щелчки. Совсем рядом.

– Тёма, это что…

«…стрельба?» – закончил он мысленно вопрос. И тут же вспомнился слышанный у ларька разговор. Неужели, действительно, беспорядки? Как не вовремя!

– У меня ж Максик там! Чтоб он не встрял во что, такой горячий! – Схватив мобильник, Гридецкая попыталась вызвать сына. – Не идет вызов. Должно, отключил телефон в интернет-клубе. Побежали, я знаю, где это, он показывал!

На ходу застегиваясь, они поспешили назад, к городу. Неожиданно ожил телефон Артема.

– Артем, это Дмитрий. Ты в городе? Срочно возвращайся! Если встретят люди в черном, скажи, что приехал из России. Желательно, без акцента.

– А что происходит? – попытался переспросить. Но уже в пустоту. Пояснил Оксане: – Сосед звонил. Только я не понял ничего.

Понимание пришло несколько минут спустя, когда на перекрестке их остановили двое. В черной форме, с «калашниковыми» через плечо.

– Постойте! Вы приезжие? Документы с собой есть?

– Нет. Что происходит?

На парнях была не военная форма. Просто одинаковая спортивная одежда. Кроссовки, черные брюки, черные майки.

– Ничего страшного, не волнуйтесь. Крым возвращается в Россию. Вы сами откуда приехали?

– Из… из Ростова, – выдавил из себя Артем, стараясь не замечать удивленный взгляд Оксаны.

– А вы?

– Из Киева. Какое это имеет значение? Кто вы такие?

– Отряд русской самообороны. – Тот из двух, который был главным, шагнул вперед, как бы стараясь оттеснить Артема от женщины. – Возвращайтесь к себе и до утра не выходите. Завтра будет регистрация всех приезжих. А вас, – он повернулся к Оксане, – мы попросим задержаться. Не волнуйтесь, всего на несколько минут. Вы же не откажитесь подписать заявление о своей лояльности народу России?

– При чем здесь Россия? Я нахожусь в своей стране, ваши действия незаконны! Пропустите, я сына ищу!

Артем увидел, как исчезла доброжелательность с лиц парней. Поспешил разрядить обстановку:

– Оксана, подпиши, не лезь на рожон! Я уверен, скоро все выяснится. Ничего страшного не происходит.

Гридецкая упрямо покачала головой.

– Да не буду я ничего подписывать! Макс мне такого никогда не простит.

– Если так, мы вынуждены задержать вас до утра. Для вашей же безопасности.

Артему показалось, что все происходящее начинает смахивать на какой-то политический боевик. Причем, довольно тупой.

– Постойте, зачем же задерживать…

– Не надо, Артем! – остановила его Гридецкая. – Иди к себе, я сама разберусь. Думаю, это безобразие долго не продлится.

Его еще дважды останавливали, но подсказанный Дмитрием «пропуск» срабатывал. Город неожиданно быстро опустел. Только на площади возле исполкома толпились какие-то люди, пару раз донеслись хлопки одиночных (пистолетных?) выстрелов. И еще во дворе школы, через который он пошел как всегда, кого-то исступленно пинали ногами.

В квартире о происходящем снаружи не напоминало ничего. Артем закрыл дверь на все засовы и, не раздеваясь, упал на кровать.

– Вот угораздило! Отдохнул, называется!

Хотелось то ли выматериться, то ли плюнуть на все и утром уехать домой. Отпуск ему все-таки испортили, это ясно. Обиднее всего было, что с Ксюхой так глупо получилось, свиданье оборвали на самом интересном месте. Не могли хотя бы полчаса повременить со своим долбаным мятежом!

Он попробовал позвонить Оксане, Дмитрию. У обоих мобильники не отзывались. А номер Ирины он так и не записал.

День четвертый

Звонок в дверь разбудил, когда за окном только-только начинало сереть. Мысленно чертыхаясь, Артем встал, натянул шорты, осторожно выглянул в глазок. На лестничной площадке было темно, лампочка почему-то не горела.

– Дядьку Артэм, цэ Максым Коваль. Видкрыйте, – из-за двери послышался шепот.

– Максим? – Ошарашенный Артем отомкнул дверь, впустил паренька. – Как ты меня нашел?

– Вы ж мами казалы, де жывэтэ.

При свете лампы в коридоре стали видны ссадины на его лице.

– Кто это тебя так? Что случилось?

– Та… Москали з автоматамы до интернет-клубу прыйшлы. Розпытувалы, хто звидкы. Почулы, що я украинською розмовляю, почали чеплятыся. Я йих до дидька послав, ось воны мене й побылы… Потим кудысь видвезлы, закрыли в якийсь кимнати. Та там гратив на викнах не було. Мабудь, думалы, що я з другого поверху не выплыгну. А я утик. Спочатку пишов до санаторию, а там вже йих вартови стоять. От я вас и розшукав. Затэлэфонуйтэ мами, бо мого мобильныка забралы.

– Понятно.

– Дядю Артэм, це що, вийна?

– Какая еще война, откуда ты взял? Местные экстремисты бузят. Скоро все успокоится.

– Ни, цэ москали. Яж по мови чув. И бачив. З катерив биля причалу зброю розвантажують.

– Оружие? С катеров? Ладно, иди умойся, в ванной аптечка с йодом и ватой. Я сейчас маме позвоню.

Но телефон Гридецкой по-прежнему не откликался. Может быть, и у нее отобрали? О том, что мать задержана, Артем парню решил пока не рассказывать. Чтобы еще какой горячки не напорол. Помог обработать ссадины и уложил спать.

Окончательно он проснулся ближе к семи. Спешить, кажется, было некуда. Повалялся полчаса в кровати, умылся, сделал кофе, позавтракал. Ситуация была какая-то неопределенная, непонятная. Окно лоджии выходило в засаженный деревьями угол двора и понять, что происходит в городе, глядя в него, было совершенно невозможно. Оставалось ждать хоть чего-нибудь.

Было уже почти десять, когда к нему пришли.

– Откройте, проверка документов!

Артем отворил и открыл рот от изумления. На пороге стояла Ирина в уже знакомой черной форме. И Люська с ней, в таком же «прикиде» и с «калашом» за спиной. Третьим был незнакомый мордатый парень.

– Привет Артем! Не волнуйся, для тебя это просто формальность. Войти можно?

Он кивнул, молча попятился.

– Давай паспорт. И нужно подписать одну бумагу, – Ирина уверенно шагнула на кухню, доставая из сумки какой-то бланк.

– Заявление о лояльности?

– Оно самое. Уже в курсе?

Артем покрутил головой, стараясь освоиться с неожиданным поворотом в происходящих событиях.

– Ира, что это значит? Как это все понимать?

– Что тут понимать? К этому давно шло. Крым возвращается России, историческая справедливость восстанавливается.

– А вы с Люськой тут при чем?! Что это за форма?

– Это форма отрядов самообороны Крыма. А мы добровольцы из «Русского Союза», приехали помочь поддерживать порядок в переходный период. Ладно, долго объяснять, я спешу. Давай вечерком забегу, и обо всем поговорим. Хорошо?

Убедившись, что бланк заполнен, она выдала ему какую-то бумажку:

– Вот пропуск, держи. С ним можешь выехать к себе в Донецк. Когда сообщение Крыма с Украиной восстановится.

– Что, поезда не ходят?!

– Думаю, завтра все стабилизируется…

– А это кто такой?! – неожиданно раздался Люськин голос за спиной. Они с парнем стояли в дверях спальни, рассматривая сидевшего на кровати в одних плавках Максима. – Ну, Артемчик, не думала, что у тебя такие наклонности!

Ирина ничего не спросила, вопрос и так читался в ее глазах: «Как это понимать? После меня с?..»

– Это просто сын моей старой знакомой. Ночью он был в городе, когда… А мы с его мамой… – любое объяснение получалось никуда не годящимся.

– Ладно, разберемся. Документы у него есть? – Ирина поджала губы, свернула листик с заявлением, сунула в сумку.

– Он с матерью в санатории «Слава» живет. Там и документы.

– Понятно, – Люся с интересом разглядывала парня. – Ну что, гомик, одевайся. С нами пойдешь.

Даже с кухни было видно, как у Максима покраснели щеки. Тоже понял, за кого их приняли.

– Я нэ «гомик». Але краще буты «гомиком», ниж москалэм!

На секунду все замерли. А затем Люська закричала: «Закрой е…ло, хохол вонючий!», а мордоворот просто подошел и ударил в лицо. Без размаха, как бы нехотя. Но Максим отлетел метра на два, в угол комнаты.

– В России говори по-русски, вые…к!

– Тарасов, прекратить! Выйди из комнаты! – крикнула Ирина.

– Да я че? Пусть за базаром следит.

Максим уже поднимался, размазывая рукой сочащуюся из разбитого носа кровь:

– Плював я на вашу «россию»! Козлы! Мало вас чеченци ризалы!

– Что?! Ах ты ж падла! – взвизгнула Люська.

И вдруг, сдернув автомат, подскочила к парню и саданула куда-то прикладом. Еще, еще, сбила с ног, начала пинать.

– Прекрати! Сейчас же! Чекалова! – Ирина схватила дернувшегося было Артема за руки, удерживая на месте. – Тарасов, останови ее!

Парень вошел в спальню не спеша, давая напарнице время отвести душу. Потом Максима заставили умыться, натянули одежду и выволокли из квартиры. Впереди шла Люська с автоматом наперевес, за ней мордоворот тащил за руку мальчишку и замыкала процессию Ирина. Артем выскочил следом, пытаясь сделать хоть что-то.

– Ира, так нельзя! Это же мальчик, несовершеннолетний! Куда вы его ведете, в конце концов?!

– Успокойся. Кому положено, разберутся.

Так они и спустились к выходу из подъезда. Что произошло дальше, Артем разглядеть не успел. Мордастый как раз протолкнул Максима в дверь, как вдруг взвыл и схватился за руку, невольно загораживая проход. А мальчишка уже был снаружи. Сбил с ног Люську, дернул на себя автомат…

Короткая очередь разорвала тишину. Артем и Ирина выскочили во двор почти одновременно. Девушка еще лежала на ступеньках, вцепившись в автомат, а мальчишка стоял перед ней, держась за ствол. Но вот он пошатнулся, сделал шаг назад и, взмахнув руками, опрокинулся навзничь.

Люська перевела испуганно округлившиеся глаза на подругу.

– Это он сам! Я не хотела! Он сам автомат схватил!

Развернувшись, Ирина вцепилась в майку Артема, толкнула его назад в подъезд.

– Это несчастный случай, понял?! И вообще ты НИЧЕГО НЕ ВИДЕЛ! Иди к себе. Слышишь? ИДИ к СЕБЕ!

Так и толкала его, почти до середины лестничного пролета. Пока он не развернулся и не убежал.

Произошедшее не укладывалось в голове, казалось абсолютно нереальным. Только что на его глазах убили человека. Мальчика. Сына Ксюхи. Избили, а затем застрелили. Не какие-то бандиты и террористы, а самые обычные девчонки. С которыми вчера еще вместе купались, загорали, пили вино, гуляли. Трахались. Или, все-таки, террористы?

Полдня он бесцельно ходил по комнате. Включил телевизор в поисках хоть каких-то новостей. Украинские каналы скупо упомянули об имеющих место в отдельных районах Крыма вылазках экстремистов. Российские – об идущих по всему полуострову акциях протеста, направленных против дискриминационной национальной политики украинского правительства. В общем, и то и другое было правдой. Все зависело от точки зрения.

К концу дня Артем не выдержал, не мог больше терпеть полную бездеятельность. К тому же из продуктов в квартире имелась только баночка кофе, а есть хотелось.

Во дворе было тихо, пустынно. На асфальте перед ступеньками четко выделялось темное пятно. Там где упал Максим. Сразу пропало всякое желание куда-либо идти. Но Артем заставил себя пересечь двор, вышел на ведущую к автовокзалу улочку. Обычно она представляла собой стихийный рынок, но сегодня было пусто. Редкие прохожие шли быстро, настороженно оглядываясь по сторонам. В конце концов, он нашел работающий магазин, взял буханку хлеба, кусок колбасы, банку майонеза. И, подумав, бутылку «Мягкова».

Ирина пришла поздно, уже около одиннадцати вечера. Минуту Артем стоял у двери, думая, нужно ли ее вообще впускать. Потом все же решился. Открыл дверь и молча ушел на кухню, где на столе лежал так и не съеденный ужин.

– Водку будешь? У меня есть как раз.

– Водку? Ты же говорил, что водку не пьешь?

– Сегодня – пью! – сказал зло. И в подтверждение налил себе четверть стакана. И ей.

– Артем, опять? Ты же видел, это был несчастный случай! Люся и сама переживает. Что она могла сделать, когда он автомат вырывать начал? Это была нелепая случайность.

– И избивала она его тоже случайно?

– Ты ничего не знаешь! У Люси отец в Чечне погиб. Попал в засаду. Мать с инфарктом в больницу слегла, и она ездила на опознание. Знаешь, что она там видела?! А через год младшего брата в метро взорвали, когда он в Москву поступать в институт поехал. Ты это понимаешь?! Зачем этот пацан начал ей о Чечне говорить?!

Она проглотила налитую водку, не сморщившись. Артем тоже хлебнул, быстро сунул в рот кусок колбасы.

– Это были только слова. В цивилизованной стране за слова не бьют. И тем более, не убивают. Иначе чем вы лучше тех же чеченцев?

– Как ты смеешь даже сравнивать?! Мы не взрываем школы, не расстреливаем детей…

– Я – видел!

– Это был несчастный случай, сколько я могу повторять! Ладно, пусть мы не цивилизованные. Но мы хотим жить в Великой России для русских. Что в этом плохого?! Ты знаешь, что в Севастополе ваши сделали с двумя девочками? Такими же детьми, только русскими?!

– Слышал. Только странно все как совпало. Вы ведь заранее сюда приехали. А тут вдруг такой отличный предлог вступиться за обиженных русских братьев. И сестер.

– Ты!.. Замолчи, не смей! Это не правда, то о чем ты подумал!

Не дожидаясь, она сама схватила бутылку, налила, выпила не закусывая. А Артему пить почему-то перехотелось. И спорить. Бесполезно было спорить. Они сидели какое-то время молча, тупо рассматривая ополовиненную бутылку.

– Глупо все как-то получается, – неожиданно тихо произнесла девушка. – Не так я себе все представляла.

– Что именно?

– Нашу миссию здесь. – Она помолчала и добавила, еще тише: – Артемчик, можно я на эту ночь останусь с тобой?

Артем не ответил сразу. Вопрос застал его врасплох.

– После того, что случилось сегодня утром?

– Ты считаешь меня виноватой в гибели этого мальчика? Мне уйти?

Она так и не поднимала головы, спрашивая. И выглядела сейчас совершенно не воинственной. Но что он мог ей ответить?

Видимо, молчание было тоже красноречивым. Потому как Ирина поднялась и ушла, ни слова больше не говоря.

Артем так и сидел на кухне, ни о чем не думая, тупо перебирая в памяти события последних дней, когда через полчаса за окном грохнуло. И сразу же ночная тишина лопнула автоматными и пулеметными очередями, взрывами, хлопками выстрелов. А через секунду в дверь истошно зазвонили.

– Это Дмитрий! Быстрее!

Артем распахнул двери, хотел спросить – не успел. От душки-журналиста осталась только внешность, джинсы, клетчатая рубашка. А вот глаза – глаза принадлежали совсем другому человеку. И голос.

– Ирка у тебя?

– Н-нет…

– Она говорила, что к тебе идет! – запротестовала жавшаяся за спиной мужчины Люська. Какая-то перепуганно-взлохмаченная, уже не в форме, в шортах и маечке, явно с чужого плеча.

– Она была здесь и ушла.

– Б…дь! Ладно, ничего не поделаешь. Значит так, сиди у себя и нос за дверь не высовывай до утра. Свет погаси, к окнам не подходи. И пропуск тот, что Ирка дала, лучше сожги.

– Дим, что происходит опять?!

– Задница, вот что происходит! Снова эти гребанные «патриоты» Россию в дерьмо опустили. – Он зло оглянулся на сжавшуюся девушку. – Устроили тут спектакль. Мусульманский мятеж в Крыму, понял?

– Татары?

– Если бы только татары! Тут какого только дерьма и нет. Так и знал, что все это провокация. Ладно, нам пора уходить.

– А как же Ира? – жалобно спросила Люська.

– Забудь о ней. Радоваться будешь, если самой повезет живой отсюда выбраться. Засветилась уже в своем маскараде?

День пятый

К утру стрельба стихла. Возможно, она стихла и раньше, просто он не слышал когда, заснул. Лежал в темноте, прислушиваясь к треску выстрелов на улицах, и заснул. Должно быть, выпитые полстакана водки подействовали.

Утро вновь было солнечным, погожим. В такое-то утро хорошо пробежаться на пляж, окунуться в теплое ласковое море. Прогуляться в парке, подышать чистым хвойным воздухом. Или сесть на симферопольский троллейбус и выехать куда-нибудь в горы.

Когда лежать стало уже невмоготу, Артем встал, включил телевизор. На экране была только серая рябь – кабельное отключили. Выглянул с лоджии в пустой двор – тоже информации ноль.

В конце концов он решился. Нельзя же вот так сидеть взаперти до бесконечности? Нужно хоть попытаться разведать обстановку.

Дворы и улицы выглядели еще более пустынными, чем накануне. Магазины заперты, прохожие исчезли. И тишина. Прямо таки гнетущая тишина.

Во дворе городской больницы Артем заметил грузовик с брезентовым тентом. Лобовое стекло и дверь водителя были в маленьких круглых отверстиях. От пуль. Он прошел бы мимо, не останавливаясь, но в этот момент из-за угла показались двое. Черноволосые, в пятнистой камуфляжной форме. Они волокли за руки человека, судя по всему, мертвого. Женщину. Черная майка, черные спортивные штаны сползли вниз, выставляя на показ белую полосочку атласных трусиков. Лица не видно, только рыжие волосы клочьями свисают вниз, задевая асфальт. Безвольно вывернутые руки в веснушках. Серебристый лак на ногтях.

Артем застыл на месте. Нет, ерунда, лица же не видно! Просто совпадение. Они все ходили в таких майках и брюках! И сотни женщин носят точно такие же трусики. И куча рыжих веснушчатых девчонок, красящих ногти серебристым лаком, приехало в Алушту защищать «Великую Россию»…

– Что ты тут делаешь?

Он даже вздрогнул от неожиданности, обернулся. Рядом с ним стоял неизвестно откуда взявшийся мужчина. Густые брови, круглые, слегка выпученные глаза, шрам от ожога на шее, в таком же камуфляже, как волочившие труп парни.

– Документ есть?

Паспорт Артем предусмотрительно захватил и теперь отдал безропотно. Мужчина придирчиво полистал страницы, видимо, остался доволен, вернул.

– Это русские бандиты напали на город. Ты здесь рядом живешь? Иди к себе. Завтра порядок будет, гулять будешь. Сегодня дома сиди.

Парни тем временем уже доволокли тело до заднего бортика. Подхватив за руки, за ноги, раскачали, забросили в кузов. Лица Артем так и не увидел.

Назад он шел напрямик, срезая углы, через кусты. Перед глазами все еще стояло волочимое по асфальту женское тело, потому дорогу он не разбирал. Завернул за какой-то гараж, уже поднял руку, чтобы убрать колючую ветку. И остановился от резкого голоса впереди. Там, в окружении зарослей терновника спиной к нему стоял негр с маленьким, очень похожим на виденные в кино автоматом «узи» за спиной. Тот, к кому он обращался, стоял дальше, вполоборота. Смуглый, с курчавой бородой. Лицо его Артем не запомнил, так как помимо воли перевел взгляд ниже. Бородатый держал за волосы опустившуюся на коленях почти голую, в одной порванной майке девчонку. Из-за негра Артем видел только ее ноги, спину, зажатые в смуглом кулаке светло-русые волосы. Но по всхлипывающе-булькающим звукам не составляло труда догадаться, что там происходит. Бородатый шумно дышал, а его приятель, судя по всему, комментировал процесс на каком-то неизвестном Артему языке. Еще несколько секунд, и араб (Артем почему-то решил, что это араб) откинув голову, облегченно застонал, отпустил руку. Девушка закашлялась, попыталась отстраниться… И тут ее вырвало, прямо на брючину бородатого. Негр отскочил в сторону и захохотал. Его приятель что-то выкрикнул зло и ударил девчонку ногой в живот. Тут уж ее вывернуло по-настоящему. Негр хохотал, тыча пальцем в измазанные брюки бородатого. И тогда…

В руке араба блеснул нож. Рывком запрокинул голову девушки и полоснул с размаху лезвием по горлу. Хрипя, разбрызгивая бьющую фонтанчиками кровь, она повалилась на спину. Бородатый, бормоча что-то под нос, несколько раз ударил ногой бьющееся в агонии тело. Затем деловито перекатил его на живот, наклонился, вытер сталь о майку все еще конвульсивно дергающейся жертвы.

И тут как будто реле в голове Артема щелкнуло. Происходящее перестало быть затянувшимся кошмарным сном, дрянным кровавым сериалом. Обернулось действительностью. Действительностью, в которой человеческие жизни не стоили ничего, в том числе и его собственная. Достаточно бородачу повернуть голову…

Ноги сделались ватными, волна противного липкого жара прокатила по телу. Не было уверенности, что не обмочился. Осторожно, не дыша, стараясь не задеть ветви, Артем отступил назад, за угол. Может быть, то же самое ощущает мышь, внезапно увидевшая над собой зеленые безжалостные глаза?

День шестой

Ночью в городе что-то происходило. Стрельбы не было, лишь гул и шум. Будто что-то огромное ворочалось в темноте, двигалось со стороны моря, заполняя собой город и дальше, – весь полуостров.

А к утру шум стих. Но выходить из квартиры после вчерашнего не хотелось. Все время казалось, что негр и араб уже поднимаются по лестнице. Сейчас они отопрут дверь или выбьют, подойдут, достанут ножи и молча, деловито, отрежут голову. Даже прикосновение стали ощущалось на горле.

Ближе к полудню заработал телевизор. «УТ-1» сообщила, что имевшие место этнические столкновения прекращены, на территорию бывшей автономии по просьбе украинского правительства введены миротворцы НАТО. Показали даже репортаж из Симферополя. Дома с выбитыми стеклами, обгоревшие скелеты автомобилей. И военные патрули на бронетранспортерах с белыми звездами на борту. Российские каналы не транслировали.

Вечером за Артемом пришли. Позвонили, вежливо попросили открыть. На площадке стояла испуганно сжавшаяся хозяйка квартиры. Двое военных в знакомой по американским фильмам форме. И третий – свой, украинский. Проверили документы, так же вежливо предложили проехать для беседы.

Следователь СБУ говорил по-русски со смешным акцентом. Но сам смешным не выглядел. Невысокий, щупленький, какой-то бесцветный. Пегие бесцветные волосы, серые бесцветные глаза. И голос бесцветный.

– Вас видели в компании офицера ФСБ Дмитрия Басаргина и двух женщин из отряда русских боевиков.

– ФСБ?! Он сказал, что журналист из Москвы.

Следователь презрительно скривил губы.

– По нашим сведениям, именно этот «журналист» организовывал переправку оружия из Новороссийска. Что можете рассказать о ваших товарищах?

Артему вдруг показалось, что это уже все, конец, финиш. Сейчас его выведут за угол, поставят к стенке и расстреляют, не слушая никаких оправданий. После того, что он видел, такая развязка казалась естественной и неизбежной. И он заговорил. Рассказал все, что знал, видел и слышал о Басаргине, Ирине, Люське. Даже больше, лишь бы следователю это нравилось.

В конце концов тот одобрительно улыбнулся.

– Хорошо. Я не буду вас больше задерживать. Железнодорожное сообщение восстановлено, завтра можете уезжать к себе, в Донецк. По прибытию вам надлежит явиться… Вот здесь все написано, – следователь протянул небольшой, в четвертинку тетрадного, листик.

– Что это?

– Нам известно, что вы подписали так называемое «заявление о лояльности к России». Это может быть расценено, как государственная измена. Но мы готовы поверить, что вас запугали, вынудили это сделать. Разумеется, если вы согласны сотрудничать. Со Службой Бэзпэкы.

– Но я всего лишь рядовой программист, что я могу сделать?

– Для всех работа найдется. Пришла пора почистить и ваш «регион». Выскрести москальское дерьмо.

Назад его уже не везли, Артем возвращался своим ходом, пешком. Вокруг было то же самое, что в репортаже из Симферополя. Выбитые окна, следы пожаров и перестрелок, патрули. И то, что в репортаж не попало. Старающиеся не мозолить глаза черноволосые мужчины, цепко следящие за проезжающей военной техникой. Сегодня – безоружные.

Он шел хорошо знакомой дорогой. Вот здесь они с Дмитрием шли к морю. Четыре дня назад. Всего четыре дня? Как будто совсем в другой жизни. А здесь гуляли в тот же вечер вчетвером. Кажется, на это дерево Ирина тогда залезла за шишками.

Вот и больница. Повернуть сейчас за этот корпус… Там стояла машина… А если потом идти напрямик, через кусты… Может быть, ту девочку до сих пор не нашли?

Артем обошел вокруг корпусов, самой дальней дорогой. И постарался не смотреть на ступеньки подъезда. Поднялся к себе, разделся. На простыни лежала длинная рыжая волосинка. Должно быть, с той самой ночи... Он взял ее, машинально накрутил на палец. Если бы он разрешил Ирке остаться… Чушь! При чем тут он? Он ни за кого не отвечает!

Неожиданно зазвонил мобильник. Оксана. Не ожидал еще когда-нибудь ее услышать.

– Тёма, ты? С тобой все в порядке? Нас все это время в санатории держали, только сегодня утром выпустили. И телефон отдали. Я Максима целый день ищу, его нет нигде! Ты не встречал случайно?

Артем отрицательно закрутил головой. Как будто женщина могла его видеть.

– Нет! Я никого не видел! Ничего не знаю!

Голос Гридецкой сразу сделался отчужденным.

– Извини.

Он еще минуту сидел неподвижно. Затем бросил телефон, содрал с пальца и отшвырнул волосинку.

– Да пошли вы все! Слышите – все! Достали!

Выскочил на кухню, распахнул дверцу холодильника. Вылил в стакан водку – немного не поместилось. Опрокинул в себя, пил глотками, как воду, не обращая внимание на полыхнувший внутри огонь. Вылил остаток и тоже выпил. Хотел не закусывать, но не выдержал поднимающегося отвращения, откусил колбасу, сжевал. Немного полегчало.

Вернулся в спальню, упал на кровать. И долго еще бормотал в подушку: «Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не желаю знать! НИЧЕГО!»

День седьмой

Утром позвонила Лика. «Тём-Тём, у тебя там все в порядке? По телевизору передают, у вас прямо настоящая война была. С тобой ничего не случилось? Не звонил ни разу. Мне страшно. Приезжай, хорошо?»

Троллейбусное сообщение с Симферополем еще не восстановили, но автобусы уже ходили исправно. И сразу выстроились очереди у касс. Приехавшие отдыхать спешили унести ноги.

Послушно отстояв три часа, билет Артем все-таки взял. Занял место у окна, последний раз смотрел на остающийеся позади экзотические софоры, магнолии, пальмы. Уже за городом, там, где дорога, петляя, начинала подниматься к перевалу, увидел стоящий на обочине потрепанный белый «опель». И двух мужчин, что-то оживленно обсуждающих, рядом. Один темноволосый, пучеглазый. Кажется, тот самый, что проверял его паспорт возле школы. А второй… Вторым был Дмитрий.

Картинка промелькнула и исчезла, не позволив убедиться в своей невозможной реальности. Натужно урча, автобус начал карабкаться вверх.

На перевале была пробка. Регулировщики в форме бегали, о чем-то кричали друг другу. Через несколько минут стала ясна причина задержки. Перегораживая половину проезжей части, догорал военный грузовик. Возле стоящих на обочине носилок суетились санитары, грузили раненых в фургон с красным крестом. И кто-то уже лежал, накрытый черным.

В автобусе зашушукались, обмениваясь услышанными обрывками фраз. Те, кто лучше знал английский, спешили поделиться информацией с соседями: «Из гранатомета выстрелили, полчаса назад. Вертолеты вызвали, лес прочесывать. Да разве найдут? Они думали, все так легко получится. Нет, вот увидите, война только начинается!»

Макеевка, 2004г.

Девочка с бирюзовыми глазами

Честно говоря, я не уверен, что глаза её были именно бирюзовыми. Скажу больше – я смутно представляю, как выглядит бирюзовый цвет. Мне слово нравится, красивое и необычное. Чуть-чуть волшебное даже. Когда я увидел её впервые, решил, что оно ей подходит. И сейчас так думаю.

Мы приехали в Симферополь рано утром и к десяти часам уже были на турбазе. Распаковав сумки, быстро исследовав нашу половину домика, – а что там исследовать! – я вышел на террасу. Ждал маму, чтобы идти на пляж. Она по обыкновению с переодеванием возилась долго, и мне ничего не оставалось, как разглядывать по сторонам. Домик стоял в дальнем углу турбазы, густо засаженной алычой, ёлками, ещё какими-то деревьями, – в ботанике я не силён, – потому много увидеть не получилось. Забор и за ним лес, поднимающийся вверх по склону, стены двух соседних домиков, близнецов нашего, да кусочек дорожки, вымощенной старым, растрескавшимся асфальтом. Направо дорожка вела к воротам турбазы, за ними, превратившись в тротуар, к автобусной остановке, посёлку, и вниз, к морю. Куда можно выйти, если свернуть налево, я не знал. Оттуда неторопливо шла девчонка, моя ровесница.

Вообще-то я на девчонок в то время особого внимания не обращал. Они меня и в школе достали своей глупой болтовнёй, хихиканьем, перемигиваньем, дурацкими сплетнями. Но на эту почему-то засмотрелся. Худенькая, стройная, в коротких бежевых шортах и топике, она шла удивительно грациозно. Не сутулилась, не размахивала руками, и в то же время не пыталась вилять бёдрами. Наверное, так ходят профессиональные балерины? Я не знаю. Я просто стоял и глазел на неё.

А девчонка поравнялась с домиком и вдруг повернула, подошла и начала подниматься по ступенькам.

– Привет! Вы наши новые соседи? Давай знакомиться, меня зовут Ася.

Она смотрела мне прямо в глаза и улыбалась. Не надменно, не язвительно, хорошо улыбалась. Я растерялся, покраснел даже. Не могу сказать, что Ася была такой уж необыкновенной красавицей. Овальное личико, светло-русые волосы собраны в толстую косичку, лежащую на плече. Маленький рот, нос… не кнопка, но тоже маленький. Зато глазища – огромные. Видывал я девчонок и покрасивее, даже в нашей школе, не говоря о кино. Но она была совершенно необыкновенной. Я и сейчас не могу выразить словами ощущение, возникшее под её взглядом. А тогда я с трудом выдавил из себя:

– Кирилл.

– Очень приятно, – девочка прошла по террасе, села на один из плетёных стульев. – И как тебе здесь, нравится? Какое первое впечатление? Мне – очень. Мы уже почти неделю отдыхаем.

Ответить я не успел. Пока пытался придумать что-нибудь умное, на террасу вышла мама. И, естественно, сразу же перехватила инициативу в разговоре. А мне осталось только поддакивать и кивать.

Так мы с Асей и познакомились. Она действительно оказалась моей сверстницей, и тоже отдыхала вдвоём с мамой. Это почти всё, что я о ней узнал, хоть болтали мы часто и обо всём на свете. Но как-то всегда получалось, что о себе Ася не рассказывала, а расспрашивать я не решался. Даже откуда она родом, не выяснил. Мама была уверенна, что соседки приехали откуда-то с севера или с Урала. Во всяком случае, не москвички, это точно. Москвички – они все задаваки!

Ася задавакой и воображалой не была, хоть знала побольше, чем все отличники нашего класса, вместе взятые. А сколько она читала! Быстро и, по-моему, всё подряд, что в руки попадало. Я не понимал, для чего это нужно. У нас и разговор на эту тему получился. Странный разговор… Хотя, странным он мне показался гораздо позже.

Не помню, зачем я в тот раз прибежал посреди дня на турбазу. Может, мама послала, или финансы пополнить нужно было. Не важно. Ася сидела на террасе одна, читала газету. Я плюхнулся рядом на стул, поинтересовался:

– Что в мире происходит?

Так отец всегда спрашивает у мамы, когда застаёт её вечером у телевизора. Сам он никогда новости не смотрит. Тем более, газет не читает – «чтобы не расстраиваться». И я с ним согласен.

– В Сенате США начались слушанья по Иракскому ядерному досье.

– И тебе это интересно?

– Разумеется. Классический случай. Попытка силового изменения статуса кво в условиях заведомо недобросовестного анализа долгосрочных последствий.

Честно говоря, я не понял и половины того, что она сказала. Но не мог же я в этом признаться? Произнёс, стараясь придать голосу солидность:

– Политика – это полный отстой. Болтовня и демагогия.

– Политика – это составная часть психоистории. Я бы тоже хотела заниматься планированием будущего. Как Селдон у Азимова. Но родители хотят меня врачом-ксенобиологом видеть, это у нас потомственная профессия. Искусственно созданная генетическая предрасположенность. Говорят, очень удачная линия получилась. Уже четырнадцать поколений держится и не ослабевает.

Тут уж я совсем обалдел. Наверное, выражение лица у меня было ещё то. Потому как Ася, взглянув на меня, засмеялась.

– Ты что, фантастику не читаешь? Даже Стругацких?

Ах, вот в чём дело! Это она фантазирует, оказывается. Что ж, фантастику я тоже люблю. Подумаешь, Стругацкие! Зато я все книги «Теней войны» прочёл, и «Пути Звёзднорождённых», и много всего.

Мне так и хотелось это выложить. Но… не сказал почему-то ни о «тенях», ни о «путях». Лишь плечами дёрнул. А она уже допытывалась:

– Кирилл, а ты кем бы хотел стать?

Я прищурился, готовясь взять реванш. Ну, на тебе, получай:

– Хрононавигатором!

– Классная профессия, – кивнула Ася, с готовностью подыгрывая. А затем добавила: – Только врёшь ты всё. Если бы хотел, Азимова наверняка прочёл бы. «Конец Вечности» – это же популярное изложение фундаментальной теории хроноперемещений. И всё-таки, серьёзно, чем планируешь заняться в жизни?

Если серьёзно… Я задумался.

– Юристом клёво бы стать. Бабки они сшибают – дай бог! Но учиться дороговато, не потянем. Мама говорит, маркетолог перспективная профессия, а отец – логистика. Да я ещё не решил! Времени навалом, целых пять лет. Придумаю что-нибудь. А ты? Если серьёзно?

Она чуть помолчала, будто раздумывая. Потом посмотрела на меня своими глазищами. И ответила:

– Я серьёзно.

И улыбается во все тридцать два зуба. За кого она меня принимает? Я даже обиделся тогда. Не хочешь признаваться, так и скажи, а фантазировать зачем? «Психоисторик», «ксенобиолог»… Не детсадовские же мы с ней!

Впрочем, обижался на Асю я недолго. Не та обстановка, чтобы заморачиваться такими пустяками. Лето, море, уйма свободного времени. Три недели в Крыму проносились со скоростью реактивного самолёта. Утром подъём, завтрак, пляж, аттракционы, обед, снова пляж или экскурсии, ужин, дискотека или кино, отбой, сон – и вновь по кругу.

С соседями мы виделись в основном на террасе. На пляже Ася если и появлялась, то рано утром, когда нормальные люди спят. А уж дискотеки игнорировала и подавно. Где она пропадала целыми днями я не знал. И в конце концов решил выяснить. Спросил у неё прямо.

– Я исследую окрестности, – просто ответила Ася. – Это ведь Крым, перекрёсток цивилизаций. Здесь каждый камешек хранит в себе частицу истории. Например, знаешь ли ты, что ещё пять тысяч лет назад где-то в этих местах находилась последняя колония атлантов?

Я подозрительно уставился на девчонку. После разговора о будущих профессиях всё время ждал от неё подвоха.

– Атланты? Здесь? Как они могли в Крыму оказаться? Это ж сколько тысяч кэмэ от океана?

– О, ещё один, готовый искать Атлантиду на дне океана. Популярная гипотеза, но неверная. На самом деле Атлантида находилась ближе, чем ты думаешь. Зародилась эта древнейшая человеческая цивилизация на стыке Европы и Азии, в плодородной долине, лежащей вокруг большого пресного озера. Тысячелетия она процветала. Но затем произошла катастрофа. Уровень мирового океана поднялся, солёная вода прорвала скалы и хлынула в долину. – Ася помолчала несколько секунд. Затем махнула рукой в сторону моря и закончила: – Так Чёрное море и возникло. А от Атлантиды уцелели лишь несколько окраинных поселений. Самое крупное – здесь, в Крыму. Они продержались несколько столетий, пока их наука не деградировала, а сами не были ассимилированы варварскими племенами с севера и востока. И даже после этого их потомки основали несколько государств Средиземноморья. Трою, например, Рим. И так далее. Но это уже другая история.

– Фантазируешь ты всё! Трою и Рим мы в школе учили. А про Атлантиду в Крыму там ничего не было.

– Если честно, основание этих государств потомками атлантов – пока гипотеза. Достоверных сведений о том, что с ними произошло, нет. Но вот то, что они здесь жили – абсолютно точно. Значит, кое-что могло уцелеть с тех пор, какие-то следы их знаний, их науки. Находят же гробницы египетских фараонов! А цивилизация атлантов была куда более развитая, чем древнеегипетская. Кое в чём она не уступала и современной европейско-христианской.

– Чего ж они тогда утонули, если такие развитые? – фыркнул я.

Ася перестала улыбаться, посмотрела на меня укоризненно.

– А что бы ты сделал, если бы сейчас море вдруг поднялось метров на двести? И за спиной у тебя не горный склон, а равнина?

– Ну… Сел бы на самолёт и улетел.

– Аааа… – она наклонилась, заглянула под столик, стулья. Покрутила головой, словно искала что-то. Посмотрела на меня вновь: – Где ты его прячешь?

– Кого?

– Самолёт. На котором улететь собрался, – она расплылась в улыбке.

Крыть было нечем.

– Ну, не самолёт… Машины есть, автобус…

– Ты не представляешь, о чём говоришь. Волна высотой в тридцатиэтажный дом несётся с огромной скоростью, сметая всё на своём пути. Это было самое крупное наводнение в истории человечества. О всемирном потопе слышал, надеюсь? То-то же.

Кажется, об Атлантиде Ася говорила серьёзно. У меня даже мурашки по коже побежали. Древние подземелья, тайны забытых цивилизаций, невиданные сокровища. Как в кино про Индиану Джонса. Это вам не шуточки, не двадцатник, выигранный на прошлой неделе в автоматах.

«Золотая лихорадка» скрутила меня не на шутку. Два дня я ни о чём другом и думать не мог. Даже нырять стало неинтересно. Кончилось тем, что поднялся я рано утром, оставил маме записку, чтобы не волновалась, и отправился вместе с Асей в горы.

Лучше я б этого не делал! Или наоборот, повезло сказочно, что ввязался тогда в «экспедицию»?

По горам ползать, обшаривая каждую ложбинку, каждую выемку заросших колючками скал, – это вам не на пляже валяться и не в тёплой водичке резвиться. Через четыре часа я думал уже не об атлантах, а о том, когда мы двинем обратно. Признаться девчонке, что устал, было стыдно. Оставалось терпеть и надеяться, что у Аськи сил не хватит до самого обеда этим заниматься. Я и предположить не мог, что она такая выносливая. И ловкая – умудрилась ни разу не сковырнуться. А я и коленку ободрал, и занозу болючую в палец загнал. В общем, мой пыл кладоискательства успел почти потухнуть…

…Когда я заметил ту дыру.

– Глянь!

Усталость будто рукой сняло. Я зачарованно разглядывал проём между скальными выступами, прикрытый густой кроной росшего чуть ниже дубка.

– Вход в подземелье!

– Не думаю. Он ведь на виду у всех, давно бы нашли.

Ничего себе, на виду! Если бы не оглянулся, то и не заметил бы. Я настроен был весьма решительно. Пару минут – и уже вскарабкался к отверстию, заглянул вниз. Луч Аськиного фонарика осветил уходящие вниз каменные стены, тёмный проём арки, ведущей вглубь скалы. Сердце начинало стучать быстрее и быстрее. Вот оно, вот…

Ася тем временем тоже успела подняться. Вздохнула с сожалением:

– Слишком круто. Не спуститься без верёвки.

– Да ну! Вон смотри, карниз. И там выступ. Сейчас спустимся.

Не оставляя времени на возражения, я шагнул на кромку выступающей из стены плиты. Присел, опустился ниже.

– Кирилл, стой! А как назад выбираться?

Ох уж мне эти девчонки!

– Вылезем в два счёта. Здесь же почти как по ступенькам. Давай, смелей.

Я протянул ей руку. Поколебавшись, она тоже шагнула на плиту…

Должно быть, наш общий вес всё и решил. Камень под ногами вдруг просел, скользнул вниз. И я, охнув от неожиданности, – следом. Ася успела бы отпрыгнуть назад, удержаться, если бы вовремя пальцы разжала. Или это всё-таки я её держал и сдёрнул вслед за собой?

Падать глубоко не пришлось, метра три всего. Но пол – сплошные камни. И вдобавок, отколовшаяся плита грохнулась прямо мне на лодыжку! В ноге противно хрустнуло и тут же полыхнуло огнём вверх до самого колена. Я даже взвыл от оглушительной боли. Сгоряча схватился за лодыжку и взвыл ещё громче.

– Кирилл? Кирилл? Что?

Асино лицо вынырнуло из полумрака, склонилось ко мне. Её приземление получилось более удачным, разве что темнела длинная ссадина на предплечье.

– Где болит?

Мне и объяснять не пришлось, сама поняла. Лодыжка пухла прямо на глазах. И каждое прикосновение отдавалось новым взрывом боли.

– Перелом.

Я и сам догадывался, что перелом, но пока Ася не сказала, пытался на что-то надеяться.

– Может, просто вывихнул?

Какой там вывихнул! Слёзы комком подкатили к горлу. Дурень! Идиот последний! На кой было лезть в эту поганую яму? Так хотелось вновь очутиться наверху, с целой, здоровой ногой! Однако время назад не повернёшь, что сделано, то сделано.

И Ася, и я понимали – со сломанной ногой мне наверх не подняться. Нужно звать помощь. Но как? Собственного мобильника у меня в те времена, ясное дело, не было. А и был бы, при падении разбился бы вдребезги.

– Вылезти сможешь? – я старался не скрипнуть зубами от боли.

– Вряд ли. И как я тебя самого брошу? До турбазы часа два добираться, и назад ещё. А если я это место не найду быстро?

– Так что ты предлагаешь?!

Я уже и смотреть боялся на ногу. Даже в полумраке видел, как она багровеет. Откуда-то из памяти вынырнуло гадостное слово «гангрена». Фу, глупость какая! Я старался успокоить себя, убедить, что перелом – пустяки. Но мне было страшно. Страшно, что мы отсюда никогда не выберемся. Или выберемся, но слишком поздно, и я умру от заражения крови. Или отрежут ногу, и придётся ездить до конца жизни в инвалидной колясочке.

Плакать при Асе я стыдился, но слёзы сами потекли из глаз. Старался хотя бы не всхлипывать. И отвернулся. Заметила она? Думаю, да.

Минут пять мы сидели молча.

– Ась, ну попробуй вылезти.

Она вздохнула, пододвинулась ближе. И скомандовала:

– Нет, я попробую кое-что другое сделать. Ложись на спину.

– Зачем?

– Нужно.

Она сняла с шеи медальончик. Обычная блестящая кругляшка с какими-то узорами. Ася всегда его носила, но я не присматривался, мало ли какую дребедень девчонки на себе таскают! Сунула его мне в ладонь, заставила сжать пальцы. Крепко!

– А теперь терпи. Будет больно.

– Постой, что ты собираешься делать?

Эти манипуляции меня встревожили. Но Ася распоряжалась так уверенно, что противиться я не мог. Лишь следил, как она повернулась к моей ноге, осторожно повела вдоль неё ладонью. Над бедром, коленом, голенью… Нет, она не прикасалась ко мне. Но от кончиков тонких длинных пальцев потянулись светящиеся синеватые нити, похожие на крошечные молнии, коснулись моей раздувшейся лодыжки…

Молнии были хоть и крошечные, но вполне настоящие! Тряхнуло так, что в глазах померкло. Куда там боль, которая была до этого! Я завопил во весь голос, не пытаясь больше сдерживаться.

Видимо, я и сознание потерял, – ни до, ни после не приходилось это испытывать, сравнить не с чем. Очнулся всё так же лежащим на каменном полу пещеры. Ася сидела неподалёку, бессильно привалившись к стене. Увидела, что я смотрю на неё, тяжело оттолкнулась, подползла ко мне на четвереньках.

– Как ты себя чувствуешь?

Я прислушался к ощущениям. В ноге неприятно покалывало, но той, нестерпимой, боли не было. И опухоль почти исчезла.

Ася осмотром моей лодыжки осталась довольна. Отобрала медальон, повесила вновь на шею. Поднатужившись, встала.

– Теперь ты.

– Что я?

– Теперь ты поднимайся.

Я уставился на неё с недоумением. То, что нога перестала болеть, ещё ничего не значило, перелом-то никуда не делся! Но спутница была неумолима. Ухватила за руку, дёрнула:

– Вставай, вставай! На меня обопрёшься, если что.

Ага, обопрёшься! Я ж её на полголовы выше и килограммов на десять тяжелее. Не удержит, однозначно. Но Асина настойчивость завораживала. Стараясь не опираться на покалеченную ногу, я пересел на корточки. Осторожно выпрямился. Это походило на чудо – боли не было!

– Получилось! Попробуй подпрыгнуть.

Какое там «подпрыгнуть»! Мне смелости едва хватило, чтобы наклониться и ощупать место недавнего перелома. Ни опухоли, ни боли. Но ведь так не бывает!

– Она же была сломана? Ася, ты же сама сказала, что перелом? – я не знал, что и думать. – Как ты это сделала? Магия, да? Магический амулет, да? Откуда он у тебя?

Ася фыркнула. Но в голосе моем испуга, наверное, было больше, чем когда понял, что нога сломана. И она рассказала:

– Это не амулет, это ментальный усилитель. Я же тебе говорила, что у меня генетические способности к биологии. И что цивилизация атлантов уже шесть тысяч лет назад не уступала вашей сегодняшней. А сейчас – и подавно.

– Так ты из… Но они же погибли! Утонули все.

– Вот ещё! Да, наши предки не могли остановить гигантскую волну. Но зато они умели другое. Они попытались замедлить течение времени на её пути, чтобы успеть уйти из-под удара. Но смещённое время схлопнулось, накрыв почти всю долину линзой. Атлантида не погибла, она потеряла связь с остальным миром. Нашим ученным понадобилось четыреста лет, чтобы найти способ пробить туннель во времени. А у вас здесь прошло четыре тысячи. За это время вы о нас почти забыли, начали считать мифом. И пусть, так даже лучше. Проще изучать вас. И направлять, когда нужно.

Под каменными сводами пещеры, втаинственном полумраке, я был готов поверить во что угодно. В магов, эльфов, в волшебную палочку Гарри Поттера. И уж тем более в пришельцев из Атлантиды. Да скажи она мне, что высадилась неделю назад из летающей тарелки, приземлившейся на вершине Аю-Дага, я бы поверил! Меня волновало другое.

– Ась… зачем ты мне это рассказываешь? Вдруг я проговорюсь не нарочно?

Ася улыбнулась. И подмигнула:

– Кто тебе поверит? У вас ведь твёрдо знают границу между фантастикой и «здравым смыслом», «реальностью».

Из пещеры мы выбрались без особого труда. Я подсадил Асю, она вскарабкалась, затем приволокла откуда-то из лесу здоровенную дровеняку – обычная девчонка ни в жизнь не дотащила бы! – столкнула её мне. По дровеняке и я забрался на верхние, уцелевшие «ступеньки». Стоит ли говорить, что никакого подземного хода в той яме мы не нашли? Арка, так явственно виденная мной сверху, оказалась просто игрой света и теней на каменных выступах.

Через два часа мы были на турбазе. Даже к обеду умудрились не опоздать! И случившееся в пещере начало постепенно блекнуть, тускнеть. Должно быть, солнечный свет и полный желудок очень стимулируют «здравый смысл». Да и то сказать, нога выглядела в точности так, как и утром, боль начала забываться, даже покалывание прекратилось.

Вечером, лёжа в постели, я старательно прокручивал события прошедшего дня, пытался понять. Скорее всего, ногу я только подвернул. Аська же неплохо разбиралась в медицине и биологии, сумела вправить. А то, что фантастики она начиталась и при этом сочинять мастерица – давно известно. С этим я и заснул…

А проснулся от тихого стука в окно. Не стука даже, поскрёбывания. Если бы изголовье моей кровати не упиралось в подоконник, я бы и не услышал.

В окошко стучала Ася. Увидев, что разбудила, принялась махать рукой, вызывать. Спросонок я даже растерялся немного, – темень, глухая ночь на дворе. Что ещё случилось чрезвычайного? Стараясь ни чем не грюкнуть, чтобы не разбудить маму, нащупал и натянул шорты, выбрался из спальни. Свет в коридорчике тоже зажигать не решился, потому с замком пришлось повозиться.

Ася успела оббежать вокруг домика и ждала меня на террасе. Едва вышел, сунула в руку сложенный вдвое блокнотный листик.

– Что это?

– Здесь номер моего… телефона. Наверное, мы завтра уедем – маму срочно отзывают. В Ираке война вот-вот начнётся, врачи понадобятся.

– Хорошо, я позвоню.

– Нет, звонить не получится. Но если… – смутившись, девочка потупилась. – Если действительно решишь стать хрононавигатором…или очень сильно захочешь меня увидеть… Отправь эсэмэску с каким-нибудь коротким словом. Например, «Крым». Я пойму. И постараюсь тебя отыскать.

Она говорила так сумбурно! И в довесок чмокнула меня в щеку. От всего этого я слегка прибалдел, даже ответить не смог. А она быстро юркнула на свою половину, защёлкнула дверь.

Ночь выдалась достаточно свежей, торчать дальше на террасе смысла не было. Я поплёлся досыпать, рассудив, что утро вечера мудреней, а уж ночи – и подавно!

Но утро следующего дня встретило меня распахнутой настежь дверью соседских комнат, и доносящимися изнутри лязгом ведра да шорканьем швабры. Дежурная уборщица готовила «апартаменты» следующим курортникам. Ася исчезла из моей жизни так же внезапно, как появилась.

С той моей поездки в Крым прошло много лет. Я благополучно закончил школу, затем – университет. Стал логистиком – папины аргументы перевесили. И в личной жизни всё нормально, всё как у всех.

А вот Асе я эсэмэску так и не отправил. Номер, написанный на той бумажке… Нет таких номеров! Ни в одной стране нет, я весь интернет перелопатил в поисках хоть чего-то похожего. Пошутила? Но зачем ей было для этого тайком вызывать меня среди ночи? Сколько раз я давал себе слово выбросить случившееся тем летом из головы. Почти убедил себя, что не было никакого перелома и волшебного исцеления, и уж тем более – пришельцев из Атлантиды. Что это сказка, которую мы придумали, сидя вечерами на террасе. И сказка эта так туго вплелась в реальность, потому что и сама реальность тех вечеров была немного сказочной. Непривычная городскому жителю тишина, густой аромат хвои, лёгкая усталость перегретого солнцем тела. И вдобавок: неизведанная ещё, волнительная дрожь, оттого что рядом с тобой сидит девчонка согромными бирюзовыми глазами.

Да, в такое можно поверить. И я почти поверил…

Почти. Но иногда бывают мгновения, – не знаю, испытывали ли вы подобное? – когда остаёшься один в тёмной квартире, за окном грохочут машины, вокруг, по ту строну стен – голоса соседей. В общем, жизнь идёт. Но ты словно выпал из неё и лишь наблюдаешь откуда-то со стороны. Реальность чуть поворачивается, позволяя взглянуть на себя под странным, непривычным углом. И границы её перестают быть жёсткими, очерченными раз и навсегда. «Здравый смысл» отступает.

В такие минуты пальцы сами собой тянутся набрать заученный наизусть, не существующий нигде в мире, – в нашем мире! – номер. И в голове вдруг промелькнёт шальная, по-детски глупая мысль: «А хрононавигатором быть, наверное, интереснее, чем логистиком?»

Рассечённое время

Идея отправиться на ночь глядя к морю родилась в голове Славика Жуды. И удерживать её там он не собирался.

— Дяди, а махнем на Косу? Освежимся заодно.

Называть друг друга «дядями» приучил всю нашу лабораторию достославный Евгений Райтман, её основатель и первый руководитель. Если хорошо подумать, то всё логично. Как нам ещё друг друга называть? «Пацанов» переросли. «Мужики»? Хм… Мужики на стройке вкалывают.Образованность и интеллект вроде как в этот эпитет не очень вписываются. А «дяди» —в самый раз.

— Так что? Не слышу ответа?

— А может, по домам? — Неуверенно возразил Антон Нерлин, поелозив очками по переносице. Попытался возразить, —спорить с напористым Славиком у него никогда не получалось.

— Как это, «по домам»?! — Тут же взвился наш инженер-системотехник. — Мы что, понимаешь ли, тяпницу очередную отмечаем? Да сегодня же такой день, такой день…

Славик запнулся, не в силах подобрать достойное определение. Положим, в терминологии он немного путался. Был уже далеко не день, — без десяти одиннадцать вечера. Ровно в одиннадцать кафе закрывалось, так что официант не отходил далеко, бросая в нашу сторону красноречивые взгляды.

— …Это ж событие мирового масштаба! Начало новой эры человечества, так сказать. Всё равно, что первый полёт в космос. Даже больше… Вот.

Он перевёл дыхание и воззрился сурово на оппонента. Под напором такой пафосной речи наш физик-теоретик вконец стушевался. А я не выдержав, прыснул. Хотя, по существу, Жуда был прав. И про мировой масштаб, и про новую эру человечества. Вот только не ведало человечество ни о нас, ни о том, что мы сегодня открыли. Пока не ведало.

— Ты чего лыбишься? — перевёл на меня взгляд Славик. И не дождавшись ответа, уточнил: — Так едем?

— А кто за руль сядет? — Я щёлкнул пальцами почти пустую бутылку „Медоффа”, красовавшуюся посреди столика. — Или такси предлагаешь вызвать? Ночью, до Косы, три стольника заломит, не меньше. У меня с собой столько нет.

— Жуда хитро улыбнулся.

— Зачем такси? Есть у меня один хороший знакомый… То есть, не один, конечно. Кхм… В общем, сам не пьёт, но компанию поддержит с удовольствием. И на колесах. Сейчас я его вызвоню.

— Ты что, поздно ведь… — попытался остановить Антон. Но Славик уже выудил из кармана мобильник.

— Алё? Виталя, привет! Не спишь, говорить можешь? Слушай, мы тут отмечаем, с ребятами из лаборатории… Что отмечаем? Ты не поверишь! Получилось, спрашиваешь? Ха, у нас такое получилось… Ладно, не по телефону подробности. Слушай, тут закрывается, так что мы решили махнуть на Косу. — Лакуны в Славиковой трескотне были такие короткие, что оставалось совершенно непонятно, как его собеседник успевает вставлять в них реплики. — Да, на Косу. Ну а чё, можно и до утра. В общем, нам твоя машина нужна. Вместе с водителем, ессественно. Приедешь? Отлично! Мы в «Трёх пескарях». Ждём-с.

Теперь он смотрел на нас взглядом победителя.

— Машина будет. Виталя уже выезжает.

Этот неизвестный мне Виталя оказался парнем проворным. Пока добили «Медоффа» на посошок, пока расплачивались, он успел примчаться. И когда мы вывалились из «Трёх пескарей», напротив кафе стояла маленькая тёмно-серая, — цвета «мокрый асфальт» как сейчас принято выражаться, — «шкода».

— Виталя, привет! — Заорал на всю улицу Славик и ринулся к вылезавшему из машины парню.

Тот обернулся… И я с удивлением понял, что это вовсе не парень. Девушка! Среднего роста, худощавая, в простеньком джинсовом костюмчике, тёмные волосы обстрижены очень коротко. Со спины её действительно можно было принять за парня. Но только со спины.

— Знакомьтесь. — Жуда уже стоял рядом с машиной. — Это Тоха, наш мозг. А это… О, ты даже не представляешь, кто это. Новый Юрий Гагарин! Первый нуль-космонавт Земли.

Девушка удивленно взглянула на него, но уточнять о космонавтах, невесть откуда взявшихся в НИИ Радиотехнических измерений, не стала. Повернулась ко мне.

— Очень приятно. Виталя. — И протянула руку.

Я опешил.

— В каком смысле?.. Эээ… В каком смысле — Виталя?

— В прямом. Меня Виталия зовут. А вас?

Девушка улыбнулась. Глаза у неё были тёмные-тёмные, почти чёрные. Или так показалось из-за слабого освещения? На миг возникло чувство, что где-то я уже видел этот взгляд. Встречались? Когда, как? Нет, глупости, девушка явно меня не узнавала.

Она так и стояла с протянутой рукой, и Славику пришлось ткнуть меня кулаком в бок.

— Дядя, ты чего тормозишь? Вроде немного выпили. Сергеем его зовут.

— Ага. Сергей. Тоже приятно. Очень. — Я поспешно сжал руку девушке.

«Ручкаться» мне и с парнями приходилось не часто. Не любитель я «близких контактов третьего рода». А уж с девушкой… Кажется, в первый раз. Ладошка у Витали была маленькая, но крепкая. И очень тёплая. А ещё показалось, что током слегка тряхнуло. Так бывает, когда статический заряд на теле собрался.

— Вот так лучше, дядя. — Засмеялся Славик. — Виталя, ты не думай, он не тормоз по жизни. Это на него сегодняшний… хм… полёт, так подействовал.

Виталя кивнула, с готовностью принимая объяснение.

— Стало быть, полёт? Расскажите?

— Конечно! По дороге. Поехали, поехали. Купаться хочу!

— Тю на тебя! Вода холодная.

— А мы её подогрели. Температура воды, плюс сорок градусов локально, умноженные на ноль пять, делённое на троих, минус температура воздуха… Сколько получается, Тоха? Ладно, еще бутылку возьмем по дороге.

Несколько минут пришлось повозиться, двигая переднее пассажирское кресло, чтоб уместить в маленькой «фабии» длинноного Антона. И — поехали!

Дорога от города до Косы заняла полтора часа. И это притом, что мы делали две остановки. Сначала — у ночного магазинчика, где затарились «Немировым» в исполнении «professional edition», причем Славик порывался взять «enterprise» и его стоило труда урезонить, закуски к нему в виде банки соленых огурчиков, колбасной нарезки и полдюжины лавашей и, разумеется, пивком, по две банки на душу, включая непьющую Виталю. Затем — на трассе, когда всё тому же неугомонному Славику потребовалось незамедлительно «слить балласт». Карабкаться через канаву к проступающим из темноты кустикам нашему доблестному электронщику было лень, так что «сливал» он прямо на обочине, у заднего бампера «шкоды». Ни мало не смущаясь сидящих в салоне. Может он Виталю, в самом деле, парнем считал?

Итак, нам понадобилось полтора часа, чтоб одолеть сотню километров, отделяющих душный, провонявшийся выхлопными газами, дымом, гниющим мусором и чёрт знает чем ещё город от Моря. За это время Славик успел пересказать Витале всё, что случилось в лаборатории с громким именем «Лаборатория новых типов связи». Всё, что начальник оной лаборатории к.т.н. Скляров Н.П. категорически запретил разглашать. Да пусть его. Я не возражал. Подумаешь, тайна! Сегодня тайна, а завтра всё человечество об этом кричать будет. Виталя слушала внимательно, не перебивая. Понимала ли, о чём речь идёт? Или не верила, списывала на пьяную болтовню? Что касается Антона, то этот и вовсе умудрился заснуть. Как только очки с носа не падали, приклеивает он их, что ли?

Меня тоже начала убаюкивать гонка по пустынно-однообразному ночному шоссе. И лишь когда «шкода» свернула с трассы на узкую двухполосную ленту асфальта, круто изгибающуюся вокруг лимана, когда сидевший справа Жуда опустил стекло, тогда свежий, пахнущий весенней, не успевшей пожухнуть травой и — Морем! — ветер выдернул меня из мутной дрёмы.

Мимо нас пронеслись спящие — курортный сезон пока не начался, — домики посёлка, пустующий рынок, запертая будочка «автовокзала», турбазы, виллы «новых русских», или каких там ещё «новых»? Затем всё это, включая асфальт под колесами машины, осталось позади. Фары теперь выхватывали из темноты только чахлые деревца, кусты дикой смородины, заросли осоки. И песок, в котором постепенно растворялась колея грунтовки.

— Дальше не поеду. Завязнуть можем. — Виталя убрала ногу с педали газа.

— Да мы тебя на ручках вынесем! — Тут же заверил Слава.

— Меня — да. А машину? — «Шкода» свернула с уже едва различимой грунтовки и остановилась. — ­Ну что, приехали, научные работнички. Выгружайтесь.

— Тоха, подъем! Не спи, замерзнешь! — Славка отвесил нашему теоретику лёгкий подзатыльник, и, не дожидаясь, пока тот сообразит, как ответить обидчику, вывалился из салона. — Эх, хорошо то как! Свобода, свобода, свобода! Никакой тебе работы, никакой тебе заботы! Голый счастливый человек на голой земле!

Думаю, его голос слышно было и в посёлке. Во всяком случае, пара собакевичей там проснулась, неуверенно тявкнула в ответ. А Славка уже претворял свой лозунг в жизнь, — сбросил с ног туфли, содрал рубаху, и, прыгая на одной ноге, стягивая брюки, мчался к берегу.

— Купаться, купаться, купаться! Всем купаться!

— Вода холодная, не лезь! — Крикнула вдогонку Виталя. — Застудишь чего-ничего.

— Мое «чего-ничего» закалённое. Я ж в молодости в Заполярье служил. А там… Ох!

«Ох» совпал по времени с моментом соприкосновения морской водички и босых Славкиных ножек. И духу у него хватило забежать в воду едва по колено. Но и это был подвиг. Здесь, почти на краю косы,диффузия моря и суши тянулась на добрую сотню метров.

Ухая, поднимая фонтаны брызг, Славик выскочил на берег.

— Нужно срочно температуру выше поднимать!

— Замерз?

— Неа. Но локальный градус катастрофически понижается. Вы чего тормозите?! Где пакеты? Где поляна? Даже Тоху не выгрузили!

Виталя послушно открыла багажник, и я начал вынимать пакеты. А Тоха и сам выгрузился. Так что за пять минут «поляна» была накрыта. У предусмотрительной Виталии в багажнике нашлась и подстилка, сидеть прямо на успевшем остыть песке не пришлось. А вот нам предусмотрительности не хватило. Забыли прикупить что-нибудь безалкогольное для водителя. Хорошо, девушка не капризничала. Согласилась взять баночку пива, — «помочить губки».

— Так что, коллеги? Первый тост — за первого нуль-космонавта планеты Земля.

— Хватит тебе! — Возмутился я. — Заладил: «космонавт, космонавт». Далеко слетал, — аж на семь этажей.

— Да какая разница, сколько этажей! Важен принцип.

— Сережа, Слава прав. — Тут же поддержала системотехника Виталя. — Важен принцип. Смог на семь этажей, сможешь… всё.

— Вот! Виталя самую суть схватила. Как это америкосы говорили? «Этот маленький шаг одного человека — огромный шаг для человечества». Не помню дословно.

— Близко к тексту. — Кивнул Нерлин.

— Вот! Да. Кстати, Тоха, ты можешь объяснить, что это мы открыли сегодня?

— Ну… телепортацию.

— Сказанул! Ты научное объяснение дай.

— Так… разные есть гипотезы. Например, теория информационной Вселенной. Эвереттовская параллельных миров. Эн-мерных пространств. Черных микро-дыр или нуль-туннелей…

— Ребята, а давайте второй тост — за вас. — Перебила Виталя. — Пусть у вас в жизни всё хорошо сложится. Не смотря ни на какие… чёрные дыры. Слава, наливай.

— О, у нас теперь всё шикарно будет, будь спок. Вот ты кого перед собой видишь? Не догадываешься? Трёх нобелевских лауреатов. Без пяти минут. И все трое — не женаты. Так что можешь выбирать, пока время есть. Потом конкуренция начнется, сама понимаешь.

— Спасибо за предложение. Я подумаю. Пока время есть.

Мы приняли по второй. Затем — по третьей. За милых дам в лице Виталии, как полагается. По четвертой — за Нобеля. Когда «professional edition» был освоен более чем на две трети, Жуда опять побежал купаться. Он звал с собой всех, но Антон уже вновь начал дремать, а я хоть и пошёл следом, но лишь до того места, где песок становится влажным. Во-первых, мой локальный градус явно уступал Славкиному. А во-вторых — не знал же я, что планируется купание в присутствии симпатичной девушки! Плавки, естественно, не брал. Намочишь трусы, а переодеваться во что? И где? У нас даже обтереться нечем, в конце то концов! Нет, трудностей с купанием было связано слишком много, чтобы их преодолевать. К тому же, кто-то должен развлекать нашу спутницу.

И я пытался… развлекать. То есть, брёл рядом вдоль кромки воды. И предоставлял Виталии искать темы для разговора.

— Слава молодец, что позвонил. Здесь сейчас классно. Тихо, спокойно.

— Тихо. — Согласился я. И понял, — прислушавшись к окружающему миру, а не к вечному диалогу в собственной голове, — действительно, тихо. Никаких тебе техногенных звуков, привычного фона большого города. Только море шумит. Ну, еще Славик плещется, но он ведь тоже — не техногенный. Значит, создает естественный живой шум.

— Мне иногда хочется уехать из города подальше, поселиться где-нибудь в глуши. Где всегда так тихо, и суеты нет.

— Да… Виталя, а чем ты занимаешься? Кроме того, что пьяных мэнээсов по ночам купаться возишь.

— Я магиня.

— Как? — Сначала я не понял сказанное девушкой слово. А потом смысл его дошёл до меня. Вроде бы. — Колдунья, что ли?

Сказал, и тут же прикусил язык. Грубовато прозвучало. Виталя это тоже заметила, хмыкнула.

— Можно и так сказать. Но слово «колдунья» сейчас приняло отрицательную окраску. А «волшебница» заезжено посредственными литераторами. Поэтому я обычно называю себя магиней. Хотя смысл один и тот же. Чтобы мэнээсу привычней было — специалист по прикладной магии.

Она и сама фыркнула от такого определения. А я недоверчиво улыбнулся.

— Так ты что, заговорами лечишь, порчу снимаешь, будущее предсказываешь?

— И это тоже. Помогать людям по-разному можно. Они ведь, в большинстве, ещё дети…

— А с Жудой где познакомились? Он что, гадать к тебе приходил?

Вышло еще резче, чем «колдунья». Но что я мог поделать? Не люблю всех этих магов-ясновидцев, и прочих мракобесов, паразитирующих на человеческом невежестве.

— А почему ты решил, что мы с ним были знакомы до сегодняшнего вечера?

— Но как же…

Ответить что-либо вразумительное я не успел. Из-за невидимых в темноте кустов вынырнули два желтых луча автомобильных фар. Вслед за ним — тихое урчание двигателя и скрип песка под колесами. Еще чуть позже — большой черный джип. Лучи скользнули по пустому салону «шкоды». По мирно дремлющему рядом с бутылкой, банками, пластиковой посудой Антону. По переставшему барахтаться, бредущему к берегу Славику. По нам. И остановились. Джип остановился.

— Ну вот… Этих только не хватало. — Досадливо сплюнул я. Моря им что ли, мало? Видят же — культурные люди культурно отдыхают. Так и езжайте себе дальше.

Из джипа вылезло двое. Оба крепко сбитые, коротко стриженные, один моложе, второй постарше. Одетые во что-то, весьма смахивающее на камуфляж. Молодой — шофёр — остался у машины. Второй двинулся к нам.

— Который из вас Сергей Ружицкий?

Кажется, вопрос был риторическим, потому как смотрел он на меня одного.

— Ну, я.

— Поедешь с нами.

— Это ещё куда?

— В город.

То, что появление незваных гостей связано с сегодняшним экспериментом, я понял мгновенно. Никогда прежде за мной не приезжали люди в камуфляже на большом чёрном джипе. Значит, Пузан дал делу ход. И кто-то наверху им очень-очень заинтересовался.

— Вас Скляров прислал? — Уточнил я на всякий случай.

— Почти. По крайней мере, он в курсе.

— А до утра подождать не может?

— Не может. Поехали-поехали.

Он уже был рядом со мной и теперь властно взял под локоть. Уверенно, ничуть не сомневаясь, что дозволено ему так поступать. Что вправе отдавать здесь приказы. Терпеть не могу, когда мною командуют!

— Но-но, без рук.

Я попытался высвободиться. Куда там! Пальцы сжимали мой локоть железной хваткой. Пришлось подчиниться. Не драться же! Да и глупо драться при таком явном неравенстве сил.

Я обернулся к ребятам.

— Придется ехать. Что-то срочное у них.

У кого это, «у них», уточнять не стал. Сам не знал.

Стриженный довёл меня до самой машины. Распахнул дверь. И прежде, чем втолкнуть на заднее сиденье, скомандовал шофёру:

— Зачисти.

Тот молча нагнулся, вынул откуда-то из-под сиденья короткий автомат с набалдашником глушителя. А дальше… Мой мозг отказывался признать реальность происходящего. И вместе с тем фиксировал всё до последней мелочи.

Шофёр стрелял короткими очередями. «Пук-пук-пук», дергался в его руках автомат. Но время внезапно стало медленным, вязким. «Пук…, пук…» И пули летели медленно. Я видел траекторию каждой из них, будто и не ночь вокруг стояла кромешная. Вот расплылись алые пятна на светлой курточке Антона, так и не успевшего спросонья понять, что его убивают. Вот опрокинулся назад в воду Слава. Вот…

Виталя смотрела не на стрелявшего, на меня. И в глазах её пылало чёрное пламя. «Сделай! Сделай!» — требовал этот взгляд. Но что я мог сделать?! Уже всё произошло! Если даже удастся оттолкнуть стриженного, выбить автомат из рук стрелка, — поздно! Ничего не исправить! И чёрное пламя застыло, будто зрачки превратились в обсидиан. Зато что-то вспыхнуло в правой руке девушки.

Больше всего это походило на меч. Прямой узкий меч без гарды. Меч, выплавленный из серебристого света. Магиня коротко взмахнула, — перед самым рыльцем первой из летящих в её грудь пуль…. И будто полотно с нарисованной на нём картиной рассекла. Гнилое, негодное полотно, с нарисованной дрянным художником картиной…

Дверь лаборатории за моей спиной громко хлопнула. Я вздрогнул от неожиданности и, недовольно морщась, обернулся. Кого там принесло? Терпеть не могу, когда посторонние врываются в лабораторию во время работы, да ещё и дверью хлопают.

Однако это были вовсе не посторонние. Антон вернулся от босса. Это что же ему Пузанок сказал, раз такой уравновешенный человек начал дверью хлопать?

— Что за шум, что за дела? Зачем босс вызывал?

— А никаких дел!

— Чего тогда хлопаешь?

— Потому и хлопаю. Что никаких дел у нас больше нет.

— Это как?

Антон поправил на носу скособочившиеся очки.

— А так. С первого числа нашу лабораторию закрывают. Совсем. Расформировывают. Много мы денег жрём, а отдачи никакой. Палыч так и сказал: «Дармоеды».

Он грузно упал на кресло, стоящее рядом с компьютерным столиком. Кресло жалобно скрипнуло и чуть откатилось в сторону. Антон выжидающе уставился на меня. А что я мог сказать? Собственно, к этому всё и шло последние года полтора. Одни мы верить в подобный финал не хотели. Романтики-идеалисты. Тьфу!

Начиналась наша «Лаборатория новых типов связи» три года назад с гениальной идеи некоего Евгения Райтмана, сотрудника столичного НИИ Физики твёрдых тел. Это тогда она казалась гениальной, сейчас же многие считали её бредом. Идея базировалась на открытом не так давно удивительном свойстве монокристаллов. Если разделить кристалл на две части и в одной из половинок возбудить колебание кристаллической решетки, то иногда удаётся зарегистрировать самовозбуждение аналогичных колебаний во второй половине. Причём совершенно неважно, на каком расстоянии друг от друга они в этот момент находятся. Природа взаимодействия половинок кристалла была пока неясна, вернее, теорий, её объясняющих, возникло излишне много. Райтман, например, был уверен, что виновники всего — гравитоны. И хотел использовать открытый эффект для измерения скорости гравитационного излучения, да что там измерения, — для доказательства, что она выше скорости света. Ну и как следствие, — что общая теория относительности неверна.

Естественно, для подобных измерений матушки-Земли Евгению было маловато, расстояния требовались космические. В родном институте нечего было и мечтать о подобном. И Райтман приехал к нам.

И сумел пробиться к самому-самому высокому руководству. Чем он их взял? Так ни для кого не секрет, что одно из основных направлений деятельности «НИИ Радиотехнических измерений» это разработка командно-телеметрических комплексов космических аппаратов. А что такое командно-телеметрическая радиолиния? Когда речь идёт о висящих на земной орбите спутниках, всё работает отлично. Но чем больше расстояние, тем больше вреда от теории дедушки Эйнштейна. При полёте на Марс запаздывание сигнала измеряется минутами. А не сегодня-завтра автоматы полетят, скажем, на Плутон? Там уже — часы! В таких условиях ни о каком дистанционном управлении речь не идёт, операторы ЦУПа превратятся в зрителей.

То ли дело — «бесконечно быстрые» гравитоны Жени Райтмана! И пусть современная физика не может подтвердить их существование. Она ж и опровергнуть не может! Значит, всего делов: собрать аппарат, установить на космический корабль и отправить, например, к Луне. Еще лучше — к Марсу или Венере. Тем более, схема аппарата не намного сложнее, чем радио Попова.

В общем, средства изыскали, лабораторию для Жени организовали. И приёмник с передатчиком собрали. Естественно, прежде чем приемник в космос отправлять, его требовалось в родных стенах опробовать. На этом бравурные марши и умолкли.

Первооткрыватели эффекта не врали. Иногда удаётся зарегистрировать самовозбуждение колебаний в монокристалле. Но слово иногда оказалось ключевым. Чаще всего половинка, помещённая в контур приёмника, не реагировала никак. Гораздо реже она внезапно разрушалась, стоило включить высокочастотный магниторезонатор передатчика. И всего лишь несколько раз за всё время нам удалось принять сигнал. Самое плохое — никакой закономерности выявить мы так и не смогли. Что только не делали! Меняли частоту и амплитуду колебаний, напряженность магнитного поля, подбирали кристаллы с различными характеристиками решётки. Даже резали их по-разному! Безрезультатно.

В космос наш гравитоприёмник так и не полетел. И Райтман охладел к своему детищу. А когда вдруг пришло интересное предложение из Штатов, бросил всё и уехал, особо не раздумывая. Покинутая создателем и вдохновителем «Лаборатория новых типов связи» начала хиреть, усыхать. На настоящий момент весь штат её состоял из четырех человек. Завлаб, к.т.н. Скляров Николай Павлович, «Палыч», между своими. Или «Пузанок» — за глаза, разумеется. Человек ординарный, скучный, и далеко не гениальный. Мэнээс Антон Нерлин, физик-теоретик, написавший лет пять назад диссертацию, не в пример скляровской, имеющую непосредственное отношение к науке. Но так и не защитившийся, по причине хронического отсутствия денег. Инженер-системотехник Слава Жуда, по совместительству просто инженер и просто техник широкого профиля, вплоть до «сан-», ведающий всем железом, числящимся на балансе лаборатории. И я, Сергей Ружицкий, инженер-программист, по совместительству — инженер по матобеспечению, по совместительству — лаборант…

…Я посмотрел на бесцельно теребящего компьютерную мышь Антона.

— И что нам теперь делать?

— Палыч сказал: «Не волнуйтесь, никого не уволят. Всех пристроят». Он мол, договорился с начальством.

— «Пристроят», — саркастически хмыкнул я. И помолчав, снова спросил: — А пока чем заниматься? До первого числа? Что с программой экспериментов делать?

Нерлин дернул плечом.

— По-моему, ему уже безразлично.

— А тебе? Тоже не веришь, что нам удастся получить стабильный сигнал?

— Если даже и удастся, что с того? Кто сказал, что это именно гравитационное взаимодействие? А если и так? Скорость гравитационного излучения равна скорости радиоволн, поэтому смысла в нашем передатчике нет никакого.

— Райтман считал иначе…

Антон скривился, будто уксуса попробовал.

— И где же он, этот Райтман? Тоже мне авторитет…

И опять замолчал. Поняв, что ответ на поставленный вопрос так и не получен, я спросил уже напрямую:

— Так мы сегодня работать будем? Или я зря с расчётами возился?

Антон перевёл взгляд с меня на стоящий перед ним монитор компьютера.

— Что, и программу составил?

— Конечно. Не ждать же, пока вы с Пузанком набеседуетесь.

— Ну… тогда ладно. Давай ещё пройдёмся, напоследок.

Пятнадцать минут спустя напряженность магнитного поля резонатора достигла рабочей величины, и мы начали. Как сотни раз до этого. Антон нажал кнопку «активация», картинка кристаллической решетки на экране чуть дрогнула, расплылась едва заметно. И тут же вспыхнули датчики сканера, зафиксировав микродеформацию. В такой момент всегда ловлю себя на ожидании, что в ответ вспыхнет и второй ряд индикаторов — от передатчика, стоящего сейчас в нашем «марсоходе», как невесело шутит Слава Жуда. В маленькой коморке-мастерской, забившейся в самый угол цокольного этажа здания. Мы дежурим там по очереди, хотя регистрирующая аппаратура вполне способна справиться со всем без человеческой помощи. Но мы всё равно дежурим, это уже ритуал. Сегодня как раз Славина очередь.

Огоньки не зажглись. Вероятно, и не зажгутся до завершения сегодняшней, последней, судя по всему, серии тестов. Эта тайна Вселенной так и останется тайной… Во всяком случае мне, Сергею Ружицкому, приложить руку к её разгадке не суждено.

Я почти машинально встал и пошёл к цилиндру резонатора. Там, внутри, мощное магнитное поле заставляет вибрировать атомы-узлы кристаллической решётки половинки монокристалла. И атомы второй половинки, отсечённой лучом лазера, но «помнящей» о своей цельности, ощущают эту дрожь. Я зажмурился, стараясь мысленно увидеть эти две половинки, то ли отделённые друг от друга, то ли нет. И увидел…

Нет, не две половинки миниатюрного кристаллика. Взгляд! Чёрное пламя пылало в смотрящей на меня паре бездонных глаз!

— О! Ты откуда тут взялся, дядя?

Я удивленно открыл глаза. Жуда сидел прямо передо мной, таращась через плечо.

— Как зашёл, что я не услышал?

— Я?! Это ты как…

И осёкся. Славик имел полное право удивляться, в отличие от меня. Потому как сидел в своем «марсоходе», наблюдая за тёмными индикаторами гравитоприемника.

Я медленно огляделся по сторонам. Да, «марсоход». А несколько секунд назад я был в нашей лаборатории на седьмом этаже. Тьфу, ерунда! Разумеется, за несколько секунд я бы не успел спуститься. Зачем, кстати? Тоже ерунда, — мало ли какая надобность возникла. А вот то, что мне память отшибло, — не ерунда. Совсем не ерунда.

— Не было сигнала? — Спросил, чтоб хоть что-то спросить.

— Неа. Да может еще запищит? Пару минут как начали.

— Пару минут?

До конца удивиться я не успел. На столике затрезвонил телефон. Жуда степенно поднял трубку.

— Да? Станция «Марс-1» на связи.

Антон на том конце провода кричал так, что и мне было слышно:

— Славка, срочно беги в лабораторию! Серёга исчез!

— Как исчез? — Жуда хитро подмигнул мне.

— А так исчез! Стоял возле магниторезонатора и бац! Пусто. Как и не было.

— Слушай, Антон, ты когда траву курить начал?

— Ты… Ты… Я серьезно!

Голос так дрожал, что чувствовалось: еще чуть, и заплачет. И Славика проняло.

— Ладно, успокойся. Серёга здесь. Даю ему трубку.

— Серёга?! — Мне пришлось резко отдёрнуть трубку от уха, чтоб не оглохнуть. — Это ты? Ты там?

— Ну да.

— Как ты там оказался?!

— А я знаю? Не помню я ничего, помрачнение какое-то. Слушай, Тоха, ты видел, как я из лаборатории выходил?

— Ты не выходил, ты исчез!.. А внизу, значит, появился. — Антон резко перешёл с крика почти что на шепот.

— Когда это произошло?

— Да… минуты две-три назад. Мы только начали серию, ты вдруг встал, подошёл к резонатору и… Исчез. Я ж прямо на тебя смотрел, всё видел. — Антон помолчал. И тихо добавил: — Серёга, ты понял, что мы открыли?

Понял ли я? По телу пробежала мелкая дрожь. Если это не коллективное выпадение памяти, не массовый гипноз, тогда… Я посмотрел на Жуду. Он тоже больше не улыбался. Начинал понимать неординарность происходящего. И я скомандовал:

— Антон, вызывай Склярова, я сейчас приду. Слав, а ты пока здесь побудь. И наблюдай за тем местом, где я… появился.

Минут через двадцать мы втроем, — я, Антон и Пузанок, — стояли возле злосчастного магниторезонатора. На лице завлаба явственно читалась уверенность, — сочинённая нами история — это месть за сегодняшнюю новость о расформировании. Глупая детская месть.

— И что дальше было? — Скляров неприязненно поджал губы, разглядывая меня, будто диковинный экспонат кунсткамеры.

— Потом Сергей… — Начал было Антон, но я его перебил:

— Я подошел вот сюда. Постарался представить, как колебания распространяются в монокристалле. От передатчика к приемнику.

— И что?

— И представил… Вроде.

Скляров хмыкнул. Презрительно так хмыкнул. Мол, он серьёзный учённый, занятый серьёзными делами, а мы отвлекаем глупостями.

— Так представил, или «вроде»?

Я постарался вспомнить, о чём думал в тот момент. Что представил мысленно…

…Чёрный взгляд словно огнём полоснул. Глаза! Я же видел эти глаза! Нет, не сегодня, не в своём видении. Раньше, наяву!..

— Дядя?

Тихий, чуть ли не испуганный голос Славика заставил открыть глаза. Я вновь был в «марсоходе».

— Дядя… Ты понимаешь, что ты сделал? Ты ж — телепортировался…

Тут же затрезвонил телефон. Скляров.

— Сергей?! Вы внизу? В мастерской? — Хороший вопрос. Звонить в мастерскую, разговаривать со мной и спрашивать, там ли я нахожусь? Впрочем, в подобной ситуации особой сообразительности ни от кого ждать не стоит. — С вами всё в порядке? Как вы себя чувствуете?

— Да… Вроде нормально.

— Голова не кружится? Не тошнит? Хорошо, сейчас — бегом в медпункт. Пусть там давление померяют, и всё такое. По полной программе! И счётчиком Гейгера себя проверьте, на всякий случай. Только… о том, что произошло, никому пока не говорите. Понятно? И Жуду предупредите. А, дайте ему трубку, я сам скажу.

Судя по всему, двойная телепортация прошла для моего организма безнаказанно. Наш фельдшер Шурочка так и не поняла, с какой радости я загрузил её внеплановой работёнкой. Брякнул, что первое в голову пришло: мол, залез в магниторезонатор, а его включили по ошибке. Слопала. Откуда ей знать, что в колбу нашего резонатора разве что ладонь засунешь?

Больше экспериментировать Пузанок не разрешил. Зато усадил всех троих писать подробный, чуть ли не посекундный отчёт о сегодняшнем эксперименте. Кто что делал, где стоял или сидел, какие кнопки нажимал. Я описал. Всё. Кроме взгляда горящих чёрным пламенем глаз. В конце концов, кто о чём думал, Скляров писать не заставлял.

Ещё он нам строго-настрого запретил рассказывать о случившемся кому бы то ни было. «До особого распоряжения». Его распоряжения, надо понимать. И глаз с нас не спускал. Держал в своём кабинете до окончания рабочего дня. Он бы и после держал, да права никакого на это не имел! Как только часики, висящие у него над столом, восемнадцать ноль-ноль высветили, мы встали, чинно распрощались, и ушли. Согласно трудовому законодательству.

А едва проходную миновали, командование на себя взял Жуда. И уже в половине седьмого мы сидели за столиком в «Трёх пескарях».

— Дяди, а махнём на Косу? Освежимся как раз.

Я вздрогнул. Какая-то нехорошая ассоциация возникла у меня, при слове «Коса». С чего бы? Коса, — узкая, меньше километра шириной полоска суши, уходящая в море. На самом конце — это просто дикий песчаный пляж, окружённый со всех сторон водой. Мы любили выезжать туда компанией на выходные. И прошлый раз были там втроем, совсем недавно… Нет, вру. С нами была девушка, знакомая Славика. Виталия. Необычное у неё имя, и сама она… Как она свою «профессию» обозвала? Магиня? Надо же…

В памяти полыхнул взгляд тёмных глаз из моего сегодняшнего видения. Это же…

— А может по домам?

— Как это, «по домам»?! Мы что, понимаешь…

— Слав, — перебил я Жуду, — а ты давно с Виталей знаком?

— Чево? — уставился он на меня. — Не знаю я никакого Виталю. Это кто такой?

— Не такой, а такая. Девушка, чёрные короткие волосы, тёмные глаза. У неё ещё «шкода-фабия» тёмно-серого цвета.

Жуда сделал взгляд задумчивым. Затем решительно качнул головой.

­— Неа, ты нас с ней не знакомил. А что, хорошая девушка? А-а-а… — В глазах его вспыхнуло понимание. — Намекаешь, что нужно нам её с собой пригласить? А если она на колесах…

Он продолжал развивать тему Косы, но я его не слышал. Стриженный в камуфляже уже вынимал короткий автомат из-под сиденья джипа, уже расплывались тёмные пятна на курточке Антона, опрокидывался навзничь Славик, нелепо растопырив руки…

— Нет! — Я обвёл взглядом вытаращившихся на меня приятелей. — Никуда мы не едем. И, Слав, насчет того, что Скляров говорил о секретности. Ты б меньше болтал?

— Да ну… — Жуда насупился обиженно. Но голос мой, должно быть, звучал так властно, что спорить он не осмелился. Вздохнул, покосился на официанта, на остаток жидкости в бутылке. — Ладно, по домам, так по домам. Я пока разолью на посошок, а ты, Тоха, такси вызывай.

«Шкоду» цвета мокрого асфальта я увидел, едва вылез из такси. На миг возникла мысль быстро скользнуть в подъезд, но я сдержался. Стоял, ожидая, пока Виталия подойдёт ко мне. Да, это была она. В точности такая, как я запомнил во время поездки на Косу... привидевшейся мне в каком-то кошмаре? И взгляд тот самый. Разве что на тёмные круги под глазами я не обратил внимания прошлый раз.

Решившись, я начал первым:

— Здравствуйте. Вас зовут Виталия? Мы ведь уже встречались?

— Да.

— Мы… Вместе ездили на Косу?

— Ездили.

— Когда это было?

— Сегодня. — Девушка поднесла к лицу руку с часами. — Как раз сейчас едем туда.

Бред какой-то! Она что, издевается? Я закусил губу.

— Прямо сейчас едем? В это самое время? И когда приедем, там нас…

Я не договорил, не посмел произнести дикую фразу до конца. И девушка молчала. Но во взгляде её и так читался ответ на мои вопросы. Один и тот же на все. «Да».

— Вы можете по человечески объяснить, что происходит? Откуда вы меня знаете, и откуда я вас знаю? И вообще…

— Могу.

Кажется, я и вправду ожидал, что она начнет подробно все объяснять прямо здесь, у подъезда. Понадобилась пара минут, чтобы понять всю нелепость ситуации. Когда понял, кивнул на дверь подъезда.

— Пойдёмте ко мне, там поговорим. Если не возражаете. И если вам в самом деле есть что сказать.

Она не возражала. И у неё было, что сказать. А мне было, что послушать. Мы сидели на кухне, и невыпитый кофе остывал в белых фарфоровых чашечках.

Виталия называла себя магиней. Только это не профессия вовсе, даже не призвание. Это судьба, предназначение. Рок, если хотите. И маги — это не совсем люди. Вернее, больше чем люди. И понять мага способен только другой маг. И Виталия говорила со мной, потому что я способен понять. Потому, что я — маг…

Она так и сказала: «Вы маг, Сергей, и этим всё сказано». Юный, пробуждающийся маг, ничего не знающий о своей силе, даже не верящий в неё. Но чем скорее я поверю, чем скорее научусь пользоваться силой, тем лучше будет для всех.

И ещё она сказала, что выбора у меня нет. Таким я пришёл в этот мир, просто сущность моя дремала до поры до времени. А сегодня проснулась, — когда я попытался представить половинки кристалла, рассечённого и единого одновременно. Две точки пространства-времени, сколь угодно удаленные друг от друга, и сколь угодно близкие. Представить то, что недоступно для человеческого восприятия и понимания. Но я поверил, что это возможно. И сделал.

У всех магов пробуждением приходит по-разному, нельзя предугадать, где и когда. И нельзя распознать будущего мага, пока он не проснётся. Но в момент пробуждения всё меняется. Это как всплеск в тихой заводи, как вспыхнувшая спичка посреди ночи. И если поблизости окажется способный видеть и слышать, он заметит, поймёт, что у него появился новый собрат. Меня заметила Виталия. И взяла под свою защиту.

Власти предержащие среди людей знают многое и многое вожделеют. Но взрослый маг им не по зубам. Он словно отблеск света в этом мире, словно солнечный зайчик. Как поймать его, как удержать? То ли дело новорожденный несмышлёныш, вроде меня. Такого можно сбить с толку, одурманить, запугать. Чтоб так и не понял, кто он есть, и для чего в этом мире. Чтобы стал орудием утоления чужой алчности. И они ищут новорожденных магов. Не умеющие слышать всплеск в тишине, видеть вспыхнувшую искорку, они нашли иные способы поиска. Сотканная за тысячи лет огромная сеть соглядатаев, осведомителей, информаторов. Ловчая сеть, скрепленная человеческой слабостью, жадностью, подлостью. Безжалостная, смертоносная сеть.

Я молчал, разглядывая свою странную гостью. Да, Виталия не врала, не ломала комедию, в самом деле верила тому, о чём говорила. Но смогу ли поверить я? Совместить опыт прожитых лет, свои прежние знания об окружающем мире с этим? Или совмещать как раз и не нужно? Не искать научные объяснения и доказательства, построенные на строгой логике причинно-следственных связей? Просто принять, как факт?

Наверное, пить остывший кофе смысла не имело. Но я всё же сделал глоток. Чтобы смочить губы, чтобы ставший сухим язык не прилипал к гортани.

— Хорошо, предположим, всё это правда. На Косе… Это должно было произойти сегодня?

— Это произошло сегодня. Ты не успел разобраться в своей сущности. Они пришли за тобой, а ты не готов был противостоять ловчей сети. И тогда мне пришлось рассечь время, выбросить из твоей жизни сегодняшний день. Чтобы ты смог проснуться заново, попробовать ещё раз.

— Чтобы я второй раз прожил один и тот же день?

— Пятый. Первые три ты сумел полностью стереть из своей памяти. Ты упрямый. Говорят, это признак очень сильного мага.

Кофе не помогал, — во рту опять пересохло.

— Ты утверждаешь, что умеешь поворачивать время вспять? Так запросто?

— Не поворачивать, только отсекать кусочки от него. И не запросто. Далеко не запросто! На это расходуется очень много сил. Потому я и пришла к тебе, потому и рассказываю, хотя это не принято. Маг должен ощутить свою силу и поверить в неё прежде, чем услышит от других. Иначе принять свою сущность ему будет трудней. Но у меня тоже нет выбора! Я буду за тебя драться до конца, но я совсем слабенькая магиня. И когда моя сила исчерпается… ты попадёшь к ловцам, так и не поняв предназначения.

Насчёт «труднее поверить» я был с ней полностью согласен. Днём, после телепортаций, я действительно ощущал себя чуть ли не волшебником. Если бы я решился попробовать ещё несколько раз, поэкспериментировать, и если бы получилось перемещаться без всякого гравитопередатчика, из любой точки в любую… Тогда, как знать, кем бы я себя посчитал. А сейчас уже и результат эксперимента кажется нереальным, частью услышанной от ночной визитерши сказочки. Да полно те, а было ли что-то?..

Додумать я не успел, — в дверь позвонили.

— Ловцы. — Почти беззвучно прошептала Виталия. И у меня мурашки по телу пробежали. Поверил я в рассказ или нет, неважно. Что-то неизвестное, необъяснимое, стояло за всеми сегодняшними событиями. Необъяснимое, и поэтому страшное.

— Сергей, откройте, это я. — Донесся из-за двери голос Склярова, едва я осведомился, кто там. Меньше всего я ожидал услышать его. Хотя, Виталия ведь говорила о соглядатаях и осведомителях. Пузанок на эту роль вполне годился.

— Николай Павлович? Что-то случилось?

— Да. Нужно срочно поговорить. Это связано с… сегодняшними событиями в институте.

Еще бы не связано! Видимо, теперь всё в моей жизни будет так или иначе связано с этими «событиями».

— А до утра не может подождать?

— Нет, никак не может. Открывайте.

Я потянулся было к замку. И остановился. Если бы Скляров не сказал «открывайте», я бы открыл. А так… С чего это он командует?

— Я уже спать лег, Николай Павлович. Устал очень. Давайте завтра поговорим, в институте.

— Ружицкий! Откройте дверь, я вам приказываю.

«Да пошёл ты», — прошептал я, отступая назад к двери кухни. Теперь я точно не открою!

Скляров еще пару раз надавил кнопку звонка. И всё стихло. Отступился?

— Сейчас они дверь вскроют. — Рассеяла мою надежду Виталия. Это «они» прозвучало очень зловеще. Девушка не сомневалась, что за дверью стоит не только Пузанок.

И точно, в замке тихо заскреблось. Теперь не мурашки, слонопотамы забегали у меня по коже.

— Чёрт! А если милицию вызвать?

— Не успеешь. Да и не станет милиция в это ввязываться. Бежать нужно.

— Как? Чёрный ход в современных квартирах не предусмотрен.

— У тебя дверь на балкон есть.

Она бросилась в комнату, увлекая меня за собой.

— Ты что?! Какой балкон?! Я на девятом этаже живу!

— Но ты же маг! — Она распахнула балконную дверь, и порыв ветра ударил в лицо холодной прохладой. — Ты же делал это! Посмотри вон туда, за реку. Представь, что ты уже там…

— Никакой я не маг! — Заорал я, не в силах остановить волну накатывающего ужаса перед чем-то непонятным и неминуемым, что уже с шумом распахивало входную дверь. — Я не могу так!..

— Стоять, не двигаться!

Стриженный в камуфляже вырос в дверях комнаты. Чёрный пистолет с длинным набалдашником глушителя смотрел прямо мне в лоб. Я и не собирался двигаться. Только зажмурился, чтобы не видеть.

…Но Виталию я не видеть не мог. И серебристый меч, который вспыхнул у неё в руке. Более тусклый и узкий, чем я запомнил с прошлого раза. Но ещё не утративший силу…

— О! Ты откуда тут взялся, дядя? Как зашёл, что я не услышал?

Славик вновь удивленно таращился на меня через плечо. Вновь? Почему мне кажется, что это уже было со мной? Почему я не удивлен, что стою в малюсенькой «кабинке» «марсохода», хоть секунду назад был в нашей лаборатории на седьмом этаже? Откуда я знаю обо всём, что произойдёт дальше? Вот сейчас зазвонит телефон, и Антон будет кричать не своим голосом…

— Славка, срочно беги в лабораторию! Серёга исчез!

Славик, ничего не понимая, будет подтрунивать над ним:

— Слушай, Антон, ты когда траву курить начал?

А я? Я понимаю, что происходит? Гравитопередатчик отправил не сигнал о колебаниях половинки монокристалла, а меня. Нет, Виталия сказала, что прибор не причем. Что это я сам… Виталия!

Память захлестнула меня. Настоящее, будущее, предыдущее будущее и то будущее, которое было перед ним. «Три пескаря», Коса, остывший кофе, взламываемая дверь квартиры… Ловчая сеть.

Я отобрал у Жуды телефонную трубку. Постарался говорить как можно спокойнее:

— Антон, всё нормально. Я здесь, внизу.

— Как ты там оказался?! Ты же не выходил! Ты исчез!..

— Я не исчезал, ты просто отвлёкся на пару минут. Всё нормально, забудь. Я сейчас приду.

Виталия ждала у подъезда моего дома. В своем джинсовом костюмчике, худенькая, черноволосая, — я узнал её сразу. В этом моем настоящем она выглядела осунувшейся, нездоровой. И взгляд был уставший.

— Думаешь, сказал «забудь», и этим всё решил? Изменил ход событий? Это ведь было слово человека, не мага. Вячеслав и Антон уже обсуждали произошедшее. Через два дня информация попадёт в ловчую сеть. Через три — ребят заберут. Заставят рассказать всё, что им известно. И «зачистят». А затем придут за тобой.

Она говорила тихо, монотонно. Но каждое слово било меня, словно пощёчина.

— Так что ты от меня ждешь?! Если ты магиня, сделай что-нибудь сама!

— Не в моей власти изменять судьбу другого мага. Я могу дать тебе шанс, но как воспользоваться им, знаешь лишь ты сам.

— Не знаю я, и не умею! И не хочу знать и уметь! Мне не нужно всё это, понимаешь? Я не хочу верить в твои сказки, и не буду!

— У тебя нет выбора. Быть магом — это твоя судьба. Твоё предназначение.

Три дня ничего не происходило. Жизнь в «Лаборатории новых типов связи» текла скучно и сонно. Серию экспериментов мы забросили и коротали время за компьютерными играми и чтением беллетристики. Пару раз Славик порывался расспросить, что же произошло в тот день, но я уклонялся от разговора.

А утром четвертого дня, когда я подошёл к воротам НИИ, оказалось, что меня ждут.

Место большого чёрного джипа занял элегантный серебристый «мерс», и стриженный в этом «сегодня» нарядился в строгий костюм-тройку, белую рубашку и галстук. Но это была всё та же ловчая сеть.

— Сергей Александрович? Здравствуйте. Мне вас рекомендовал Николай Павлович как профессионала высшего класса.

Я молчал. Стриженного это ничуть не смущало.

— У меня есть к вам деловое предложение. Думаю, оно вас заинтересует. Хорошая, высокооплачиваемая работа.

Я молчал.

— Мы можем сейчас же проехать на место, чтобы вы детально ознакомились. С вашим руководством всё согласовано, прогул вам не засчитают. И они не будут возражать, если вы решите перейти к нам.

Он улыбался открыто и хорошо, без малейшей тени иронии. И он был честен, абсолютно честен в каждом своем слове. Ловец человеков. Нет, ловец магов. И я улыбнулся ему в ответ.

— А что вы сделали с Антоном и Славиком? Куда вы их «пригласили»?

Мой вопрос не застал стриженного врасплох, не смутил. Но улыбка его перестала быть искренней.

— Вас интересует судьба приятелей? Что ж, тогда нам тем более есть о чём поговорить.

Маленькая игла скользнула из рукава в ладонь. Шаг навстречу, взмах руки…

Ловец действовал молниеносно. Но не мгновенно. Он ведь был всего лишь человеком. Я видел стоящую на противоположной стороне улицы Виталию с едва заметным серебристым лучиком в руке. Хватило бы у нее сил ещё раз рассечь время? Не знаю. Я не собирался это проверять. Предназначение магов — беречь и защищать людей… от людей же.

Дверь лаборатории за моей спиной громко хлопнула. Я вздрогнул непроизвольно. И улыбнулся. Всё получилось. Просто, буднично, обыденно. Захотел и сделал. И не было никогда трагедии на Косе, «зачисток», вламывающегося в мою квартиру и в мою жизнь ловца… Не было, и не будет.

Я обернулся. Следовало хорошо сыграть эту сценку.

— Зачем босс вызывал?

Антон поправил на носу скособочившиеся очки.

— С первого числа нашу лабораторию закрывают. Совсем. Расформировывают. Много мы денег жрём, а отдачи никакой. Палыч так и сказал: «Дармоеды».

— Дармоеды, значит? Ну-ну.

Я встал, начал расстегивать халат. Антон растерянно смотрел на меня. Не такой он реакции ожидал.

— Серёга, ты куда собрался?

— В отдел кадров, куда же. Заявление писать.

— Подожди-подожди! Палыч сказал, что никого не уволят. Он договорился, всем работу в институте найдут. Всех пристроят в другие лаборатории.

Я аккуратно повесил халат в шкаф, подошёл к Нерлину.

— Тоха, да плевал я на него. Закрывают лабораторию, и ладно, займусь чем-нибудь поинтересней. И поважнее.

Антон ошеломленно уставился на меня.

— Как это понимать? Хочешь сказать, мы тут ерундой занимались? Время зря тратили?!

— Нет, почему же зря? Совсем не зря. Я вот с тобой познакомился, со Славиком… — Мысленно добавил: «…с Виталей. Понял, в конце концов, кто я». Ответить ему я не дал. Взял за руку, крепко сжал. — Пока, Тоха! Пусть у тебя в жизни всё хорошо сложится. Не смотря ни на какие… чёрные дыры.

Кажущиеся выпученными за толстыми стёклами очков, глаза его открылись ещё шире. Наверняка не понял мою последнюю фразу. Объяснять я не стал. Просто развернулся и ушёл. Дел у меня теперь было много!

На безымянной высоте

Алый закат погас, небо добрало черноты, зажгло одну за другой звёзды, и как-то сразу навалилась ночь. Настоящая, степная, почти первобытная. Оттуда, из ночи, иногда доносились непонятные звуки, тревожные, чуть пугающие. Но здесь, на их пятачке, огороженном палатками, «джипом», кустами терновника, было уютно и хорошо. В костре весело потрескивали полешки, разбрасывая маленькие фейерверки искр, от котелка начинал сочиться густой, пряный аромат ухи, в полголоса бубнил стоящий рядом с рюкзаками радиоприёмник.

— О, у вас уже вкусно пахнет! — вывалился из палатки Димка, причмокнул плотоядно. — Счас супца порубаем.

— Не сметь обзывать мою уху супом! — тут же замахнулась на него черпаком Ленка.

— Ой-ой-ой, подумаешь! Мне по барабану, уха, так уха. Главное, порубать бы скорее, а то в животе урчит. — Димка плюхнулся на траву, схватил радиоприёмник. — Музычку чего не слушаете?

— А там нет ничего путёвого, — откликнулась сидящая по другую сторону костра Лера.

— Да? Чего так?

Димка начал медленно проворачивать колёсико. В динамике захрипело, потом сквозь хрип прорвался какой-то бравурный марш, потом и того хуже, — мужской баритон затянул: «…Светилась, падая, ракета, Как догоревшая звезда…»

— Да чё за нафик? Чё за фуфло в эфире?

— Ты что, забыл, какой день сегодня? — удивилась Ленка.

— А чё за день? Помер, что ли, кто?

— Двадцать второе июня сегодня, — подсказала Лера.

— Ну и чё?

— Годовщина войны, имбицил, — хохотнул, поправляя дрова в костерке, Анатолий. — Во, подрастающее поколение! Чему тебя только в школе учили?

— Какой войны? А… Ну так это когда было! Пятьдесят лет назад? Не, шестьдесят! Не…

— Ты еще скажи, в прошлом миллениуме.

— А чё, не так? Давно же, чё её помнить, ту войну?..

— Добрый вечер, ребята. — Человек выступил из темноты так неожиданно, что и Димка, и Ленка вздрогнули, а Лера, за спиной которой он оказался, даже вскочила. — Что вы тут делаете?

Одет незнакомец был странно, вроде бы в военной форме, но и не совсем военной. Без погон, это уж точно. Среднего роста, молодой, — наверняка и тридцати ещё нет. Лишь на висках серебрилась в отсветах костра седина.

— Отдыхаем. А что, нельзя? — поднялся ему навстречу Анатолий. — Что, здесь объект какой-то военный, особо секретный?

— Да нет, отдыхайте. Просто костёр увидел, вышел проверить. Мода у молодёжи пошла нехорошая, — солдатские могилы раскапывать. Награды ищут, оружие.

— Тут где-то солдатские могилы? — удивилась Ленка. — Мы днём всё вокруг облазили и не заметили.

— Весь этот холм, считайте, одна братская могила. В сорок первом здесь жестокий бой шёл. Стрелковая рота десять часов чуть ли не мехдивизию немцев держала.

— Ну это ты, дядя, загнул! — осклабился Анатолий. — Стрелковая рота… Они чем, портянками отбивались? Ты хоть представляешь, что это за силища, механизированная дивизия вермахта? Да там танков одних …

— Представляю, — оборвал незнакомец. Было в его голосе что-то такое… Из-за чего никто не посмел спорить, даже Анатолий. И вокруг костерка повисла тишина. А тут ещё и настройка в Димкином радиоприёмнике назад соскочила, — «...У незнакомого посёлка, На безымянной высоте…» Вообще в тему!

— А расскажите, что здесь было… если можно, — попыталась разрядить обстановку Лена.

— Почему же нельзя? — голос незнакомца оттаял. — Слушайте, если интересно.

Улыбнулся, присел к костру.

— Вставай, соня, всю жизнь проспишь!

Илья открыл глаза, шевельнул затёкшими на жестковатом земляном ложе плечами. Затем сел, огляделся.

Ночь закончилась. Тёплый ветерок бросил в лицо густой, крепко замешанный аромат степных трав и свежевырытой земли. И тишину. Удивительную, звенящую хрусталём тишину. Только прямо над головой, в высоком утреннем небе, пел жаворонок.

— Букин, пошли на речку сбегаем, окунёмся, пока бойцы отдыхают. — Герка Калитвинцев, командир второго взвода и друг еще по Рязанскому пехотному, сидел на корточках над бруствером и смотрел сверху вниз. — Твои ж позиции прямо у берега.

Илья оглянулся на восток, туда, где сразу за окопчиками его взвода круто уходил вниз заросший тёрном склон. За рекой, за холмами, за редким степным лесом поднималось солнце. Едва-едва поднималось, на ладонь, не больше.

Илья укоризненно посмотрел на Калитвинцева.

— Ополоумел совсем, да? В такую рань будишь! Наверное, и трёх часов не поспали?

— Успеем выспаться. Чистым просто хочется…

Фразу Герка не закончил, а переспрашивать Букин не посмел. Искупаться, и в самом деле, не мешало бы, — после марш-броска, после того, как пол ночи в земле ковырялись… Он поднялся во весь рост, выпрыгнул из окопчика.

— Эх, такой сон из-за тебя не досмотрел!

— Что снилось?

Сон, и правда, был знаменательный. Домик родительский снился, двор, и на лавочке у порога — мама. В голубеньком ситцевом платье, с косынкой на плечах, — в точности такая, какой Илья в последний день её видел. Это когда из отпуска отозвали, когда — война… Только во сне почему-то яблони цвели, будто май. Весь их двор в белом пахучем кипенье, и весь городок. Лишь терриконы поднимались над благоухающе-кипящим морем чёрными антрацитовыми островами.

…И тёмные мамины волосы тоже почему-то были белыми. Седыми…

Он пересказывал сон, пока спускались к реке, оскальзываясь на каменистых осыпях, хватаясь за колючие ветви кустов. И когда закончил, Герка кивнул.

— И мне детдом наш снился, пацаны все… Почти все. А девчонки только некоторые.

Со сна вода показалась прохладной. Хотя откуда ей быть прохладной сейчас, во второй половине июля? Пока Илья раздумывал, Герка, начавший стягивать гимнастёрку ещё загодя, сиганул в воду, радостно ахнул, зачастил саженками…

И вдруг остановился, повернул назад. Выскочил на берег.

— Ты чего так быстро? — не понял Илья.

— Вон, смотри.

Метрах в двадцати левее того места, где они стояли, мелководье поросло осокой. Там, зацепившись за жёсткие, толстые стебли, в воде лежали трое. Мёртвые. Может, и больше их было, в осоке не видать.

Боец, лежавший ближе всех, был совсем молоденький, мальчишка почти. Опоясывавший его грудь бинт превратился в размокшую грязную ветошь. И нога выше колена была забинтована, — видно, досталось парню… А потом ещё раз досталось. Второй, с забинтованной головой, лежал лицом вниз. А третьей была женщина. Или молодая девушка, — не понять, волосы залепили лицо. Врач, санитарка? Крови на убитых не было, — вода смыла. Лишь халат белый изодран на боку и груди, и выпирало оттуда что-то страшное. И у лежащего ничком бойца дыры на гимнастерке, между лопаток и ниже. Большие, ровные. Не осколок, крупнокалиберный пулемёт, должно быть.

Холодный озноб заставил Илью передёрнуть плечами.

Откуда они здесь? — растерянно взглянул на друга.

— Оттуда. Течением принесло. Слышал, бомбили всю ночь? Станцию, наверняка.

Лето закончилось. Сразу. Какое там лето, когда война?

Стрелковую дивизию, в которой служили младшие лейтенанты Букин и Калитвинцев, отмобилизовали в первый месяц войны. И бросили на запад, туда, где вероломный враг жёг советскую землю. На фронт, чтоб переломить хребет, чтоб могучим ударом… И затем добивать фашистскую гадину на её территории. Как и положено, как учили.

Вчера после полудня эшелон, в котором везли их полк, миновал эту реку, — железная дорога проходила километрах в тридцати к северу. Переехали мост, а сразу за ним — станция. На станции был развёрнут эвакогоспиталь, грузили раненых в стоявший на соседнем пути санитарный поезд. Раненых было много, очень много. Илья и не предполагал, что их уже столько. И страшно было представить, какие потери несёт Красная Армия…

А ещё станция была забита беженцами. Люди сидели на телегах, на узлах с нехитрым скарбом. В основном, — женщины и дети. Стариков было меньше, видно, старики не хотели оставлять свои хаты.

Илья и Герка решили пройтись, ноги размять, пока эшелон ждёт отправки. Посмотреть, а возможно, выменять что-нибудь, — и едва не заблудились в этом человеческом водовороте. Их закрутило, завертело и выбросило к дощатому забору, огораживающему товарную контору. У забора тоже лежали узлы, на одном сидела девочка лет десяти, чем-то похожая на сестрёнку Ильи, — когда та была такой же маленькой, — нянчила в руках тряпичную куклу, приговаривала в полголоса:

— Нэ плачь, Галю, нэ плачь. Тыхэсэнько сыды, а то нимэць почуе, прылэтыть, бомбу кынэ.

Илья услышал, и ему стало страшно. Ведь и впрямь, «юнкерсы» налететь могут, по дороге они уже видели разбомбленные эшелоны. Герка, тот и вовсе головой крутить начал, на небо посматривать.

Потом из водоворота вынесло маму девочки. Увидела их, подбежала, причитать начала:

— Товарышы офицэры, риднэньки! Вы ж нимцив сюды нэ пустытэ? Бо шо ж нам тоди робыты?

Герка ничего не ответил, а Илья попытался успокоить:

— Конечно не пустим! И так они далеко зашли. Гнать их пора с нашей земли.

…На станции эшелон простоял не долго, снова пополз на запад. Но до фронта они так и не доехали. Через полчаса поезд остановился прямо посреди степи, и приказ поступил, — выгружаться.

Их роту выгрузили первой и сразу же, — марш-бросок по уходящему куда-то на юг просёлку. Задачу поставили простую, — занять оборону на ближайшей высотке, окопаться, ждать подхода основных сил. Но идти до этой высотки пришлось часов пять, и окапывались уже глубокой ночью. И всё время, пока шли, пока окапывались, далеко за спиной громко, протяжно ухало. Бомбили станцию. Диспозицию до взводных не доводили, но слух разлетелся, — немецкая колонна прорвалась на стыке армий, вышла к реке и теперь заворачивала к северу, рвалась к железке, к станции, мосту. Стремилась перерезать коммуникации, ударить по тылам. Хорошо, эшелон со стрелковым полком подвернулся, есть кому остановить гитлеровцев! А там и основные силы развернутся, да как ударят! Мокрого места от гадов не останется.

Но раненых зачем бомбить? А после добивать из пулемётов…

Илья наконец-то смог оторвать взгляд от убитых.

— Думаешь, они с того санпоезда?

— Может, с поезда, может, из госпиталя. Почём я знаю? Со станции, это точно.

— А люди? Там же беженцев полно было?

— Ты мне это говоришь?! — ощерился Герка. — Фашистам пойди скажи! Бить их, сволочей, надо!

— Да… Слушай, ты не видел, наши подошли?

Калитвинцев помолчал немного, потом качнул головой.

— Нет никого. Я перед тем, как тебя будить, на гребень высотки поднимался. Оттуда далеко видно, чуть ли не до самой железки. Пусто.

— Как же так?

— Может, полк у станции оборону занял? Или… их тоже разбомбили. На марше.

— Да что ты несёшь?! Как такое… — и язык прикусил. Потому что, если Герка прав, то получается… Получается, прорвавшихся гитлеровцев остановить некому?

— Товарыши лейтэнанты, сюды! — разом оборвал все размышления крик выставленного в охранение Близнюка. — Скоришэ! Нимци вжэ!

Это была разведка. Семь мотоциклистов неспешно пылили по просёлку. Сверху, со склона высотки, они выглядели маленькими и не страшными. И стрекот двигателей походил на пение кузнечиков.

В полукилометре от того места, где просёлок начал взбираться на склон, группа остановилась. Видно было, как командир разглядывает в бинокль позиции роты. Наверняка заметил свежие рытвины среди пожухлой, выгоревшей травы. Эх, достать бы их сейчас из миномёта! Или станкачом положить… Только не было у нас ни миномётов, ни станковых пулемётов, — рота выдвигалась на заданный рубеж налегке. По два «дегтярёва» на взвод, да винтовки у бойцов, — всё вооружение. Офицерские «ТТ» и вовсе не в счёт.

Один мотоцикл вновь тронулся, свернул с просёлка, пополз вверх по склону. Медленно, осторожно. Потом нервы у «гансов» не выдержали. «Та-та-тах!» — зарокотал пулемёт в люльке, взбил фонтанчики пыли и раскрошенной глины.

Они успели проехать метров пятьдесят и дать три очереди. А затем одиноко бахнула «мосинка», и пулеметчик в коляске откинулся назад. Вот так вам, будете знать!

Первый выстрел словно сигналом послужил, — отовсюду забахало. Букин опомнился, заорал:

— Третий взвод! По немецко-фашистким гадам — огонь!

Мотоцикл, что карабкался на склон, перевернулся почти сразу. Остальные бросились разворачиваться, сыпанули испуганными зайцами, кто по просёлку, кто степью. Спешили выйти из-под обстрела. Да только у «дегтярёва» прицельная дальность с полтора километра, и у «мосинки» не меньше, — если умеешь с ней правильно обращаться. Из семи мотоциклов ушло четыре.

— Оце мы йим далы, товарышу лейтэнант! — радостно ощерился Блюзнюк. — А хай нэ лизуть. Эгэ ж?

— Да.

Илья тоже улыбнулся. Близнюк был мобилизованный, сорокалетний дядька откуда-то из-под Полтавы. Таких, тридцати-сорокалетних, у Букина насчитывалось полвзвода. Командовать ими, взрослыми мужиками, отцами семейств, он ещё не привык. Тушевался, особенно когда обращались к нему, как к старшему, на «вы». Вот Герка, — тот нет.

— Як гадаетэ, багато там йих?

— Не знаю…

Мотоциклисты уносились к горизонту, к дальним холмам. А навстречу им двигался, поднимался к синему небу, хвост пыли. Навстречу ползли длинной серой гусеницей бронированные чудища. Ещё маленькие, ещё не страшные. И рокот моторов ещё едва слышен, и земля не начала дрожать под железными треками.

— Танки! Т-3, видел я такие во время польского похода, — приподнялся в соседнем окопчике Лёня Гаевский, командир третьего отделения. — Хорошая машина, но броня слабовата. Наша «сорокапятка» прогрызёт в раз!

Да, наверное. Только где она, наша полковая артиллерия? И позицию хорошую выбрали, — вся равнина впереди простреливается, ни укрыться, ни затаиться, — и подоспели вовремя, заняли оборону на пути у фашистов… Только обороняться, выходит, нечем.

Сзади зашуршала осыпающаяся земля. Илья обернулся, вскочил, вытягиваясь.

— Товарищ старший…

— Отставить, — махнул рукой ротный. Чисто выбритый, пахнущий одеколоном, с орденом «Красной Звезды» на свежей гимнастёрке, он будто на парад сегодня собрался. — Как настроение, Букин? Страшно?

— Никак нет.

— Это ты, положим, врёшь. В первый бой всегда страшно идти. Я, когда в финскую… Ладно, не время сейчас для воспоминаний. В общем, держись, Букин. Позиция у нас хорошая, немцу высотку не обойти. Слева — река, справа — овраги начинаются. В лоб переть придётся. Так что главное для нас — пехоту отсечь. А танки… что ж танки. Танки в ближнем бою гранатами достанем. Да и не рискнет фашист далеко от пехоты отрываться, остановится. Диспозицию понял?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Вот и добре. Я в расположении первого взвода буду, если что. Думаю, немец там сильнее всего бить станет, вдоль просёлка. Самая прямая для него дорога там.

Он отвернулся, положил руки на бруствер, готовясь выбраться из окопа. И тогда Илья решился спросить:

— Товарищ старший лейтенант, а наша полковая артиллерия где? Полк где?

Ротный помедлил, обернулся. Улыбнулся кончиками губ.

— Артиллерия, говоришь? С артиллерией любой дурак танки остановит. А ты попробуй вот так, — одними «винтарями» и «ТТ» своим…

— Шуткуе командыр, — вздохнул Близнюк, когда старлей пропал в окопчиках второго взвода.

«Шуткуе». Ох, невесёлые это были шутки.

Танки больше не шли колонной, веером начали расползаться по степи. И в пыльном облаке видны стали грузовики. Они сворачивали на обочину, останавливались, выпуская, словно горошины из стручка, серые фигурки солдат. Танков Илья насчитал сорок три, а пехоты… Кто ж их сочтёт!

— Ну и силища прёт! — восхищенно присвистнул Гаевский. — Разделают нашу роту под орех. Самое время отступить…

— Куда отступить?! — чуть не рванулся к нему в окоп Илья. — Приказ был — здесь оборону держать!

— Да это я так, к слову… Здесь, так здесь. Позиция хорошая.

— Дурныци кажэшь, сержант, — неодобрительно покачал головой Близнюк. — И добавил, ни к селу, ни к городу: — А я Люби лыста вчора почав пысаты, та й нэ встыг…

Внизу бухнуло, у дула одного из танков распустилось белое облачко. И тут же что-то засвистело над головой, против воли заставляя подогнуться колени, толкая на дно окопа. Но рвануло далеко, по ту строну холма. И сразу стало стыдно за свой мгновенный испуг, и Илья дёрнулся вверх, и вскочил бы во весь рост, — самому себе доказать, что не боится он фашистов, — но Близнюк уже подоспел, навалился на плечи, не пустил.

Видно, стрелять прицельно из движущегося танка, да ещё вверх, у наводчиков не получалось, большей частью снаряды уходили за гребень холма. Но кое-какие ложились и рядом с позициями, и тогда комья земли сыпались на голову, больно били по спине…

А потом со стороны второго взвода кто-то истошно, по-звериному завизжал. Тут же, перекрывая визг, заставляя замолкнуть, долетел голос ротного: «Рота! …гонь!» И Герка подхватил команду: «Огонь!», и Илья приподнялся таки к брустверу, тоже закричал:

— Третий взвод! Огонь!

Пулемёт справа, в первом отделении, ударил не дожидаясь его команды, и грохнула над ухом «мосинка» Близнюка… Рота вступила в бой.

Немецкая пехота, почти добежавшая до подножья холма, дрогнула, сбилась с шага. Начала ломать строй, скучиваясь под прикрытие танков. И залегла, зло огрызаясь частым автоматным огнём. Да куда там их «шмайсерам» до «трёхлинейки»! Пехоту отсекли так быстро и легко, что Илья даже засмеялся тихонько от удовольствия.

Но первая волна танков ползла вверх по склону, и теперь они не казались маленькими и не страшными. Они ревели, лязгали треками, и земля начинала дрожать под их поступью. Орудия не стреляли, — близко, — зато пулемёты били не замолкая, выкашивали и без того невысокую траву, перепахивали брустверы, не давали поднять голову. По крайней мере четыре машин шло на позиции третьего взвода. Они приближались так уверенно и неотвратимо, что ноги вдруг сделались ватными. И этой же ватой заложило уши, и совершенно ясно стало: не остановить, ну никак не остановить их…

— Ой, мамочка! Да раздавит же!

Крик прорвался сквозь вату, заставил оглянуться. Кто-то из бойцов, — Илья не разглядел, кто именно, — выскочил из окопа, метнулся назад, к гребню холма.

— Стой, — заорал в догонку Гаевский, — куда прёшь, дурик!

Илья тоже хотел закричать, скомандовать, остановить, — даже рот уже начал открывать. Не успел, — боец споткнулся о пулемётную очередь. Упал, ткнувшись лицом в мягкую, вспаханную снарядами землю.

Ватное оцепенение прошло. Танки продолжали ползти, ну и что?! Подумаешь, танки! Володя Сулима, комотд-первый, уже кричал своему пулемётчику: «по смотровым щелям бей!», а Близнюк деловито вынимал из подсумка гранаты, приговаривал: «та йдить вже сюды». Главное они сделали: пехота осталась лежать у подножья холма.

На правом фланге роты, где склон был совсем пологим и по нему, выгибаясь, змеился просёлок, первый танк ворвался на позиции. Взревел, перемалывая гусеницами окопчики, начал поворачиваться…. и вдруг дёрнулся, налетев на хлопок из-под днища, застыл. Готов!

Во взводе Калитвинцева кто-то вскочил навстречу другому танку, попытался замахнуться… упал, пробитый очередью. Но гранату его подхватили и докинули таки! Второй! Получайте, гады!

Ротный не ошибся. Немцы отступили, оставив один танк на позициях оборонявшихся, а второй, покалеченный, но не обездвиженный, поспешил выйти из боя. Командир колонны понял, что артиллерии у защитников высотки нет, а терять бронетехнику за здорово живёшь в его планы не входило.

Танки выстроились у подножья холма. Методично, словно на полигоне, не опасаясь ответного огня, принялись расстреливать линию обороны осколочными. И ничего нельзя было с этим поделать, лишь сжаться в комочек на дне окопа, ждать новой атаки. Надо было просто пережить артобстрел. Только слабой защитой оказались окопчики в полроста. Эх, была бы пушка…

И тут Илья понял, — пушка есть! Немецкий танк стоит в двух сотнях шагов. Ходовая часть разворочена, но башня-то целая! И люк раскрыт, — у экипажа нервы не выдержали, когда Геркины бойцы начали в упор лупить по смотровым щелям, уйти пытались.

Он закричал, не высовываясь из окопа:

— Сержант Гаевский! С танковой пушкой разобраться сумеете?!

Комотд ответил не сразу. Илья испугался, было, — убит?! — но тут же услышал:

— Попробую!

— Тогда по команде, — за мной, к танку! Один, два, — вперёд!

Видно, не только Букину мысль о пушке пришла в голову. Едва вскочил, глядь, — Герка с одним из бойцов уже на броне. Немцы рядом со своим танком не били, берегли, Калитвинцев без помех юркнул в люк, захлопнул. А пару минут спустя башня начала разворачиваться.

Первые два Геркиных снаряда легли мимо. Но третий припечатал прямиком в двигатель, и хвост черного дыма пополз над стоящими в ряд танками. Есть!

После такого удачного выстрела Герке нужно было уходить, немедленно, потому что торчащий посреди холма танк сразу же стал мишенью, и добрая половина орудий била теперь по нему. Но Калитвинцев не ушёл. Успел выстрелить ещё дважды. В танки больше не целил, понимал, что не успеет пристреляться, бил осколочными по степи, где залегла немецкая пехота. А потом оглушительно грохнуло, расплёскивая пламенем, тяжелая танковая башня, словно спичечный коробок, отлетела метров на десять. От прямого попадания сдетонировал боезапас…

Ещё через несколько минут немцы опять пошли в атаку. «Огонь! Огонь!» — закричал Илья и за себя, и за командира второго взвода. Но какими же редкими в этот раз был винтовочные щелчки! И, конечно, они не могли положить живую серую цепь, бегущую в поднимающейся за танками пыльной туче.

— Синельников! Синельников! — орал слева Гаевский. — Почему пулемёт молчит?!

— Убило Синельникова!

— А с пулемётом что? Пулемёт цел?! Да мать же вашу! Товарищ лейтенант, слышите, — первое отделение молчит. Неужто всех накрыло? Или в щели позабивались, как крысы? Я к ним, гляну, а?

— Я сам. Ты со своим пулемётом разберись.

— Лады!

В первом отделении Илья нашёл одного живого. Боец Коваленко, пацан ещё, восемнадцать весной исполнилось, лежал на дне окопчика, трясся какой-то мелкой, отвратительной дрожью.

— Боец, взять винтовку! Стрелять нужно!

— Коваленко затравленно сжался, вытянул вперед левую руку. Гимнастёрка на предплечье была разорвана, перемазана кровавой грязью.

— Товарищ лейтенант, так раненый я, раненый…

— Ты что?! Какая рана, это царапина! Вставай! Что у вас с пулемётом?

— Убило всех… кажись.

Он ещё поскуливал, но уже поднимался. Букин ткнул ему в руки винтовку.

— Прикрой меня. Я к пулемёту, посмотрю, что там…

И вдруг бруствер рядом с лицом начал вспухать, становиться на дыбы, обвалился сверху безмолвной чёрной стеной…

…Коваленко продолжал скулить на дне окопчика, зажимая руками живот:

— Дяденька, не надо, пожалуйста, не надо… Я убитый уже, честно, убитый…

Скулил, и смотрел вверх. Там, вверху, над развороченным бруствером, стоял немец с плоским, будто игрушечным автоматом. Молодой, ненамного старше, чем Коваленко, с тонкими губами и одутловатым лицом. Стоял, слушал, склонив голову на бок. Понимал ли, о чём ему говорят?

Автомат в руках немца дёрнулся, и грудь Коваленко провалилась тремя маленькими дырочками. Скулёж оборвался на полуслове. И стало тихо. Где-то дальше, за линией обороны, за холмом, ревели танки, но вокруг было тихо, лишь время от времени, — чужая, лающая речь и короткие выстрелы.

Немец повернул голову к Букину, повёл автоматом. Ждать, когда, тот вновь дёрнется, Илья не стал, закрыл глаза. В голову ударило, будто оглоблей. И всё потухло.

Дворик утопал в майском кипении яблонь. Утопал в тяжёлом, дурманящем, солоновато-сладком аромате. Страшном аромате крови и смерти. И мама сидела на лавочке у порога, смотрела остановившимися, невидящими глазами. И рядом сидела Лариска, почему-то маленькая, десятилетняя, баюкала куклу, приговаривала «Тише, тише, не плачь. А то немец услышит, придёт…»

Немец уже был здесь, слышал. Молодой, с одутловатым лицом, кривил тонкие губы, вёл стволом автомата. И проваливалась маленькой дырочкой тряпичная грудь куклы, а потом…

Илья открыл глаза. Поднимать веки было тяжело, они словно стали свинцовыми, занемели, но он сделал это. И голову повернул к развороченному брустверу, стряхнул придавившую спину землю.

Почему-то всё начиналось сначала. Танки ревели, взбираясь на склон, серая живая цепь бежала следом в пыли, — немцы шли в атаку. Но ведь они уже были здесь, — или это только привиделось?

Раздумывать не оставалось ни времени, ни сил. Илья отхаркнул солёный скользкий сгусток, захрипел:

— Взвод, огонь! Рота, огонь!

Тишина. Ни выстрела в ответ. Илья приподнялся над бруствером, обвёл взглядом позиции своего взвода, потом второго, первого. Только перепаханная снарядами, утрамбованная гусеницами, напитанная кровью земля. Не привиделось, значит. Роты больше нет, все убиты. Все! И некому больше защитить… Одутловатый немец кривил тонкие губы, плоский автоматик в его руках неспешно расплёвывал смерть… Ну нет, так не будет!

Илья обернулся к лежащему на дне окопа расстрелянному Коваленко. Наклонился, принялся трясти за плечо.

— Вставай, боец, вставай! Вставай скорее! Близко они, совсем близко!

Он тряс, тряс, тряс, будто пытался вытрясти смерть из застывающих членов, отогнать её хоть на час, хоть на одну атаку.

— Вставай, боец, вставай! Идут они, и остановить их кроме нас некому!

Тряс, тряс, тряс, — и смерть не смогла устоять. Запёкшиеся кровавой пеной губы дрогнули, шевельнулись веки на закатившихся глазах.

— Товарищ лейтенант… я же убитый…

— Нельзя, нельзя быть убитым сейчас, Коваленко! Кто тогда Родину защищать будет?

И боец подчинился. Начал вставать, взял плохо гнущимися пальцами винтовку. А Илья перевалился через бруствер, пополз к следующему окопчику, где сидел, прислонившись к стенке, посечённый осколками Володя Сулима. И снова тряс, уговаривал: «вставай, сержант, вставай!» Потом полз дальше, к следующему, к следующему…

Позиции оживали. Наверное, это было чудо? Илья не знал. Даже не думал о таком, — некогда было думать. Рота вела бой, — это главное. Строчил из пулемёта по фашисткой нечисти безногий Синельников, вновь командовал своим отделением Гаевский, дополз таки до танка обвязавшийся гранатами Близнюк…

Серая цепь дрогнула, попятилась, побежала назад. И вслед за ней начали отходить танки. Снова выстраивались в линию, молотили осколочными, перемешивая с землёй защитников высотки. И снова Илье приходилось ползти от окопа к окопу, трясти за одеревеневшие плечи, кричать в неслышащие уши: «Вставай, боец, вставай! Нельзя нам пока мёртвыми быть! Ещё одну атаку отбить нужно».

И снова.

И снова.

И снова.

Остановила Илью тишина. Алое, испачканное в крови солнце опускалось к горизонту. Бой закончился. Колонна танков и мотопехоты пылила по просёлку, уходила к холмам на горизонте. Немцы отступали, потеряв в этом странном бою восемь машин и полторы сотни солдат. Они отступали не насовсем, на время. Их командир сейчас вызывал авиацию, чтоб когда бомбы перепашут степь, начать всё заново. Но день для них был потерян.

Немцы отступали, так и не поняв, почему не могут взять ту, ничем не примечательную, безымянную высотку. Они побывали на её вершине много раз за сегодня, но после каждой атаки, после каждой их победы, высотка вновь оказывалась впереди. Они не испугались, они были слишком сильны, чтобы пугаться. Они успели привыкнуть к лёгким победам, вкусу чужой крови и к собственной безнаказанности. Их время бояться ещё не пришло. Они просто не понимали, что за секретное оружие русских встало у них на пути, а разбираться времени не было. Значит, пусть поработают «юнкерсы».

Весёлые искорки прыгали на догорающих поленьях.

— Ленка, у тебя суп, наверное, готов давно! — не выдержал Димка.

— Ой! — девушка вскочила, схватила черпак, сунула в котелок. — Точно, готов! Тарелки подставляйте. — Посмотрела на незнакомца. — Поужинаете с нами?

— Нет, спасибо ребята. Пора мне. — Поднялся.

— Так что, кто-то из тех, кто высотку оборонял, выжил? — поспешил уточнить Анатолий. — Откуда подробности известны?

— Нет конечно. В живых здесь никого не осталось.

— Тогда, не обижайся, дядя, но твоя история, — это сказка. А что здесь на самом-то деле случилось?

— На самом деле? Прорвавшаяся колонна немецких танков и мотопехоты вышла к станции на десять часов позже, чем ожидалось. А стрелковый полк, который выдвинули им навстречу, и который должен был их задержать, немецкая авиация уничтожила ещё накануне вечером. Больше ничего неизвестно.

— Да? Ну я поищу информацию, посмотрю в интернете. А те десять часов, о которых ты говоришь, всё равно русским не помогли. И реку немцы форсировали, и ещё о-го-го куда дошли.

— Русским… — криво усмехнулся незнакомец. — А вы сами какие?

— Мы? — неожиданно для себя смутился Анатолий. — Да разные. Я хохол, Ленка — наполовину гречанка, Лера, так сказать, из колена Моисеева. Вот Димка у нас, точно, русский. Да неважно это! По-любому, сказку ты рассказал, а не быль.

— Легенда о бессмертном Неизвестном Солдате, — поддакнула Лера. — Прикольно, я такую не слышала.

— А ты её запиши, — тут же посоветовал Анатолий. — Тебе всё равно на будущий год курсовую по народному фольклору писать. — И окликнул уходящего незнакомца: — Эй, дядя, подожди! Ты так и не представился. На кого ссылаться-то, если легенду твою запишем?

Незнакомец оглянулся было но так и не ответил. Шагнул в темноту, только кубик на петлице блеснул маленькой искоркой…

Макеевка, 2010

Вирт-терапия

Четверг

Олег приложил карточку-пропуск к магнитному замку турникета. И прекрасный солнечный июньский день перестал быть таковым.

Вообще-то он понял это не мгновенно, а спустя минуту, в течение которой безуспешно тыкал карточкой, надеясь, что красный огонёк сменится зелёным, и его пропустят таки на работу. Надежда оказалась тщетной. Он осторожно покосился налево. Там, за стеклянной перегородкой сидел охранник, в чьи обязанности и входило сличать владельца пропуска с фотографией на экране компьютера. Ясное дело, стул перед компьютером пустовал. Охранник маячил в распахнутых дверях своей будочки, неторопливо курил, и тоже посматривал на Олега.

Олег вновь ткнул карточку, хоть и так было понятно – занятие это бесполезное, нажать кнопку и разблокировать турникет некому. Затем неуверенно поднял пропуск, показал охраннику. Тот кивнул – вижу, мол, – но с места не сдвинулся. Очевидно, он твёрдо вознамерился докурить свою сигарету, от которой оставалась ещё добрая половина. Олег очень сильно подозревал, что курить во время смены охраннику не положено. Но что он мог с этим поделать? Только стоять у турникета, беспомощно вертеть пропуск в руках и ждать.

Охранник вдруг подобрался, швырнул окурок в урну, быстро метнулся в будочку. И одновременно с тем, как он шлёпнул свой зад на стул, дверь за спиной Олега отворилась, впустила Инну Владимировну, главного бухгалтера фирмы. Прямого и непосредственного Олежкиного начальника.

– Доброе утро! – поспешно выпалил он.

И почувствовал, что краснеет. Взгляд помимо воли зацепился за вырез начальственной блузки, за соблазнительную ложбинку между двумя высокими полушариями. Инна Владимировна была дамой весьма привлекательной. Иногда по ночам, лёжа в постели, Олег представлял… Нет, об этом думать и вовсе не годилось!

Главбух рассеянно кивнула в ответ на приветствие, выудила из сумочки пропуск, остановилась. Олег переминался с ноги на ногу, боясь поднять взгляд выше пропуска у неё в руке.

– Так и будем стоять? – нетерпеливо скривила губы Инна Владимировна. – Или ты не спешишь на работу?

Олег растерянно оглянулся. Огонек на турникете светился зелёным. Казалось, он поторапливал медлительного сотрудника. Издевательски так поторапливал. И уж откровенно издевательской была ухмылка охранника.

Олег проскочил турникет, вывалился из проходной во двор предприятия. Щёки горели огнём от стыда, – ну почему, почему, почему он выставил себя таким олухом?! Уже сделав несколько шагов, он внезапно сообразил, что правильнее было бы не убегать, а пройти неспешно, придержать дверь перед начальницей. Может, ещё не поздно? Он развернулся, подбежал к двери проходной, рванул на себя…

Он буквально выдрал дверную ручку из рук Инны Владимировны. Та охнула, отпрянула, испуганно уставилась на него. Опомнившись, спросила:

– Сажин, что с вами сегодня творится?! Вы меня чуть с ног не сбили!

Если главбух перешла с подчинённым на «вы» и заговорила на повышенных тонах, значит всё, она очень и очень рассержена. Олег опустил голову. День не задался с самого начала.

Он не ошибся в своём диагнозе – день начинался архискверно. Новым подтверждением этому стала лужица воды, растекающаяся по его столу вокруг горшочка с кактусом. Несчастный ореоцериус фоссулатус захлёбывался от обрушившегося на него тропического ливня. И кто ниспослал этот ливень, сомневаться не приходилось. Анжела стояла с лейкой возле своих фикусов, что-то мурлыкала под нос.

– Анжела! – окликнул её Олег. – Кактусы нельзя…

– Да, я твой уже полила. Доброе утро, кстати!

– Доброе утро. Но…

– Он сухой был. Притащил его сюда, а не следишь. Издеваешься над растением!

Олегу осталось только вздохнуть горестно. Ну неужели она такая дура, что не понимает, – нельзя кактусы поливать так часто и так обильно! Это для них вредно. Да что там вредно – смертельно! Ореоцериуса он купил две недели назад в супермаркете по цене совсем уж смешной, и так радовался этому. Обидно будет потерять такого красавца из-за чьей-то глупости. Но что он мог сделать?!

До 10:35 день складывался умеренно паршиво. А затем дверь кабинета отворилась, Инна Владимировна явила себя подчинённым.

– Анжела, мне нужна выборка по дебиторке старше шести месяцев. С суммой поставки, датой и суммой последней оплаты. К двенадцати часам должно быть готово.

Лошадиная физиономия Анжелы плаксиво скривилась:

– Инна Владимировна, пусть Сажин сделает, я не успеваю банк разнести. Сергей Викторович звонил, спрашивал.

Главбух недовольно нахмурилась, повернулась к Олегу:

– Вы сегодня как, в состоянии продуктивно работать?

– Я… ну…

Чёртов вырез снова маячил перед глазами, мешал сосредоточиться. Олег никак не мог сообразить, что нужно ответить. Он затылком чувствовал ехидно-насмешливые взгляды коллег-бухгалтерш: и Татьяны Борисовны, и Жени, и Светланы. А сидящая напротив Анжела скалилась прямо ему в лицо. Они всегда так делали, стоило Инне Владимировне спросить о его «состоянии». Для них это был очередной повод поиздеваться над курсом вирт-терапии. Дуры…

– К двенадцати часам отчет должен быть готов, – оборвала его размышления главбух. – Занесёте ко мне в кабинет.

Разумеется, задание могло показаться сложным разве что Анжеле, не способной запомнить даже расположение клавиш на клавиатуре. Грамотному бухгалтеру выудить всю необходимую информацию из 1-эски труда не составляло. Олег прикинул, что за час вполне справится. Аккуратно и без всякой спешки.

Однако человек предполагает, а коллектив располагает. В 11:10 в бухгалтерию заглянула Виктория из коммерческого отдела. Каким макаром она умудрялась совмещать исполнение служебных обязанностей с сетевым маркетингом, для Олега было тайной за семью печатями. Но то, что начальство смотрело сквозь пальцы на маленький личный бизнес менеджера по недвижимости, – факт.

– Девчонки, я новые бюстгальтеры привезла. Есть такие модельки обалденные, закачаетесь! Мерить будем? – Виктория обвела взглядом женскую часть бухгалтерии.

– Ещё спрашиваешь! – тут же вскочила со своего места Светлана. – Тащи!

Виктория впихнула в дверь сумку. Такую пузатую, что содержимое её, несомненно, могло прикрыть прелести всех представительниц прекрасного пола, находящихся сейчас в пятиэтажном здании офиса. А также всех их родственниц и подруг.

– Ну показывай, показывай, не томи! – скакала вокруг сумки похожая на длинноногую козочку Светлана. Анжела и Евгения тоже встали, и даже Татьяна Борисовна начала выдвигать телеса из-за стола.

– А ваш мужчина? – Виктория стрельнула глазками в Олега.

– Какой мужчина? – Светлана обернулась вслед за ней и сразу же скорчила просительную гримасу: – Олежек, выйди на минуточку. Мы тут о своём, о женском поговорим. Тебе не интересно будет.

Хихикнула. И принялась демонстративно расстегивать пуговичку на блузке. Олег быстро опустил глаза. Анжела и Евгения дружно прыснули.

– Да, Олег, выйди пожалуйста, – забасила Татьяна Борисовна. – Не смущай дам.

– Но мне нужно подготовить к двенадцати…

– Да успеешь! – Светлана уже расстегивала третью пуговицу. – Ты же у нас такой умный.

Подруги её опять хором прыснули. А Олегу не оставалось ничего другого, как встать и, пялясь на носки собственных туфель, топать к двери.

В 11:35 примерка ещё продолжалась. И Олег мерил шагами коридор родного четвёртого этажа. Пятьдесят шесть шагов от главной лестницы до пожарной. От стойки мини-бара с баллоном питьевой воды, аппаратом экспресс-кофе и электрочайником до двери туалета – сорок два. От стенда с объявлениями и поздравлениями до ксерокса – двадцать семь. От кабинета главбуха до…

Дверь кабинета отворилась. Инна Владимировна вышла, подозрительно взглянула на подчинённого, продефилировала в туалет. Олег зачем-то засёк время. На посещение «удобств» у главбуха ушло три минуты. На обратном пути Инна Владимировна посмотрела на него ещё более подозрительно. Они разминулись молча, но Олег всё равно отчего-то смутился. И поспешил спрятаться в освободившейся кабинке. Тоже на три минуты.

В 11:45 Инна Владимировна вновь вышла из кабинета, на этот раз с чашечкой в руке, явно намереваясь сварить кофе. И естественно, вновь наткнулась на расхаживающего по коридору Олега.

– Сажин, вы сделали то, что я просила?

– Нет… почти… то есть… – он залопотал, не зная, что придумать в своё оправдание.

– Так почему же вы здесь разгуливаете уже полчаса? Почему вы не на своём рабочем месте?

– Там… там…

– Что «там»?!

– Там… примерка…

Брови Инны Владимировны сошлись над переносицей.

– Какая ещё примерка в рабочее время?

Она резко развернулась, и как была с чашечкой, направилась к бухгалтерии. Олег поспешил следом, чувствуя, что уши пылают огнём. Предатель! Теперь женщины его точно съедят. Но что ему оставалось делать?!

Виктории с её пузатой сумкой в кабинете не было. Бухгалтера сидели на рабочих местах, с умным видом таращились в экселевские и 1-эсные таблички на экранах. У Олега челюсть отвалилась при виде такой картины. А Инна Владимировна повернулась, и взгляд из-под грозно сошедшихся бровей предназначался теперь единственному человеку здесь. Олегу Сажину.

– Я же спрашивала: у вас сегодня всё нормально, можете работать? – она даже пальцем у виска покрутила. Раньше никогда себе такого не позволяла.

– Я… я… – Олег никак не мог понять, куда же делась коммерсантка. Единственное объяснение – Виктория ушла ещё десять минут назад, когда он отсиживался в туалете. И за всё это время его никто не удосужился позвать из коридора! А ведь знали, что у него срочная работа. Стервы… Ну почему они его так не любят?!

– Я же вас не заставляла!– продолжала наседать главбух. – Сразу бы сказали, что у вас… магнитная буря в процессоре.

За спиной противно хихикнули. Женя или Светлана, не разберёшь. Олег втянул голову в плечи.

– Инна Владимировна, я сделаю, я успею…

– Ну-ну. Через десять минут я вас жду.

За десять минут он не успел. Понадобилось семнадцать. Главбух не дождалась, сама явилась за отчётом. Вырвала из рук Олега ещё тёплые, только что из принтера листики. А взгляд у неё при этом был холодный. Ледяной.

Едва дверь за начальницей закрылась, Анжела повернулась к Светлане:

– Фух, ушла на совещание. Хоть поговорить можно спокойно. Кстати, Света, я при Вике не сказала, – тот розовый кружевной без бретелек не бери. Тебе не идёт.

В 16:07 зазвонил телефон у Олега на столе.

– Да?

– Сажин, зайдите ко мне, – голос Инны Владимировны не предвещал ничего хорошего.

А вид, когда он зашёл к ней в кабинет, – и подавно.

– Вы допустили две ошибки в отчёте. Хорошо, что я просмотрела перед началом совещания. Вы меня подвели!

– Я…

– И другие бухгалтера на вас жалуются.

– Я…

Олег смотрел на коричневые, местами уже сбитые носки туфель. Он не знал, что сказать в своё оправдание.

– Я понимаю, вам трудно сейчас, – продолжала главбух. – А работа в исключительно женском коллективе – дополнительный стресс. И ваши коллеги, конечно, не подарок. Но это не должно сказываться на нашем общем деле, вы понимаете?

Олег быстро закивал. Разумеется, он понимает. И он вовсе не хотел подводить Инну Владимировну. Но что он может поделать, если пока что такой… такой… никчемный!

Главбух вздохнула.

– Олег, ваша терапия долго будет продолжаться?

– Через две недели закончится первый этап.

Он осмелился оторвать взгляд от пола и поднять его выше. И естественно зацепился за вырез голубой блузки! Инна Владимировна стояла прямо перед ним. Он был выше её на полголовы и смотрел теперь сверху вниз… просто-таки пялился на ложбинку и две правильной формы округлости тридцатипятилетней, никогда не рожавшей, следящей за собой женщины.

– Первый этап, значит. А что с вамибудет дальше?

– Я научусь вести себя по-другому…

– Хотелось бы верить в чудо.

Олег вдруг понял, что мысленно раздевает её. Ужаснулся. Щёки и уши тут же полыхнули огнём. Почувствовала ли главбух что-то в его взгляде? Неизвестно, но она вновь нахмурилась.

– В общем так. Даю вам месяц. Если ваше поведение не изменится в лучшую сторону, я вынуждена буду просить вас написать заявление. Общее дело страдать не должно от личных проблем.

И поджала губы, показывая, что у неё то личных проблем нет. Как и личной жизни, если верить циркулировавшим по офису слухам. Да, ей бы тоже не помешала вирт-терапия. Естественно, даже заикнуться о подобном Олег не смел.

В 18:00 он выключил компьютер, встал из-за стола.

– Сразу видно, кто у нас работой не больно загружен, – прошептала Анжела, вкладывая в голос ровно столько децибел, сколько требовалось, чтобы быть услышанной всеми в отделе.

Олег отвечать на этот выпад не стал. Вынул из тумбы стола борсетку и пошёл к выходу. Впрочем, проворная Светлана выпорхнула из кабинета ещё раньше, чем он.

День получился кошмарным! Не оставалось сил даже на то, чтобы проехаться на троллейбусе. На счастье, жил он недалеко от офиса, каких-то сорок минут пешком. Прогулка успокоила, и не пришлось ни с кем общаться от проходной почти до самого дома. Но это «почти» всё испортило, – в планах на сегодня ещё значился продуктовый магазин. Олег чуть ли не молился, чтобы там было пусто. Молитвы пропали втуне.

У прилавка гастрономического отдела стояла очередь в три человека. Вроде бы короткая, но если первые двое оказались людьми вменяемыми, то третья, толстенная матрона с двумя баулами, способными вместить полмагазина, застряла надолго. Она всё выбирала и выбирала, дотошно расспрашивала продавщицу о датах выпуска, сроках хранения, ГМО и прочей ерунде. А очередь между тем начала расти. Первой пришкандыбала бабуля и стала рядом с прилавком, с интересом (голодным?) разглядывая покупки толстухи. Затем подошла сухощавая женщина интеллигентного вида. Стала почему-то за бабулькой. Следующим был дедок. За ним – мужик с пивным пузом. Девушка… И только тогда матрона отчалила.

– Что вам? – продавщица повернулась к придвинувшейся ещё ближе к прилавку бабуле. Напрочь игнорируя Олега.

– А дай кольбаски любитильской кусочек.

– Кусочек – это сколько?

Олег открыл было рот, чтобы возмутится – почему без очереди обслуживают? И закрыл. Ладно, пусть старуха отоварится. Много она покупать не станет, на много у неё пенсии не хватит.

И точно – старуха взяла двести грамм колбасы и полбуханки хлеба. Но вслед за ней придвинулась женщина в очках, чуть ли не оттолкнув Олега плечом:

– А мне сыра грамм триста. Какой у вас посвежее?

– Вот пошехонский сегодня завезли…

– Извините… – Олег постарался вклиниться в диалог, – но сейчас моя очередь…

– Это ещё почему? Я за бабушкой стояла!

– Но я же… – он умоляюще взглянул на продавщицу: – Скажите, что я раньше пришёл.

– Сами разбирайтесь! Вот буду я за очередью следить!

– Парень стоял… – попытался вступиться за него дед.

Но женщина в очках была непреклонна:

– Мало ли чего он стоял? Очередь занимать надо было!

– Так я…

Возразить Олегу не позволили.

– Парень, стань в очередь! – громыхнул «пивной бочонок».

– Да, молодой человек, нехорошо без очереди, – поддакнула девушка за его спиной.

Олег с тоской оглядел всё растущую и растущую вереницу людей. Вон и ещё одна женщина пристроилась в хвосте. И ещё… Слезы бессильной обиды подступили к горлу. Ну почему, почему?! Он же честно выстоял очередь, дождался, пока толстячка купила всё, что хотела. Он же не виноват, что бабулька подошла и ничего не спросила! И эта тётка в очках тоже!

«В очередь стань, в очередь!»– продолжали кричать ему. Но Олег уже не видел, кто. Слёзы накатывали на глаза. Он развернулся и, бормоча «да пошли вы все…», выбежал из магазина. Он лучше голодным спать ляжет, но второй раз стоять в очереди не будет!

Ему едва хватило сил взбежать на пятый этаж. Руки тряслись, и ключи дважды падали на гулкий бетонный пол лестничной площадки. И замок никак не хотел открываться. В квартиру он вбежал, рыдая в полный голос. На ходу сорвал рубашку, брюки, отшвырнул куда-то, с ходу включил компьютер, пока тот грузился, натянул на голову обруч психокорректора. Запустил программу. Рухнул на диван.

И почти сразу окунулся в радужный, звучащий тысячами мелодий вирт-мир.

Четверг (коррекция)

(Застенчивость индивида выше нормы! Учитывать при моделировании ситуаций! Коррекция по фактору H– на балл, по факторам B– и O+ на полбалла!)

Ты осторожно поднёс к лицу только что купленную в цветочном магазинчике рядом с остановкой розу. Пахла та замечательно. Да и выглядела недурственно. Интересно, понравится? А почему роза должна не понравиться? Ты улыбнулся и пошёл к синеющему за кронами тополей зданию офиса.

На проходной поджидал неожиданный сюрприз. Ты приложил карточку-пропуск к магнитному замку турникета, (коррекция по фактору М+ на полбалла!) но сигнал почему-то не прозвучал, и огонёк продолжал светить красным. Путь в офис был перекрыт. Ты (коррекция по фактору C– на полбалла!) с недоумением покосился на стеклянную перегородку, за которой должен был сидеть охранник. Ясное дело, стул перед компьютером пустовал, а охранник стоял в распахнутых дверях своей будочки и неторопливо курил.

Ты укоризненно покачал головой – всем известно, что курить во время смены охраннику не положено. Затем поднял пропуск, помахал им. Разумеется, закладывать парня начальству ты не собирался, но и совесть же иметь нужно!

Охранник виновато улыбнулся, пожал плечами. Выбросил сигарету в урну, подошел к своему компьютеру. В турникете щёлкнуло, зазвенело. Путь в офис был открыт.

Ты уже готов был выйти из проходной, когда дверь за спиной хлопнула. Вошла девушка в голубеньком сарафане на бретельках. Девушка была незнакомой. Вернее, ты видел её в офисе, но кто это, вспомнить не мог. Новенькая. Зато мог поклясться, что никакого бюстгальтера на ней нет. Да он и не требовался её маленьким, едва обозначившимся под сарафаном грудкам.

– Здравствуйте, – еле слышно пролепетала девушка и зарделась отчего-то.

– Доброе утро, – кивнул ты и повернул ручку выходящей во двор офиса двери.

(Замкнутость индивида выше нормы! Учитывать при моделировании ситуаций! Поддерживать коррекцию по фактору H– на заданном уровне! Коррекция по фактору A– на полбалла!) Ты остановился, придержал открытую дверь, пока девушка не прошла.

– Спасибо, – она была почти такая же красная, как роза в твоей руке.

– Не за что. Вы у нас недавно работаете?

– Да. С понедельника.

(Усилить коррекцию по фактору A–? Отклонить!)

– Угу.

Девушка поднялась на третий этаж, а ты – на свой родной, четвёртый.

Дверь бухгалтерии была второй по правую сторону. Но ты прошёл чуть дальше, к кабинету главбуха, – розу ведь не зря покупал! Поднял руку, (Неадекватно низкая самооценка индивида! Внутренняя напряженность выше нормы! Учитывать при моделировании ситуаций! Коррекция по фактору MD– на два балла! Коррекция по фактору Q4+ на балл! Коррекция по фактору F– на полбалла!) постучал.

– Да-да, войдите! – Инна Владимировна, конечно же, уже была на работе.

(Коррекция по фактору Q4+ на полбалла!) Ты вошёл в кабинет.

– Доброе утро!

– Доброе… – женщина удивлённо уставилась на тебя. Вернее, на розу в твоих руках.

(Коррекция по фактору MD– на полбалла!) Ты протянул цветок:

– Инна Владимировна, это вам!

Она взяла розу. И только после этого опомнилась, спросила:

– Зачем?

– Просто так. Хотел сделать вам приятное.

– Ну спасибо.

В кабинете повисла тишина. Вы стояли друг против друга и не знали, что сказать. Собственно, тебе ничего говорить и не требовалось. Всё, что ты должен был сделать в этой ситуации, ты сделал.

– Спасибо, Олег. Мне очень приятно, – повторила она ещё раз.

– Пожалуйста, – ты улыбнулся. И вышел из кабинета.

Вокруг горшочка с кактусом на твоём столе растекалась лужа воды. Несчастный ореоцериус фоссулатус захлёбывался от обрушившегося на него ливня. А виновница этого безобразия стояла с лейкой возле своих фикусов, что-то мурлыкала под нос.

– Анжела! – окликнул ты её. – Кактусы нельзя…

– Да, я твой уже полила.

– (Коррекция по фактору E– на балл!) А я просил это делать? Впредь не смей трогать моё растение. И вообще ничего на моём столе не трогай!

– Подумаешь!

Анжела выпятила губу, смерила тебя с ног до головы презрительным взглядом. Только что ты нажил себе недруга. (Игнорировать. Для выбранной стратегии поведения это несущественно.)

В 10:35 Инна Владимировна зашла в бухгалтерию.

– Анжела, мне нужна выборка по дебиторке…

Лошадиная физиономия Анжелы начала плаксиво кривиться, (Коррекция по факторам Q2– и MD– на балл!) но прежде, чем она открыла рот, ты выпалил:

– Инна Владимировна, давайте я сделаю. Анжела банк разнести не успела, а Сергей Викторович ей звонил, спрашивал.

Главбух удивлённо посмотрела на тебя.

– Ну хорошо, сделай ты. К двенадцати часам отчет должен быть готов. Занесёшь ко мне в кабинет.

Она вышла, а коллеги, все, как одна, изумлённо уставились на тебя. Вслух никто комментировать не посмел, но по лицам читалось: «вот придурок, сам себе работу ищет!» Пусть их! Задание могло показаться сложным разве что Анжеле. Для тебя выудить всю необходимую информацию из 1-эски труда не представляло. Ты был уверен, что справишься с ним за час. Аккуратно и без всякой спешки.

В 11:10 в бухгалтерию заглянула Виктория из коммерческого отдела:

– Девчонки, я новые бюстгальтеры привезла. Есть такие модельки обалденные, закачаетесь! Мерить будем?

– Ещё спрашиваешь! – тут же вскочила со своего места Светлана. – Тащи!

Виктория заволокла в отдел пузатую сумку. Стрельнула глазками в твою сторону:

– А ваш мужчина?

– Какой мужчина? – Светлана обернулась вслед за ней, скорчила просительную гримасу: – Олежек, выйди на минуточку. Мы тут о своём, о женском поговорим. Тебе не интересно будет.

Хихикнула и принялась демонстративно расстегивать пуговичку на блузке.

(Податливость индивида выше нормы! Учитывать при моделировании ситуаций! Коррекция по фактору E– на балл! Коррекция по фактору Q2– на полбалла!) Ты улыбнулся, также демонстративно наблюдая за её пальцами:

– Разговаривайте на здоровье. Я мешать не буду.

– Олег, выйди пожалуйста, – забасила Татьяна Борисовна. – Не смущай дам. Мы раздеваться будем.

– (Коррекция по фактору H– на полбалла!) Да? Здорово. Полюбуюсь на красивых женщин.

На добрую минуту в кабинете повисла тишина.

– Ладно, девчонки, – наконец сдалась Виктория, – я в перерыв принесу.

Подхватила свою сумку и ушла. В 11:45 отчёт лежал на столе Инны Владимировны.

В 16:07 ты приоткрыл дверь кабинета главбуха.

– Инна Владимировна, к вам можно?

– Да, Олег, заходи.

– Как мой отчёт? Всё нормально?

– Да, хороший отчёт, спасибо. Присаживайся. Ты что-то хотел?

Ты подошёл, опустился на стул. (Поддерживать коррекцию по факторам MD– и H– на заданном уровне!)

– Инна Владимировна, я хотел предложить… Может, мне самому всю дебиторку вести?

– А ты справишься?

– Да. Я 1-эс знаю хорошо.

– А чем тогда Анжела будет заниматься? Одним клиент-банком?

– Ну… разносить оплаты я бы тоже мог. Или поручите Светлане. Она же раньше этим занималась?

– Хм… – главбух улыбнулась. – Интересное предложение. Я, пожалуй, его обдумаю.

В 18:00 ты выключил компьютер, встал из-за стола.

– Сразу видно, кто у нас работой не больно загружен, – прошептала Анжела.

Ты только улыбнулся в ответ на этот выпад. Вынул из тумбы стола борсетку и пошёл к выходу.

День получился удачный, хоть и напряжённый. После такого дня толкаться в троллейбусе не хотелось, лучше уж прогуляться пешком (Требуется коррекция? Отклонить!). А потом зайти в продуктовый.

У прилавка гастрономического отдела стояла очередь в три человека. Ты терпеливо ждал, пока толстенная матрона купит всё, что ей приспичило сегодня купить. И промолчал, когда пришкандыбавшая следом за тобой бабуля пристроилась рядом с прилавком. Но сухощавая женщина в очках почему-то решила стать не за тобой, а с другой стороны, за бабулей.

(Коррекция по факторам O+ и A– на полбалла!)

– Извините, очередь здесь занимают, – обратился ты к ней.

Женщина смерила тебя недовольным взглядом.

– Откуда это видно? Вот бабушка стоит, и я за ней стала.

– (Коррекция по фактору E– на полбалла!) Бабушка тоже за мной. Она посмотреть подошла.

– Да, молодой человек за мной занимал, – неожиданно поддержала тебя толстуха.

– Что за народ, не поймешь, кто крайний… – раздражённо пробурчала себе под нос очкастая. Но от прилавка отошла, так как в спину тебе уже пристраивался дедок.

Олег открыл глаза, сладко потянулся. Затем снял обруч и положил на стол. Удачный вчера денёк получился. Хоть и напряжённый, но удачный. И розу Инне он так кстати подарил. Никогда не дарил цветы женщинам, а тут вдруг будто стукнуло. Если б не роза, и разговор о служебных обязанностях, наверное, не получился бы. Конечно, Анжелу он слегка подсидел. Ну и поделом этой дуре! Нечего над ореоцериусом издеваться.

Пятница

Последний рабочий день недели – самый лучший. Потому что последний. А если он окажется таким тихим и спокойным, как сегодня, то и подавно. Олег уже прикидывал, чем займётся на выходных, невольно поглядывая на часы. Но в 16:42 планы на уикенд пришлось неожиданно поменять. В бухгалтерию зашла Инна Владимировна.

– Девочки, как у нас дела? Кому завтра на работу выйти нужно?

Ответом была тишина. Естественно, кому охота свой выходной бесплатно жертвовать на благо фирмы? Главбух перешла к поимённому опросу:

– Татьяна Борисовна, с основными у нас всё в порядке?

– Да, Инна Владимировна, всё в порядке.

– Женя, по зарплате никаких хвостов нет? Касса разнесена?

– Кассу я сверила, а зарплату начну с понедельника считать. Транспортники ещё табеля не подали.

– Света, что с кредиторкой? С авансовыми?

– Я всё успеваю… – но уверенности в голосе Светланы не было. Это заметил даже Олег, а уж главбух и подавно!

– Да? А по командировке Сергея Викторовича ты всё оформила?

– Я в понедельник…

– Светлана, на понедельник работа найдётся. Завтра выйдешь и сделаешь. – Начальница повернулась к следующей потенциальной жертве: – Вдвоём с Анжелой, чтоб не скучно было. Дебиторку тоже подтянуть не мешает. Неделя до конца квартала осталась.

Лицо Анжелы только-только начало плаксиво кривиться, как Олег, сам не понимая до конца, зачем он это делает, предложил:

– Инна Владимировна, а давайте я завтра выйду? 1-эску я лучше знаю, быстрее сделаю. И всё равно у меня никаких планов на субботу нет.

В кабинете опять повисла тишина. Только теперь – тишина изумления. Наконец главбух пожала плечами, согласилась неуверенно:

– Ну хорошо, выходи, раз ты сам предлагаешь. Если что-то непонятно будет, какие оплаты на какой договор относить, – Светлана подскажет. Света, поможешь Олегу завтра?

– Помогу, – хмуро буркнули за спиной.

Едва дверь за начальницей закрылась, Анжела промурлыкала многозначительно:

– Правду говорят, что работа дураков любит.

Лучше бы она промолчала! Светлана взвилась, будто кошка:

– Кто б говорил! Больше хвостов, чем у тебя, ни у кого нет! Я когда дебиторкой занималась, сама со всем справлялась! А ты только и делаешь, что плачешься начальству! Крокодильими слезами!

Ох, как ей не хотелось выходить завтра на работу! Ох, как она была зла из-за этого! И ей тут же представилась возможность выплеснуть свою злость ещё на одного человека: дверь открылась, и в кабинет вошла девушка в синеньком сарафане на бретельках и с кипой бумаг в руках. Та самая, с которой Олег столкнулся вчера на проходной.

Девушка зашла и остановилась, растеряно оглядывая бухгалтерию. И отчего-то всё больше краснея.

– Катя, ты кого-то ищешь? – посмотрела на неё поверх очков Татьяна Борисовна.

Точно, девушку звали Катерина – теперь Олег вспомнил. Это же новый курьер, в понедельник её водили по всем отделам, представляли.

– Здесь налоговые и акты пришли от… «Финтехсервиса». Куда можно положить?

– Вот сюда, на этот стол! Тебе же объясняли, кредиторку приносить мне! – тут же налетела на неё Светлана. – Или с одного раза запомнить не можешь?!

Девушка втянула голову в плечи, быстро положила свои бумажки на стол и опрометью вылетела из кабинета.

– Зачем ты на неё так? – упрекнула подругу Евгения. – Просили же ей не грубить.

– Ага, она ж тоже… – поддакнула Анжела и недвусмысленно покрутила пальцами у виска, – на псих-коррекции, как кое-кто.

Сказала и зыркнула в сторону Олега. Проверяла реакцию. Он только губы скривил презрительно. Точно, дура. Берётся рассуждать о вещах, в которых ничего не смыслит. Виртуальная личностная коррекция – это же новейшее слово в психотерапии! Компьютерная программа анализирует возникавшие в течение дня ситуации, моделирует варианты поведения, выбирает оптимальные. В фазе быстрого сна ты будто повторно проживаешь этот день. Но проживаешь правильно, так, как и следовало его прожить! Ты накапливаешь положительный опыт, случайно допущенные ошибки стираются из памяти, не довлеют над твоим восприятием действительности. И когда курс терапии закончится, ты сможешь взаимодействовать с людьми и окружающим миром на совершенно ином уровне! Ты сможешь добиться всего, чего пожелаешь!

Олег улыбнулся в предвкушении этого уже скорого будущего. Анжела его улыбку заметила, ещё раз покрутила пальцами у виска. Дура! Вот уж кому никакая коррекция не поможет.

И внезапно до него дошло, что именно сказала бухгалтерша. Эта девушка, Катя… тоже на вирт-терапии?!

Катерину он догнал на остановке. Она стояла, придерживая одной рукой свою сумочку, а другой вздёргивала неуверенно, пытаясь остановить маршрутку. Кажется, водители этих её жестов не замечали.

– Катя, извините… – он попытался заговорить.

Девушка оглянулась, узнала его, вздрогнула. Вспомнила устроенную Светланой взбучку, свидетелем которой он стал невольно? Олег решился:

– Я случайно узнал, что вы проходите вирт-терапию. – Девушка сразу сжалась, и он поспешил добавить: – Вы давно занимаетесь? У меня две недели до окончания первого этапа.

Катерина робко улыбнулась.

– ­Так вы тоже на коррекции?

Олег быстро-быстро закивал, и улыбка её стала смелее. Она расслабилась, выпрямилась:

– Ой, а я только начала.

– Классная штука, правда? – Он собрал всю свою решительность: – Катя, а вы очень домой спешите? Может… зайдём в кафе, мороженое покушаем?

Девушка помедлила несколько секунд. Кивнула:

– Можно…

В кафе они просидели час тридцать восемь минут. Сначала к ним очень-очень долго не подходила официантка. Затем она очень долго несла заказ. Потом они ждали, когда им принесут счёт. Но всё это было не важно! Им с Катериной было о чём поговорить. Они даже на «ты» перешли. А под конец Олег так расхрабрился, что предложил проводить её до дома.

Оказывается, идти предстояло через парк. Он не любил гулять вечером в парке. Ненужные встречи, ненужное общение… Но июньский вечер – это почти день. И парк не такой уж большой. Если идти быстро…

– Меня родители уговорили пройти вирт-терапию, – рассказывала Катя. Как назло, она не торопилась домой. – Потому что я с людьми совсем общаться не умела. Ну, в реале в смысле. В сети ведь всё по-другому. А ты тоже от icq-синдрома лечишься?

– Нет. Я с детства немного застенчивый и нерешительный, и… вообще. А сейчас понял, что надо себя как-то переделывать, чтоб в жизни добиться чего-то.

– Ааа…

Эту троицу Олег заметил издали. Подростки, лет по тринадцать-четырнадцать, неряшливо одетые, каждый с бутылкой пива в руке. Ненужная встреча. Если бы он шёл один, то свернул бы с аллеи загодя. Но предложить такое Кате не решился. Может, обойдётся?

– Закурить есть? – спросил один из пацанов раньше, чем они поравнялись.

Олег отрицательно покачал головой.

– Чё ты головой трясёшь, как конь? Ответить впадлу? – нехорошо прищурился пацан.

– Тогда бабасов дай, – тут же потребовал второй. – Денег дай, говорю.

Олегу они все казались на одно лицо. Наглое, самодовольное, не отягчённое морально-этическими принципами и умственной деятельностью лицо.

– А сколько вам нужно? – испуганно сжалась Катя.

– А сколько у тебя есть?

– Полтинник.

– Брешешь!

– Катя, не давай… – начал было Олег.

Но один из пацанов тут же подпрыгнул к нему. «Хлебало закрой, ботан!» – заорал. И прежде чем он успел сообразить что-нибудь, ударил в лицо.

Шалопай очевидно целился в нос, но не дотянулся, попал по губам. Рот тотчас заполнился солёным. Олег отшатнулся, закрыл лицо руками. А пацан прыгал вокруг него, сипел, брызгая слюной:

– Получил, получил, да? Ща ещё врежу!

Он попытался изобразить что-то вроде трюков Джеки Чана, но оступился, едва не упал. Со злости пнул Олега в ногу, заставляя снова попятиться. А его дружки между тем уже отобрали у Кати сумку, вытрусили содержимое на асфальт.

– Тут точно всего полтинник, – огорчённо сообщил один.

– А мобила есть? – поинтересовался «джеки чан».

– Мобила ничё так.

– Забирай, и валим отсюда, – скомандовал. И вновь подступил к Олегу: – Ментам не вздумай свистеть, понял, ботан? А то найду и убью!

Когда Олег осмелился опустить руки, троица была уже далеко. Пацаны шли по аллее, потягивали пивко, как будто ничего не случилось. А Катя сидела на корточках, собирала рассыпанные вокруг губную помаду, расческу, зеркальце, прочую женскую дребедень, складывала в сумочку. И тихо, беззвучно плакала. И у Олега к глазам подступили слёзы. От обиды и бессильной злости. Но что он мог сделать?!

Пятница (коррекция)

– Закурить есть? – нагло спросил пацан.

(Коррекция по факторам H– и MD– на балл!) Ты отрицательно покачал головой:

– Не курю.

– Тогда бабасов дай, – тут же потребовал второй. – Денег дай, говорю.

Они все были на одно лицо. Наглая, самодовольная, уверенная в своей силе стая мелких хищников. Стая шакалов. А шакалы всегда трусы!

– А сколько вам нужно? – вдруг испуганно спросила Катя.

(Нестандартная ситуация! Требуется уровень смелости выше нормы! Обратная коррекция по фактору H+ на два балла!) Ты выступил вперёд, заслоняя её.

– Идите своей дорогой, понятно?

– Чё ты сказал, ботан?!

Один из сопляков шагнул было вперёд, но ты опередил. Схватил за ворот, встряхнул, вывернул из пальцев пивную бутылку, плеснул содержимым в лица его приятелям. Те дёрнулись на подмогу товарищу, но наткнулись взглядом на зажатую в твоём кулаке бутылку иостановились.

– Пошли отсюда, щенки!

Ты отшвырнул сопляка в сторону, перехватил бутылку в правую руку, замахнулся. Злость добавила тебе силы. Пацан, которого ты толкнул, отлетел на пару метров, упал на четвереньки. Закричал испуганно:

– Ты чё?! Псих, да?!

…Минуту спустя они уже были далеко. А ты подошёл к испуганно дрожащей девушке, взял её за руку…

Суббота

На работу Олег пришёл в 9:00, как обычно. Разумеется, в выходной день никто не стал бы следить, как соблюдается трудовая дисциплина. Но есть такая народная мудрость: раньше сядешь, раньше выйдешь. К тому же работалось ему всегда лучше с утра. Пока заботы и неприятности дня нынешнего не заслонили собой удовлетворение от дня прожитого. А вчерашний день был выдающимся во всех отношениях!

Единственная неприятность – разбитая губа саднила. Видно, малолетний лоботряс всё же задел его. Но зато и он им показал, где раки зимуют! Научил старших уважать! Нет, ссадина Олега не беспокоила. Он волновался о Кате. Конечно, он проводил её вчера до самого дома, но мало ли… Стресс, всё такое. Эти подонки её сильно напугали, а ей ведь нельзя волноваться, у неё курс терапии только начался.

Правильнее всего было бы позвонить, узнать, как у неё дела. Но… Олег не мог решиться на это. Вроде бы простое дело – набрал номер, позвонил. Но что-то внутри сопротивлялось, мешало. Он разносил дебиторку и обдумывал предстоящий разговор. Если она скажет то-то, то он ответит так, а если… Он так и сидел, размышляя, пока в 10:55 на работу не заявилась Светлана.

– Привет, Олежек! Ты давно на работе?

– С девяти.

– Ну ты ранняя пташка! Должно быть, уже всё и сделал? Разобрался, что куда? – она подошла, глянула на его монитор. И не только на монитор: – Ой, а что это у тебя с губой? Невеста укусила, что ли?

– Нет, – Олег почувствовал, что начинает краснеть. Всегда эта Светка со своими подколками! – Это я так… подрался вчера.

– Ты – подрался?! – у Светланы глаза стали по пять копеек. – Тебя что, побили?

– Вот ещё! Это я им показал, где раки зимуют. Просто их трое было на одного.

– А ну рассказывай, – она подкатила Анжелин стул, уселась прямо напротив Олега.

– Ну мы в парке гуляли, а они подошли, деньги требовать начали, Катю напугали. Вот я их и прогнал.

– Так ты свою девушку защищал?! Постой, постой, а какая это Катя? Не наша новая курьерша, случайно?

Олег прикусил губу, запоздало сообразив, что ляпнул лишнее. Все же знают, что Светлана – балаболка и сплетница. По всему офису разнесёт и что он с Катей встречается, и о драке…

– Да, Олежек, ты меня удивил. Вот уж не ожидала, – Светлана подперла кулаком щёку, мечтательно закатила глаза. – Надо же, за девушку дрался. За меня никогда не дрались. Ну ты рассказывай, рассказывай подробно. Как всё было?

Он сидел, краснел, кусал губы и не знал, что ему делать. На выручку неожиданно пришёл зазвонивший мобильник. Номер был незнакомым.

– Да? – он схватил телефон, приложил к уху.

– Олег? Это Катя. Я с маминого звоню. Свой я, кажется, вчера в парке потеряла. Подумала, что ты наверное звонишь и переживаешь, почему я не отвечаю?

– Д...да, – запинаясь, выдавил он. – Ты как себя чувствуешь?

– Ничего, уже всё нормально. – Она помедлила: – А ты? Тебя вчера не сильно ударили?

– Вот ещё! Это я им… накостылял!

– Ой, Олежек, если бы не ты, я не знаю, что было бы. Спасибо! Я так испугалась. Боялась, что они… со мной что-нибудь сделают. А ты такой смелый, такой сильный.

Кончики губ сами собой полезли вверх. Оказывается, это очень приятно, когда девушка говорит, что ты смелый. В глубине души Олег всегда знал, что он смелый. Просто раньше не умел это правильно проявить. Но теперь то умеет!

В трубке замолчали. Нужно было что-то сказать в ответ, но что, он никак не мог сообразить. А тут вдобавок Светлана сидит на расстоянии вытянутой руки, таращится, разве что в рот не заглядывает. Единственное, что смог придумать, так это глупое «Ага».

Он сидел и молчал в трубку. А часики на мониторе перед глазами отсчитывали секунды. Затем и минута прошла, вторая. Следовало что-то говорить, что-то делать! Олег сидел и молчал.

– Ну… ладно, – наконец сказала Катя, – до свиданья?

– Ага… до свиданья.

В трубке ещё немного помолчали. Потом запикало. Он положил телефон на стол.

– Ну? – тут же подалась вперёд Светлана. – Что она сказала? Она тебя на свидание пригласила, да?

Олег неуверенно кивнул. Зачем? Сам не понял.

– Да чего ты покраснел так? – фыркнула женщина. – Не смущайся, сейчас это в порядке вещей. А то пока от вас, мужиков, дождёшься, рак свиснет. Слушай, «ромэо», а иди-ка ты домой, готовься к встрече. Ты же всё равно ни о чём другом думать не сможешь. А дебиторку твою я, так и быть, разнесу. Только чур, потом мне всё расскажешь, по секрету.

И подмигнула.

Олег с минуту недоверчиво смотрел на неё. В голове вертелось только одно слово: «свидание!» Оно возвращалось снова и снова, искрилось всеми своими буквами, и было такое… манящее и многообещающее. Он ещё никогда в жизни не ходил на свидание!

Он вскочил из-за стола, едва не опрокинув ореоцериуса, метнулся к двери, вспомнил, что забыл борсетку, вернулся, схватил её, выскочил в коридор. Чуть ли не кубарем слетел по лестнице, выбежал на улицу, бросился к троллейбусной остановке. А в ушах звенело: «свидание, свидание!» Раньше, до курса вирт-терапии, он бы все выходные просидел в сомнениях и раздумьях. Но теперь – иное дело! О, теперь он был совсем другим человеком! Знал, что нужно сделать, как следует поступить!

В кинотеатре было темно, прохладно, пахло розами и жасмином. Вернее, жасмином пахли Катины духи, а розы были у неё в руках. Вы сидели в последнем ряду, том самом, где стоят двухместные диванчики «для поцелуев». Интересным ли был фильм, кадры которого мелькали на экране, или не очень, ты не знал. Судя по тому, сколько людей пришло на сеанс, не очень. Весьма кстати!

Ты осторожно положил руку на плечо девушки. Приобнял. Катя медленно повернула голову, посмотрела на тебя. Её движения, взгляд говорили – да, можно! В следующую секунду ты узнал вкус её губ.

Поцелуй был долгим-долгим, сладким, пьянящим, волшебным. И ведь это только начало вечера, начало вашего свидания. Ты знаешь, что будет и продолжение. Позже, когда закончится сеанс, ты пригласишь Катю к себе в гости. А дальше… Настроенное программой вирт-терапии сознание выберет оптимальный сценарий восприятия действительности, обеспечит правильную оценку любой ситуации.

Тебя ещё что-то тревожит? Остались какие-то сомнения? Окружающие не понимают тебя, удивляются твоим поступкам? Не беда! Рано или поздно все люди осознают преимущество позитивного мышления, пройдут вирт-терапию. И будет им счастье.

Коррекция по фактору Q4+ на полбалла! Поддерживать коррекцию по факторам A–, H–, MD– на заданном уровне!

Живые Пространства

– Эй, парень, ты куда собрался?

Охранник, здоровенный детина с рыжей курчавой бородой, с ног до головы затянут был в чешуйчатые доспехи из кожи грифона. Даже шлем не снимал, только и того, что забрало поднял. Лайдр к подобному снаряжению пока не привык – где на Земле сыскать богатыря, способного устоять под тяжестью грифоновых доспехов? Но здесь не Земля, здесь всё иначе. Здесь доспехи весят не больше шёлковой пелеринки, а кесный газ и вода ценятся дороже золота. Здесь Гландир – форпост владений людей в Пространствах.

Лайдр заискивающе улыбнулся:

– Да вот порыбачить хочу. Говорят, у ближних камней сиреневые фазари хорошо клюют?

Рыжебородый недоверчиво выпучил глаза.

– К камням, в одиночку?!

– А я что, с лесками сам не справлюсь? Зато делиться ни с кем не придётся. Сколько выужу – все мои.

– Ну ты отчаянный! Ладно, плыви уж. Только на сигнальный маяк не забывай поглядывать. Если красный огонь увидишь – бросай свои лески и бегом дуй назад в форт!

– Что, – удивился Лайдр, – ворки и сюда заплывают?

Охранник почесал бороду.

– По-правде говоря, давно мы их здесь не видели. Но раз уж оборотни ворков на вашу посудину натравили, то и к крепости пригнать могут, верно?

Лайдр хотел было возразить, но только губу прикусил. Вот уже полтора декадриона, с того самого дня, как их барк пришёл в Гландир, он пытается спорить. А толку – никакого.

Охранник, не дождавшись ответа, шагнул к запорному колесу, взялся за рукояти, провернул. Створки шлюзовых ворот заскрипели, поползли в стороны, впуская черноту Пространств, проколотую яркими точками звёзд. Лайдр поспешно схватил багор, оттолкнул лодку от причала, направляя её нос в створ ворот.

Минута – и внутренности шлюза остались позади. А впереди – бездонная пропасть с неподвижно зависшими в ней обглоданными серпиками астероидов. И сердце испуганно замирает в ожидании падения. Непривычное к законам Пространств сердце человека, родившегося на Земле. Да разве к такому можно привыкнуть?!

– Глаза! – гаркнул вдогонку охранник.

Лайдр кивнул с благодарностью и опустил на лицо хамелионью маску. Ещё одно, к чему он никак не привыкнет. В Пространствах Солнце – злейший враг. Забудешься, взглянешь на его диск, – даже такой маленький, как здесь, на Окраинах, – и ты ослеп на несколько часов, а то и дней. А ослепнуть, когда нет никого рядом – верная гибель.

Но Солнце – и единственный спаситель, и помощник людей. Вот и сейчас – парус вздрогнул, почувствовав эфирное дуновение, его складки расправились, и огромное полотнище повлекло за собой ставшую сразу крошечной лодку. Страх мгновенно исчез – в Пространствах люди не падают, будто камень. В Пространствах люди летают!

Лайдр немного стравил шкоты, выровнял направление на ближайший астероид. Затем опустился на дно лодки, зажёг кесневую лучину. Теперь испорченный дыханием воздух вновь будет становиться свежим, и того малого количества, что удерживается вокруг лодки чудесной силой Ятвера, вполне хватит на шесть-семь часов.

Лайдр вздохнул, прикинув, как много всего приходится делать в Пространствах ради того, чтобы только выжить. Он наврал стражнику. Вовсе не алчность заставила его в одиночку выйти из-под защиты крепостных стен. И плевать ему было на фазарей. Там, среди звёздных камней, Лайдр надеялся встретить её…

Сорок долгих декадрионов барк «Железный иноходец» шёл от Земли к Гландиру. Сорок декадрионов команда томилась в его скорлупе, такой тонкой и хрупкой в безбрежных Пространствах, давилась солониной и водой с привкусом мочи, жарилась под обжигающим солнцем и мёрзла в ледяной стуже. И только мысль о полновесных слитках чистого астероидного золота, что будут оттягивать карманы на обратном пути, грела души. Не удивительно, что в последний день плавания, когда звёздочка Гландира замаячила впереди, и капитан, и шкипер, и первый помощник расслабились, выпили сверх меры крепкого мантильского рома. И даже преподобный Дрдек, служитель Ятвера, позволил себе вкусить мирского напитка. Велик ли в том грех? Это завтра барк войдёт в астероидный пояс, и потребуются все знания шкипера, всё мастерство капитана, вся сила духа и веры священника, чтоб провести его по каменному лабиринту. А сегодня можно отдыхать.

Последнюю ночную вахту стоял Лайдр Кирт, самый молодой из команды. Но молодой – не значит бестолковый. С парусами Лайдр управлялся отменно, а больше от него ничего и не требовалось в этом походе. Да и чем ночная вахта отличается от дневной? Только тем, что ночью все спят.

Лайдр ночные вахты любил. Нет суеты, тихо, спокойно. Можно без помех любоваться Пространствами, узором знакомых созвездий. И мысли ночью приходят всегда неспешные, размеренные. Например о том, что за время его плавания племяш, которого сестрица Ларида носила в своём чреве, успеет не только родиться, но и встать на ноги. Лайдр первый раз ушёл так далеко от Земли. Три предыдущие ходки – к Луне – не в счёт. Луна рядом, декадрион туда, декадрион обратно. Но и платят там соответственно. А на деньги, привезённые с Окраины, можно сразу выкупить пай на каком-нибудь каботажнике. А можно отдать их в рост, и снова отправиться в дальнее плавание. Он ведь молодой, у него вся жизнь впереди.

А ещё ночью, пока спит преподобный Дрдек, можно думать крамольные мысли. О том, зачем святейший Патриарх гонит свою паству в Пространства, почему людям не сидится на Земле. Ведь не за чистым астероидным металлом и не за шкурами диковинных зверей плывут они туда, рискуя жизнями. Может быть, всё дело в силе Ятвера? Почему в Пространствах один-единственный священник своей верой укрывает корабль от смертоносных лучей, удерживает вокруг него живительный воздух, а на Земле целая обитель не способна вымолить дождь во время засухи. Не от того ли, что слишком давно люди живут там, поистрепали веру, поизносили. А многие так и вовсе от неё отступились – мол, «и без чудес ваших прожить сумеем!». Целыми волостями бежит народ из-под длани Патриарха, впадает в ересь богочеловеческую. Да что народ! Правители, и те позволяют себе весьма вольные суждения, – Лайдр своими ушами слыхал. А дыма без огня, как известно, не бывает. Нужны, нужны Патриарху Пространства. И пуще того – новые Земли, что сокрыты где-то в чёрных безднах. Сказано ведь в священных писаниях: «Несть числа мирам живым. И всех их сотворил Ятвер во благо детей своих…» Только чтобы добраться до тех Земель, нужно сперва завоевать Пространства, подчинить их себе, утыкать железными форпостами. Хоть писания об этом и умалчивают…

Спал Дрдек, пока Лайдр думал крамолу. Да не спит великий Ятвер! Всё видит, всё ведает. Углядел непотребное в голове чада своего. И – наказал!

Лайдр не сразу заметил две дюжины тусклых синих огоньков, что приближались к барку с левого борта. А когда заметил, удивился. Что за корабль диковинный? Раза в три больше «Иноходца», идёт удивительно споро да вдобавок и против ветра. Неторопливы ночные мысли, не сразу сообразил – как звёздный корабль сможет двигаться против ветра?!

Это был не корабль – целая стая ворков, самых страшных, самых злобных хищников в Пространствах. Каждый размером с левиафана, челюсти способны дробить камень, а ядовитая слюна растворяет металл. И мало счастья, что нет у ворков ни лап, ни когтей – меткий удар шипастым хвостом враз распорет обшивку торгового корабля, напрочь снесёт такелаж.

Лайдр обомлел, когда сообразил, что несётся наперерез «Иноходцу». Опомнился, ударил в рынду: «Тревога! Тревога!» Да поздно. Первая пара уже была над палубой, заходила в пике. Металлическая ткань парусов, стальные обшивка, мачты и реи ворков не привлекали. Их манил запах дерева – внутренней отделки корабля. А пуще того – сладкая плоть его команды.

Из распахнувшегося жерла орудия вылетела ракета – канониры спешно открыли огонь. Прошипела, оставив дымный след, ударила в грудной панцирь ворка, взорвалась. Зверь отпрянул было, но удар оказался слабоват, бронированную чешую таким не пробить. Ворк вновь ринулся вниз, навалился на борт. Второй поддал с другой стороны. Барк вздрогнул так, что у Лайдра пол ушёл из-под ног, застонал. И – завертелось!

Ворки нападали пара за парой – они всегда действуют парами. Обшивка вибрировала, трещала, местами уже и рвалась. Ракеты шипели, отравляя воздух едким дымом, забрасывали палубу горячими осколками. Но попасть в сочление панциря канонирам удалось только раз. Раненый ворк истошно замахал крыльями, кинулся прочь, но собратья его от этого стали только злее. И ясно было – отогнать стаю одними ракетами не получится.

Лайдр вцепился в штурвал так, что костяшки пальцев побелели. «Спаси нас Ятвер, Великий и Могучий, Единственно Ведающий, Хранящий Истину, Безжалостный и Ревнивый, Повелитель всея, Творец и Разрушитель…» – шептал заученную ещё в младенчестве молитву. Да разве снизойдёт Ятвер до молитвы какого-то матроса?! А преподобный Дрдек всё не показывался…

Мгновение, когда между тусклыми сизыми тушами ворков блеснуло золото, Лайдр пропустил. Откуда он взялся, как успел подплыть незамеченным? Или правду сказывают, что астеры-оборотни способны превращаться в солнечный луч? Он казался маленьким на фоне сизых гигантов. Маленьким, но вовсе не хрупким. Обтекаемое тело, плавники, хвост-весло – как будто существу этому предназначено было бороздить Океан, а не бесконечную пустоту. Крутой лоб, длинный нос и глаза… Нет, глаза его Лайдр увидел позже.

Астер врезался в самую середину стаи. И тут же с кончика его носа сорвалась белая молния. Вторая! Ещё! Каждая находила цель, била в сизые туши. Стая дрогнула, начала отступать. Астер, словно погонщик с бичом, отгонял её в сторону.

– Ты что стоишь, будто столб?!– на мостик вывалился капитан.

Не удержался на ногах, упал на четвереньки, подполз к штурвалу. Ухватился за рукояти, налёг, стараясь провернуть.

– Лево руля! Лево руля, я сказал! Поворот фордевинд!

У Лайдра глаза полезли на лоб. Поворот фордевинд, когда барк идёт под полными парусами?! Да никакая сталь этого не выдержит, мачты с корнем вырвет.

Капитан тоже понял абсурдность своего приказа, зарычал зло:

– Взять рифы! Быстро!

Вот это было верное решение. Но означал оно, что именно Лайдру доведётся выйти на открытую палубу, а затем карабкаться на мачту, туда, где слой воздуха становится совсем тонким и алчно клацают зубами огромные пасти…

– Бегом!

Рык капитана выбил все мысли из головы. Лайдр открыл люк, ведущий с мостика на палубу, стараясь не глядеть на сизые туши, прыгнул, уцепился за ванты. Поднял глаза на огромное, без малого десять сотен локтей шириной, полотнище грота, и только тут сообразил, что в одиночку ему не справиться. И что теперь делать? Спускаться? Ждать?

Из-под стального настила палубы докатился зычный ор боцмана:

– Наверх, сукины дети! Наверх, я сказал!

Ведущий в кубрик люк распахнулся, двое матросов метнулись к грот-вантам. Но всё же недостаточно быстро – один из снующих вокруг корабля ворков заметил, рванул наперерез, на лету разевая жуткую пасть. Сердце Лайдра ухнуло в пятки да там и застряло, но ноги и руки знали, что нужно делать. Наверх, к марсу, под защиту стальных лееров. Пусть призрачную защиту, но всяко лучше, чем ничего. Он почти успел…

На палубе дико заверещали, и тут же белая молния хрустнула за спиной Лайдра. Ворк взревел, разом заглушив человеческие крики и вопли, дёрнулся всей тушей в попытке развернуться. Кожистое крыло с размаху хлопнуло по вантам… И Лайдр вдруг ощутил, что его пальцы сжимают только воздух, что он летит прочь от спасительных лееров.

Нет, он не испугался, что упадёт с высоты в двадцать человеческих ростов. Он испугался, что НЕ УПАДЁТ. Он слишком далеко от обшивки барка, спасительная сила Ятвера не удержит его. И он будет лететь, лететь, лететь…

Лайдр хотел заорать, что было мочи – и потому, что делать это заставлял страх, и потому, что в крике было единственное спасение, – и с ужасом понял, что орать поздно. Он почти пробил воздушный купол, осталось каких-то три локтя, два, один… Он был в Пространствах.

Лайдр всхлипнул, зажмурился. Всё, сейчас он задохнётся. Или смертоносные лучи испепелят и разорвут его тело. Или он превратится в ледышку. Или ворки заметят дармовой корм и проглотят…

– Эй, ты куда летишь?

Он помотал головой, отгоняя наваждения. Всем ведь известно – в Пространствах нет звуков, там стоит мёртвая тишина...

– Ты чего глаза не открываешь?

Он открыл. И тут же опять закрыл – астер завис в двух саженях от него, целился своим страшным носом. Ещё одна смерть, о которой он чуть не забыл. Пожалуй, самая быстрая – вспышка молнии, и всё закончится. Что ж, пусть будет так…

– Ты что, меня испугался?! Не бойся, мы ведь почти такие, как вы.

Лайдр снова открыл глаза. Как раз вовремя, чтобы заметить быструю дрожь, волной прошедшую по дельфиньему телу астера от кончика носа до хвоста. Нет, не дельфиньему! Нижняя половина осталась прежней, а верхняя… Верхняя была человеческой, девичьей! Плечи, руки, грудки, длинные волнистые волосы. И глаза – огромные, цвета фиалок.

– А так тоже страшно? Почему ты молчишь?

– Я… не знаю…

Он и впрямь, не знал, что сказать. И как можно говорить в абсолютной пустоте Пространств? И как можно дышать?!

– Ладно, возвращайся на свою лодку. Мне нужно зверушек увести, пока они ещё большей беды не наделали.

– А… как?

Девушка-астер звонко засмеялась.

– Ты забавный. Прощай! Может, когда-нибудь увидимся!

Она легонько толкнула его в плечо, и этого оказалось достаточно. Он перекувыркнулся и полетел назад, к воздушному куполу, к палубе барка. По телу девушки вновь прошла дрожь, возвращая первоначальную форму, – теперь Лайдр понял, отчего астеров называли оборотнями! – и она заспешила к ворчьей стае.

«Пришвартовался» он точнёхонько рядом с преподобным Дрдеком. Тот сидел прямо на палубе, белый, как мел, тяжело дышал, то и дело сглатывая слюну. Судовой лекарь заботливо отирал испарину с его лба, кок держал наготове кружку с какой-то микстурой.

И капитан был здесь же, мрачный, как грозовая туча.

– Ты откуда свалился? – зыркнул на Лайдра. – На клотике прятался?

Придумать что-то в своё оправдание Лайдр не успел. Да капитан и не ждал ответа – от него.

– Трое погибло, семеро покалеченных. Что мне писать в рапорте, преподобный? Как объяснить? Это ведь не корсары с Дейсмоса – какие-то паршивые ворки!

– А что я мог? – преподобный наконец-то нашёл силы заговорить. – Молнии богопротивной твари помешали моим молитвам. Из-за их треска Владыка Ятвер не расслышал меня.

Он засопел, отдуваясь, потом снеожиданным проворством выхватил у кока кружку и осушил её одним долгим глотком. Лайдр вдруг догадался, что никакая там не микстура, а огуречный рассол. И что вовсе не молнии астера помешали преподобному, а выпитый накануне ром. Подумал, и ужаснулся крамоле.

Дрдек отбросил в сторону пустую кружку, смачно икнул. И уже спокойно добавил:

– Не удивлюсь, если эта тварь на нас ворков и натравила. А что? Если б они сами по себе рыскали, неужто мы б их не отогнали? Нет, богомерзкие заклятья на них были наложены, вот что я тебе скажу. Так и напишем в рапорте!

Они так и написали. И когда корабль вошёл в доки Гландира, по форту покатились зловещие слухи. Мол, оборотни объявили людям войну, и нападение на барк – только первая ласточка. Не сегодня-завтра следует ждать, что пригонят из чёрных Пространств таких чудищ, каких никто и не видывал. И тогда не только форпостам Окраины туго придётся, но и орбитальным крепостям не поздоровится. Да что орбитальным! Они на саму Землю покуситься могут…

В то, что создания Пространств нападут на Землю, мало кто верил. Но Земля далеко, а Каменный Пояс – обиталище оборотней – рядом. Так что несколько дней спустя слухи трансформировались в идею: отправить Патриарху прошение. Пора снаряжать большой военный флот, нанести удар в самое логово оборотней, если уж не изничтожить проклятых тварей, то хотя бы отогнать их подальше.

Лайдру идея не нравилась. Ведь это не правда – девушка-астер не натравливала ворчью стаю на людей, наоборот, пыталась отогнать. Он видел это собственными глазами, и все, кто рискнул выйти на палубу, видел, – капитан в том числе. Лайдр спорил, пытался доказывать. Но много ли весили его слова против слов преподобного Дрдека? Здесь, в Пространствах, почти ничего.

И тогда Лайдр понял, что другого ему не остаётся, как только отыскать свою спасительницу и сообщить ей о замыслах людей. Пусть предупредит сородичей. Если астеры сами уйдут, то удастся избежать кровопролитной бойни. Что им, места мало? Пространства ведь бесконечны!

На вырученные за плавание деньги он взял в аренду рыбачью лодку и отправился к Каменному Поясу. Где же ещё можно встретить астера?

Пять вёрст в Пространствах не расстояние, когда умеешь работать с парусом. Лайдр и оглянуться не успел, а ближайший астероид из обкусанного полумесяца превратился в каменную гору, испещрённую гротами, блистающую оспинами металлических вкраплений. Гландир же, наоборот, теперь выглядел старой, изрядно помятой жестянкой. Сигнальные маяки на его башенках-зазубринах мирно светили жёлтым.

Лайдр подобрал край паруса, опустил мачту, превращая её в плавучий якорь. Подождал, пока чудесная сила Ятвера притянет лодку поближе к скале и заставит вращаться вокруг неё, выстрелил снасти. Крючки веером сыпанули к ближайшему гроту, потянули за собой увешанные блёснами тросики. Больше от рыбака ничего не требовалось, сиди и жди, пока глупый фазарь клюнет. Или не фазарь… Если в гроте прячется тварь покрупнее, то тут уж либо отстреливаться из гарпуномёта, либо ноги уносить. Лайдр надеялся, что ни фазари, ни кто другой его «рыбалке» сегодня не помешают. А завтра он отправится к другой скале, затем – к третьей, четвёртой… Почему был уверен, что девушка-астер рано или поздно придёт? Но ведь она сама сказала: «Может, когда-нибудь увидимся!» Значит, плавает где-то рядом с фортом – любой сообразит!

– Привет!

Лайдр едва из лодки не вывалился от неожиданности. Быстро обернулся. Она уже была здесь! Уже приняла своё получеловеческое-полудельфинье обличье. Тонкие длинные пальцы держались за борт, распущенные волосы трепетали в струях эфирного ветра. А губы насмешливо улыбались.

– П…привет…

– На фазариков охотишься?

– Да… Нет! Я… Я тебя искал! Мне нужно с тобой поговорить.

– Вот как? – девушка недоверчиво приподняла брови. – Что, и в лодку к себе разрешишь войти?

Лайдр уставился на неё удивлённо. Войти?! Спросил с опаской:

– А тебе… это удобно будет?

– Почему же нет?

По телу её пробежала знакомая дрожь. И в следующее мгновение точеная женская ножка переступила борт лодки.

Девушка уселась на дно напротив Лайдра, поджала под себя ноги. Выглядела она совсем по-человечески, только кожа была золотистой, будто светилась изнутри. Поймав взгляд парня, хихикнула, легонько передёрнула плечами. Наготу её тут же прикрыла туника, сотканная из мельчайших искорок.

– Так лучше?

– Да… наверное, – неуверенно кивнул Лайдр.

– Забавный! Как тебя зовут?

– Лайдр Кирт.

– Нет, это слишком твёрдое имя. Я буду называть тебя Лайд. А меня зовут Саэсиэнаиэ. Сможешь выговорить? Ясно, забудешь! Тогда – Саэ.

– Саэ…

– Ага. Так о чём ты со мной хотел говорить?

Лайдр выпалил:

– Правители Гландира готовят прошение Патриарху! Просят прислать боевой флот. Люди хотят воевать с астерами, хотят перебить вас всех. Они…

Саэ неожиданно захохотала, отмахнулась от раззявившего в изумлении рот Лайдра.

– Ты смешной! Никогда твёрдые люди не решатся воевать с нами. Никогда им не подчинить Пространства.

– Почему?

– Да потому что вы слишком твёрдые! Слишком твердолобые. И вещи вы любите твёрдые, такие, как сами: камень, металл. Вы даже дерево убиваете, прежде чем использовать! Вы окружили себя твёрдыми вещами, вы создаёте из них оболочки, всё более крепкие, неподатливые. И правилам вы подчиняетесь твёрдым и неподатливым. С рождения знаете, что можно, а что нельзя, что дозволено, а что – нет. Вы всё пытаетесь объяснить. А если не можете – говорите, что этого не бывает. Да только Пространства чересчур велики для ваших крошечных твёрдых правил! Твёрдая оболочка стесняет движение, твёрдые вещи мешают. Вы, твёрдые люди, слишком слабы против нас, изменчивых и мягких.

В каждом её слове была ересь. Страшная ересь, за какую сжечь живьем на костре – самое лёгкое наказание. На заре мира Великий Ятвер создал четыре стихии – Поверхность, Океан, Атмосферу и Пространства, – и заселил их живыми существами, чтобы плодились и размножались, чтоб охотились и поедали друг друга, чтоб славили создателя рождениями и смертью. И каждому творению своему дал Ятвер форму, годящуюся для стихии, в какой оно обитало. Неизменную, твёрдую форму. И для каждой стихии установил он законы, неизменные, твёрдые. И все были счастливы, и тысячи лет длилась Благословенная Эра.

Но одно существо восстало против воли создателя. Астеры не желали оставаться твёрдыми и неизменными. Они взяли форму человека, чтобы ходить по Поверхности, форму дельфина, чтоб плавать в Океане, лебедя, чтобы летать в Атмосфере и солнечного луча, чтоб нестись сквозь Пространства. Они отказались подчиняться законам. Они уверовали, что весь мир принадлежит им.

Разгневался Вседержитель на подобное самовольство, и гнев его был ужасен. Проклял он оборотней, лишил их бессмертной души, и возвысил другое своё создание – людей. Дал людям в подчинение твёрдые вещи и твёрдые законы, чтобы они, а не астеры, правили миром. Началась новая эра – Эра Пути. Люди подчинили себе сначала Поверхность, затем – Атмосферу, затем – Океан, изгнали астеров из этих стихий. И когда они подчинят Пространства, изничтожат проклятых оборотней, воля Ятвера будет выполнена, история мира закончится, все стихии сольются в одну. И наступит последняя эра – Эра Благоденствия.

Священные писания Лайдр знал наизусть, как положено добропорядочному человеку. Потому от речей Саэ ему сделалось нехорошо. Он оглянулся украдкой – нет ли кого рядом, не подслушивают ли? А не то – жариться им обоим на адском огне. Впрочем, у астера души нет, её жарить не станут. Зато его – запросто! Схватят, свяжут по рукам и ногам, отвезут на Землю – и на костёр. В Гландире жечь нельзя, много драгоценного кесня на это потратится.

– Ты чего головой вертишь? – перебила его мрачные размышления Саэ. – Ждёшь кого-то? Ой, смотри, у тебя фазарик клюёт! Помочь вытащить или сам справишься?

Вконец растерявшийся, не знающий, что ему делать и что говорить, Лайдр вскочил, схватился за лебёдку тросика, который и в самом деле подёргивался, точь-в-точь как леска удочки, заброшенной где-нибудь на пруду. Буркнул:

– Справлюсь…

– Хорошо, занимайся своей охотой, а я поболтаю. Скучно всё время одной.

– А почему ты одна? Ты разведчица, да? За фортом следишь?

– Больно надо за вашей железкой следить. Здесь неподалёку пастбища барчиков, за ними я и приглядываю. А то твои сородичи привычку взяли – барчей стрелять! Фазарей вам мало. Так что, будешь слушать? О нас, мягких людях?

– Ну рассказывай. Только никакие вы не люди. Вы оборотни!

– Оборотни, – легко согласилась Саэ. – Но и люди тоже. У нас с вами одни предки, просто пути наши очень давно разошлись. Мы начали изменять себя, чтобы приспособиться к окружающему миру. А вы, наоборот, попробовали изменить весь мир, чтобы прогнуть его под себя. Пока все жили на Земле, ваш путь казался легче и быстрее. Там вы победили, заставили нас уйти. Но теперь сами бежите от того, что наделали, ищете новые планеты, неиспорченные, правильно?

Лайдра больше не интересовало, о чём говорят в Гландире. Главное – никакой войны не будет. Патриарх слишком умён и благоразумен, чтобы отправлять своих людей в Каменный Пояс на верную гибель. И значит, нет нужды волноваться о том, что с Саэ случится беда. Можно встречаться с ней, слушать рассказы о мягких людях, любоваться её лицом, золотыми прядями волос, фиалковыми глазами. Хоть каждый день! И здорово, что рыбаки больше не рискуют забираться до самых пастбищ и вообще редко выходят из форта – Саэ не нужно будет исчезать из его лодки, превращаясь в солнечный луч. А на самого Лайдра в Гландире давно рукой махнули – после рассказов и споров с преподобным его все здесь считали чокнутым. И когда он объявил капитану «Иноходца», что в обратное плавание не пойдёт и останется жить на Окраине, тот только вздохнул с облегчением.

Декадрион пролетел незаметно, начался следующий.

– Эй, парень, ты куда собрался?

В шлюзе опять дежурил рыжебородый. Лайдр приветственно помахал ему рукой, улыбнулся.

– А, это ты, – охранник хмыкнул. – Хорошие деньги небось берёшь за фазарей? Нынче это редкий товар, мало кто рыбачить осмеливается.

– Неплохие, – согласился Лайдр.

– Да уж… Хорошие деньги лёгкими не бывают, парень. Сегодня лучше не ходи к камням.

– Почему?

– Оборотня там который день видят.

– Ааа… Ну и я видел. Что с того? Я же объяснял – астеры на людей не нападают.

Охранник почесал бороду.

– Дак я ж разве спорю? Мож, и не нападают. Преподобный Дрдек изловить его хочет. Чтоб ты из-за этого в передрягу какую не попал.

Лайдр как стоял, так и сел.

– Зачем ему астер?

– Известно, зачем. Чтоб секреты их выпытать. Ни одного ведь оборотня покамест живьем словить не удавалось. Если преподобный поймает, да к Патриарху, в адскую юдоль доставить сумеет, то его не то, что от епитимьи освободят, – сан митрополичий за такое пожаловать могут!

– А там… сильно пытают? В адской юдоли? – пролепетал Лайдр.

– Хм… сильно. Слыхал, еретики на костре смеются от радости, что наконец-то их в огонь бросили. Облегчение это для них после пыток.

Он помолчал, разглядывая сидящего на дне лодки Лайдра.

– Так что, парень, остаёшься?

Лайдр встрепенулся.

– Нет! Открывай шлюз!

– Ну, как знаешь. Эх, молодо-зелено! Всё одно не заработаешь всех денег, попомни мои слова!

Саэ появилась как всегда неожиданно. Золотая вспышка – и она сидит на дне лодки поджав ноги, с улыбкой смотрит на Лайдра.

– Саэ, тебя хотят…

– Постой! – она вскинула руку. – Дай я сначала скажу, а то вдруг передумаю. Хочешь увидеть, как живут мягкие люди?

Лайдр замер от неожиданности.

– Но… это же очень далеко, в самом сердце Каменного Пояса? Мне не хватит воздуха, чтобы доплыть туда.

– Я же не предлагаю тебе плыть на этой железке.

– А как?

– Я тебя отнесу. Хочешь?

У Лайдра волосы на затылке зашевелились от такого предложения. Всем известно, что астеры не подчиняются силе Творца. Но и защита Ятвера им недоступна!

– Я задохнусь. И заледенею, и смертоносные лучи сожгут…

Саэ засмеялась.

– Так и случится – если будешь всего этого бояться! – Она мягко ткнула его пальцем в грудь: – Это – всего лишь оболочка, настоящий ты – внутри. Прикажи своей оболочке не дышать, не мёрзнуть и не гореть. Разве это так сложно?

Лайдр только моргнул растерянно. Девушка снова рассмеялась.

– Ладно, не трусь. Я прихвачу твой воздух, если ты так в нём нуждаешься. Так что, полетели?

Лайдр нерешительно кивнул. Ой, зачем, зачем он это сделал! Нельзя лететь вглубь Каменного Пояса, нельзя доверять оборотню!

Поздно. Саэ взмахнула рукой… Не рукой, крылом! Рядом с лодкой парила большая золотая птица с длинной гибкой шеей и широкими, будто парус, крыльями.

Птица-астер повернула голову:

– Где ты застрял? Садись мне на спину и держись крепко. Представь, что ты не в Пространствах, а в Атмосфере, и вокруг полно твоего любимого воздуха. Хоть на это ты способен?

Лайдр подчинился. Сердце стучало так, словно готово было прорвать грудь, ноги налились свинцом. Но он всё равно встал, сделал шаг к борту лодки. И перевалившись через него, плюхнулся в ложбинку между крыльями-парусами.

О, как быстро они летели! Он и не представлял, что можно двигаться с такой скоростью. Облачко воздуха летело вместе с ними, окутывая с головы до ног. Оно не отставало, не рассеивалось в Пространствах, а самое странное – воздух по-прежнему был чист и свеж, хоть кесневая лучина осталась в лодке!

Каменный Пояс проносился мимо них. Огромные скалы, рядом с которыми Гландир и впрямь выглядел бы никчемной жестянкой, и булыжники, и рои мелкого гравия, и облака пыли. Иногда между скалами Лайдр замечал каких-то существ. Они мелькали серебристыми, алыми, зеленоватыми силуэтами, но форму их он не успевал разглядеть. И была ли у них форма? Что если священные писания врут, и не только астеры научились изменять себя? Что если все Пространства заселены оборотнями?

А потом Лайдр увидел такое, что забыл дышать. Прямо под ними расстилался сад. Огромный, зелёно-сине-алый, он раскинулся на десятки, – а может быть сотни или тысячи?! – вёрст. Или это было одно дерево, не имеющее ни ствола, ни корней, а только ветви и листья? Лайдр не знал. Какая разница! Сад был живым. И он был прекрасен!

– Это наш город, – сообщила девушка-птица.

Она сбавила скорость, и Лайдр мог любоваться совершенно неземным, сказочным пейзажем. Он видел цветы – белые, жёлтые, лиловые – такие огромные, что на лепестке можно было устроить себе постель. Видел гроздья плодов – каждая способна накормить целое селение. Видел бабочек с ажурными крылышками, порхавших между ветвями. Или это были не бабочки, а птицы? Или тоже цветы?

А ещё там были астеры – лебеди и дельфины. Но заметив Лайдра, они все принимали человеческий облик, превращались в прекрасных мужчин и женщин. Зачем? Неужели лишь для того, чтобы улыбнуться, приветливо помахать рукой?

Впрочем, в золотокожих людей превращались не все. Там были и другие. Они походили на людей, но что-то в их облике было неправильным… Лайдр не смог бы подобрать нужные слова. Иной цвет кожи? Формы тела? Но что значит форма для оборотня!

– Кто они? – осторожно спросил он.

– Это наши друзья. Они прилетели с иных звёзд.

– С иных звёзд?! – Лайдр не поверил своим ушам. – Но ведь к звёздам долететь невозможно!

– Почему невозможно? Возможно, только очень долго. Даже если стать лучом света, лететь придётся многие годы. Но дружба того стоит, правда?

Лайдр не знал, что ответить.

Девушка-птица неожиданно спикировала вниз, в самую гущу листвы. Лайдр зажмурился от неожиданности. А когда открыл глаза, оказалось, что сидит он не на спине астера, а на большом круглом листке, таком мягком, что прикосновения к нему почти не ощущались. И Саэ стоит напротив, уже в своём девичьем обличье.

– Держи! – она протянула ему жёлтый, похожий на большое яблоко плод. – Попробуй, вдруг тебе понравится наша пища?

Лайдр взял угощение. Нет, плод не походил на яблоко, был слишком лёгким, почти невесомым. Хотя, какой вес в Пространствах?!

Он поднёс его ко рту, надкусил. Внутри не было ни сока, ни мякоти. А было… Лайдр не знал этому название. Не понимал, вкус он чувствует или запах.

– Вкусно, – произнёс на всякий случай. И с удивлением обнаружил, что плода в руке больше нет. Тот будто растворился от одного прикосновения к губам, впитался в язык, ноздри.

– Я знала, что понравится! – Саэ внезапно подалась вперёд, спросила, блеснув фиалковыми глазами: – Лайд, а хочешь стать таким, как мы?

Лайдр дёрнулся, отпрянул назад. В голове бешено заколотил ужас: «Вот, вот оно! Его одурачили, заманили в ловушку. Нельзя верить тем, у кого нет души!»

– Ты хочешь превратить меня в оборотня? – пролепетал срывающимся голосом.

Саэ засмеялась.

– Как я могу это сделать? Только ты сам. – Она вновь ткнула пальцем ему в грудь: – Помнишь, это – оболочка. Ты-настоящий – внутри. Ты решаешь, каким тебе быть, каким правилам подчиняться, во что верить. Ты, и никто другой.

У Лайдра не нашлось ни слов, чтобы ответить, ни мыслей, чтобы понять. Он сидел, вцепившись руками в невесомый лист, а губы сами собой пытались шептать заученные молитвы. «Спаси нас Ятвер, Великий и Могучий, Единственно Ведающий, Хранящий Истину, Безжалостный и Ревнивый, Повелитель всея, Творец и Разрушитель…»

Саэ отступила.

– Ладно, я ведь не тороплю. Давай отвезу тебя назад, к твоей лодке. И думай, сколько пожелаешь. Может, завтра надумаешь, может – послезавтра. Может, когда-нибудь.

Обратно они летели ещё быстрее. Или Лайдр не замечал ничего вокруг оттого, что был слишком занят. Он думал. Пытался понять, что значит для него Земля, дом, привычный мир вещей. И что значит Саэ.

Очнулся, только когда плюхнулся на дно лодки. Кажется, здесь ничего не изменилось за время его отсутствия. Лучина не прогорела и на половину, снасти были по-прежнему туго натянуты. Лишь на одной судорожно трепыхался, раздувал ярко-сиреневый гребень фазарик.

Превращаться в девушку Саэ не стала. Только крылом махнула на прощанье: «До встречи!» – и полетела прочь. Лайдр смотрел ей вслед и думал, как хорошо, что она дала время на размышление. Завтра он обязательно что-нибудь придумает. Или послезавтра. Или когда-нибудь…

А потом всё случилось так быстро и неожиданно, что он только и успел рот открыть, словно готов был крикнуть. Куда кричать? В Пространствах нет звуков. Наверное…

Из-за скалы медленно и неотвратимо выдвигался бушприт корабля. Боевого фрегата, одного из тех, что приписаны к Гландиру. А из-за соседнего астероида выплывал второй. И третий спешил от форта. Они окружали его лодку. Нет, не лодку! Они окружали Саэ.

Лайдр прикусил губу от отчаяния, – он ведь так и не сказал ничего об охоте, забыл предупредить! А теперь поздно.

Прямо перед золотой птицей вспыхнули рубиновые лучи. Силовая сеть – это тебе не стальные канаты! Должно быть, много служителей стоит сейчас на палубах кораблей. Должно быть, все, сколько их есть в Гландире. Все – на одну девчонку.

Дрожь прошла по телу птицы. Но стать лучом света, быстрым и неуловимым, она не успела. Заряженные молитвами иглы пронзили пространство, впились в золотое тело. Разорванное крыло беспомощно дёрнулось.

Саэ всё же сумела обратиться – перешла в своё дельфинье обличье. Белая молния ударила по несущимся навстречу иглам. Но тех было слишком много.

Астер отступил. Развернулся, поплыл прочь от ловушки, назад, к лодке. Он спешил к Лайдру! Иглы догоняли его. И с каждым попаданием движение астера становились медленнее, и всё тусклее горел его золотой огонь.

Последний раз он изменил форму. За борт лодки ухватились слабеющие пальцы.

– Лайд, помоги… Не дай им поймать меня…

– Но что я могу сделать?

– Освободи… это только оболочка…

– Как?!

Саэ не ответила. Фиалковые глаза смотрели на гарпуномёт.

Лайдр попятился. Замотал головой.

– Нет, я не могу…

Но руки уже брали оружие: «…на костре смеются от радости, что наконец-то их в огонь бросили. Облегчение это для них после пыток».

– Не смотри… – прошептал занемевшими губами.

Саэ послушно закрыла глаза. Лайдр нажал спусковой крючок.

Гарпун ударил точно под левую грудь, туда, где у человека сердце. А у астера есть сердце? И душа может быть, тоже есть?

Облачко золотистых искорок всколыхнулось и растаяло в Пространствах. Саэ ушла. Куда? К другим звёздам? Таким далёким, что солнечный луч летит к ним тысячу тысяч лет…

Тонкие пальцы соскользнули с борта лодки. Тело, более не золотое, а синюшно-белое, как дохлая рыбина, поплыло навстречу спешащим охотникам.

– Ты что наделал, недоумок?! – заорал преподобный Дрдек, перегнувшись через борт фрегата. – Зачем ты её убил? Она мне живая нужна была! Я её почти поймал!

– Да не кричи ты так. Со страху он стрелял, – вступился за Лайдра другой служитель. – Не видишь – трясётся весь. Любой перетрусит, когда к нему в лодку оборотень полезет.

Лайдр не слышал, что они говорят. И не видел ничего вокруг – слёзы застилали глаза. Слёзы, недостойные мужчины. Недостойные настоящего, твёрдого человека.

Рубцы мироздания

Глиняный склон раскис, ведущая вниз тропинка была крутой и скользкой. Видимо дождь только что закончился, воздух был пропитан сыростью, капли свисали с желтеющих и багряных листьев, то и дело сыпались на голову, норовили попасть за шиворот. Джинсы намокли чуть ли не до колен, кроссовки превратились в комки грязи, внутри их что-то противно чавкало при каждом шаге. Анька зябко ёжилась и думала только о том, как бы не оступиться, не упасть в эту липкую жёлто-коричневую грязь. И ещё о том, что ей ужасно не хочется спускаться в это мокрое осеннее утро.

А каких-то полчаса назад, в бухте Ташир-Лиман, где они высадились на берег, был солнечный майский полдень. Анька никак не могла понять, зачем переться к посёлку через гору, когда спокойно можно доплыть до санаторского пляжа, – там ведь пусто, охраны никакой?! Сейчас поняла. Даже по твёрдой земле входить в эту невесть откуда взявшуюся осень было жутко, а уж вплывать в неё… Нет, правильно Птах решил. И правильно, что заставил её взять свитер. Она возмущалась: зачем, когда жара такая стоит?! И таки не поддела колготы под джинсы, как он ей советовал. Теперь мёрзла.

Камень предательски выскользнул из-под ноги, и левый кроссовок тут же поехал вниз. Анька запоздало взвизгнула, дёрнулась назад. Мгновенно поняла, что не надо этого делать, потому что заскользил вниз и правый. И она не могла, попросту не успевала восстановить равновесие, и сию минуту шмякнется задницей и спиной в грязь...

Твёрдая, будто отлитая из металла рука поймала её за плечо. Удержала, поставила вертикально. Варга. Как она успела? Она же впереди шла, шагов пять, не меньше. Как она вообще умудрялась так быстро двигаться в своём балахоне?

– Спасибо, – смущенно прошептала Анька.

Варга ничего не ответила, отвернулась, пошла дальше. Зато Птах, который тоже остановился и повернул голову на шум, укоризненно смерил девочку взглядом. Процедил сквозь зубы:

– Внимательней будь. Убьёшься раньше, чем в посёлок войдём, что тогда? Сколько времени потеряем.

На нижней площадке Птах сделал привал минут на пять. Рассматривал в бинокль посёлок и лежащий прямо под ногами санаторий. Потом протянул бинокль варге, но та не взяла. Она даже густую вуаль, полностью скрывающую лицо, поднимать не стала. Уверенно протянула руку в сторону санаторского парка, бросила короткое: «Там!»

Аньке бинокль не предлагали. Но она и без бинокля разглядела дом, в котором недавно жила, многоэтажку на улице Победы. Жила, пока не началось это… Самое страшное – все вокруг делали вид, что ничего не случилось! Даже тётя, к которой Анька поехала в гости в тот злосчастный день и, должно быть, поэтому уцелела! В Ялте всё оставалось по-прежнему. Да что там Ялта, достаточно перевалить Аю-Даг…

– Идём! – поторопил её Птах.

Птах и варга пришли за ней сегодня утром… когда в Ялте было утро. Вовремя пришли, а то Анька начинала подозревать, что сошла с ума. Оказывается, нет, не сошла. Птах пытался ей объяснять что-то о структуре Вселенной, о свёрнутых измерениях, которые на самом деле никакие не свёрнутые, просто мы туда не можем попасть. А жители этих измерений точно так же не могут попасть к нам. Он много чего объяснял, но Анька и в школе троечницей по физике и математике была, а тут такое! Только и поняла, что беда в посёлке началась из-за того, что какой-то безответственный человек похитил «артефакт» в других измерениях и притащил сюда. Воровать нехорошо, это Анька знала с детства. И не только артефакты, любые чужие вещи. А этот человек только тем и занимался, что воровал чужое, потому Птах и варганазывали его не по имени, а просто – «Вечный вор».

Сами они были кем-то вроде милиционеров, охраняющих порядок в «свёрнутых пространствах». Должность Птаха называлась «старший оперуполномоченный отдела по борьбе с хронопростанственными…» – остальное Анька не запомнила. Должность варги звучала коротко– «варга». Её имени Птах не назвал. Может, не знал, может, произносить его было запрещено? С девочкой варга не разговаривала, стояла рядом словно статуя. И складки её чёрного балахона не шевелились, хоть с моря дул довольно таки свежий ветер. Варгу Анька побаивалась. И Птаха побаивалась, но он был ближе и понятней. Он был свой, «земной», хоть и пришёл из какого-то далёкого-далёкого будущего. А варга была чужой, из других измерений. Тех самых, где Вечный вор стащил артефакт.

Аньку Птах и варга взяли с собой, потому что без неё не смогли бы пройти в посёлок. Не в качестве проводника взяли – окрестности Аю-Дага Птах знал превосходно, а у варги нюх был острее, чем у любой ищейки. «Нам нужен постоянно действующий хронопространственный маяк», – объяснил Птах. – «Желательно, самодвижущийся». Становиться хронопространственным маяком, пусть и самодвижущимся, было обидно. Но Анька согласилась. Нужно же как-то прекратить это безобразие! Нужно найти Вечного вора, отобрать у него артефакт, отдать варге – пусть уносит к себе, в свои свёрнутые измерения! Аньке очень хотелось попасть домой, снова увидеть маму и папу.

– Аня! – окликнул её Птах, выдёргивая из воспоминаний в сырую, зябкую действительность. – Иди первой.

Оказывается, они успели спуститься с горы и уже стояли возле калитки, ведущей на территорию санатория. Калитка почему-то была приоткрыта, замок исчез. Ох как не хотелось Аньке заходить туда! Тем более – первой. Она даже дыхание задержала, когда переступала металлический порожек.

Ничего страшного не произошло. Она стояла на асфальтовой дороге, бегущей вдоль склона. Однако асфальт почему-то был старый-престарый, растрескавшийся от времени, словно его давным-давно не ремонтировали. И это было неправильно. Не могло быть такой дороги в военном санатории!

– Интересно, какой у них здесь год? – спросил неизвестно у кого Птах. Повертел головой, легонько подтолкнул Аньку в спину. – Топай! Только не очень быстро.

Теперь он шёл последним, прикрывая спутниц. Снял с плеча своё оружие, похожее на маленький, без приклада, автомат с коротким толстым дулом. Варга шла рядом с Анькой, слева, отстав на полшага. Девочка прямо-таки слышала, как она внюхивается в окружающее. Хоть внюхиваться-то было и не во что – запахи отсутствовали. И запахи, и звуки.

Они оставили за спиной один поворот, второй, миновали базилику святых Апостолов. Можно было и дальше идти по этой дороге, а можно – свернуть влево, на лесенку, убегающую вниз, к лечебному корпусу. Анька хотела спросить, как лучше. И вдруг увидела: на нижней ступеньке лестницы сидел маленький серый котёнок. Сидел и смотрел на неё.

– Ой, котик! Откуда ты тут взялся?

Она поскакала по ступенькам вниз, к котёнку. Надо же поймать его, пока не убежал. Такому маленькому не место здесь…

– Стой! – заорал Птах. – Назад!

И жуткий его крик заставил мгновенно понять – что-то она сделала неправильно! А потом лестницу выдернули из-под ног, и Анька покатилась с песчаного полутораметрового обрыва в густую, высокую траву.

Трава была странная, раньше она такой никогда не видела. И почему-то очень хрупкая – ломалась от каждого прикосновения, забрызгивая ярко-зелёным, резко пахнущим соком. Да, здесь запахи были. И звуки. Громоподобный рык заставил забыть о траве, поднять голову…

В тридцати шагах от неё стоял… Вот уж такого Анька точно не видела! Даже в кино. Огромная зубастая пасть с маленькими, выпученными, налитыми кровью глазками по бокам. Нет, всё остальное – голова, туловище, лапы – у страшилища тоже имелось. Но успела Анька разглядеть только пасть. И совершенно точно определила, что поместится туда целиком. Прямо сейчас поместится…

Тёмная тень промелькнула над головой. Птах перепрыгнул через неё, выпрямился, вскинул скорчер. Узкая радужная струя ударила чудищу в морду. Рык мгновенно сменился визгом, таким высоким, что у Аньки заложило уши.

Что было после, она не видела. Её саму схватили за шиворот, как котёнка, дёрнули… И она с изумлением поняла, что стоит на четвереньках, упираясь ладонями в верхнюю ступень лестницы. Ни высокой ломкой травы, ни чудища рядом не было. Только джинсы и свитер перемазаны в ярко-зелёный сок. Уже не пахнущий.

– Вставай-вставай! – Птах легонько поддел ее носком ботинка под зад. – И не смей больше дёргаться без разрешения, поняла?

Анька поспешно закивала. Она сообразила, что случилось. Птах же рассказывал – это «червоточина», дырка между пространствами. Варга через такую прошла. Самопроизвольные «червоточины» быстро возникали и также быстро затягивались. Если бы Аньку не успели выдернуть… Нет, она не осталась бы там надолго. Она б угодила кому-нибудь на обед.

По лестнице они спускаться не стали, дошли до самого кинотеатра «Крым». Почему-то здесь, внизу, стоял туман. На Аю-Даге его не было, и когда они смотрели на санаторий сверху, тоже не заметили. А теперь появился. Туман густыми серыми клочьями выползал из-за бассейна, заволакивал здание столовой, дотянулся до проходной. Птах подозрительно взглянул на него и свернул в противоположную сторону, на аллею, ведущую к набережной.

Туман полз у них по пятам, всё быстрее и быстрее. Это было так жутко, что Анька то и дело оглядывалась. Туман проглотил кинотеатр и бассейн, накрыл фонтан со статуей Прометея, несущего людям огонь. И там, у фонтана, внезапно что-то ожило, зашевелилось, грузно и страшно. А никто этого не замечал! Варга вырвалась вперёд, а Птах внимательно разглядывал лоджии третьего корпуса, к которому они приближались.

Прометей распрямился, сошёл со своего пьедестала. И оказалось, что это вовсе не Прометей, а огромный робот-трансформер, как в том американском фильме, что показывали прошлым летом в кинотеатрах!

– Сзади! – не выдержав, заверещала Анька.

Птах развернулся мгновенно. И так же мгновенно отшвырнул её в сторону, отпрыгнул сам. Успел увернуться из-под огненного плевка, вылетевшего из широкой трубы в руках у трансформера, выстрелил в ответ. Но радужная ниточка скорчера погасла, едва коснувшись тумана. Анька догадалась – это не «червоточина», куда хуже! Рубец – место, где срослись разные измерения. Где может происходить всё, что угодно.

Они неслись по аллее, петляя, как зайцы, а громыхающий монстр топал следом многотонными ножищами, плевался огнём, настигал. То и дело вспыхивали верхушки пальм, ветви пиний, клумбы превращались в дымящиеся проплешины. Они не успевали добежать до набережной! А если бы и успели?

– Влево! – заорал Птах. – К коттеджам!

Анька споткнулась, грохнулась о мокрые плитки дорожки, больно ударилась ладонями и коленями. Она уж точно не успевала. Осталось только втянуть голову в плечи, зажмуриться…

Варга схватила её под мышку, прыгнула и… полетела?! Над клумбами, лавочками, кустами. Над забором, что разделял два санатория.

Во «Фрунзенском» тумана не было. Рядом, в пяти шагах, за прутьями металлического забора висела сплошная сизая мгла, а здесь воздух был чист и прозрачен.

– Куда дальше? – спросил Птах, вытирая рукавом кровь, сочившуюся с расцарапанной щеки.

Ясное дело, не у Аньки спросил, у варги. Та не ответила. Стояла, медленно водила головой из стороны в строну, будто локатором.

Не дождавшись, Птах скомандовал:

– Значит, пойдём прямо.

Теперь они ломились напрямую, не пытаясь следовать аллеям и дорожкам парка. В обход столовой, через волейбольную площадку, мимо генеральских дач. Когда они поравнялись с маленьким стеклянным магазинчиком, варга резко остановилась.

– Есть артефакт! Там, на берегу – и махнула рукой в сторону загораживающего море здания.

Она сказала это тихо, но услышали её не только спутники. В первую секунду изумлённой Аньке показалось, что ветви пиний взлетели. Потом сообразила – это не ветви! Какие-то существа, зелёные, мохнатые, поднялись в небо.

Птах понял это раньше, чем она. Вскинул скорчер, начал стрелять. Существа вспыхивали, распадались, не издав ни звука, сыпались на траву, на головы и плечи тяжёлым сизым пеплом. Но их было так много!

– Бегите! – заорал Птах. – К берегу! Я прикрою!

Ох, как Анька бежала! Никогда прежде она так быстро не бегала, даже на уроках физкультуры, когда сдавала шестидесятиметровку. Но чёрный силуэт варги всё равно оставался далеко впереди. Балахон ничуть не мешал ей, да он и не был больше балахоном, плотно обтянул, влился в её руки и ноги. И, кажется, этих рук и ног было больше, чем по одной паре.

– Ох!

Анька вдруг осознала, что бежит вовсе не за варгой, не к берегу. Давно следовало повернуть вправо, и она поворачивала, честное слово поворачивала! Но двигалась всё равно прямо. Как в плохом сне…

Путь преградила вода. Узкая, беззвучно журчащая в неглубоком овражке речка. Ну правильно, это же Узень. Только почему…

Речка внезапно вывернулась, стала вертикально. Нет, не речка потекла вверх, – Анька висела на склоне оврага, словно прилепленная. И не оврага вроде бы уже, а глубокого ущелья.

Она и впрямь была прилеплена к стенке. Вернее, расплющена по ней так, что ни голову поднять, ни оглянуться. О таком Птах тоже рассказывал – склейка. Два измерения неожиданно склеиваются и всё, что в этом месте оказалось, становится плоским.

Аньке захотелось плакать от страха и отчаяния. Что теперь делать? Как выбраться?! Ни варга, ни Птах её отсюда не вытащат, нужно самой. А как самой, если ты превратилась в чернильную кляксу на промокашке?!

Плакать было глупо. Анька попробовала шевельнуться, попятиться. И получилось! Она двигалась. Медленно-медленно, но приближалась к кромке оврага, – краю склейки.

Река опять вывернулась. Аньку толкнуло в грудь, опрокинуло. Дыхание перехватило, комок тошноты подкатил к горлу… но это была ерунда, мелочи! Главное, она вернулась в нормальный, трёхмерный мир!

Не совсем нормальный.

– Да беги же, чего расселась! – заорал где-то над ухом Птах.

Поздно! Встать Анька не успела. Что-то больно вцепилось в волосы, в ухо. Не поймёшь, то ли когти, то ли зубы, то ли колючая ветвь. Зелёное упало сверху, накрыло, ещё одно, ещё! Анька пыталась отодрать, но становилось только хуже. Птаха тоже завалило, превращая в щетинистый, шевелящийся сугроб…

– Фссссссс!!!

От резкого, громкого свиста потемнело в глазах. И тут же зелёные твари будто взорвались, начали разлетаться в клочья. Варга вернулась! Она свистела, визжала, ни секунды не оставаясь на одном месте. И все её руки и ноги были заняты одним – рвали веткоподобных тварей. Чёрная вуаль облепила лицо, повторяя каждый его изгиб. И это лицо было страшным! Таким страшным, что Анька продолжала сидеть и после того, как зелёный сугроб вокруг неё «растаял» полностью.

– Да иди же, иди! – Птах, весь окровавленный, в разодранной одежде, подхватил её под руку. – Он сейчас убежит!

– Кто? – Анька начисто забыла, зачем она здесь.

– Кот!

– Кот?!

Серый котёнок сидел под толстостволым платаном и удивлённо таращил на них свои глазёнки.

– Лови его! – снова подтолкнул Птах.

– Зачем?

– Ты что, дура? Сразу не поняла? Это артефакт! Откуда здесь возьмётся обыкновенный кот?

Анька только моргала, не в силах переварить услышанное. Артефакт – это что-то… ну абсолютно непонятное, чужое. Как это может быть маленьким серым котёнком?!

Она посмотрела на злобно играющего желваками Птаха, на страшную варгу. Медленно пошла к платану.

– Кис-кис…

Котёнок склонил голову набок, с интересом посмотрел на неё. Встал… И вдруг драпанул прочь!

– Ну что же ты?! – раздражённо крикнул Птах, и кинулся следом.

А варга ничего не сказала. Она понеслась огромными, пятиметровыми прыжками – на набережную и дальше, вниз по лестнице, к морю. Конечно она догонит котёнка!

Анька бежала последней. И когда спустилась наконец на пляж, погоня уже завершилась. У самой кромки воды стояли трое: Птах, варга и маленький человечек, прижимающий котёнка к груди.

– Отдай! – грозно приказал Птах.

– Это мой! – голос у человечка был высокий, чуть визгливый. Но подчиняться «инспектору по хронопростанствам» он, кажется, не собирался. – Это мой Мурзик!

– Это артефакт! Зачем ты его сюда притащил?

– Она хотела отобрать его у меня, – человечек дёрнул подбородком в сторону варги.

– И что? Ты его украл!

– Он там всё равно никому не нужен!

Анька изумлённо выпучила глаза. Этот человечек в мятом, засаленном джинсовом костюме и есть Вечный вор?! По его вине здесь творится вся эта жуть? Да она скорее поверит, что такое могли устроить Птах или варга!

– Посмотри, что ты наделал! Ещё немного, и пространственный хроноклазм вырвется из локуса. Ты смотри, смотри!

Анька посмотрела, куда показывал Птах, и ноги сами собой задрожали. Над морем туч не было. Там из-за горизонта вставала луна. Она была такая огромная, что заслоняла собой полнеба! Казалось, она вот-вот рухнет на Землю, расплющивая всех здесь. А может, не казалось? Луна уже падала?!

– Я уйду отсюда, – Вечный вор втянул голову в плечи. – Только пусть она меня не трогает. Пусть оставит мне Мурзика!

– А чёрта с два ты уйдёшь! Сначала отдай кота, а потом можешь проваливать. А то знаю я тебя! Мало того, что сам из одного измерения в другое шастаешь, так теперь и эту тварь с собой таскать будешь. Мало у нас проблем, что ли, – за тобой прорехи латать?

– Не отдам!

– Ну как знаешь, – Птах поднял скорчер.

– Ты мне ничего не сделаешь! Я – вечный!

– Ты то – да. Но эту тварь запросто можно дезинтегрировать. А варге без разницы, в каком виде её забирать. Хоть веществом, хоть излучением!

– Нет, не надо…

Вечный вор попятился, попытался прикрыть котёнка руками. Анька понимала, что не прикроет, не спасёт. И серенький котёнок сейчас рассыплется в пепел, как те зелёные твари. Но за что?! Он то в чём виноват?!

Она прыгнула. Дотянулась, ударила Птаха по руке снизу вверх. Скорчер дёрнулся, радужная полоса, расплываясь, чиркнула по небосводу. Вечный вор испуганно отшатнулся, упал, разжал руки. Котёнок шмыгнул к навесу, где стояли почерневшие, начинающие гнить топчаны… И тут его накрыл балахон варги.

Мир вокруг вздрогнул, потемнел. Исчез на миг. А когда появился вновь, ни Птаха, ни варги на берегу не было. Остались только Анька и Вечный вор. Человечек сидел прямо на холодной сырой гальке и… плакал!

Девочка осторожно оглянулась. Огромная луна в полнеба тоже исчезла. За плечом была только бесконечная аквамариновая гладь моря. Анька сообразила, что стоит на четвереньках – как приземлилась после прыжка. Выпрямилась, стряхнула с ладоней прилипшие камешки. Вечный вор посмотрел на неё, всхлипнул. Спросил неожиданно:

– Почему они не разрешают мне оставить Мурзика? Ругаются: «прорехи, прорехи…» А как что-то понадобится, так сами же и посылают. «Укради то, принеси это…» – тысячи лет! Разве я много прошу взамен? Маленького котёночка – но чтоб лично мой!

Анька не знала, что ответить. Только и нашлась сказать:

– Не сидите на камнях, они холодные. Простудитесь.

Вечный вор опять шмыгнул носом. Затем послушно встал и медленно побрёл вдоль пляжа, загребая камешки носками старых, стоптанных башмаков. Таких старых и стоптанных, будто он все тысячи лет своей жизни их не менял.

Анька долго смотрела ему вслед… И вдруг услышала шорох за спиной. Кто-то приближался к ней.

Она резко обернулась. Со стороны Кучук-аю шли двое, парень и девушка. Девушка была выше ростом, очень яркая, огненно-рыжая, и парень рядом с ней был почти незаметен. Девушка улыбалась так хорошо и открыто, что сразу Аньке понравилась.

Парочка остановилась в нескольких шагах от неё. Девушка подошла к воде, набрала полную горсть камешков и начала бросать их в море, так далеко, как могла. Нет, не очень далеко – Анька зашвырнула бы куда дальше, не зря ведь она получила золотой значок ГТО! Парень же остался на месте, поднял свой большой, чёрный, наверное, заграничный фотоаппарат и начал фотографировать подругу. Анька присмотрелась к нему, и он ей тоже понравился, хоть и был «очкариком».

Потом она испугалась – откуда они тут взялись?! Снова «рубец»? Тогда нужно держаться от него подальше. Но рыжеволосая девушка смеялась так весело, а парень всё щёлкал и щёлкал фотоаппаратом. Если это и был «рубец», то совсем не страшный.

Анька решилась. Сделала шаг, ещё один, ещё. Подошла к фотографу вплотную, протянула руку. Осторожно коснулась его локтя.

Парень оглянулся, посмотрел на неё вопросительно:

– Да?

– Извините… – Анька сразу смутилась под его взглядом. – Вы не скажите, какой сегодня… год?

Брови парня удивлённо приподнялись. Он оглянулся на свою подругу. Та многозначительно покивала, и парень очень вежливо ответил:

– Сегодня пятнадцатое мая две тысячи десятого года. – Помедлив, добавил: – По партенитскому календарю.

– Почему по партенитскому? – не поняла Анька.

– Потому что мы находимся в Партените.

Анька хотела переспросить, с какой радости он называет посёлок старым, дореволюционным названием, но не решилась. Они и так смотрели на неё, словно на… А чему удивляться? Она представила, как выглядит со стороны: поцарапанная, взлохмаченная, в грязном, изодранном свитере. Настоящая беспризорница.

– Спасибо.

Она втянула голову в плечи и поспешила прочь. Пусть думают, что хотят. Главное, всё закончилось! Можно прибежать домой, переодеться, умыться, и забыть обо всём. Если никто ничего не помнит обо всех этих «рубцах» и «червоточинах», значит, их и не было!

Она выскочила на аллею, ведущую к проходной. Людей в парке гуляло немного – не сезон, – но они были, были! Живые, настоящие люди!

Солнце жгло почти по-летнему, в тёплом вязаном свитере становилось жарко. Анька замедлила шаг, стащила его через голову, ещё сильнее разлохматив волосы. Попыталась пригладить их… и замерла.

Слева от аллеи стояла фигура. Обычная парковая скульптура. Но Анька узнала её! Балахон, вуаль на лице, – эта была варга, неподвижная, окаменевшая. Одна из пар рук прижимала к груди…

Руки варги были пусты. Котёнок исчез! Получается, Вечный вор всё-таки обманул «хранителей», унёс своего Мурзика?

Анька улыбнулась. И тут же испугалась. Если варга не смогла уйти в свои измерения, то может и…

Она осторожно огляделась по сторонам. Да, вокруг был солнечный майский день, такой же, каким он был несколько часов назад в Ялте. Но что-то с этим днём было неправильно. Те парень и девушка на пляже, смахивающие на иностранцев – что они делали на территории санатория высшего офицерского состава ракетных войск СССР? И другие люди, которых она видела в парке – пожалуй, никто из них не походил на генерала или полковника! И ни одного солдатика с метлой не заметно. Зато откуда-то появились лоточки с разложенным на них товаром…

Анька стояла, смотрела на окружающий её мир. И уже понимала – это вовсе не тот мир, в котором она прожила свои неполные пятнадцать лет, в котором её месяц назад принимали в комсомол, и где на последней политинформации они обсуждали доклад товарища Александра Владимировича Руцкого на XXXII съезде КПСС.

И хоть мир, в который она попала, выглядел совсем не страшным, но как жить в нём, она не знала.

Апановский инцидент

21/06/1983г., 17 час. по местному времени

«…к 10.00 эвакуация персонала, находившегося вне зоны выброса, полностью завершена. К 14.00 очаг поражения локализован. В настоящее время ведётся зачистка территории объекта «п/я 87125» от последствий выброса. Согласно заключению экспертов, концентрация биоактивных веществ, попавших в атмосферу, не достигает критического уровня. По данным на 16.00 число пострадавших в результате инцидента…»

(из Докладной записки старшего оперуполномоченного 15 Главного управления КГБ СССР П.А.Губаря)

На этой станции поезд стоял две минуты. Каких там две! Они едва выпрыгнули на растрескавшуюся бетонную плиту платформы, едва вытащили рюкзаки, как машинист дал гудок, и вагоны, громко лязгнув, поплыли мимо них сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее. И когда рельсы перестали гудеть, а хвост состава превратился в тёмное пятнышко у самого горизонта, они окончательно поняли – приехали...

«ст. Апановка» – сообщала надпись на потрёпанной ветрами и временем табличке. Но самой станции в природе, по-видимому, не существовало. Или в здешних местах слово «станция» означало именно это: деревянное строеньице, смахивающее на сарай, рядом – навес с деревянной же лавкой под ним, и больше ничего.

– Чё дальше делать? – Колян повернулся к Глебу.

Глеб был старшим. Во-первых, четверокурсник. Во-вторых, бригадир. В-третьих, вернее, в наипервейших, именно его назначили старшим группы квартирьеров, отправленных готовить будущее место дислокации стройотряда «Целинник».

– Встретить нас должны, – неуверенно пожал плечами Глеб. Если их и встречали, то разве что кузнечики, от стрекота которых начинало звенеть в ушах.

– И где? – продолжал допытываться Колян.

– А я знаю?

Колян цыкнул сквозь зубы, спрыгнул с платформы, бросил рюкзак прямо на траву, под деревянный, добротно просмоленный столб – сразу не разберёшь, телеграфный или электрический, – неторопливо зашагал к будке. Глеб постоял, подумал, пошёл следом.

Окошко с вывеской «Билетная касса» было закрыто ставенкой. Колян постучал, подождал, постучал ещё раз. Аборигены реагировать не хотели. Тогда он обошёл будку вокруг. С тыльной стороны обнаружилась дверь с амбарным замком впечатляющих размеров. Колян подергал ручку для порядка. Но дёргай - не дёргай, а и так видно – заперто.

– Нету никого, – сообщил он Глебу, будто тот сам не видел. – Перерыв, что ли?

Глеб посмотрел на часы. Час по Москве. А по-здешнему? Пять? Ну да, солнце уже опускается.

– Может, выходной? – предположил.

– Чего это среди недели выходной? И если я билеты купить захочу, тогда как?

Глеб не ответил, пошёл обратно вокруг будки. Рядом с окошком висело расписание – выцветшее, пожелтевшее, местами еле читаемое.

– Тут следующий поезд в час ночи, – буркнул. – К тому времени кассирша и придёт. Может быть.

Повернулся и побрёл к столбу, где рядом с кучей рюкзаков поджидали остальные трое из его команды: Эдя, Анька и Шурик.

– Чё там? – Эдя успел выудить из своего пузатого рюкзака флягу с водой, и теперь смаковал неторопливыми маленькими глотками.

– Закрыто всё. Ждать будем.

– Долго?

Глеб не ответил.

Терпения у команды хватило минут на сорок. За это время они десять раз сыграли в дурака, Шурик поймал таки кузнечика и поменял его у Эди на сигарету. Потом кузнечик непонятным образом свалился прямёхонько в вырез Аниной майки. Девушка повизжала для приличия, но так как выяснить, кто именно сделал эту пакость, не удалось, ссора затихла в зародыше.

Потом Колян опять насел на старшего:

– Глеб, мы до ночи здесь торчать будем? Может, пойдём пешком?

– Пятнадцать километров?

– А чё?

– Не, пешкодралом я не договаривался, – тут же возмутился Эдик. – Лучше подождём.

– Тебе полезно пройтись. Может, похудеешь. А, Глеб?

– Ну, я как народ.

Народ проголосовал тремя против одного. Поэтому встали, вскинули рюкзаки на спины и пошагали на север, по узкой шоссейке, убегающей в степь.

21/06/1983г., 21 час по местному времени

«…связь оборвалась. Маловероятно, что это связано с инцидентом на объекте «п/я 87125». Но так как населённый пункт лежит по следу образовавшегося в результате выброса облака, я принял решение направить представителя экспертного отдела в сопровождении…»

(из Докладной записки старшего оперуполномоченного 15 Главного управления КГБ СССР П.А.Губаря)

«Совхоз им. Омара Дощанова». Жестяной указатель, такой же потрёпанный, вылинявший, как всё здесь, они миновали в сумерках. Метров через двести шоссе круто поворачивало вправо, огибая длинный широкий овраг. За оврагом видны были домики посёлка, однако Глеб свою команду туда не повёл. Не доходя до поворота, он свернул с дороги к двум сиротливо торчащим посреди степи кирпичным коробкам. Вернее, посреди пустыря, так как степь здесь была затоптана, перерыта, зияла проплешинами рыжей глины.

– Это чё? – тут же поинтересовался Колян.

– То самое. Тут будем «микрорайон» новый для них строить. Ну и жить, само собой.

– В этих хибарах? – с сомнением уточнил Эдя. – В них хоть крыша есть?

– В одном есть. Во втором нужно покрыть, пока ребята приедут. Микрорайон в прошлом году отряд из Уфы строить начинал, да не успели. Нам нужно до ума довести эти два и пять новых поднять с нулевого цикла.

В крайнем от дороги доме крыша, в самом деле, была. И потолок, и окна, и двери – наружные. Даже электричество подведено, и стоило щёлкнуть выключателем, как в кухне вспыхнула лампочка. Правда, была она одна-единственная на весь дом, но это мелочи. Собственно, до сдачи «под ключ» здесь оставалась только внутренняя отделка.

Они всей толпой прошлись по дому. Коридор, кухня, три комнаты, одна большая, проходная, две изолированные, вроде как «спальня» и «детская». Половина отряда запросто могла разместиться, а уж пятеро квартирьеров – и подавно. В дальней комнате, «спальне», лежали стопки матрасов, подушек, трёпанных-перетрёпанных одеял. Здесь же высились и штабеля разобранных железных коек.

– Вот жеж романтика! – присвистнул Эдя. – А постельное бельё хоть есть?

– Какое бельё, ё-моё? Спим по-походному, устали ведь! – возмутился Колян. – Давайте постелем матрасы на полу и спать завалимся, а койки завтра собирать будем.

Ответа на своё предложение он ждать не стал. Схватил в охапку матрас, потащил было в «детскую». Но тут уж возмутилась Аня:

– А я где, по-твоему, спать должна? В коридоре?

– Аня спит в угловой, а мы в большой, – Глеб поспешил напомнить, кто здесь старший.

– Да мне всё равно, – Колян повернул обратно. Бросил матрас под стену проходной комнаты, предупредил девушку для порядка: – Только не наступи, когда ночью «пи-пи» приспичит.

Спустя десять минут с «постелями» разобрались, лампочка по всеобщему согласию перекочевала в большую комнату. Колян попытался сразу и «отбиться», но Эдик категорически не согласился лечь спать без ужина. Проголосовали: четверо против одного за ужин.

– Руки мыть пошли! – позвал Глеб. – Умывальник и колодец – во дворе. Но вода там техническая, пить не рекомендую.

– А питьевая где?

– Привозная. Завтра договоримся с местными.

Руки пошли мыть Шурик и Анька, Колян и Эдя поленились. Колян тут же вытянулся на матрасе, оставив на Эдю заботы о вскрытии банок тушёнки.

– Заехали, блин! – проворчал он недовольно. – Ни воды, ни фига. А представляешь, какая тут жара через месяц будет? Ни одного ж деревца вокруг.

– Ну, месяц! Это ещё дожить надо.

Когда вернулись Глеб и остальные, тушенка была вскрыта, остатки буханки покромсаны. Эдя и шмат сала хотел выложить, но его отговорили. Во-первых, после солёного пить будет хотеться, а нечего. Во-вторых, сало – это «НЗ», на самый крайний случай.

Лопали молча. Лишь когда Глеб пустил по кругу бутылку с минералкой, Шурик спросил:

– Глеб, а ты заметил – в посёлке темно.

– А ты думал, здесь ночь, а за оврагом день будет? – подколол его Эдя.

– Не, я о том, что света в домах не видно.

– Не заметил, – пожал плечами старший.

– Это потому, что у тебя два глаза, а у него… – Колян не договорил, замолчал, прислушиваясь.

И остальные повернули головы к входной двери. Снаружи отчётливо урчал, приближаясь, автомобильный мотор.

– Приехал кто-то?

– Наверно те, кто нас должен был встре…

Бац!

Дверь распахнулась так резко, что Аня взвизгнула, а у Эди пустая бутылка вывалилась из руки. И не только от этой резкости вывалилась. На пороге стоял дебелый мужик, кулаки, что твои кувалды. Пистолет в такой лапище казался игрушечным. Хотя игрушечным он наверняка не был.

Мужик удивлённо обвёл взглядом компанию:

– А вы кто такие?!

Испуг улетучился в минуту – незнакомец был одет в серые, с красной лампасиной форменные брюки. И рубашка на нём была форменная, милицейская.

Глеб кашлянул, прочищая горло, начал подниматься:

– Здрасьте. Мы студенты, стройотряд «Целинник». А вы участковый, да?

– Студенты? Откуда вы взялись? – вопрос о своей должности милиционер проигнорировал.

– Работать к вам приехали, дома строить. Нас встретить сегодня должны были, в Апановке. А не встретили, пешком идти пришлось.

– Тааак… Вас здесь не хватало, – милиционер смерил Глеба взглядом. – Ты старший? Пошли, выйдем на пару слов.

Напротив крыльца стоял «уазик», а в двух шагах справа от него… Вот такой расклад Глебу не понравился. Справа от машины стоял человек с автоматом в руках, и автомат это смотрел дулом прямо Глебу в голову. Тоже настоящий, «калаш», похожий на те, с которыми приходилось муздохаться на «военке», только новее. Ещё двое сидели в «уазики»: водитель за рулём и женщина сзади. Вооружены ли они, Глеб не разглядел.

– До нас кто-нибудь приходил? – стукнул его лапищей по плечу милиционер. – Вообще, встречали здесь кого-нибудь?

– Н…нет.

Милиционер хмыкнул, раздумывая. Почесал затылок. Потом скомандовал:

– Значит так, студент, что с вами делать, завтра поймём. А ночью чтоб из дому нос не высовывали. Двери заприте и свет погасите. Чтоб не видно вас было и не слышно. Понятно?

– Понятно, – с готовностью кивнул Глеб. Хоть ничего ему понятно не было. Но когда тебе в лицо смотрит «калашников», желания спорить и расспрашивать не возникает.

«Уазик» покатил в сторону посёлка и вскоре растаял в совсем уже сгустившихся сумерках. А дома за оврагом в самом деле стояли тёмные, Шурик не ошибся. Глеб потоптался на пороге, почесал макитру – точь-в-точь как милиционер перед тем – и вернулся в дом.

Повторять разговор слово в слово он не стал – зачем молодых пугать? Просто распорядился ложиться спать и выключил свет. Он и дверь бы запер, только как её запрёшь, когда замка нет? Перетащил одну сетку, прислонил. Теперь если кто-то войти попытается – грохота будет…

21/06/1983г., 23 час. по местному времени

«…по сообщению эксперта концентрация биоактивных веществ в атмосфере ниже критического уровня. Взяты пробы грунта и воды для расширенного анализа…»

(из Докладной записки старшего оперуполномоченного 15 Главного управления КГБ СССР П.А.Губаря)

– Глеб, а, Глеб?

Трясли за плечо настойчиво, пришлось проснуться и открыть глаза. Тьма вокруг стояла кромешная, белобрысая голова Шурика в ней едва угадывалась.

– Что?

– Там стреляют. В посёлке.

Глеб хотел переспросить, но не понадобилось, сам услышал. Приглушённый расстоянием выстрел из охотничьего карабина прорвался сквозь храп Эдика. Ещё один. И – «та-та-та!» – короткая автоматная очередь. Словно где-то в посёлке шёл небольшой бой.

В темноте зашлёпали босые ноги.

– Глеб, что это? Это стреляют? – Аня присела на краешек матраса.

– Вроде.

– Ой… Ребята, можно я с вами останусь? А то там страшно одной.

Утро началось тихо и мирно. Словно все ночные происшествия были не больше, чем плохой сон. Эдя так и считал их чужим кошмаром, не хотел верить в стрельбу и в людей с автоматами. А вот в то, что жратва заканчивалась, он верил охотно. И очень об этом беспокоился. Брали ведь только на дорогу, в полной уверенности, что в совхозе студентов встретят и хлебом, и солью, и всем остальным, чем положено. А о студентах, похоже, забыли. И следовало что-то предпринимать, чтобы напомнить о себе.

«Нужно что-то делать, нужно что-то делать», – Глеб наблюдал, как минутная стрелка на часах выписывает круг за кругом. Нужно что-то делать, а не сидеть на пороге, смотреть, как на пустом шоссе ветер закручивает султанчики пыли, как гоняет серебристые волны травы по степи. Степь здесь была непривычная: цветов нет, трава сухая уже в июне и такая редкая, что каждый стебелёк отдельно торчит. Неправильная степь. И посёлок неправильный – ни речки рядом, ни става. Во дворах вместо яблонек и вишен торчат одинокие свечки тополей. Неправильные деревья, ни тени от них, ни удовольствия.

Стройотряд в этом году тоже начинался неправильно. Глеб уговаривал свою команду – «…подождём до десяти», потом – «…до одиннадцати», потом – «…до двенадцати». Но проблема сама собой не рассасывалась. Главное, пить очень хотелось! И есть. Но есть – это второстепенно, главное пить. Когда Колян заявил, что ему начхать на всё, и он будет пить техническую из колодца, Глеб решился.

– Так, я иду в посёлок, искать местное начальство. Николай и Александр – со мной. Эдик, Аня – вы здесь остаётесь, вещи караулить. Если приедет кто, расскажите, где нас искать.

По дороге они не пошли, чтоб крюк не делать. Полезли через овраг, благо, тропинка там имелась. Шурик, конечно, умудрился сковырнуться, расцарапал руку, но зато в посёлок они попали гораздо быстрее.

Колян кинулся к первой же калитке:

– Хозяева! Хозяева! Водички дадите попить?

Никто не откликнулся. И во втором, и в третьем дворе было пусто и тихо. Даже жутковато становилось: что они, повымерли все?

– В правление пошли, там и попьём, – предлагал Глеб.

Но Колян упрямо пробовал звать снова и снова. И в конце концов докричался. Дверь очередного дома отворилась, выпуская на свет божий сгорбленную, чуть ли не скособоченную бабку.

– Бабушка, здравствуйте! Водички можно у вас попить?

Бабуля не ответила ни «да», ни «нет», молча потопала к калитке. Видно, была она глуховата. И слепая – дорожки не разбирала, шла напрямик по грядке с зеленью.

– Водички... – уже не так уверенно повторил просьбу Колян.

И отпрянул. Бабуля дошла до калитки, и неожиданно рванула её на себя. Калитка была закрыта на щеколду, изнутри, но бабуля этого не замечала, рвала и рвала ручку. Да она пьяная ко всему прочему?! Или чокнутая? Но точно слепая – радужка глаз у неё была какая-то неестественно светлая, почти белая.

– Пошли, пошли отсюда, – Шурик и Глеб поспешили оттащить Коляна прочь от злосчастного двора.

Следующего аборигена они увидели, когда свернули с проулка на широкую, мощённую асфальтом улицу.

– Скажите пожалуйста, правление в той стороне? – окликнул его Глеб.

Мужик не ответил, как и бабулька. Однако вопрос услышал, так как повернулся всем корпусом на девяносто градусов и заковылял к студентам. Именно заковылял – будто не шёл, а с каждым шагом падал на выставленную вперёд ногу. Они терпеливо поджидали его – мало ли, что у человека с ногами! Но когда до аборигена осталось метров десять, ждать Глебу перехотелось. Что-то в человеке этом было не правильное. Угрюмое молчание, застывшее будто маска, лицо, немигающие глаза, такие же белёсые, как у старухи. А особенно неправильным и неприятным был обломок штакетины у него в руке.

– Ладно, и сами найдём. – Глеб дёрнул плечом, потянул спутников: – Пошли быстрее, неохота связываться со всякой пьянью.

Чем ближе к центру посёлка, тем больше попадалось народа. И все, как на подбор, – неправильные. Теперь их и звать не требовалось, они выходили со дворов, из переулков, шли следом. И многие не с пустыми руками. Аборигены несли какие-то дреколья, лопаты, у одного Глеб заметил топор. Становилось не по себе от этого молчаливо шаркающего эскорта. Шурик то и дело нервно оглядывался, и даже Колян начал хмуриться:

– Да чё у них тут, всё село с бодуна? Может, у них вчера праздник какой был, местный? Потому и про нас забыли?

Глеб не ответил. Кто его знает, может, и праздник. Только закончился этот праздник не весело, неправильно закончился. Потому и милицию вызывать пришлось. Потому и с «калашей» стреляли...

На площадь они выскочили почти бегом. И так же бегом кинулись к одноэтажному, аккуратно выбеленному зданию с трепещущим на ветру красно-синим флагом над фронтоном и жирными, чёрными буквами вывески: «Правление совхоза им. Омара Дощанова». И этот флаг, и вывеска, и чистенькая побелка успокаивали, возвращали уверенность в прочности и незыблемости советского строя. Сейчас всё выяснится, мы же не в Америке живём, в конце то концов!

За углом правления они увидели давешний «уазик», в нём, кажется, кто-то сидел. И это тоже было хорошо, тоже успокаивало. Они замедлили шаг, поднялись на крыльцо, вошли внутрь чинно, с должным почтением. Как и полагается входить в государственное учреждение.

22/06/1983г., 14 час. по местному времени

«…машина с экспертом к назначенному сроку не вернулась. По состоянию на 13.00 связь с группой отсутствует…»

(из Докладной записки старшего оперуполномоченного 15 Главного управления КГБ СССР П.А.Губаря)

Аня не любила скучать. Да и с какой стати скучать? Она повар в стройотряде, для неё фронт работ всегда найдётся. Пока ребята пошли в посёлок, а Эдя завалился дрыхнуть, она устроила ревизию своему рабочему месту, то бишь кухне. Проверяла, считала, записывала – чего сколько есть в наличии, и чего ещё требуется. Три кастрюльки – мало! Сковородки… Ого, большая какая. Нафига такая? Лучше две нормального размера. Тарелки… Блин, треснутых сколько. Ложки, вилки… а ножи где? Ага, вот они, даже разделочный есть, мясо рубать. Аня попробовала его пальцем – острый. Она терпеть не могла тупые ножи.

За посудой пришёл черёд газовой плиты. Четыре конфорки, баллон внизу, интересно, полный? Она открыла вентиль, чиркнула спичкой, поднесла к конфорке. Ручка шла туго, с усилием, графитовая смазка нужна. Да где её взять здесь? Придётся помучиться. Ручка наконец поддалась, пламя вспыхнуло синим венчиком. Отлично! Если Глеб продукты привезёт, можно будет на ужин что-нибудь сготовить. Супчику…

Она увлеклась, не сразу услышала шорох за спиной. А когда и услышала – не усомнилась, что Эдя дурака валяет. Напугать хочет, сейчас за бока схватит. Пацаны постоянно так делают, лишь бы пощупать. Пощупать у Ани было за что. Ох и получит Эдя по мордасу!

Она приготовилась… Есть! Бац!

Это был ни Эдя. Плосколицего – явно местного – пацана её оплеуха нисколько не впечатлили. Он оскалил кривые жёлтые зубы, потянул девушку к себе. Аня дёрнулась так, что майка на спине треснула. Отпрыгнула в строну.

– Тебе чего?! – заорала.

Парень шагнул ближе. Парень Ане не нравился. Был он на голову выше неё, значительно сильнее и какой-то весь из себя подозрительный. А главное, дверь – пусть к свободе – осталась за его спиной! За спиной же девушки – глухой угол. Зажмут её в этот угол и изнасилуют…

С нижней губы парня потекла густая, тягучая слюна. Прилипла к подбородку, повисла соплёй. А глаза у него были белые и будто неживые. Нет, нехороший парень, совсем нехороший. Это ещё повезёт, если он только изнасиловать её собирается.

И поняв это, Аня заверещала. Громко, истошно, так, что не только в посёлке, а и в Апановке услышали, – если, конечно, там было, кому слышать. А уж Эдик проснуться должен был непременно. Но кричала она, естественно, не в надежде на его помощь. Она и забыла о нём! Кричать в минуту опасности – извечный женский инстинкт.

Эдя услышал, влетел на кухню. Остановился в дверях, удивлённо моргая. Картина в самом деле была непонятная. Анька продолжала визжать, забившись в угол, а к ней медленно приближался какой-то незнакомец, выставив вперёд руки.

– Э! Ты чё?

На оклик незнакомец не реагировал. Да может и не слышал за Анькиным визгом? Тогда Эдя подскочил к нему сзади, схватил левой рукой за плечо.

Он ожидал всего: что парень попытается скинуть его руку не оборачиваясь, и тогда придется врезать ему по кумполу. Или развернётся и попробует ударить – тогда получит прямо в нос. Врезать Эдя умел. Драться по-настоящему у него не получалось – проворности не доставало, – но один раз врезать мог, вложив в удар всю свою немалую массу.

Не ожидал Эдя единственного. Что незнакомец наклонит голову и схватит лежащие на плече пальцы зубами. А именно это и произошло.

От жуткой, пронзительной боли потемнело в глазах. Эдя взвыл, сразу заглушив Анькин визг. Пропустил мгновение, когда нужно было ударить, не увидел, как парень разворачивается, так и не разжав челюстей, как хватает руками его руки. Эдя орал от боли и ужаса, слыша, как хрустят перекусываемые фаланги пальцев…

В правлении стояла гробовая тишина. Только мухи жужжали. Громко жужжали. Много мух. И ещё духота, и запах такой… Неприятный, неправильный.

От тишины, от мух, от запаха уверенность, что всё будет хорошо, что всё выяснится, исчезла так же быстро, как появилась.

– Эй, здесь есть кто?.. – окликнул Глеб. Хотел добавить «живой», но в последнюю секунду передумал.

– Чё, никого? А водички попить хоть найдётся у них? – Колян постоял, повертел головой. Направился вглубь коридора.

Глеб шагнул было за ним и тут же наступил на что-то твёрдое, круглое. Гильза от автомата. Гильза тоже была неправильная. Нечего ей было делать в таком мирном заведении. Он оглянулся на испуганно притихшего Шурика. Потом всё же сделал несколько шагов, приоткрыл первую попавшуюся дверь.

Что это был за кабинет, Глеб не разглядел. Потому как прямо у двери на полу лежала женщина. Вернее, молоденькая девушка, если судить по ножкам, бесстыдно раскоряченным из-под задранной к поясу юбки. Ножки были длинные, стройные, загорелые. Красивые. По левой коленке ползала жирная зелёная муха.

Определить возраст по лицу Глеб не мог. Потому что лица не было. Кровавое месиво вместо головы…

Голые ноги, муху, месиво Глеб разглядел за одну секунду. А в следующую понял, что здесь случилось. Рядом с соскочившей с ноги босоножкой лежали автоматные гильзы, на заляпанной какой-то грязью – мозгами?! – стене зияли характерные выбоины. Девушку расстреляли. Из автомата. В упор.

Съеденное на завтрак сало рванулось из желудка вверх, к горлу. И Глеб рванулся – прочь из комнаты. Едва не сбил сунувшегося следом Шурика.

– Что там? – не понял тот.

Глеб только рукой махнул. Хотел выскочить на улицу, но Колян уже открыл дальнюю, торцевую дверь. И застыв на пороге, выдохнул:

– Ни хрена себе…

– Что там?! – кинулся теперь к нему Шурик.

А Глеб и так догадался.

Впрочем, догадался он лишь отчасти. В большой комнате, видимо приёмной, лежал не один труп, не два и не три. Она вся была завалена трупами! Штабеля тел, мужских и женских вперемешку, все – с раскроенными головами. И везде гильзы, гильзы, гильзы. Глеб понял, что это так воняет, – запах крови смешался с запахом пороховых газов. Хотя как раз крови здесь было удивительно мало. Или её и должно быть мало, если стреляют в голову?

А ещё в приёмной кружила целая туча жирных зелёных мух.

Завтрак они стравили все трое. Когда конвульсии желудков немного ослабли, кинулись прочь из этого кошмара. Выскочили на крыльцо и врезались в живую стену…

Крик Эди не только заглушил Аню, он заставил её замолчать. Мгновенно. А в следующую секунду она поняла, что обстоятельства изменились, что теперь помощь нужна другому. Немедленная помощь, судя по тому, как громко он орал. Не раздумывая, схватила, что потяжелее, размахнулась – бац!

Колокольный звон поплыл по комнате. Парень замер. Обмяк. Обвалился на пол, словно мешок картошки. В руках у Ани была сковорода. Большая, чугунная. В том месте, которое вошло в темя парня, сковорода стала грязной и липкой.

Аня икнула, не зная, что делать дальше, то ли опять визжать, то ли грохаться в обморок. Но рядом был Эдя, кричащий, машущий перепачканной кровью, брызжущей кровью рукой. Рукой, на которой почему-то было слишком мало пальцев.

Она опомнилась. Аптечка?! Аптечка хранилась в рюкзаке Глеба, её не вытаскивали. Кто ж мог подумать, что так скоро понадобится! Бинты… перекись… йод… Не упасть в обморок казалось невозможным – парень в самом деле откусил Эде пальцы!

Наконец культя была превращена в белую куколку, и Аня обессилено рухнула рядом с плаксиво стонущим пациентом.

– Больно, да? Тебе в больницу надо. Срочно.

– Он псих какой-то!

– Эдя, а его, кажется… убила.

– Ты чё?! – Эдя вмиг перестал ныть.

– Сковородкой по голове. А она тяжёлая.

Эдя хотел что-то сказать, но не успел, – со стороны посёлка грохнул выстрел. Он вздрогнул, посмотрел на девушку.

– Вот влипли…

Глебу показалось, что на площади собралась чуть ли не половина посёлка. Аборигены медленно шкандыбали со всех сторон, вялые, будто мухи на солнцепёке. И неправильные. В чём именно заключалась неправильность, он не мог сказать точно. Может в том, что на всех лицах было одно и то же выражение – тупое ожесточение? Причём, какое-то целеустремлённое ожесточение. И толпа, обступившая крыльцо правления, надвигалась весьма целеустремлённо, хотя и медленно.

Шурик ойкнул, отступил за спины товарищей. Колян облизнул губы, спросил:

– Чё это они?

Вопрос был риторический, Глеб и сам хотел бы получить на него ответ. А ещё больше – не получать никакого ответа, а оказаться подальше отсюда. Например, километров за тысячу.

– Эй, послушайте! – крикнул он в толпу. Конкретно – плосколицему дядьке в клетчатой рубахе с короткими рукавами. Дядька стоял ближе всего к ступеням. Мирный такой дядька. Только неправильный. – Милицию вызывать нужно…

Дядька не спорил. Просто шагнул на ступень, на следующую. Глеб попятился, отодвигая спиной Шурика. И Колян отступил, шепча:

– Они не с бодуна, они тут все психи какие-то.

Может, и психи. В любом случае было ясно, что здесь их не пропустят по-хорошему. А по-плохому – и подавно. Нужно искать другой выход…

Клетчатый дядька вдруг вскинул руки, дёрнулся вперёд, уцепился скрюченными пальцами Глебу в рубашку, оскалил зубы, явно нацеливая их на горло. Глеб ударил почти инстинктивно, раньше, чем сообразил, что происходит, отпрянул – пуговицы сыпанули дождём. Заорал:

– Назад!

Шурик и Колян поняли всё и без его команды. Они, все трое, комом ввалились назад в правление. Глеб попытался запереть дверь – неудача! Изнутри дверь замыкалась ключом, которого, естественно, в замочной скважине не оставили.

– Через окно уходим! – крикнул Колян и первым метнулся в глубь коридора.

В заваленную трупами приёмную он не сунулся. Распахнул дверь соседней комнаты, юркнул туда. Глеб подтолкнул Шурика, заскочил следом.

Они угадали – окна выходили на противоположную от площади строну здания. Там виднелся какой-то сквер: жухлая буро-зелёная трава, понурый гипсовый солдат, выкрашенный бронзовой краской. Глеб рванул было к окну, не разглядывая по сторонам, но Колян успел схватить его за рубашку:

– Стой!

Если в приёмной устроили расстрел, то здесь шёл настоящий бой. Перевёрнутые столы, сломанные стулья, упавший шкаф, какие-то папки, бумаги, разбросанные по полу. Трупов было всего пять, но крови гораздо больше. И вылилась она вовсе не из простреленных черепов…

У дальнего простенка полулежал, привалившись спиной, давешний милиционер. Форменные брюки разодраны, от рубашки вообще одни клочья остались. И от самого милиционера не намного больше. Как будто стая волков его рвала когтями и зубами… Да, стая рвала. Но не волков – людей, этих вон, застреленных. Сомневаться не приходилось – у дебелой тётки, растянувшейся поперёк перевёрнутого стола, кровавый шмат так и остался в скрюченных пальцах.

И всё-таки милиционер был ещё жив. Больше того – он, так же, как накануне вечером целил из своего «макарова» Глебу в лоб!

Ноги сразу сделались ватными, а губы и язык – деревянными. Глеб с трудом смог выдавить:

– Это мы… с-студенты…

Милиционер помедлил несколько секунд. Рука с пистолетом норовила упасть на пол, но он упрямо приподнимал её. Просипел, чуть разлепил губы:

– Я же скз… нос…

Глеб хотел ответить. Не успел. Пистолет дёрнулся, и палец нажал спусковой крючок.

Выстрел был оглушительным! В полной уверенности, что убит, Глеб рухнул на пол. Но тут же заорал Колян, и стало ясно, в кого попала пуля. Глеб хотел оглянуться, посмотреть, приподнял голову – чёрный зрачок пистолета снова искал его лоб! Да за что?! Дико заорав, он схватил стул, запустил его в эту сжимающую пистолет руку…

Опять бахнуло, из стула полетели щепки. Но цели стул достиг, и Глеб прыгнул вслед за ним. Даже искромсанным, милиционер был сильнее, счастье, что у него осталась одна рука. Но эта рука упрямо ползла вверх. И не получалось ни остановить её, ни разжать пальцы. Бах!

Глеб не подозревал, что от обычной пистолетной пули череп может так взрываться. Нет, входное отверстие под скулой получилось маленькое, зато темя милиционера брызнуло кровавыми сгустками, растеклось тёмной грязью по зелёной краске стены.

Рука сразу обмякла, пальцы выпустили оружие. И стало тихо. Глеб поднялся, сначала на колени, затем во весь рост, оглянулся. Колян молча корчился у двери, зажимая ладонью сочащуюся из бедра кровь, рядом сидел закрыв голову руками, Шурик. И только из коридора доносилось упрямое шарканье множества ног. И что хотели от них эти «неправильные» аборигены, Глеб теперь знал. Они хотели их убить. Разорвать в клочья.

Он шагнул к окну, выбил закрашенный шпингалет из гнезда, распахнул. В скверике за правлением было пусто.

– Шурик, помоги Коле, – скомандовал. – Не сиди, быстрее!

Прошёл час, а Глеб с ребятами всё не возвращались. Аня не знала, что ей делать. Эдику становилось всё хуже и хуже. Сперва голова начала кружиться, потом температура поднялась. Изгрызенная рука его прямо-таки горела огнём. Она уложила Эдика на матрасы в большой комнате, а он бормотал что-то в горячечном бреду, просил пить. Питьевой воды у них больше не осталось, и пришлось набрать из колодца. Аня долго сомневалась, можно ли её пить, но в конце концов не вынесла Эдиных стонов. Ну и что, что техническая? Вода она и есть вода.

Эдя пил жадно, захлёбываясь и хекая. А напившись вволю, успокоился, вроде заснул. Аня понимала – это облегчение не надолго, парня нужно было срочно доставить в больницу или вызвать «скорую»… Хотя, какая в этой глуши «скорая», какая больница! В город его нужно было везти, а то начнётся заражение крови, гангрена, как у Мересьева. Не то, что пальцы, руку отрежут… Нет, руку – это ещё не самое страшное, без руки прожить можно, особенно без левой. От заражения и умирают иногда… И она, Аня, в этом будет виновата. Тем более, одного человека она уже убила. Пусть нечаянно, пусть оборонялась – всё равно ведь посадят. Сколько за неумышленное убийство дают? Эх,«право» едва на «удочку» сдала, не вспомнить. Но если пойти и признаться, может, скостят? Только куда же идти, Эдика то одного не оставишь?!

Она понимала, что должна отправить Эдю в больницу, должна прийти с повинной в милицию, но хотелось совсем другого. Хотелось бросить всё, выскочить на дорогу, и бежать, бежать, бежать до самого горизонта. Туда, где осталась невидимая отсюда Апановка, где ходили поезда из нормальной жизни. Бежать во вчерашний день!

Желание это становилось всё сильнее и сильнее. Нестерпимым оно становилось. Аня чувствовала – если Глеб не появится ещё полчаса, она так и сделает. И будь что будет!

Она схватила сковороду – вдруг ещё один псих припрётся, – выскочила из дома, побежала к тому месту, где дорога поворачивала, и от неё ответвлялась ведущая к оврагу тропинка. Она не знала, с какой стороны придёт Глеб, поэтому и решила ждать на перекрёстке.

За полчаса Глеб не вернулся. Вместо этого со стороны посёлка вновь донеслись выстрелы. И это стало последней каплей. Бежать! Немедленно бежать на станцию, там – на поезд, и домой. Потом будет видно, что делать дальше.

Сразу же за сквером стояла школа. Гулкие коридоры, пустые классы. Главное, дверь в школе была не заперта, и они проскользнули в неё незамеченными. И ещё очень важное – в школе был медкабинет. Рану Коляна залили йодом, забинтовали, как смогли. Рана, судя по всему, была не страшная, – пуля выдрала кусок мякоти из бедра, не задев ни кость, ни артерию. Часик отлежался – полегчало.

Ещё в школе, в кабинете директора, они нашли телефон. Глеб обрадовался, кинулся к нему… Рано обрадовался – телефон не работал. Оставалось сидеть тихо и ждать. Только чего? Неизвестно ведь, что случилось в посёлке.

– Ребята, может, война началась? А мы ничего и не знаем? – робко предположил Шурик. – Может, американцы какую-то химическую бомбу сбросили, зарин там, или зоман?

– При чём тут зарин? – пожал плечами Глеб. – Ты хоть представляешь, как действуют нервно-паралитические газы?

– Во-во, – поддержал его Колян. – И нафик бы американцам этот совхоз сдался?

– А может, они промахнулись? – не унимался Шурик. – Видели, вчера днём мы мимо труб каких-то проезжали? Не спроста же завод посреди степи построили, наверняка секретный. Может в него и целили, а попали в село?

– Нет, вряд ли это бомба, – не согласился Глеб.

В войну, тем более, в такую, с химическими и ядерными бомбами, противогазами и дозиметрами, верить не хотелось. Ей было место на плакатах в кабинете ГО, но никак не в глухой казахской степи.

– Тогда что это?

– Да почём я знаю!

Да, в войну верить не хотелось. Но прятаться, ждать неизвестно чего, в любом случае было глупо. Следовало уматывать отсюда как можно быстрее и как можно дальше! Но как уматывать, если везде шастают психи, а бежать теперь, когда у них раненый, не получится?

– Глеб, а ты машину водить умеешь? – неожиданно спросил Колян.

– Ну… В ДОСААФе учился когда-то, – Глеб не сразу понял, к чему он клонит.

– С «уазиком» справишься?

Конечно же, как он мог забыть – «уазик» участкового стоял перед правлением!.. Однако добраться до машины незаметно, пожалуй, не получится.

– Так у нас пистолет есть! – не унывал Колян. – Пробьёмся!

Он попытался встать, и тут же скривился от боли. И Глеб скривился – нет, это не подмога, а обуза получится.

– Вы здесь сидите, – скомандовал. – Я машину к дверям подгоню.

Преодолеть сквер и во второй раз удалось незамеченным. Но едва Глеб обогнул правление, стало ясно – всё. Дальше ни ползком, ни крадучись. Надеяться можно было только на свою расторопность и медлительность психов, которых толклось перед крыльцом правления немеряно.

До «уазика» он добежал в секунды. Заглянул в кабину. На водительском месте сидела, уткнувшись лицом в руль, та самая женщина, что была вечером с участковым. Страшная рубленная рана через плечо и ниже, почти до середины спины, не оставляла сомнений – она мёртвая. Видно, всего и хватило сил, что до машины доползти. Но ключ торчал в замке зажигания, и это главное! А ещё – рядом, на пассажирском сидении, лежал автомат.

К сожалению, женщина успела не только доползти, но ещё и двери изнутри заперла. Глеб подёргал ручки, одну за другой. Глухо. И что делать?

Он оглянулся. Психи заметили его, начали ковылять к машине. И не все они, оказывается, медленно ходят, некоторые передвигались достаточно проворно. У самого шустрого в руках был топор с перемазанным во что-то лезвием. Не тот ли, которым зарубили женщину из машины?

Оставался единственный выход – выбить стекло чем-нибудь тяжёлым. Благо, тяжёлое Глеб держал в руке – «макаров». Он перехватил пистолет за ствол, размахнулся, ударил. Нет, слабо. Надо бить со всей силы, не жалея!

С четвёртого раза стекло лопнуло, посыпалось осколками. Стараясь не порезаться – и не коснуться покрытого запёкшейся кровью трупа! – Глеб сунул руку внутрь, открыл дверь. Вытаскивать женщину не пришлось, та сама вывалилась, только ногами зацепилась за педали. Брезгливо морщась, он взялся за холодные голые икры, потянул, приподнял…

– Группа четыре, ответьте! Группа четыре!

Голос из-под приборной панели «уазика» раздался так внезапно, что у Глеба сердце ёкнуло. Но тут же понял – рация! Это же здорово! Милицейская рация лучше любого телефона!

Он оттолкнул ноги убитой в строну, быстро плюхнулся на сидение, больше не заботясь о пятнах крови на нём. Схватил чёрную трубку:

– Милиция? Алё, милиция?

– Группа четыре, ответьте! – продолжал требовать голос.

Глеб сообразил – это не телефон, нужно переключить на передачу. Какую кнопку нажать? На «военке» изучали что-то подобное, но это когда было, разве вспомнишь? А псих с топором был близко, и приятели его почти не отставали. Ещё минута и…

Наконец, он нажал нужную кнопку, его услышали:

– Карамышева? Кто говорит? Где Карамышева? Дай трубку Карамышевой!

– А она… – Глеб боязливо покосился на труп женщины, лежащий у переднего колеса, – …она умерла.

– Как?

Нет, человек не усомнился в его словах. Он хотел знать, как именно умерла та, которую он называл Карамышевой. Глеб облизнул губы.

– Её… зарубили, кажется. Здесь полно мёртвых! Расстрелянных! А милиционера загрызли!

Человек чуть помедлил с ответом.

– Ясно. А ты кто такой?

– Я? – растерялся Глеб. – Я студент. Квартирьер стройотряда «Целинник».

– Ты сейчас в посёлке находишься?

– Да, на площади, рядом с правлением.

– Оставайся на месте. Никуда не уходи, – приказал голос.

– Как «на месте»?! Здесь же… – растерялся Глеб. Но рация уже отключилась.

Сиденье, руль, ключи – всё было липким от крови. Но машина завелась с первой попытки. Глеб развернулся перед самым носом у психов, погнал к школе. Что бы там ни приказывали по рации, «оставаться на месте» в его планы не входило.

Ребята ждали там, где он их оставил, – в кабинете директора. А лучше бы перебрались ближе к входной двери! Глеб кинул автомат Шурику, – «Держи!» – подхватил Коляна, потянул к выходу.

Да, не все психи были одинаково медлительными. Трое успели не только доковылять до школы, но и в вестибюль вломились.

– С дороги! – Глеб выхватил из кармана пистолет. – С дороги, я говорю!

Он и не ожидал, что это их испугает. Но когда бахнул в потолок, и это тоже не подействовало, стало страшно. Если через минуту они не будут в машине, подтянется вся толпа, и тогда… их искромсают, порвут в клочья, как милиционера и эту Карамышеву.

– Стреляю на поражение! – трясущимися губами предупредил он топающего прямо на него парня.

Рубашка психа была заляпана кровью. И что-то непонятное и страшное присохло к его подбородку и скуле. Оно будто подтолкнуло палец Глеба на спусковом крючке.

Он выстрелил с трёх шагов, в упор. Нельзя было не попасть, и он видел, что попал. Хорошо, метко, как раз туда, где у человека должно быть сердце. Парень пошатнулся, взмахнул руками, готовясь опрокинуться, упасть навзничь. Но не упал, удержал равновесие. Покосился на возникшую в рубашке дыру и двинулся дальше. У Глеба челюсть отвисла. Да что же это делается?!

– В голову! В голову стреляй! – крикнул в ухо Колян.

Глеб закивал. Конечно, как он сам не сообразил! Сразу же вспомнилась девчонка с разбрызганными по стене мозгами, и остальные, расстрелянные в правлении. Расстрелянные в голову!

Он поднял пистолет выше, нажал… Вместо грохота раздался металлический щелчок. Магазин «макарова» был пуст.

Ноги Глеба стали ватными. Но тут Колян дёрнулся, оборачиваясь к Шурику:

– Чё ты стоишь?! Стреляй!

Шурик послушно вскинул ствол автомата… И тут же растерянно прошептал:

– А он не стреляет. Патронов, наверное, нету…

На миг Глебом овладело отчаяние. Всё, трындец… Крикнул в последней надежде, отступая от тянущих руки психов:

– Ты с предохранителя снял?! Там, сбоку, над спусковым крючком!

Шурик посмотрел на автомат, подёргал что-то… И тот вдруг вздрогнул, будто ожил. Та-та-дах!!! Со стен посыпалась штукатурка, одного из психов развернуло в сторону…

– Короткими, по головам! – радостно заорал Колян. – Мочи их, гадов!

И Шурик начал мочить. Сперва испуганно, а затем – радостно и ожесточённо, выплёскивая весь свой сегодняшний страх. Та-дах! Та-дах! Психи посыпались на пол, как деревянные чурки.

– В машину! Быстро! – крикнул ему Глеб, и поспешил к свободному уже выходу.

Они запихали Коляна на заднее сидение, Шурик дал ещё одну очередь по подступающим психам, запрыгнул следом, и Глеб рванул с места, не дожидаясь, пока захлопнется задняя дверь. Врезался в какую-то деваху с растрёпанными, свисающими на лицо волосами. Та не вскрикнула, не попыталась увернуться, лишь хрустнула под колёсами, заставив машину подпрыгнуть.

– Стойте! – закричал из-за спины Шурик. – Я очки уронил! Из машины выпали!

Глеб только отмахнулся. Какие там очки! «Уазик» на всей скорости мчал из спятившего посёлка.

Аня пробежала метров сто. И остановилась. Вот дура, документы же в рюкзаке остались! Кто ж её без документов в поезд пустит! Развернулась, рванула назад.

Рюкзак лежал в углу «детской», там, где она его оставила. Но Эдика на месте не оказалось. Аня сначала испугалась, потом обрадовалась. Значит, он очнулся, ему стало лучше? Тогда они вдвоём отсюда сбегут. Она крикнула:

– Эдя, ты где?

Никто не ответил. Аня прислушалась. Тишина. Куда он мог деться? А, понятно, в уборную пошёл!

Она выскочила из дому, обежала вокруг, – к деревянному строеньицу, стоящему на полпути к оврагу.

– Эдя, ты там?

И вновь никто не отвечает. Да и не мог он там быть – дверь уборной закрыта на завертку снаружи. Аня постояла, раздумывая, куда мог запропаститься товарищ, пошла назад в дом.

Когда проходила мимо дверей кухни, заметила краем глаза движение. А, вон он где!

– Эдя!

Нет, в кухне был не Эдя. На полу копошился «убитый» псих. Пытался встать на четвереньки, но не очень то у него получалось. Голова тряслась, ноги и руки то и дело разъезжались, отказываясь подчиняться. Но он упрямо дёргался снова и снова. Больше всего это походило на заводной автомобильчик – когда тот упрётся в стену, и сколько его не отталкивай назад, будет биться и биться носом. Пока завод не закончится.

Аня смотрела на эти потуги и не знала, что предпринять. Попытаться помочь? Или добить, чтобы не мучился? Она уже смирилась, что её посадят в тюрьму, – так чего уж? Эх, жалко, сковородку возле дороги бросила, а то бы…

Додумать она не успела – что-то больно ужалило в спину. Пчела, как три года назад, когда она ещё училась в десятом классе? В этот раз укусило ниже, не под лопатку, а где-то посередине спины. И жало у этой пчелы было куда как длиннее, – огнём все внутренности прожгло, и майка на животе почему-то дёрнулась, прорвалась.

Аня уставилась на треугольник, высунувшийся из прорехи. Это не могло быть жалом. И светло-алый ситец вокруг него начал темнеть…

Внутри опять дёрнулось, треугольник увеличился. Теперь Аня догадалось, что это такое. Остриё разделочного ножа.

Нож задёргался вперёд-назад, лезвие поползло вниз, разрезая майку. И её, Аню, разрезая. Она всхлипнула, понимая, что до станции ей уже не добраться…

22/06/1983г., 16 час. по местному времени

«…по полученным оперативным данным ситуация в населённом пункте вышла из-под контроля. Экспертная группа погибла. Считаю целесообразным ввести в действие план «Б»…»

(из Докладной записки старшего оперуполномоченного 15 Главного управления КГБ СССР П.А.Губаря)

Глеб гнал машину так быстро, как мог, и возле домиков они были минут через пять. Не заглушая двигатель, крикнул сидящему у порога Эдику:

– Забирай вещи и в машину, быстро! Аня где?

Эдя начал вставать, медленно-медленно. И звуки с его губ слетали какие-то медленные:

– …Йа… нне… хооть…тел…

– Ты чего мнёшься, будто в штаны наложил?! Что у тебя с рукой?

Разбираться времени не было. Глеб подтолкнул Шурика:

– Саша, найди Аньку!

Сам выпрыгнул навстречу сдвинувшемуся, наконец, с места Эдику. Ошалел толстяк, что ли?

Зато Шурик выскочил из машины проворно, кинулся в дом. И автомат за собой потащил. После стрельбы в школе он его из рук так и не выпустил.

– Ань, ты где?

Шурик заскочил на кухню, остановился в дверях. Посреди комнаты кто-то стоял на четвереньках и ел с пола. Шурик прищурился. Этого, на четвереньках, он никогда не видел. Но то, что он ел…

На полу лежал ещё один человек. Вернее, две трети человека, так как от бёдер и верхней части ног мало что осталось. А голова с короткими, светло-русыми волосами укоризненно смотрела на Шурика. Эту голову он знал. Ещё сегодня утром он с ней разговаривал.

Страх, злость и отчаяние вновь захлестнули, как недавно в школе.

– Ах ты ж… Ах ты ж гад! – дрожащими руками Шурик поднял автомат.

«Тах!» сказал автомат, выпуская последнюю пулю. В голову психа-людоеда она не попала. Прошла правее, проделав дырку в белой эмали газовой плиты.

Что внутри плиты стоит полный баллон с пропаном, Шурик понять не успел.

Шарахнуло так, что не только стёкла, но и рамы вылетели. И вслед за стеклами и рамами выплеснулись клубы огня, тут же занялась деревянная крыша.

Глеба взрывной волной сбило с ног. С этого ракурса он и смотрел, как в распахнутую дверь вывалился факел огня. Факел споткнулся о порог, упал, превратившись в человеческую фигуру, и остался лежать неподвижно. Лежать и гореть. Узнать человека было невозможно, но и так понятно, что это Шурик. И что Аня погибла, понятно. Драпать отсюда следовало, драпать без оглядки!

Глеб вскочил, втолкнул заторможенного сверх всякой меры Эдю в машину, забрался сам, сдёрнул с ручника, выдавил газ, крутанул руль, разворачивая к шоссе.

От посёлка до самой Апановки и дальше лежала абсолютно плоская равнина. И сквозь эту равнину бежала прямая, как стрела, серая полоска шоссе.

Солнце хоть и клонилось к западу, но было ещё высоко, потому движущуюся навстречу колонну Глеб заметил издали. Колонна была длиннющая, и машины в ней были необычные, – во всяком случае те, что шли впереди. Железные, похожие на громадных черепах. БМП – вспомнилось название.

Бронетехника двигалась по середине шоссе, не оставляя для встречных возможности разминуться. Придётся съехать с обочины, остановиться, пропустить. Глеб убрал ногу с педали газа. «Бум-бум-бум!» – долетело приглушённое расстоянием. И тут же перед капотом взметнулись фонтанчики пыли и раскрошенного асфальта. Колонна впереди исчезла, – лобовое стекло перестало быть прозрачным, покрылось густой сеточкой трещин. И тут же снова появилась, – стекло рассыпалось, обдав роем мелких острых осколков. По «уазику» стреляли из крупнокалиберного пулемёта.

Изумляться и возмущаться сил не осталось. Глеб резко затормозил, вывернул руль, разворачивая машину. Понёсся назад, виляя из стороны в сторону. Так, как делали в фильмах о войне. В том, что они тоже попали в какую-то непонятную, страшную войну, Глеб больше не сомневался. И значит, вполне возможно, что американцы не только бомбу сбросили, но и десант высадили посреди казахской степи!

Вдогонку ещё раз «бумбумнули».

– Никого не задело? – быстро спросил Глеб.

– Вроде нет, – подал сзади голос Колян.

И тут же машину тряхнуло, руль сам собой провернулся влево. Глеб вцепился в него, что есть силы, но «уазик» уже вело в сторону. Он соскочил на обочину, запрыгал по ухабам, не желая подчиняться рулю. Как назло, дорога впереди поворачивала вправо, вдоль оврага. Глеб не успевал затормозить.

– Прыгайте! – заорал он, понимая, что ничего другого сделать не может.

Распахнул дверь, сиганул на жёсткую, покрытую редкой травой землю. За миг до того, как «уазик» перевалил кромку оврага, замер, будто раздумывая. И завалился на бок, на крышу, мелькнул бешено крутящимися колёсами. Покувыркался вниз, всё быстрее и быстрее.

Глеб приземлился довольно таки удачно, если не считать разбитые коленки и содранные в кровь ладони. Но раз ничего не сломал, не вывихнул даже, значит – удачно. Несколько секунд он неподвижно стоял на четвереньках. Всё так же не поднимаясь, только сипя от боли, подполз к краю оврага, заглянул вниз. Эдя лежал в полуметре от кромки, распластавшись, вцепившись пальцами в землю, словно боялся кувыркнуться вслед за машиной. То ли успел выпрыгнуть, то ли выбросило сквозь разбитое лобовое стекло, но главное – он был жив. А вот раненый Колян выбраться не смог. Наверное, он оставался внутри лежащей на дне оврага, искорёженной машины. Глеб смотрел на эту груду металла и понимал, что нужно бежать туда, вытаскивать Коляна, – вдруг он жив?! Нельзя же бросать раненого товарища! Но не бежал.

По противоположному склону оврага спускалось человек двадцать психов. При любом раскладе они будут внизу раньше. А если каким-то чудом он и сумеет их опередить, что из того? Самое большее, через пять минут к оврагу доберутся американские десантники. И всех положат из пулемётов: в голом, простреливаемом насквозь овраге не спрятаться. Нет, лучше думать, что Колян тоже погиб, как Аня и Шурик. И попытаться спастись самому. Только как?

Глеб повернулся, посмотрел на пылающий дом, – их вчерашнее пристанище. Видно, не только крыша горела, но и стены, собранные из деревянных, набитых камышом щитов, и лишь снаружи обложенные кирпичом, занялись. Ох и жарко же там сейчас! Затем перевёл взгляд на второй дом, так и оставшийся недостроенным. И понял, что нужно делать!

– Эдя, а ну быстро сюда!

Он дотянулся, схватил толстяка за здоровую руку, дёрнул, понуждая двигаться чуть быстрее. Потом заставил подняться на ноги и так же, не отпуская, потянул за собой в широкую полосу дыма, стелющегося над самой землёй. Так удачно заслонившего их от дороги, с урчащей и громыхающей где-то совсем близко колонной.

Странными были эти ребята из уфимского стройотряда! Второй домик достроить не успели, зато нужник к нему поставили. Лезть в узкое, чёрное, словно пятно мрака отверстие Глебу было мерзко до тошноты. И ещё он боялся, что толстая задница Эди не впишется в дырку по габаритам. Но обошлось. Эдя, хоть и с трудом, но протиснулся, использовать будочку по прямому назначению не успели, в яме пахло лишь землёй и досками. А значит, самое страшное – позади. Ну кто же станет искать людей в нужнике недостроенного дома? Да их вообще искать не будут – подбитый «уазик», вон он, на дне оврага лежит. Главное, пересидеть до темноты, а там – ищи-свищи ветра в поле!

22/06/1983г., 22 час. по местному времени

«…к 20.00 операция по зачистке поражённой территории завершена полностью. Утечку информации удалось предотвратить. Потери среди мирного населения составили…»

(из Докладной записки старшего оперуполномоченного 15 Главного управления КГБ СССР П.А.Губаря)

Когда светлое пятнышко над головой погасло окончательно, Глеб решил – пора. Сколько часов они просидели в этой норе, он не знал, – слишком темно, чтобы разглядеть циферблат наручных часов. Но план удался – их не искали! Никто даже дверь нужника открыть не пытался. Теперь – выбираться отсюда и драпать.

– Эдя, ты что, уснул?

Глеб потормошил сидящего рядом толстяка. Тот в ответ промычал что-то нечленораздельное. За всё время, пока они прятались, он и слова не проронил. Правду говоря, и Глеб помалкивал. Неподходящая была обстановка для разговоров.

– Вылезать пора. Давай я стану тебе на спину, подтянусь, а потом помогу сверху.

Собственно, это решение было в корне неверным. Первым следовало лезть толстяку, – Глеб не знал, хватит ли у него силы, чтобы вытянуть Эдю сквозь узкую дыру. Но рисковать не хотелось. Сил больше не было, чтобы рисковать. Что если Эдя застрянет таки? Или сбежит? А яма глубокая, Глебу подпрыгивать приходилось, чтобы до дырки достать. Нет уж, вылезет он первым, а там видно будет!

– Ну чего ты застрял? Двигайся ближе!

Он заставил Эдю переместиться под самое отверстие. Встал на цыпочки, вытянув руки вверх, нащупал край. Отлично. Теперь – одну ногу на широкую Эдину спину, вторую.

– А ну привстань немного, – скомандовал. – Привстань, ты что, не слышишь?

Эдя подчинился как-то нехотя. Но это мелочи. Главное – глаза Глеба были на уровне пола нужника! И локти! Он упёрся руками, оттолкнулся от Эдиной спины, рванул тело вверх, выскочив из дыры почти по пояс…

Ногу выше голени будто огнём обожгло. Глеб едва удержался, чтобы не заорать, зашипел, прикусил губу. Провалился назад, тут же снова рванул, стараясь выбраться, вырваться из сомкнувшегося капкана.

Вырваться не получалось! Его держали за ноги и… грызли?!

– Эдя, ты что, взбеленился? – сквозь боль просипел он. – Да вытащу я тебя! Сказал же…

28/06/1983г., 16 час. по московскому времени

«…инцидент со спонтанной обработкой населения в обстановке, достаточно хорошо имитирующей боевую, дал непредвиденную картину. Как и ожидалось после опытов над животными, применение комплекса «А-35» ведёт к росту немотивированной агрессивности объектов, значительному повышению болевого порога, стимулирует устойчивость организма к механическим повреждениям. Однако побочным эффектом воздействия препарата оказалось практически полное блокирование двигательного речевого центра и связанное с этим нарушение координации движений. Обнаруженный побочный эффект делает нецелесообразным применение комплекса «А-35» для обработки военнослужащих ограниченного контингента…»

(из Докладной записки руководителя экспертной группы, д.б.н. Д.В.Марленова)

Гостинцы к Рождеству

Машина сбавила скорость, перестроилась в правый ряд. Свернула в прореху между наваленными вдоль обочины сугробами. Впереди расстилалось бескрайнее снежное поле, рассечённое надвое узкой – двоим не разъехаться – полосой шоссейки. Вернее, край у этой простыни был – сизая туча, наползающая из-за горизонта. Туча была такая огромная, что напоминала горную цепь, пики которой уходили куда-то в стратосферу.

– Где же они, твои дачи? – забеспокоился Сергей. – Что-то не заметно.

– Почему не заметно? – Сашка ткнул пальцем в лобовое стекло. – Видишь лесок? Это оно и есть.

В самом деле, вдали тянулась полоса, едва различимая на фоне тучи. И строения там какие-то были.

– А говорил – не далеко! – попенял Сергей другу.

– Какая тебе разница? Не пешком же.

Резон в словах Сашки был. «Копейка» хоть дребезжала и подозрительно клацала двигателем, но шла ходко. Кажется, только что свернули с трассы, и сосновый лес был тонкой полоской у горизонта, а уже и к дачам, пристроившимся на опушке, подъехали. Сергей насчитал шесть двух- и трёхэтажных «избушек», аккуратных, ухоженных, будто с картинки сошедших. Дорога повернула вдоль кирпичного, чуть ли не трёхметрового забора, упёрлась в железные ворота.

– Летом здесь красота, – Сашка надавил на клаксон, – лес, речка рядом. Зато зимой спокойнее, никто на мозги не давит. Хозяева наведываются редко, бомжи не шастают – от города далековато по сугробам.

Створки медленно разошлись, пропуская машину.

По ту сторону забора шоссейка превращалась в улицу между дачными участками. Какие там «участки»! Усадьбы в полгектара, каждая – с собственным кусочком леса. Впрочем, «копейка» по улице не поехала, свернул к домику у забора, одноэтажному, но такому же добротному, как всё здесь. Остановилась под навесом, рядом со светло-серым «ланосом».

– Приехали! – сообщил очевидное Сашка. Первым выбрался наружу, открыл багажник, начал извлекать пузатые пакеты.

Сергей тоже вылез. И замер в нерешительности – от сторожки шёл сурового вида дядька в наброшенной на плечи чёрной стёганой куртке. Впереди него бежал здоровенный тёмно-серый, с бурыми подпалинами пёс, помесь овчарки с двортерьером.

– И кого это ты привёз?

Сашка обернулся.

– Привет, Андреич! Знакомьтесь: это Сергей, одноклассник мой бывший. Мы с ним семь лет не виделись, а тут еду, гляжу – а он стоит под светофором. Серёга, это сменщик мой, Пал Андреич. Ну а это – Рекс.

Пёс подбежал к Сергею, обнюхал. Посмотрел вопросительно прямо в глаза. Во взгляде его так и читалось: «А ты что за фрукт? Не попробовать ли тебя на зуб?»

– Не бойся, он умный, своих не кусает, – поспешил успокоить Сашка. И сменщику: – Андреич, тут такое дело – праздник на носу, а Серёге и встретить его не с кем. Не хорошо это, не правильно. Вот я его и пригласил. Всё равно в посёлке пусто.

– Пусто, да не совсем, – дядька подошёл к неожиданному визитёру, смерил взглядом – точь-в-точь как Рекс перед этим, – протянул ладонь для рукопожатия. – Вэвэ звонил, грозился нагрянуть. Так что вы тут поаккуратней.

Сашка крякнул раздосадованно, почесал затылок.

– Может, передумает? Вон туча какая заходит, не иначе к метели. Андреич, не переживай, Серёга не какой-нибудь там! Он у нас педагог, школоту физике учит.

– Педагог, значит? – взгляд Андреича задержался на мозолистой руке гостя. – Ну-ну. Ладно, поехал я. Рекса кормить не забывайте!

Андреич уехал. А где-то через час – они как раз закончили сортировать содержимое привезённых пакетов: что в холодильник, что в шкаф на полки, – за воротами басовито просигналили. Сашка чертыхнулся, бросился к двери. Обернулся на ходу:

– Серёга, ты пока без особой надобности на улицу не выходи, глаза хозяевам не мозоль. Не ровен час Вэвэ прискибётся по пьяни.

Сергей кивнул. Попадаться на глаза кому бы то ни было, он не собирался. Понимал – на птичьих правах он в этом «райском уголке». Но всё лучше, чем сидеть одному в чужой, съемной квартире.

Прошло ещё два часа. На улице стемнело окончательно, чёрная туча, что заволокла полнеба, ускорила наступление вечера, а затем и ночи. Сашка обошёл дозором подопечную территорию, накормил Рекса, собрал ужин. Собственно, они и отужинать успели. Неторопливо, сдабривая разговор стопочками водки, вспоминали школу, бывших одноклассников – девчонок в особенности. Потом Сашка рассказал о собственной, богатой на приключения жизни. Потребовал:

– Ну а как у тебя дела? Помню, последний раз как мы с тобой виделись, ты, вроде, женатый был?

– Вроде был…

Говорить о собственных семейных неурядицах Сергею не хотелось. Это ведь придётся и о смене профессии рассказать, о том, что в школе он давно не работает, а шабашит со строителями. И обо всём прочем. Но и отмолчаться не получится – обидится друг.

Он открыл рот, раздумывая, с чего начать… как вдруг входная дверь громко хлопнула.

– Кого там… – Сашка вскочил, но и шага ступить не успел.

В комнатушку, служившую охране и столовой, и гостиной, и кухней, ввалился здоровенный, под два метра ростом, бугай лет сорока. Толстопузый, морда красная, под расстёгнутой дублёнкой – белая майка и повязанный зачем-то на голую шею галстук. Сергей тоже невольно поднялся, ошеломлённый этим явлением.

– Андреич, встречай гостей! Мы колядовать пришли! А, это ты, Сашок… Ну, мне пох!

Сергей удивился было, с чего это пришелец говорит о себе во множественном числе. И тут заметил за его спиной худенькую остроносую девчонку.

– Милка, прими шубу! Коляд-коляд-колядын, я у батька адын… мэне батька послал… шоб я бабла… – круглые, выпученные глаза пришельца остановились на Сергее. Он перестал притопывать. – А это кто такой?

– Владимир Васильевич, это Серёга, мой друг, – засуетился Сашка.

– Дру-у-уг? – пришелец осклабился. – Я думал, ты нормальный пацан… А ты этот, из Гондураса?

– Владимир Васильевич!..

– Шучу я, не понял? Чего стоишь? Угощай, я колядовал или где?!

Сашка бросился к шкафу, схватил с полки два чистых стаканчика, снова подскочил к столу, взялся за бутылку…

– Стоять! – рявкнул Вэвэ. Нетвёрдым шагом подошёл, отобрал бутылку, поднёс горлышко к носу. Скривился, посмотрел на этикетку. И выдал заключение: – Гавно пьёте! Милка, нашу подай!

Оказывается, в руках у девушки была не только дублёнка хозяина, но и большой оранжевый пакет с ручками из бечёвки. Секунда, и на столе, рядом с початой «Хортицей», встал «Jameson».

Вэвэ наливал сам. Девушке – полстаканчика, мужчинам – по полной. Пробовать ирландский виски Сергею прежде не доводилось. Сделал глоток и подивился – что в нём люди хорошего находят?

Вэвэ опорожнил стопку досуха. Закусывать не захотел:

– Ладно, не будем вам мешать, голуб… ки! – Отобрал у девушки пакет, протянул Сашке: – Держи, гостинцы тут тебе к Рождеству. Милка, шубу!

В дверях развернулся, вспомнив:

– Сашок, у тебя случаем эти… салюты нигде не завалялись?

– Фейерверки? Нет, Владимир Васильевич, нету. Но если вам нужно, я мигом…

– Что – пост бросишь? – Вэвэ погрозил пальцем: – Смотри мне! Ладно, с салютом проехали. Пошли, Милка!

Однако фейерверк в эту ночь всё же состоялся. Сергей проснулся от непонятного грохота снаружи. Сначала подумал – отголосок сна. Но нет, Сашка уже был на ногах, таращился в окно. Снаружи явно что-то творилось: блеснул быстрый и яркий свет, через пару секунд загрохотало.

– Что там? – удивлённо спросил Сергей.

Приятель оглянулся:

– И мне вот интересно. Пойду, гляну.

Не было его минут пять. За это время ещё дважды сверкнуло и прогрохотало. Если бы не осознание, что сейчас зима, январь месяц, Сергей решил бы, что началась гроза.

И как ни странно, он не ошибся. Сашка вернулся обескураженный.

– Представляешь, там молнии и гром! Разве так бывает? Я ни разу не видел.

Сергей тоже удивился. Читать о снеговых грозах ему доводилось, но…

Неожиданно в дверь постучали. Парни переглянулись. Сашка крикнул в коридор:

– Не заперто!

Это оказалась давешняя остроносая девушка:

– Мальчики, можно я у вас посижу? Я грозы очень боюсь!

– А Владимир Васильевич как же?

– Ему то что, храпит, хоть пушкой над ухом стреляй. А мне страшно одной. Дом большой, темно везде, тихо. А за окнами – такое! Ужас!

– Ну… пожалуйста.

Сашка подвинул гостье единственный в спальне стул. Прошёлся по комнате, очевидно, не зная, что делать дальше. Присел на свою койку. Сергей тоже не знал, как правильно поступить. Лежать как-то неприлично, вылезать неглиже из-под одеяла – тем более.

За окном вновь сверкнуло. И громыхнуло – почти сразу и так громко, что стёкла зазвенели, а в вольере жалобно тявкнул Рекс. Девушка поёжилась. Спросила, ни к селу, ни к городу:

– Я вам спать мешаю, да? Не сердитесь, пожалуйста. Я, правда, грозы боюсь.

Сашка отмахнулся:

– Поспишь, когда так грохочет. А тебя Мила зовут, правильно? Ты кем у Владимира Васильевича работаешь?

– Я секретарь-референт. – И строго поправила: – Но зовут меня не Мила, а Людмила.

– Извините.

Сашка помолчал. Снова попытался поддержать разговор:

– Наверное, у секретаря-референта зарплата хорошая?

– Приличная. И бонусы регулярно.

– А у нас от начальства премию не дождёшься.

Девушка хмыкнула снисходительно, смерила взглядом его, потом Сергея.

– Кто на что учился. У референта работа ответственная, требующая высокой квалификации. А вы – Сашок и Серёга, я правильно запомнила имена?

Сашка помедлил, кивнул неуверенно. И для Сергея кивок этот последней каплей стало. Не снисходительный тон незваной гостьи, не то, что поучала мужиков, на десять лет себя старших, словно пацанчиков, не прозвища, а то, что друг принимал всё это безропотно. В холуи себя, что ли, записал?

Не стесняясь больше, он сел, свесил голые ноги на пол. Чётко, с расстановкой выдал:

– Александр и Сергей, к вашему сведению. И мне вопрос можно? Какие именно высококвалифицированные услуги вы собираетесь боссу в рождественскую ночь оказывать?

В комнате было слишком темно, чтобы разглядеть, покраснела девушка или нет, услышав прозрачный намёк. Сергею хотелось, чтобы покраснела.

Людмила медленно поднялась со стула. Бросила холодно и резко:

– Все, какие потребуются. А вы что, надеетесь составить конкуренцию? Не получится, не тот у вас «профиль». Спасибо за гостеприимство! – и шагнула к двери, не обращая внимания на новый раскат грома.

До Сашки наконец дошло. Он вскочил, бросился к Сергею:

– Ты чего?! Совсем сдурел?! А ну ложись и спи! – толкнул в грудь, заставив опрокинуться. Обернулся к девушке: – Людмила, вы на него внимания не обращайте! Слабый он на голову. Чуток выпил, и развезло.

Девушка презрительно фыркнула:

– Я и вижу! – громко хлопнув дверью, выскочила из комнаты.

Сашка побежал следом.

Вернулся он минут через пять, весь залепленный снегом. С порога укоризненно попенял:

– Серёга, ты вроде умный, а дурак дураком. Чего ты до девки прицепился? Тебе не одинаково, чем она бабло зарабатывает? Не понимаешь, что ли, где мы, и где она? Вот звякнет Вэвэ моему шефу в контору, меня враз пинком под зад отсюда вышибут. Думаешь, легко это место получить было? – Уже миролюбиво добавил: – Обошлось вроде. Пообещала, что жаловаться не будет, даже позволила проводить себя до дому.

Сергею и самому было неловко за глупую выходку. И что это на него нашло? Верно говорят, водка – зло. А если с виски мешать – зло вдвойне.

– Хочешь, извинюсь перед ней? – предложил. – Завтра.

– Нет уж, лучше помалкивай. С хозяевами я сам общаться буду. – И уже укладываясь спать, вздохнул мечтательно: – А девка красивая. Будь я на месте Вэвэ, тоже такую секретаршу мимо не пропустил бы…

Утром Сергей проснулся от зычного голоса друга:

– Подъём! Как там, у Пушкина? «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, а нынче…»

А нынче – с синего-синего неба светило солнце, выпавший за ночь снег был таким белым, что резало в глазах. И морозец стоял настоящий, рождественский.

– Я боялся, дорогу заметёт, – объяснял Сашка, отпирая ворота, – но ничего, обошлось. Только вдоль забора сугробы почистим. Проштрафился ночью – теперь будешь пахать у меня.

Едва створки разошлись, Сергей убедился – попахать и в самом деле придётся. Утренняя гимнастика, так сказать. Часика на два. Или на три.

– Ну, чего ждём? За работу! – скомандовал Сашка и вонзил лопату в перегородивший дорогу сугроб.

Рекс на призыв откликнулся первым. Радостно тявкнул, прыгнул на самую верхушку сугроба, утонул в нём по грудь, рванул вперёд, разбрасывая в стороны снежные гейзеры… И вдруг словно застрял. Зарычал, шерсть на загривке поднялась дыбом.

– Ты что там увидел? – удивлённо окликнул его Сашка.

Пёс будто ждал этого вопроса. Попятился, развернулся на месте, стремглав кинулся назад в ворота и дальше – за сторожку. Кто его собачьи мысли поймёт? Блажит. Может себе позволить. Ему пьяную болтовню отрабатывать не надо.

Снег был лёгким, как пух. Слишком лёгким – не хотел держаться на лопате, взлетал искрящимися султанчиками при каждом броске. Звонко скрипел под ногами. Потому другой то ли скрип, то ли хруст Сергей услышал, лишь когда дошёл до чистого асфальта. И тут же увидел, как сыплется снег с ветвей старого тополя. А ветра нет…

– Осторожней! – крикнул, сам не понимаю, чего испугался.

Сашка, орудующий лопатой вдоль другой обочины, оглянулся, успел заметить движение, проворно отскочил назад… Вовремя! Хрустнув пистолетным выстрелом, тополь рухнул поперёк дороги, подпрыгнул от удара. Ствол переломился в двух места, толстенная нижняя ветвь отлетела в сторону, хлестнула по асфальту у самых ног Сергея.

– Ау! – Сашка схватился за лицо. – Блииин!..

– Что?!

– Да щепка! Поцарапала наверное. Жжётся… – он зачерпнул снег, приложил к щеке. – Какого фига оно упало?!

Сергей подошёл к исковерканному дереву, потрогал свежий излом.

– Сухое, потому и упало. Давно спилить нужно было.

– Да летом вроде зелёный стоял. Неужели замёрз? Или в него молния ударила?

– От молнии ожог был бы.

– Ладно, не важно. Работы нам добавилось, вот это мне понятно. Хорошо, что бензопила есть.

Развернулся и пошёл к воротам. Вслед за ним, словно привязанный к унтам, зазмеился позёмок. Сергей ещё раз удивился – ветра нет, а позёмок есть.

Вэвэ выбрался на свет божий, когда солнце давно миновало зенит, и тени от сосен расчертили снег синими полосами. Сергей как раз заканчивал чистить поселковую улочку, когда услышал зычное:

– Милка, хватит в постели валяться! Глянь, красота какая! Выходи, в снежки поиграем, бабу слепим!

Он грузно скатился с крыльца, зачерпнул обеими руками снег, начал растирать плечи, толстую, как у быка, шею. На этот раз дублёнки на нём не было. Как и галстука. Унты, спортивные штаны, голый торс. Такой себе остепенившийся, набравший вес и авторитет качок. Смешным и нелепым сегодня он не казался.

Людмила выглянула из дверей. Постояла, зябко кутаясь в шубку, спустилась к хозяину. Сейчас, при свете дня, Сергей наконец-то смог её рассмотреть. Прав Сашка, не секретарша, а модель. Разве что росточком невелика.

Вэвэ тем временем слепил снежок и – бац! Сергей слишком поздно увидел, что метит тот вовсе не в столб, не в торчащую неподалёку абрикосину – в него! Не успел уклониться и заработал прямёхонько в лоб. Снежная пороша залепила глаза, Сергей уронил лопату, принялся поспешно оттирать лицо. Повезло, что снег рыхлый, пушистый, – не больно.

Едва протёр глаза, как второй снежок угодил – в живот. А Вэвэ командовал:

– Милка, кого ждёшь? Фигач по нему!

Но у девушки снежок не получился, рассыпался на лету.

– Варежки сними, когда лепишь! Да подойди ближе, а то не докинешь. – И уже Сергею: – А ты на месте стой, не вертись, гондурасец!

Изображать из себя мишень не хотелось. Но если послать Вэвэ подальше и уйти – у Сашки неприятности точно будут. Оставалось взять лопату наперевес и защищаться – а-ля «хоккейный вратарь».

Людмила меж тем послушно стащила варежки, подошла к кованой калитке. Наклонилась, зачерпнула пригоршню снега… И взвизгнула, схватилась за руку, судорожно отдирая что-то.

– Что там такое? – шагнул к ней хозяин.

– Не знаю! Руку жжёт! Больно!

Она присела, прижимая раненую ладонь к груди и тихонько подвывая.

– Дай! – Вэвэ взял девушку за руку. Взревел: – Сашок, мать твою, какого у меня на участке стекло битое валяется?!

Оторопевший Сашка выскочил из-за сторожки, растерянно почесал затылок.

– Не может такого быть, Владимир Вас…

– Убрать немедля! Аптечка у тебя есть? Тащи!

Вэвэ увёл плачущую Людмилу в дом, Сашка с аптечкой побежал следом. На ходу бросил Сергею:

– Ну ты глянь там, обо что она укололась.

Сергей вошёл во двор, наклонился, рассматривая бороздку в снегу, недолепленный катыш. Потом присел. Стекла видно не было. Ни стекла, ничего другого постороннего. Исключительно снег.

Он хотел зачерпнуть это дело лопатой, да и забросить от греха подальше, как вдруг что-то шевельнулось. Микрохолмик снега рассыпался? Похоже было именно на это. Но тут шевельнулось снова – в том самом месте.

Сергей осторожно поддел невидимый предмет рукавицей. Замер, стараясь разглядеть. Ничего кроме снега. Рыхлого, распадающегося на отдельные снежинки.

Одна из них шевелилась.

Накануне вечером, раскладывая свой нехитрый скарб по полочкам, он случайно наткнулся на лупу. Тогда удивился – зачем она охранникам? Теперь лупа оказывалась как нельзя кстати. Придерживая снежинки второй перчаткой, чтобы не рассыпались, Сергей поспешил в сторожку.

Сашка вернулся минут через десять.

– Ну что там было, нашёл? Блин, у неё вся ладонь красная и в точечках, будто иголкой кололи.

– А ты посмотри, – Сергей протянул другу лупу.

Посмотреть было на что. На первый взгляд – обыкновенная снежинка-дендрит, довольно крупная, почти сантиметр в поперечнике. Но только на первый! Два её лучика были отломаны полностью, три значительно укоротились. Лишь один уцелел в первозданном виде. Его веточки-отростки не были спаяны монолитно. Скорее, это походило не на один кристалл, а на целое семейство пластинок и иголок, соединённых друг с другом чем-то похожим на шарниры. И отростки-иголки продолжали двигаться!

Сашка охнул.

– Это что за жук?!

– Не жук, снежинка такая странная.

– Да брось ты, оно же живое, и не тает! Откуда эта гадость взялась? Ужалила девку… А если оно ядовитое?

– Покажи-ка свою щёку, – Сергей отобрал назад лупу, поднёс к лицу приятеля. Так и есть, на щеке – звёздочка из шести тёмных точек. – Там, у дерева, тебя тоже она цапнула.

– Ах ты ж...

Сашка не договорил, бросился к кладовке. Вернулся с молотком, и прежде, чем Сергей успел что-то предпринять – хрясь! – по рукавице, на которой конвульсивно подёргивался дендрит.

– Стой! – Поздно. На рукавице не осталось ничего. Лишь мокрое пятнышко. – Видишь?! Она всё-таки была изо льда! Ты разрушил кристаллическую структуру центрального шестиугольника, и вода тут же перешла из твёрдого состояния в жидкое. Мы могли такое научное открытие сделать…

– Туда ему и дорога! Снежных жуков мне только и не хватало на дежурстве.

В начале января день короткий. Недавно полдень был, а вот и солнце село, и вновь ночь приближается. Сашка ходил хмурый. «Снежный жук» оказался самой малой неприятностью, выпавшей на праздничный рождественский день. Во-первых, у «копейки» сдох аккумулятор: вчера работал замечательно, а за ночь умудрился разрядиться в ноль. Во-вторых, Рекс пропал. Минуту назад носился по посёлку, лаял невесть на что, как оглашенный, и вдруг – нет его. На зов не откликается, жрать не идёт. И в-третьих, Вэвэ приспичило париться, пришлось топить баню. Так что когда приятели наконец-то сели ужинать, настроение к застольным беседам не располагало.

Наверное, поэтому они услышали слабый вскрик.

– Людмила кричит? – Сергей вопросительно посмотрел на друга.

– Ага. Вэвэ развлекается, – отмахнулся тот. – У богатых свои причуды. Не обращай внимания. Сейчас дохамаем, фонари возьмём, и собаку искать…

Он не договорил – крик повторился. Отчаянный, полный ужаса. И в нём ясно слышалось – «Помогите!»

Сергей вскочил из-за стола.

– Не вмешивайся! А то мы и виноватыми окажемся, – попытался остановить его Сашка. Но Сергей уже натягивал ботинки, хватал с вешалки куртку…

Добежали они одновременно – Сашка и бегал лучше, и где именно стоит баня Вэвэ знал, потому догнал друга без труда. И оба едва не налетели на ползущую по дорожке девушку. Вернее, она не столько ползла, сколько извивалась, корчилась от боли. Банная простыня развязалась, лежала рядом комком, а ноги чуть ли не до самых ягодиц, руки по локоть были залеплены снегом.

– Ты что?! – охнул Сашка. Подскочил, подхватил на руки… и не удержал, выронил: – Бли-и-ин!

А Сергей осознал внезапно – ноги и руки девушки облепил не обычный снег – живые дендриты! Десятки, а может и сотни.

Сообразил, что делать, он мгновенно. Натянул рукавицы – благо, из карманов не вытащил после дневной снегоуборки – осторожно поднял уже почти и не стонущую девушку. Скомандовал другу:

– В баню!

Решение было единственно верным. До строжки бежать через пол посёлка, а дверь предбанника – в пяти метрах. Но и этих пяти оказалось достаточно, чтобы несколько дендритов перепрыгнули на рукава его куртки, а один сумел забраться в рукавицу. Сергей стиснул зубы от невыносимо жгучей боли, когда тот запустил лучики-жала под кожу.

Он понёс Людмилу прямиком в парилку, уложил на полок. Здесь было жарко невыносимо, ледяные кристаллики дендритов не могли не растаять при такой температуре. Но не таяли... И отрываться от кожи не желали, ломались, но продолжали цепляться.

– Да блин же! – Сашка в сердцах выхватил из тазика замоченный веник, стеганул по бедру потерявшей сознание девушки. Ещё раз, ещё! Ледяная пыль брызнула в стороны, Сергей отшатнулся инстинктивно, защищая глаза. И сообразил – не жжёт!

– Сашка, они в воде растворяются! – закричал радостно. Зачерпнул ковшиком воду из кадки, плеснул на руку Людмиле. Точно!

Спустя пять минут от дендритов не было и следа. Людмилу вынесли в предбанник, замотали в простыни, уложили на лавку. Она дышала мелко и часто, ноги и руки конвульсивно вздрагивали, смотреть, во что они превратились, было жутко… И только тогда Сергей спохватился:

– А этот Вэвэ где? Он ведь тоже парился?

Сашка озадаченно посмотрел на него. Охнул.

– Мы ж её на улице нашли, голую. Значит, Вэвэ в снегу купаться побежал, а она следом. Бли-и-ин…

Он бросился к двери, передумал, вернулся в парилку, вооружился ковшом с водой и веником, и лишь затем вышел наружу. Сергей поспешил за ним.

Вэвэ они нашли быстро. Тот и десяти шагов от порога бани не сделал – нырнул в огромный пушистый сугроб, расплескав его своей тушей… Да там и остался.

– Владимир Васильевич? – Сашка присел рядом, осторожно тронул за руку. – Владимир Васильевич, вам плохо?!

Толстяк не шевелился. Тогда и Сергей подошёл. Снял перчатку, ткнул пальцами в синюшно-белое тело. Холодное и твёрдое, как деревяшка. Ни одного дендрита на нём не было.

– Он мёртвый. Насквозь промёрз.

Сашка вытаращил округлившиеся от ужаса глаза.

– Ты соображаешь, что говоришь?! Это же Вэвэ! Если с ним что случится, меня живьём закопают! И тебя в придачу! – Схватил тело за руки: – Помоги!

Нести Вэвэ было тяжело даже вдвоём. В дверях предбанника Сергей споткнулся, не удержал, выронил ношу. «Бум!» – ноги толстяка деревянно стукнулись об пол.

– Осторожно! Клади его на лавку!

– Ему и на полу не плохо.

Сашка хотел возразить, передумал, опустил хозяина на пол, бросился шарить по карманам висящей на вешалке одежды:

– Где его телефон? В скорую надо звонить, срочно!

Как назло, телефона при себе ни у кого не оказалось. Обескураженный, Сашка развёл руками, посмотрел на друга:

– Придётся в сторожку идти. Ладно, ты с ними побудь, а я побежал.

– А дендриты?

– Кто?

– Снежинки эти. Если нападут?

– Да ну, я же не голый! Замотаю лицо полотенцем и – бегом! Не догонят.

– Угу… – Сергей спохватился, когда дверь хлопнула: – Воды хоть возьми!

Пока набрал ковш, выскочил наружу, Сашка был уже далеко, нёсся во всю прыть по улице. А в следующий миг Сергей узнал, каково это, когда кровь стынет в жилах.

Над крыльцом трёхэтажного особняка Вэвэ горел фонарь. Второй – у калитки. Третий – над входом в баню. Большая часть двора тонула во мраке. Потому Сергей увидел ЭТО, лишь когда оно перевалило через забор, на освещённую улицу. Искрящийся в свете фонарей смерч из тысяч – десятков тысяч?! – ледяных кристаллов. Он двигался вполне целенаправленно – вдогонку за убегающим человеком. И гораздо быстрее, чем тот. Только что их разделяло двадцать метров, а уже – десять, пять…

– Сашка! – заорал Сергей. И тут же увидел – не все дендриты улетели. Снег вокруг баньки внезапно заструился позёмком, облако приподнялось над сугробами, словно кобра, готовая к броску. И целилась эта «кобра» прямиком в него.

Он опередил её на доли секунды. В захлопнувшуюся дверь ударило, заскрежетало, заскребло крохотными коготками. Сергей задвинул засов… и сообразил вдруг: лавка, куда они уложили девушку, – пуста!

Испугаться как следует он не успел. Дверь в парилку приоткрылась, оттуда выглянуло испуганное лицо:

– Сергей, я здесь! Идите сюда!

Людмила куталась в простыню, но на голых руках следы укусы видны были очень хорошо. Кожа будто усохла, превратившись в пергамент.

– Как ты… вы себя чувствуете?

– Руки и ноги болят, и голова кружится. Но это ничего, пройдёт, правда? А где Александр?

– Он в сторожку побежал, звонить. Скорую вызвать… и вообще.

Сергей старался не думать о ледяном смерче. Нельзя о таком думать, нельзя! Сашка сильный, спортивный, он обязательно добежит.

Девушка опустилась на полок. Сергей помедлил, тоже присел – с противоположного края. Снял куртку. Подумал, что всё равно упарится. Но возвращаться в предбанник не хотелось.

– Владимир Васильевич… он умер, да? – тихо спросила девушка.

Сергей только плечом дёрнул.

– Зачем он в снег полез? И меня заставлял. А я холод не люблю! Он и в доме вечно окна открывает, «проветривать», а я мёрзну. Когда эти штуки меня за ноги схватили, я так испугалась! Меня в детстве пчела как-то ужалила. Но это больнее…

Жара в парилке спадала. Слишком уж быстро! Понятно, что дров в печь никто не подкидывает, но тем не менее… Пришлось выскочить в предбанник, принести одежду Людмилы. А потом помочь ей одеться – то ли обожженные, то ли обмороженные руки девушки плохо слушались. И ноги едва держали. Когда они вновь сели на полок, то отодвигаться друг от друга не стали.

– Сергей, у вас часы есть?

– А?

– Скорой от города сюда самое большее, полчаса ехать. Ваш друг, он ведь вызвал скорую? Как вы думаете, полчаса прошло?

Полчаса прошло наверняка. Куда больше, чем полчаса. Но Сергей промолчал. Девушка, не дождавшись ответа, нахохлилась.

– И почему я телефон в доме оставила? Всё Владимир Васильевич – не бери, говорит, в баню! Мол, в самый неподходящий момент кто-то позвонит… Но за нами ведь всё равно приедут? Нас найдут и спасут, правильно? Рано или поздно!

Или поздно… Сергей задрал голову, прислушиваясь к шороху на крыше. Знакомое царапание ледяных коготков. Когда-то в юности он мечтал заняться наукой, сделать открытие. Позже, повзрослев, постарался выбросить эти глупости из головы. А когда почти получилось – нате вам, мечта осуществляется. Сделал-таки открытие, нашёл дендритов. Вернее, это они его пытаются «сделать»…

– Людмила, извините за то, что я вас вчера обидел, – попросил неожиданно для самого себя. – Глупо получилось.

Девушка взглянула на него. Улыбнулась кисло.

– На правду не обижаются. Те самые услуги тоже оказывать приходилось... А я ведь школу с золотой медалью, иняз с красным дипломом окончила. И что дальше? В школе преподавать, копейки считать? У меня богатеньких родителей нет, самой зарабатывать приходится. Вот и заработала… – и всхлипнула.

Сергей удивлённо взглянул на неё. Заговорил, чтобы хоть как-то отвлечь:

– Надо же, иняз с красным дипломом! А для меня английский всегда камнем преткновения был. Я из-за него в аспирантуру после физмата не поступил. Работать пошёл, думал годик-другой подучу. А оно не так вышло. Жена, семья, деньги нужны… А! – махнул рукой.

– Так ты физик?! – встрепенулась девушка. Не заметила, что перескочила в обращении на «ты». А Сергей только рад этому был. – И ты можешь объяснить, что это за штуки? Откуда они взялись?

– Понятия не имею. Неизвестное науке явление. Я их дендритами называю, потому что они на снежинки похожи. Из ледяных кристаллов состоят.

– Ледяные? Почему они тогда в баню лезут? Здесь же тепло, они растают!

– Не обязательно. Лёд – интересное вещество. Насколько я помню, известно пятнадцать различных его кристаллических структур. А неизвестно? Видимо, у дендритов температура плавления достаточно высокая, чтобы использовать тепловую энергию для подзарядки своих аккумуляторов или что там у них. Баня – это тепло. И люди – тепло. Кушать они сюда прилетели, так сказать.

Он мысленно ругнул себя за последнюю фразу. Руки у девушки и в самом деле выглядели обглоданными.

Людмила поёжилась, придвинулась ещё ближе.

– Серёжа, а если… никто не придёт на помощь? Что мы будем делать?

– Подождём до утра. В бане тепло, не замёрзнем. И вода в бочке – от дендритов отбиваться. Они в воде растворяются, это уже проверено.

– А потом?

– Потом видно будет. Утро вечера мудренее.

И, решившись, обнял девушку. Она не возражала.

Сергей уверен был, что не заснёт до утра. Какой сон, когда за дверью лежит труп, а над головой скребутся крохотные убийцы? Но тёплая, влажная темнота бани убаюкивала. И мягкий девичий бок под рукой. Сам не заметил, как поплыл, покачиваясь на волнах. Дальше… дальше… дальше…

– Сергей!

Его тряхнули так, что едва с полка не свалился.

– А? Что?!

– Смотри!

Сначала он услышал – шуршание сделалось громче и ближе. Как будто дендриты скреблись во внутренностях пузатой чугунной печи. Но ведь это невозможно!

А затем Сергей опустил глаза ниже. И понял – возможно! Из приоткрытой дверцы поддувала один за другим выкатывались еле различимые в темноте ледяные «жуки». Гуще, гуще…

Людмила тоненько взвыла. И сонная одурь прошла.

– Ах вы ж гады!

Кадка стояла у самой печи, и главным теперь было не дать дендритам отрезать себя от оружия. Сергей вскочил на полок, дотянулся – вот напасть, ковшик в предбаннике остался! Зачерпнул воду рукой… пальцы скользнули по ледяной корке! Баня выстыла напрочь.

Нет, шалишь, корочка тонкая. Сергей пробил её кулаком, зачерпнул воду, плеснул вниз, на поддувало, на пол вокруг печи. Попал.

Но дендриты сыпали сплошным потоком, точно мешок прорвался. Тут же разбегались по углам, некоторые взлетали, норовя атаковать. Если отрежут от двери…

– Серёжа, бежим скорее! – Людмила тоже поняла нерадостную диспозицию. – Они нас съедят!

– Уходи, я следом. Задержу их немного. До дома дойти сможешь?

– Да. Только к дому не надо! Там джип возле ворот стоит, мы уедем!

Правильно! Сергей словно воочию увидел огромного чёрного монстра. Вчера Вэвэ так спешил Рождество встретить, что машину в гараж не загнал, бросил у ворот. Ночная метель джип изрядно замела, Сашке чистить пришлось. Другу такую ответственную работу он не доверил, понятное дело. Но как бы то ни было, сейчас джип был полностью свободен от снежного плена, и предложение девушки казалось вполне логичным. Как он сам не додумался?

– Запасные ключи в бардачке, я знаю, – Людмила приоткрыла дверь, готовая выскользнуть в предбанник. – И водить я умею. Эти дендриты, они же нас не догонят, да?

– Да! Беги уже!

Стайка «жуков» юркнула между ног у девушки. Людмила вскрикнула, неуклюже кинулась прочь. Сергей ухватил бочку обеими руками, поднатужился, наклонил. И от души плеснул на ледяных налётчиков.

Десятка два расплавились сразу же, столько же лишились части крылышек-лапок, запрыгали блохами, плюхаясь назад на мокрый пол и подтаивая ещё сильнее.

Однако собратья их и не думали отступать.

– Нате ещё!

Где-то на периферии сознания тенькнуло запоздало – идея с джипом не так уж и хороша. Что-то они упустили. Он упустил… Но соображать, что именно, было некогда. Очередная порция сыпанула из поддувала, и пол начал покрываться ледяной корочкой. Выстуживают… Сергей вновь плеснул из бочки.

Потом пришлось проделать эту операцию в третий и в четвёртый раз. То ли инстинкт самосохранения у дендритов отсутствовал, то ли жажда тепла и энергии пересиливала, но они продолжали сыпать и сыпать. С одной стороны это было хорошо – он действительно сумел задержать их. Но с другой… Большинство дендритов гибло, но те, кому удалось просочиться, карабкались на полок, где сидел Сергей, самые проворные пытались взлетать и атаковать сверху. А единственной защитой была вода. Уже почти ледяная. Рукавицы промокли насквозь, куртка, брюки тоже намокли, в ботинках чавкало, и пальцы сводило от холода. Сколько времени длилось сражение? Пять минут? Больше? В любом случае Люда успела добежать до машины и завести её, развернуть.

Опять тревожно тенькнуло. Сергей отмахнулся: глупости, джип – хорошая идея. Лишь бы девчонка не упала по дороге.

Задерживаться в бане дольше становилось опасно, вода плескалась уже на самом донышке кадки.

– Получи фашист гранату!

Сергей что было силы пнул её ногой в сторону входа, «проплавляя» себе путь к отступлению. И не дожидаясь, пока враг выморозит мокрую дорожку, метнулся прочь из парилки, сквозь предбанник, наружу.

Джип стоял на том самом месте, где Сергей видел его днём. Тёмный, молчаливый. Словно никто и не собирался его заводить…

Не собирался или не смог?! У Сашкиной «копейки» аккумулятор «сам собой» разрядился за одну ночь. Аккумулятор – источник энергии.

– Люда! – заорал Сергей.

И тут же ощутил, как что-то коснулось мокрой штанины. Позёмок струился следом за ним из распахнутой двери бани. Второй начинал ссыпаться с крыши.

Расстояние до ворот не многим больше, чем до крыльца дома. Но если бежать туда, то путь к дому дендриты отрежут. А мёртвая машина – слишком слабая защита. Никакая защита!

– Люда! Уходи оттуда!

Темно, не разобрать, есть ли кто в салоне. А если она и там, то не факт что жива…

Сергей рванул к дому.

Снежная кобра поднялась на дыбы. Нет, это была не кобра, дракон! Высосанная из банной печи энергия добавила дендритам и силы, и скорости. Но всё же Сергей успел – тех секунд, пока два позёмка сливались воедино, ему хватило, чтоб оббежать дом, взлететь на крыльцо…

– Серёжа!

В последний миг он оглянулся. Люда сидела в машине, смотрела на него…

Потом одна из «голов» дракона упала на неё сверху. И Сергей захлопнуть за собой дверь.

Он опустился на пол, стараясь унять колотящееся от бега и ужаса сердце. Не думать, не думать, что творится сейчас снаружи, у джипа. Он всё равно ничем не помог бы. Хорошо, хоть сам спасся. Эх, Сашка дурак! Не к сторожке бежать нужно было, сюда. Здесь ведь тоже телефон есть. Целых три телефона, по крайней мере! Осталось их найти и позвонить.

Первый он нашёл сразу – на тумбочке в коридоре. Скорее всего, аппарат принадлежал Вэвэ, так как и цветом и размером весьма напоминал хозяйский джип.

Телефон был выключен. Сергей потискал кнопки и так, и эдак – безрезультатно. Да что за напасть? Ладно, поищем городской.

За городским пришлось подняться на второй этаж. Пока Сергей обшаривал комнаты, мокрая штанина успела задубеть, пальцы ног потеряли чувствительность. Обморозиться не хватало…

Стационарный телефон стоял, как ему и положено, на письменном столе в кабинете. Новенький, дорогой, с беспроводной трубкой, сенсорным дисплеем. Он тоже был выключен. И включаться не желал.

Сергей повертел трубку в руках. Открыл крышку, извлёк аккумулятор. Источник энергии… Но как же так?!

Он знал ответ. «…он и в доме вечно окна открывает…» Разумеется! Не может в доме, – в этом доме! – быть так холодно. Если его не вымораживают.

За спиной тихо зашуршало. Сергей обернулся.

«Голова дракона» втягивалась в открытую дверь кабинета. Поднялась к потолку, растеклась, готовая атаковать.

– Нет, – просипел Сергей, – не надо...

Ясное дело, дендриты его не послушали.

Лежать в глубокой норе, вырытой под наваленным за сторожкой сугробом, было мягко и тепло. Ничем не хуже, чем на подстилке в вольере. И куда безопаснее. Снаружи давно начался день, светило солнце, всё выглядело спокойным, обыденным. Но чутьё подсказывало – это ловушка, враг по-прежнему здесь. Враг, какого не напугаешь лаем и оскалом зубов, не укусишь. Слишком сильный, чтобы вступать с ним в драку, и слишком быстрый, чтобы пытаться убежать. Враг, от которого можно только спрятаться. Чутьё не подводило Рекса ни разу. Чутьё говорило – затаись и жди!

За забором громко просигналил автомобиль. Затем – снова, долго и требовательно. Но человек в чёрной куртке с надписью «ОХРАНА» на спине, что лежал в пяти шагах от сторожки, не шевельнулся. Зато ожил снег, собравшийся вокруг его головы. Сдвинулся, заструился, закружился искрящимся вихрем. Легко перепрыгнул через ворота. Ведь там появился ещё один источник тёплой энергии. Опасной, но совершенно необходимой, чтобы оторваться от негостеприимной, переполненной смертоносной жидкостью поверхности планеты. И рой вернётся туда, где на самой границе атмосферы и космоса живут ледяные скитальцы, занесённые в этот мир хвостатой кометой.

Серебристое облако спешило домой, к своим собратьям.

Здравствуй, миR!

«Файрик» закончился у всех одновременно. Я понял это, когда Сейлор вырвала у меня из рук банку, приложилась к ней жадно и тут же взвыла от досады. Повернулась к Марьяше, но та, запрокинув голову, тоже вытряхивала на язык последние капли.

– Вот жопа!

Сейлор размахнулась так, что едва не задела меня по зубам, швырнула банку в стоявшую неподалёку урну. Не попала. Банка стукнулась о край урны, звякнула, отлетела на газон.

– Зачем соришь? – поинтересовалась Марьяша.

– Достало!

Марьяша неодобрительно покачала головой.

– Сорить нехоро…

– А я говорю – достало!

Сейлор зло сжала губы и запулила вторую банку. И опять не попала. Теперь на газоне валялись два «файрика». По мне, так пусть бы и лежали. Даже красиво – чёрно-алое на ярко-зелёном. Завтра утром джумши всё равно уберут.

Но Марьяше такой натюрморт не понравился – подвинутая она на биологии, экологии и прочей фигне. Встала, неторопливо продефилировало к урне, опустила в неё свою баночку. Затем шагнула на газон, наклонилась. Юбка – то, что Марьяша носит в качестве юбки – вздёрнулась, демонстрируя округлую, успевшую загореть в солярии попу и сверкающе-белую полоску трусиков. Сейлор хихикнула, а я ощутил, как становится тесно в ширинке.

Марьяша выпрямилась, сделала ещё шаг, наклонилась за последней банкой. Хе, оказывается, не одни мы любуемся представлением. Проходивший по аллее дядька, воровато косясь в нашу сторону, ловил попку Марьяши экраном айфона.

– Эй, педак, ты что там вытворяешь? – окликнул я его.

Дядя сунул айфон в карман, заспешил прочь. Успел сделать пару снимков или нет? Догонять, проверять мне было лениво.

Мне, но не Сейлор. Девушку как ветром с лавки сдуло.

– Эй ты, педофил долбаный! Ты какого хрена на мою подругу зырил?

В три прыжка она догнала не в меру любопытного дядю, ухватила за рубашку. Тот дёрнулся, пытаясь высвободиться, но Сейлор вцепилась, что репей. Хоть и тощая, как щепка, и росточка среднего, но отчаянная!

Зато дядя струхнул. Ему б сейчас стоять, да оправдываться, втянув голову в плечи. И ничего б ему не было. Айфон разбили бы в крайнем случае – не фоткай, чего не надо!

Дядя поступил иначе:

– Да отцепись ты, мелюзга! – резко обернулся, саданул девчонку пятернёй в грудь.

Не саданул, скорее толкнул. Но ей хватило. Рубашка треснула, разрываясь, Сейлор отлетела, шлёпнулась задницей на тротуарную плитку.

Как не лениво мне было, но ничего не поделаешь – наших бьют! Я вскочил со скамейки… Однако моё вмешательство не потребовалось.

– Йая!

Оглушительный вопль заставил всех, кто был в эту минуту в парке, оглянуться. Марьяша, только что стоявшая возле урны, летела на подмогу. Да, именно летела в громадном прыжке. Хрясссь! Дядька не успел увернуться – мускулистая, тренированная нога Марьяши врезала ему по почке. Дядька упал на четвереньки, попытался было подняться, но тут же получил под рёбра. А потом Марьяша снова подпрыгнула и саданула его пятками по хребту, впечатывая обидчика подруги в тротуар. Ох, люблю смотреть, как она дерётся! В спортзале понаблюдать, как мускулы качает, тоже ничего. Но драка – вообще лучше любого кино.

Сейлор не стала рассиживаться, подскочила, врезала дядьке каблуком в рожу, так что кровянка брызнула. И понеслось! Девчонки молотили упавшего с двух сторон, и неизвестно, от кого ему больше доставалось. Конечно, у Марьяши ноги сильнее, зато обуты в мягкие кроссовки, а у Сейлор – берцы с железными набойками на каблуках.

Людей в парке было немного, и едва первое замешательство, вызванное криком Марьяши, прошло, все дружно вспомнили о неотложных делах и заспешили кто куда, лишь бы подальше от нашей скамейки. Впрочем, нет, не все. Трое осторожно подкрадывались, держа перед собой айфоны. Значит, уже к вечеру драчку в инет сольют, как без этого? Я б и сам поснимал, да лениво…

Над головой застрекотало. Оперативно работают. Интересно, вызвал кто из зевак или сами засекли? На газон, приминая траву, опустился синий, лупоглазый, похожий на стрекозу винтач с белой надписью «POLICE» на фюзеляже.

– Эй, малолетки, кончай развлекаться! – гаркнули в мегафон.

Ясное дело, девчонки и ухом не повели, продолжали методично пинать дядьку. Тот больше не пытался подняться, только голову руками прикрывал.

Два полицая в полной экипировке – даже забрала опущены – выпрыгнули из «стрекозы», неторопливо подошли.

– Ну и что это такое? – полюбопытствовал один.

– Он мою подругу ударил! – тут же отозвалась Марьяша.

– Педофил долбанный! – поддержала Сейлор.

Полицай неуверенно положил руку на пристёгнутую к поясу дубинку. Убрал. Была б между взрослыми пацанами потасовка, он бы отвёл душу. Но на детей кто руку поднимет, да ещё при свидетелях?

– Ладно, девчонки, хватит, – предложил он примирительно, – а то забьёте до смерти, не ровен час. И кто отвечать будет?

– Ты, морда синяя, и ответишь! – пообещала Сейлор. – За то, что педаки у тебя по улицам ходят!

Полицейский вновь положил руку на дубинку.

– Что, так и будете стоять, пока мужика не убьют? – не выдержал один «снимальщик». – Вы девок хоть в сторону оттащите!

– Умный, да? А сам меня после в инет сольёшь? Дураков нет, мне пенсию ещё долго зарабатывать.

Второй полицай повернул забрало в мою сторону:

– Твои подруги? Ну останови их, а? Достаточно ему уже вломили.

Я пожал плечами. Вмешиваться в драчку было лениво. Но дядьке и в самом деле достаточно – под головой у него расплывалась лужа крови.

– Сейлор, хватит! Марьяша!

Марьяша оглянулась на меня, опустила занесённую ногу. Но Сейлор пришлось брать за плечи и оттягивать в сторону. Берцы её были заляпаны кровью.

– Пусти! – она даже брыкнуться попыталась.

– Забирайте его, что ли? – посоветовал я полицаям.

Ребята подхватили тело, потащили к вертолёту.

– У него там айфон с «весёлыми картинками», поглядите! – крикнул я им вдогонку. На всякий случай. Чтоб дядька, когда очухается, не вздумал жалобу на девчонок писать. Обвинение в педофилии – это вам не шуточки. Конвенция о правах детей, ля-ля, фа-фа – кастрируют, ойкнуть не успеет. Так что ему же лучше спустить дело на тормозах.

Полицейские исчезли в брюхе «стрекозы», она тут же залопотала пропеллером, разгоняя пыли и зевак с айфонами, оттолкнулась от лужайки. Минута – и нет никого.

– Гад! – Сейлор плюхнулась на скамейку. – Жалко, «синие» помешали, не успела набуцать ему, как следует.

– Нифига себе, «не успела»! – я присвистнул. – Да он на кровянку весь изошёл. Ты чего сегодня злая такая?

– Я же говорю – жопа полная! Осталось колёс наглотаться да с крыши вниз башкой!

Марьяша примостилась рядом с подругой, обняла, прижала к туго обтянутой майкой груди. Я позавидовал на миг. Ничего, вечером и мне перепадёт.

– А всё-таки, – я тоже присел, тронул Сейлор за плечо, – что случилось? Колись давай.

– Кураторша пообещала вчера, что хорошей характеристики Светке не видать, как своих ушей.

– Сука… Педофилка долбаная!

– Подумаешь, характеристика...

– Тебе, может, и «подумаешь»! – взвилась девушка. – А мне с ней куда? В джумши идти, тротуары мыть? Винтачи всяким придуркам заправлять? Уж лучше с крыши…

Возразить было нечего. Это нам с Марьяшой родители тёплые местечки прикупят. Сейлор своей мамашке и даром не нужна. Та ей даже карманных денег сверх установленного законом минимума не отстёгивает. А папашки у неё так и вовсе каждые два месяца меняются. Значит, придётся самой то ли в университет устраиваться, то ли работу искать. Вдобавок и внешности Сейлор неказистой. Невезучая, что тут скажешь! Подруг в классе – одна Марьяша, парни… Не знаю, что она со своей девственностью сделала, но подозреваю, парней – настоящих, а не силиконовых – у неё не было, пока Марьяша нас не познакомила.

– Я всю ночь ролики на «Рутюбе» смотрела, – продолжала Сейлор уже не зло, а как-то безнадёжно. – А чё, прикольно. Главное, залезть повыше. Летишь, летишь, а потом хрясь о бетон! И мозги в разные стороны.

– Перестань. Юсси что-нибудь придумает, – Марьяша нежно погладила её по коротким серенево-синим волосам. Посмотрела на меня: – Правда?

Я неопределённо дёрнул плечом. Что тут придумаешь? Предположил:

– Может, не напишет? Пугает только.

– Напишет, напишет, – отмела предположение Марьяша. – Эта если сказала, то сделает.

– А если поговорить с ней, попросить?

– Юсси, ты придурок или как?! – опять взвизгнула Сейлор. – Как я с ней поговорю, если я её в глаза не видела?

Я прикусил язык. В самом деле, глупость сморозил. Никто ведь не знает школьных кураторов. Даже родители.

– Юсси, – вновь заговорила Марьяша, – а ты ещё тусуешься с Каспером?

– Ну? – не понял, к чему этот поворот в разговоре, я.

– А ты его попроси. Пусть нашу кураторшу по базам пробьёт. Он ведь сможет?

И тут до меня дошло! Каспер – самый крутой хакер из тех, кого я знаю. Честно говоря – единственный хакер, кого я знаю. Выяснить личность человека, работающего куратором в школе у девчонок, он конечно сможет. Но…

Я нахмурился.

– Это же уголовщина. Знаете, что Каспер за такое потребует? И не дешёвку какую, а чтоб по-настоящему. Причём эксклюзив.

Сейлор улыбнулась, села прямо.

– Эксклюзив я ему добуду, не сомневайся!

Я хотел было спросить, где именно добудет. Но глянул в бледные, похожие на ледяные шарики глаза Сейлор, и передумал.

Прошлой осенью понадобилось мне посмотреть фильм по программе курса истории психологии. Фильм был так себе, скукотища. Интересного в нём всего и оказалось, что школу показывали, какой она была лет сто назад. Вроде и времени не так много прошло с тех пор, – это ж мои прадеды в такой учились, – а выглядит, будто каменный век, джунгли первобытные. Детворы в классах – как сардин в банке, одеты по-чмошному, столов на всех не хватает, сидят по двое. На стенах вместо проекционных голоэкранов – картонки размалёванные, доска чуть ли не деревянная. И вместо айпадов у ребятни на столах макулатура лежит, талмуды бумажные. И не по одному, по целой сумке такой макулатуры тягать приходилось на собственном горбу.

Но это ещё не самая жесть. Там в каждом классе собственный живой учитель сидел – вот что меня больше всего поразило. Это где ж их столько набирали?

Сейчас не так. Классы просторные, светлые, в каждом не больше десяти учеников. Уроки транслируются на голопроекторы, задания – прямо на айпады. И уроки, и задания унифицированные, единые на всю страну, разработанные специальными институтами согласно закону о доступности и социальной справедливости образования, отвечающие всем требованиям занимательности, познавательности и этой, как там её… развивательности, что ли? У малышей в классах воспитатели из ювенальной полиции дежурят с электрошокерами наизготовку, чтоб не мешали те друг другу развиваться и познаваться. К старшим взрослые не суются без надобности – нечего провоцировать немотивированную подростковую жестокость, травмировать неокрепшую психику. И это правильно. Что старшеклассники натворить могут? Подраться? Так это лучше делать после уроков, на специально отведённой для этого «территории, свободной от взрослых». Аппаратуру побить? Какой придурок подобное делать станет, если везде камеры натыканы? С твоих же карманных денег и вычтут. И будешь потом не «файрики» и не травку, а палец сосать. И это ещё хорошо, если палец…

Учителя в школах остались, куда ж без них? Только они не учат, они контролируют процесс. За каждым классом закреплён куратор, обязанность которого следить, как ученики выполняют задания, как ведут себя на уроках и наверняка много ещё за чем. Куратор рекомендует перевести в другой класс, в другую школу, повысить или понизить доступный уровень. А в одиннадцатом классе куратор пишет на каждого итоговую характеристику, «путёвку в жизнь», как говорит мой папашка. Разумеется, главная задача выпускника – получить высокий балл на Едином Государственном Экзамене. Но баллы баллами, а характеристика характеристикой.

Ни в лицо, ни по фамилиям кураторов не знает никто – согласно того же закона о доступности и справедливости. И это правильно. К примеру, у кого-то отец – большой босс, а сыну куратор дурную характеристику писать вздумал. Папашка попросит такого не делать, куратор не посмеет отказать – и где тогда социальная справедливость окажется? А так – просить некого. «Образовательный процесс должен быть максимально объективен, а потому обезличен. Уровень знаний и социальной адаптации учащегося оценивает система образования в целом, а не конкретный её представитель…»

Именно эту статью закона мы собирались нарушить.

Против ожидания, с Каспером я договорился легко. Он не пытался уточнять, где я достану обещанную плату – не первый год тусуемся, знает, что я слово держу. К вечеру следующего дня у нас на руках были необходимые данные. Людмила Кудряшова (Олеговна), 57 лет, в сожительстве не состоит, детей нет. С голографии на нас смотрела унылая тётка, чем-то похожая на персонажей учебного фильма. Всё складывалось удачней, чем мы смели надеяться. Не нужно искать место для встречи, устраивать засады. Заявимся к кураторше домой – никто не помешает потолковать по душам.

Ещё день ушёл на приготовления и слежку за «объектом» – благо, «Комплект грабителя-налётчика» на Амазоне можно купить за копейки, а видеокурс «Гоп-стоп. Быстрое вхождение в профессию» вообще на халяву из инета скачать. Кураторшу мы подкараулили у подъезда. Стояли порознь – трое подростков сразу в глаза бросаются, а на одного никто внимания не обратит. А едва женщина к двери подошла, магнитный ключ вынула из сумочки – и мы тут как тут. На руках перчатки, чтоб «пальчиков» в квартире не оставить, маски на ходу натянули. Марьяша как всегда первая успела, придержала дверь. Кураторша оглянулась, почуяв неладное, а поздно! Мы уже в подъезде.

– Что вы…

И не успела договорить – Сейлор выхватила нож, щёлкнула, выпуская лезвие, приставила к горлу. Здорово получилось, как в кино.

– Не трепыхайся, если жить хочешь! Веди к себе.

Лицо у кураторши побелело враз. И стриженные под ёжик волосы вздыбились. Куда там трепыхаться! Я уж опасаться начал, не обмочилась ли она со страху. Покорно провела нас в лифт, поднялась на свой этаж. Дверь квартиры открыть не смогла, руки так тряслись, что связка с ключами на пол звякнула. Пришлось мне.

В квартире она немного ожила.

– У меня нет ничего ценного… – заблеяла.

Сейлор тут же заставила её умолкнуть – с размаху пятернёй по роже. Хорошо, что не кулаком. Женщина ойкнула, шлёпнулась задницей на линолеум. Марьяша тут же ухватила её за шиворот, поволокла в комнату. Сильная, сквозь водолазку видно, как бицепсы играют.

В комнате девушки водрузили кураторшу на стул, зафиксировали приготовленной для этого случая верёвкой. На перемазанный алой помадой рот налепили пластырь, чтоб не вякала. Мне и делать ничего не требовалось, лишь стоять и любоваться. И сожалеть, что не додумался представление на айфон запечатлеть.

Покончив с кураторшей, Сейлор отправилась изучать квартиру. Заглянула в спальню, в ванную, прошла на кухню. И тут же оттуда раздался радостный вопль. Девушка влетела в комнату с чёрно-белым котярой в руке. Глаза у кота были такие же огромные и перепуганные, как у его хозяйки.

Сейлор снова щёлкнула ножиком, поднесла остриё к котячьему пузу…

– Стой! – Марьяша рванулась к ней. – Котэ не тронь!

Сейлор растерялась, не зная, что делать. Кажется, придуманный ею план рушился.

– Котэ не тронь, я сказала!

В голосе Марьяши звенел такой металл, что боязно делалась – одно неверное движение, и порежешься.

– Не больно то и хотелось! – Сейлор отшвырнула кота в сторону.

Котяра присел на все четыре и тут же шмыгнул под шкаф. А мы остались стоять, таращась друг на друга.

С минуту в комнате висела тишина. Потом Сейлор махнула рукой на дверь в спальню:

– Пошли туда!

Едва зашли, зашептала ожесточённо:

– И что теперь делать? Как её запугать, если кота не трогать? Её же запугать нужно сначала, чтоб не артачилась!

– По-моему она и так чуть не обоссалась, – неуверенно ввернул я.

– Да, ты не знаешь, какая она упёртая! Просто так нипочём не согласится… – Сейлор вздохнула. И предложила: – Тогда резануть её немножко? Может она крови боится?

Идея мне не понравилась. Но чтобы возражать, требовалось придумать что-нибудь взамен. И тут меня осенило:

– Книги! У неё там полный шкаф бумажного хлама!

– И что?

Девчонки не поняли. Ох и тормозят они иногда. Ничего не поделаешь – гендерные особенности строения мозга, так что ли это называется? Пришлось разжёвывать:

– Какой нормальный человек будет держать у себя в квартире бумажные книги? Да ещё столько! Она их коллекционирует, это же ясно! А если коллекционирует, значит, дорогие.

– Юсси, ты такой умный! – восхитилась Марьяша.

А Сейлор и говорить ничего не стала. Метнулась в комнату, распахнула стеклянную дверцу шкафа, сдёрнула на пол целую полку, схватила первую попавшуюся книженцию – хрясь пополам! Тут и мы подоспели. Хрясь, хрясь, хрясь – две минуты, и пол под ногами был устлан макулатурой. Кураторша мычала, дёргалась, чуть стул не переворачивала. Проняло, правильно я сообразил.

– Ладно, хватит пока, – подняла руку Сейлор. И повернулась к кураторше: – А теперь слушайте внимательно. Мы не грабители, мы пришли не за вашими цацками и деньгами.

Она сделала эффектную паузу, как в кино. Кураторша внимала каждому её слову.

– Мы пришли попросить, чтобы вы написали характеристику одной девочке, выпускнице. Хорошую характеристику. Это ведь не трудно?

Кураторша помедлила. Кивнула неуверенно.

– Вот и замечательно. Пишите.

Марьяша схватила лежавший на столе айпад, бросила его на колени женщины, освободила ей руки по локоть.

– Пишите, – продолжала командовать Сейлор. – Характеристика на Светлану Мастайкину Натальевну.

Коснувшиеся было сенсор-экрана пальцы кураторши замерли. Сейлор нахмурилсь:

– Что-то не так?

Протянула руку к шкафу, и на пол посыпались книги со второй полки. Кураторша быстро-быстро затрясла головой и принялась печатать.

Через пять минут характеристика была готова. Отличная характеристика, от такой и я бы в своё время не отказался.

Едва письмо ушло на сервер гороно, Сейлор отобрала айпад, уселась на груду недорванных книг – ожидать подтверждения. Сколько придётся ждать, не знал никто из нас. Я подошёл к шкафу, начал читать надписи на корешках. Марьяша наведалась на кухню, принесла пачку молока для себя и минералку для нас.

Однако подтверждение пришло неожиданно быстро.

– Есть! – радостно подскочила Сейлор, так что кот, попытавшийся было выползти из-под шкафа, мигом задвинулся обратно.

– Готово? – уточнил я. – Можем уходить?

Девчонки уставились на меня, как будто впервые увидели.

– Юсси, ты чего тупишь? – наконец произнесла Марьяша. – Она аннулирует характеристику, как только её развяжут.

– А как же?..

Я растерялся. И ведь в самом деле, аннулирует! Как это мне раньше в голову не пришло? Казалось, такой хороший план. А на поверку…

– Доставай айфон, – распорядилась Сейлор.

– Зачем?

– Кино будешь снимать для Каспера. Ты ж ему обещал эксклюзив.

В третий раз щёлкнула ножом и медленно пошла к кураторше. Та замерла. Не то, что мычать и трепыхаться, но и дышать не решалась.

Но это её не спасло. Сейлор схватила за отвороты блузы, рванула их в стороны, обнажив бледный впалый живот женщины, дряблую грудь в бежевом бюстгальтере. Поводила ножичком, словно примеряясь… И резко всадила его чуть выше пупка.

Снаффом в наше время никого не удивишь. Я столько его переглядел, всякого-разного! Но самому снимать не приходилось ни разу. И видеть вживую, как убивают человека, не приходилось.

Сейлор била чётко и коротко, не замахиваясь. Просто колола – в живот, в грудь, в шею. Но острый клинок входил глубоко, почти по самую рукоять. Снова, и снова, и снова. Долго. Бесконечно долго. Сначала кураторша мычала и дёргалась, мотала головой, рыдала. Потом только вздрагивала и постанывала. Потом замолкла, грузно обвисла на верёвках. Кровь стекала ручейками по коже, очень скоро переставшей быть белой, по юбке, по колготам, собиралась в большую блестящую лужу под стулом, цеплялась за подошвы берцев, рубчатыми следами мазала линолеум в комнате. А самое отвратительное – человек воняет, когда его убивают. И не только кровью. Всё же снимать оказалось легче, чем просто наблюдать. Сосредотачиваешься на ракурсе, на экспозиции и будто отстраняешься от происходящего. Если бы не это, блеванул бы наверное.

Пока Сейлор занималась убийством, Марьяша переворачивала квартиру вверх дном. Создавала видимость ограбления, чтобы пустить следствие по ложному следу. И лишь когда мне начало казаться, что рука с айфоном отваливается, вернулась.

– Хватит, уходим. Я у неё серьги с какими-то камешками нашла, цепку золотую и карту Сбербанка – поверят. По дороге выброшу.

– Дай карту, – попросила Сейлор. – Деньги сниму.

– Нет, рискованно. Спалишься.

Марьяша отобрала у подруги нож, деловито перерезала кураторше горло. И пластырь со рта отлепить не забыла – какой идиот пленника пытать станет, предварительно заткнув ему рот? А я окончательно понял – подруги всё спланировали заранее, чтобы хорошую характеристику для Сейлор добыть. Меня в подробности плана посвящать не захотели, потому что боялись – откажусь. А самим им на Каспера не выйти.

Тихо уйти у нас не получилось. Едва Марьяша приоткрыла дверь квартиры, как котяра с отчаянным мявом рванул из-под шкафа. Сейлор взвизгнула от неожиданности, отпрянула в сторону, саданула меня локтем под дых, вдобавок на пальцы наступила. Тут уж и я подпрыгнул и согнулся от боли одновременно, налетел на шкафчик с обувью, всё это загрохотало, посыпалось на пол (включая Сейлор). А злопакостный котяра шмыгнул в приоткрытую дверь, только его и видели.

– У-у, тварь! – прошипела Сейлор, приподнимаясь и потирая ушибленную об угол перевёрнутого шкафчика задницу. – Порву заразу, если поймаю!

– Это я тебя порву, если котэ тронешь, – пообещала Марьяша. И тут же обняла подружку, помогая встать, цёмкнула в губы: – Ну, не дуйся! Марьяша Сейлор лавки!

Сразу от дома кураторши я поспешил к Касперу. Хакер ждать не любит. Да и стрёмно такой снафф в собственном айфоне таскать. Перед глазами ещё маячило подёргивающееся, окровавленное тело старухи – и пока в подземке ехал, и пока шёл через бульвар к знакомой тридцатиэтажке. И лишь когда руку к кнопке домофона протянул, в голове стрельнуло – что-то не так!

Я замер, пытаясь понять, что не так. И сообразил. Ощутил, вернее – айфона нет в заднем кармане джинсов!

Я быстро облапал себя. Так и есть – айфон исчез. Банковские чипкарты на месте, пакетик с дурью, две связки ключей – моя и кураторши, я её машинально в карман сунул, когда дверь отмыкал, – только айфона нет. Вывалился где-то по дороге, а я так замечтался, что и не заметил. Айфона не жалко, старьё. Я его всё равно поменять собирался, просто ждал, когда выбранная модель на Амазоне появится. Снафф пропал, вот беда. Что я теперь Касперу принесу?

Оставалась крохотная надежда, что обронил я его неподалёку от тридцатиэтажки, на бульваре. Людей здесь мало ходит, могли не успеть подобрать. Да и кому он нужен? Айфон даже за копейки не продашь, сразу по имеи-коду засекут. Разве что любитель тырить чужое видео полюбопытствует.

На миг кольнуло беспокойство – если ролик попадёт в инет, не узнают ли нас? Нет, не узнают, масок мы не снимали, друг друга по именам не называли. Меня вообще в кадре нет. С той стороны опасности не предвидится. Опасность здесь, за дверью. Может, Каспер смотрит сейчас на меня и думает, чего это я у подъезда мнусь?

Я развернулся и поспешил обратно той же дорогой. Под ноги смотрел внимательно и одновременно прикидывал, где айфон мог выронить. И чем дальше шёл, тем больше убеждался – нигде. Не садился, не наклонялся, не опирался ни обо что, не толкался ни с кем.

Когда до входа в подземку добрался, уверился окончательно – айфон из кармана в квартире кураторши выпал, когда я об шкафчик саданулся. Больше – негде. Так и валяется на полу. И как же мне повезло, что ключи в кармане оказались! Вернусь туда, заберу, и всё будет в полном ажуре. А девчонкам и рассказывать не стану, а то засмеют.

…Я не успел. Понял это, едва свернул во двор дома, где жила куратор. На площадке для спецтранспорта стояли два вертолёта. Белый с красными крестами на фюзеляже и синий, полицейский. Конечно, это могло быть совпадением – во двор выходили подъезды четырёх двенадцатиэтажек. Но в совпадение мне почему-то верилось плохо. Я постоял немного, развернулся и пошёл прочь. Упрашивая судьбу, чтоб айфон потерялся где-нибудь в подземке, и чёрт с ним, со снаффом. Потому что иначе…

Это в комедиях полиция всегда смешная и туповатая. Меня вычислили на следующий же день. Пришёл с университета, а дома гости. Прилизанный розовощёкий хлыщ – следователь из городской прокуратуры – и с ним двое громил из оперативного отдела.

– Юрий, добрый вечер! – следователь вскочил мне навстречу радостно улыбаясь. Чуть ли не обниматься кинулся. Зато родители выглядели растерянными. И это мягко сказано. – А мы тебя обрадовать пришли. Айфон, который ты вчера потерял, нашёлся.

Мой айфон и в самом деле лежал на столе перед родителями. И бесполезно было запираться, врать, что, мол, не мой, просто похож. Наверняка проверили и перепроверили.

– Ты такое видео интересное снял, – продолжал следователь, не оставляя мне времени ответить на приветствие. – Настоящий снафф! Мы всей группой посмотрели с удовольствием.

– Позвольте, позвольте! – наконец подал голос отец. – В чём, собственно, вы обвиняете моего сына? В том, что он заснял какую-то драку? А как же свобода распространения информации?

– Не драку, – следователь покачал головой, – а убийство, совершённое группой лиц по предварительному сговору с особой жестокостью и цинизмом. Статья 105-2 пункты «д», «ж», «з», а возможно и «к», «л».

– И кого… – мама не решилась произнести слово «убили».

Но следователь её вопрос понял прекрасно:

– Людмила Кудряшова Олеговна, пятьдесят семь лет, куратор двадцать четвёртого городского лицея. Вчера была убита в собственной квартире. На месте преступления найден айфон вашего сына.

– Так это старуха! – облегчённо выдохнула мама.

– Кураторша, – поддержал её тон отец. – Сама виновата, что подставилась. Помню, и я когда в школе учился, мечтал куратору бошку разбить.

Они как-то сразу смирились, что их сын во всём этом участвовал. Я энергично затряс головой:

– Это не я там был! Я потерял айфон, и кто-то…

Следователь с готовностью закивал. Он ждал этих моих слов:

– Разумеется, разумеется! Проведём экспертизу голоса за кадром, сравним твои биофизические параметры с тем, что зафиксировали камеры наблюдения на лестничной площадке. Следствие разберётся, собирайся.

– К…куда? – слова застряли у меня в горле. И ноги сделались ватными, непослушными. И в животе неприятно похолодело.

– Вы хотите его забрать в тюрьму?! – тут и мама вскочила. – За что? Он ведь только снимал, правда?

– А можно как-то решить с домашним арестом? – подался к следователю отец. – Или с подпиской о невыезде?

Следователь улыбнулся шире, чем прежде.

– Практика показывает, что организатор любительского снаффа как раз и ведёт видеосъёмку. Но вы правы, решить можно. Если ваш сын согласится сотрудничать со следствием. И для начала назовёт имена исполнителей. Исполнительниц.

– Так это девки какие-то устроили? – Отец повернулся ко мне: – Сынок, скажи, кто они. Ты же не виноват!

Я отрицательно покачал головой.

– Жаль, – следователя мой отказ не смутил. – Тогда советую искать хорошего адвоката. Если окажется, что ваш сын единственный совершеннолетний в банде…

– В банде?! – мама зажала рот руками и села обратно на стул. Ноги видно не держали. А у отца лицо пошло красными пятнами.

– Юрий, ты хоть знаешь, сколько хороший адвокат по умышленным убийствам стоит? Эх, думал тебе «Опель» к сентябрю купить, а ты, ради каких-то бандиток…

Рукой махнул, отвернулся. И мне вдруг так обидно стало. «Опель», тот самый, что мы по каталогу смотрели. Красно-оранжевый, трёхместный, с двумя пропеллерами. Подумать только, у меня будет собственный винтач! Не будет теперь…

– Умышленное с отягчающими, – добавил масла в огонь следователь. – Так что на ближайшие лет пять вертолёт ему не понадобится.

Пять лет?! За какую-то старуху? К обиде добавилась злость. Девки меня попросту подставили, а я их выгораживать должен? С какой радости, если разобраться? Сейлор всё равно хотела с крыши прыгать, может, и прыгнет, она ж психованная! Так не одинаково, в тюрьме или на свободе она себе жизнь укоротит?

Я опустил глаза, промямлил:

– Сейлор… то есть, Светлана Мастайкина.

Следователь быстро повернулся ко мне:

– Как? Мастайкина? Ученица лицея, верно?

– Да.

– Молодец, хорошо. А вторая?

Выдавать Марьяшу не хотелось. Лучше чем она у меня девчонок не было… Не было, так будут, если в тюрьму не сяду! И вообще, пусть её папашка отмазывает!

– Мириам Аль-Баради, – еле слышно выдавил из себя.

У отца брови полезли вверх, и опера удивлённо переглянулись. А следователь захихикал нервно.

– Дочь вице-мэра?! Очень хорошо! Думаю, вопрос с подпиской о невыезде мы решим незамедлительно.

В наше время судебная машина работает быстро. Недели не прошло, как меня вызвали на оглашение приговора.

Нас провели в небольшую, почти пустую комнату. По одну строну – информационная панель во всю стену, по другую – дюжина кресел. Я примостился на крайнее, мама и отец – рядом. Больше никого в комнате не было – меня ведь не брали под стражу, и адвоката нанимать не пришлось. Где-то рядом, возможно прямо за стеной, в таких же комнатах сидели Сейлор и Марьяша. Хоть я и убедил себя, что девки сами глупость затеяли, значит, сами и виноваты, что попались, но смотреть в глаза бывшим подругам не хотелось. Следователь пообещал, что и не придётся. По крайней мере, ближайшие лет семь.

– Встать, суд идёт! – рявкнуло из динамиков.

Родители поспешно вскочили. Разумеется, никакой судья в комнату входить не собирался, – дань традициям. Я тоже нехотя поднялся.

Проиграла бравурная мелодия, стихла. На экране вспыхнула надпись: «Суд приступил к ознакомлению с доводами сторон». Мы вновь сели.

– Не волнуйся, всё обойдётся, – мама сжала мне руку. – Следователь обещал.

Я кивнул. Но всё равно было как-то муторно. Поскорее б уже закончилось, что ли!

Время тянулось, как резиновое. Где-то там судебная машина изучала предоставленную прокурором и адвокатами информацию, выискивала по базам данных прецеденты, обзванивала присяжных согласно случайно-репрезентативной выборке. Нам оставалось лишь ждать и надеяться. Абсолютно объективная система правосудия, недостижимый идеал для тех времён, когда окончательное решение принимал живой человек, на которого могла повлиять любая непредвиденная случайность – например, чрезмерное скопление газа в кишечнике.

Наконец надпись на экране сменилась: «Приготовиться к оглашению приговора». Мама сразу напряглась, выпрямила спину. Я сглотнул неожиданно подкативший к горлу комок.

«Учитывая активное способствование раскрытию преступления суд приговаривает подсудимого Юрия Акселя (Богдан-Потаповича) к исправительным общественно-полезным работам сроком на три месяца».

– Ура! – мама вскочила, кинулась мне на шею. Потом они начали обниматься с отцом: – Слава богу, обошлось!

– Ещё бы! Следователь врать не станет, – отец тоже был доволен.

И я улыбнулся. Три месяца мыть общественные сортиры, как последний джумш – это конечно не подарок. Пропало лето, считай. Но ведь не тюрьма! И сколько его, того лета? Зато в сентябре у меня будет собственный винтач. Красно-оранжевый, вёрткий и быстрый, с широким задним сидением, на которое так удобно…

«Местом отбывания наказания назначить, – вспыхнула новая надпись, – летний оздоровительный лагерь для младших школьников. В должности помощника воспитателя. Приговор окончательный, обжалованию не подлежит».

Улыбка замёрзла на моих губах. И весь я будто окоченел от ужаса.

– За что?!!!

Сердце ландскнехта

Крошечный шарик-планетка несётся сквозь звёздную бездну. Синевато-зелёный, наполненный влагой, кислородом и жизнью. Там, на самом дне его воздушного океана, рождаются, взрослеют, любят и ненавидят, строят и разрушают, дружат, воюют, стареют, умирают – те, кто привыкли считать себя владельцами этой планеты. Люди. У них так мало времени от рождения до смерти! Слишком мало, чтобы остановиться, посмотреть на звёзды.

А звёздам некуда торопиться. Они смотрят пристально, не мигая. Чёрные звёзды на ослепительно ярком небе.

Пули с глухим стуком впились в ствол дерева, брызнули в лицо ошмётками коры. Значит, теперь и сзади стреляют, значит, обошли. Значит…

– Круговую оборону держать! – крикнул он пацанам.

Надолго их хватит? И надолго ли хватит патронов в магазинах «калашей»? Умник с большими звёздами на погонах оставил их в арьергарде, прикрывать отход колонны. Другой, с ещё большими, отправил на эту бойню. Впрочем, не ему, капитану, судить. Его дело – выполнять приказы.

Слева – вскрик, короткий, безнадёжный. Так кричат не раненые, убитые, прощаясь и не желая прощаться. Кого на этот раз? Лес плюётся свинцом всё гуще, точнее. Он тоже воюет на стороне противника, этот чужой, горный лес. А на их стороне – неглубокие окопчики, выгрызенные в каменистой земле. И за спиной – уходящая в долину дорога, удержать которую нужно любой ценой. Хотя бы три часа.

Он понимал: три часа – слишком много. Но два, пожалуй, они продержатся. Если повезёт. Если у противника нет миномётов.

Фигура в камуфляже метнулась между деревьями. Короткая очередь. Враг неловко взмахнул руками, опрокинулся. Капитан вёл им счёт, личный. В сегодняшнем бою – второй, с начала войны – двенадцатый. И своим пацанам он вёл счёт. Пока что расклад был не в его пользу.

Громко и безнадёжно вскрикнули справа. Кого?! Он повернул голову, потому успел заметить, как гладкий зелёный кругляш шлёпнулся на бруствер. РГД. Не страшно, надо только пригнуться, чтобы осколками не посекло… ах ты ж дрянь! Кругляш медленно, будто нехотя, перекатился через бруствер. Он прыгнул навстречу – поймать, вышвырнуть прочь!

Поймать он успел. А потом кругляш превратился в алый цветок, опрокидывая в темноту.

Темнота расцвела гроздьями созвездий. Значит его, Б5ЛП3, – пятую батарею левого борта третьей орудийной палубы, – как и остальные батареи, десантные боты, штурмовые звенья и прочие автоном-эффекторы крейсера код по реестру «7-5-4» подключили к рецепторам внешнего обзора. Значит, очередная операция умиротворения скоро начнётся.

Он не ошибся – два стандарт-интервала самодиагностики, и по локальным инфоканалам крейсера прошёл диспозиционный пакет. Седьмой санитарный флот вышел из гиперпространства у планеты код по реестру «56-14-035». Статус планеты: стандарт-плантация третьего класса. Плотность интел-флоры: два миллиарда. Обоснование операции: агрессивное поведение интел-флоры, препятствие снятию урожая, уничтожение или захват автоном-эффекторов, угроза утраты плантации. Цель операции: умиротворение интел-флоры, снижение её плотности вдвое (оптимально) или втрое (при необходимости), внеплановое снятие урожая, восстановление на его основе требуемого количества автоном-эффекторов. Длительность операции: первый этап – умиротворение и снижение плотности – двести стандарт-интервалов, второй этап – снятие урожая – шестьсот, третий – сборка автоном-эффекторов – семь тысяч стандарт-интервалов.

Если бы боевые автономы умели удивляться, он бы удивился: двести стандарт-интервалов – избыточный срок. Интел-флоре не устоять так долго против санитарного флота Галактического Бога. Сто могут и продержаться. Если повезёт.

Интел-флоре не повезло. Аборигены не сумели захватить орбитальные сторожевые платформы, следовательно, помешать обстрелу они не могли. Вдобавок – пагубное пристрастие к поселениям-агломерациям. На большинстве планет интел-флора – достаточно мобильная субстанция. Однако генетическая предрасположенность заставляет её создавать огромные, в сотни тысяч, а то и миллионы особей колонии, оставляя большую часть планеты незаселённой.

Средств, чтобы атаковать корабли, у интел-флоры, разумеется, не было. Крейсера расстреляли из бортовых орудий несколько десятков крупных агломераций-поселений – согласно со списком, переданным из Управляющего Штаба. По каким критериям составлялся список, Б5ЛП3 не знал. Да его это и не интересовало. Он получил три задачи, три цели, по три залпа на каждую, – как раз уложиться в семь стандарт-интервалов, отведённых на артподготовку, – и отработал их. На отлично – он контролировал результат каждого залпа. Пучеглазые, узкие в талии, использующие все шесть конечностей и для передвижения, и для манипуляций аборигены походили на огромных двухметровых термитов. Что такое «термит»? – проскочило на периферии сознания. Но вопрос не имел отношения к поставленной Штабом задаче, потому он забыл его. Пирамиды и конусы построек оказались устойчивыми к двойному сейсмоудару, разрушились не более чем на семьдесят процентов. Да они и сами были крепышами, эти шестилапые. Потому третьим залпом шёл катализатор, воспламеняющий атмосферу. Огненный смерч не оставил интел-флоре шанса выжить, запёк заживо.

В локации третьей цели плотность флоры была особенно высокой. Спасаясь от толчков, аборигены высыпали из своих каменных пирамид на площадь, да там и остались, укрыв поверхность толстым слоем обугленных тушек. Б5ЛП3 прикинул: слишком мелкие для взрослых особей. Инкубатор? Питомник? Детский сад? Последний термин показался странным. Как он мог возникнуть и что означал? Нет, не его дело разбираться с терминами. Его дело – выполнять приказы.

После артподготовки пришла очередь десанта. Если бы боевые автономы умели сочувствовать, Б5ЛП3 посочувствовал бы эффекторам-штурмовикам. Внезапное появление кораблей флота на орбите, волна землетрясений и огненных смерчей, прокатившаяся по планете, гибель доброй трети особей, разрушение поселений, несомненно, деморализовали интел-флору. Но очагового сопротивления всё равно не избежать. А значит, какой-то процент штурмовиков будет уничтожен и повреждён.

Впрочем, сожалеть о подобном было бы глупо. На плантации третьего класса любые потери можно легко восполнить.

Доступ к информационным ресурсам у автонома ограничен. Потому Б5ЛП3 скорее всего не смог бы узнать, что есть Галактический Бог, даже если бы захотел. Возможно, это сверхцивилизация предтеч-прародителей, некогда завоевавшая Галактику? Или искусственный разум? А может, нечто трансцендентное, находящееся вне материи, вне времени и пространства? Галактический Бог был абстрактной идеей, вещью в себе.

Зато миллиарды биомеханических ограниченно-разумных автоном-эффекторов, были вполне конкретны. Скелет системы оптимальной целесообразности, придуманной и созданной Богом. А «мясом» на этом скелете наростали обитатели тысяч и тысяч планет, уже включённых в систему или ожидающих своей очереди. Мясом – в буквальном смысле слова. Пусть сами себя они и считали разумными существами, но в масштабах Галактики были всего лишь интел-флорой, а планетки их – плантациями, где эта флора произрастала. Автономы-фермеры заботились о своих подопечных, удобряли, пропалывали, защищали от сорняков и болезней – в соответствии с разработанной для каждого подвида схемой. И собирали урожай. Интел-флора – источник биологических компонентов для автономов. В том числе основного компонента, мозга. Зачем расходовать ресурсы на изготовление искусственных систем управления, когда в Галактике переизбыток естественных?

Иногда схемы оптимизации давали сбой, фермеры не успевали подавить болезнь в зародыше. Флора становилась агрессивной, начинала бунтовать, пытаясь выйти из-под контроля. Тогда за работу принимался санитарный флот.

А ещё флот требовался, когда в систему включали очередную плантацию – для прореживания, предварительной обработки флоры и подготовки на её основе автоном-эффекторов нового подвида.

…Созвездия погасли. Б5ЛП3 засыпал, погружаясь в анабиоз. Свою задачу в операции он выполнил.

У подполковника в глазах плавал лёд, когда он отдавал приказ:

– Капитан, оставишь десять человек в заслоне. Да отбирай таких, чтоб хоть стрелять умели! Чтоб три часа продержались – любой ценой!

Они оба понимали, какую цену придётся заплатить. Оставалось взять под козырёк и идти выполнять приказ – отбирать смертников. Но он всё же спросил:

– Не жалко пацанов?

– Жалко. Всех! Весь полк. Приходится жертвовать малым ради большого.

Правильные слова, не поспоришь. Да он и не собирался спорить.

– Я останусь командовать заслоном.

– Ты мне живым нужен.

– А пацаны что, живыми больше не нужны? Вот и я, как они…

…Он не строил иллюзий, его изорванное осколками тело выжить не могло. Но пока костлявая медлила. Чужие недобрые руки выдернули из спасительного беспамятства, перевернули на спину. Ладонь ударила по щеке, заставляя открыть глаза.

Удержать дорогу любой ценой у пацанов не получилось. Они сдались, те, кто уцелел в коротком – слишком коротком! – бою. Трое… четверо…

Бородачи в камуфляже были уже на позиции. Смеются, весело переговариваются между собой. Чужая гортанная речь вперемешку с родным русским матом. И слышать это хуже чем боль в израненном теле. Так нельзя, так неправильно! Враг не должен говорить на одном с тобой языке!

Чужое лицо склонилось над ним. Молодой, почти мальчишка, ровесник его бойцов. Курчавая чёрная борода делает его старше своих лет, свирепей. Хотя нет, свирепым боевика делал безумный огонь в тёмно-карих глазах.

– Ты живой, капитан? Живой? Будешь смотреть, как мы твоим бойцам головы режем!

Смех, шутки. Хорошо, не на русском, он не понимает.

Пацаны стоят на коленях, руки за головы, на лицах – ужас, нежелание верить, что спасения нет. Один вдруг вскочил, метнулся к лесу, тут же упал, споткнувшись об подставленную ногу. Новый взрыв хохота. Бородач уселся мальчишке на спину, левой оттянул назад голову. В правой блеснул длинный кинжал.

– Дяденька, не надо резать… Не надо, пожалуйста…

– Аллаху акбар!

Он успел закрыть глаза, не увидеть. И снова удар по лицу:

– Смотри, капитан, смотри! Ты их сюда привёл. Следующий!

Следующий, ефрейтор Буканов, пытается выторговать себе жизнь, отвести тянущийся к горлу кинжал:

– Мужики, пожалуйста… давайте поговорим, я же сдался…

– Руки назад делай. Быстро, быстро!

– Подожди, брат, я не хочу …

– Руки назад!

– Смотри, капитан!

– Я не хочу умирать! – кровь брызнула из-под лезвия. – Люди добрые! А! Ааа!!!

Хрип, страшный булькающий… И – смех.

– Добрые мы, добреши. Следующий.

Рядовой Цыренов что-то бубнит под нос:

– …бурят… бурятов уважаете?

– Очень уважаем. Подними голову. Подними голову!

– Не надо…

– Следующий.

Младший сержант Осипов молчал. Только попытался высвободиться, когда двое схватили за плечи, прижали к земле. И таки сделал это – с перерезанным горлом. Приподнялся, перевернулся на спину…

– Предсмертная агония, – прокомментировал стоявший в стороне и снимавший расправу на сотовый боевик. Русоволосый. Говорящий без акцента. – Теперь капитана кончайте.

– Живи в загробном мире, капитан! В вечных мучениях.

Бородач с алым от крови кинжалом в руке успел сделать два шага. И упал. И остальные боевики упали, оборвав смех и шутки на полуслове. Не успев сделать ни единого выстрела. Над лесом повисла тишина. Мёртвая.

У бруствера стояли двое, одетые в камуфляж, похожий на форму боевиков. Похожий, но не такой. И оружие их внешне напоминало «калаши», но стреляло чем-то беззвучным и невидимым. И сами они весьма походили на людей. Но не люди. А в небе над их головами висела серебристая сигара, взявшаяся ниоткуда, будто соткавшаяся из воздуха.

Пришельцам хватило пяти секунд, чтобы ликвидировать дюжину боевиков. Впрочем, они их, кажется, не убили. Во всяком случае, принялись тщательно осматривать тела. Переворачивали, ощупывали, прикладывали ко лбам переливающиеся всеми цветами радуги диски. Троих отобрали, включая молодого и русоволосого, отправили на «сигару» – тела взлетели в воздух, словно привязанные невидимыми канатами. Остальных расстреляли. Не из своих «калашей», из настоящих. Чисто работают.

Но с капитаном у них вышла заминка. Пришельцы не проронили ни звука, но он уверен был, – они разговаривают между собой, спорят. Потом тот, кто стоял ближе, наклонился, вынул из рук мёртвого бородача кинжал. И точным, невозможно сильным для человека ударом отсёк капитану голову.

Он не испугался, проваливаясь в черноту. Глупо пугаться, когда ты уже мёртв.

Чернота отступила, выпуская его к рецепторам внешнего обзора. Секунда – и перед глазами вновь гроздья созвездий… Что такое «секунда»?

На этот раз звёзд было мало, флот вышел из гиперпространства на окраине Галактики. А вот и планета: голубоватый шарик, континенты, океаны, белые облака ползут клочьями ваты. Что такое «вата»?

Диспозиционный пакет не заставил себя ждать. Код по реестру «17-91-467». Статус планеты: потенциальная плантация второго класса. Плотность интел-флоры: семь миллиардов. Обоснование операции: благоприятный прогноз автоном-скаутов, подтверждённый положительными результатами тестирования изъятых образцов. Цель: предварительная обработка интел-флоры, снижение плотности до одного миллиарда (оптимальная), снятие урожая, сборка на его основе требуемого количества автоном-эффекторов нового подвида, включение планеты в общегалактическую систему, запуск процесса оптимизации интел-флоры.

На первый этап операции Штаб отвёл сто стандарт-интервалов, хотя предстояло ликвидировать шесть миллиардов особей. Б5ЛП3 отметил этот нюанс. Но стоило взглянуть на локации своих будущих целей, чтобы понять резоны Штаба. Первая цель – башни из красного камня в самом центре многомиллионной колонии-агломерации, слишком тонкие и хрупкие, чтобы стать реальной защитой. Вторая цель – огромные друзы призм-строений с прозрачными стенами, готовые рассыпаться от малейшего толчка. Третья – каменные лабиринты с норами-сотами внутри. На этой половине планеты стояла ночь, интел-флора спала в своих сотах, что через десять стандарт-интервалов сложатся, прессуя её в протеиновую слизь. Прямоходящие двуногие аборигены выглядели мягкими и хрупкими. Уязвимыми. И строения их были такими же. Пожалуй, огненный смерч не понадобится, достаточно нескольких сейсмоударов, чтобы уничтожить общественную структуру флоры, или как они её называют «цивилизацию».

А затем Б5ЛП3 обнаружил ещё одну особенность в диспозиции. Точнее – несоответствие. Он определённо видел прежде свои цели. И двуногие аборигены не казались странными, необычными. И контуры континентов были знакомы. Но как это возможно, если санитарный флот прибыл сюда впервые? Несоответствие напрямую касалось поставленной задачи, потому его следовало устранить до начала операции.

Послужной список автоном-эффектора – информация открытого доступа. Б5ЛП3 просканировал его до самой первой записи. Той, где указывался код плантации, на которой вырастили мозг. «17-91-467. Экспериментальная эксплуатация».

Всё стало на свои места. Узнавание «чужой» планеты, видения, что посещали его в короткие мгновения между отключением мозга от внешних рецепторов и анабиозом. Отголоски его прежней, «дикой» жизни.

Да, он родился на этой планете с почти забытым названием Земля. Что из того? Капитан российской армии Александр Лапин свой воинский долг выполнил до конца. А у Б5ЛП3 другие командиры. Галактический Бог дал ему вторую жизнь. Дал уверенность в будущем, осознание собственной значимости и важности своей миссии. Дал новых товарищей по оружию. Дал цель – быстро и чётко выполнять приказы, и радость – видеть результаты своей работы…

Всплыли в памяти обгоревшие штабеля смешных шестилапых трупиков. Детский сад… На миг «ёкнуло сердце» – вскоре на планете Земля трупов будет куда больше, и детских, и взрослых. Б5ЛП3 поставленную задачу выполнит на отлично, как всегда. Что из того?! Не он отдаёт приказы, не ему, пятой батареи левого борта третьей орудийной палубы санитарного крейсера код по реестру «7-5-4» принимать решения. Галактический Бог его полновластный хозяин. Вернее, хозяин его мозга. А сердце… Автоном-эффекторам оно без надобности, механический насос надёжней. Потому на него Бог не претендовал.

У Б5ЛП3 сердца никогда не было. А сердце Александра Лапина осталось на планете Земля. Десять миллионов стандарт-интервалов... Нет, не так – двадцать лет назад.

Отца он помнил плохо. Ему было пять, когда старший лейтенант Лапин отбыл в срочную командировку – на крошечный островок посреди реки Уссури. И не вернулся. Как не вернулся с Великой Отечественной старшина Лапин, а с первой мировой – ротмистр Лапин. Традиция…

В последний их с отцом вечер они стояли на балконе, смотрели на мартовское, полное звёзд небо.

– Папа, глянь! Звезда упала!

– Нет, сынок, это метеор. Настоящие звёзды не падают. Звёзды – это солнца, такие же, как наше, но очень далёкие. И вокруг этих солнц вращаются планеты, может быть похожие на нашу Землю.

– И там тоже живут люди?!

– Не знаю. Пока этого никто не знает.

– А потом? Я узнаю, когда вырасту?

– Ты? Ещё бы! Обязательно узнаешь.

Отец не ошибся. Теперь он знает – здесь, в звёздной бездне, людей нет. Лишь Галактический Бог, безликий и вездесущий, да его автоном-эффекторы, носители оптимальной целесообразности. А люди живут на Земле, там их родина.

Его, Александра Лапина, Родина. Погибнуть, защищая её, – традиция в их роду. И никакого приказа для этого не требуется.

Захватить контроль над крейсером Лапин не мог. Он понял это сразу, потому и не пытался, чтобы не выдать себя раньше времени. Как все эффекторы-батареи, он получил из арсенала боеголовки, девять комплектов, точно по счёту. Три цели, по три залпа на каждую. Как все, изготовил орудия к бою. А затем перекрыл и заблокировал подходы к батарее, отключил инфоканал. Б5ЛП3 перестал существовать, но Управляющий Штаб об этом пока не знал.

Время залпов Лапин рассчитал до секунды. Первый – по первой орудийной палубе флагмана, второй – по второй. Сверхпрочная обшивка с лёгкостью выдержала двойной сейсмоудар… но прямо за ней находились батареи, подготовленные к артобстрелу. Снаряжённые боеголовки сдетонировали, корпус корабля вздрогнул, треснул в нескольких местах, выворачивая в открытый космос изуродованные внутренности.

Рана была глубокой, но не смертельной, врага следовало добивать плазменными пучками. Плазмы батарее Лапина не полагалось. А главное – времени на добивание нет. Сегодня у него не три, а семь целей. Крейсерам флота досталось по одному залпу, – если не повредить, то хоть снизить боевую мощь.

Лапин успел израсходовать восемь комплектов из девяти. Затем эффекторы-ремонтники пробились сквозь керамопластовые плиты, вскрыли контейнер с мозгом… Зелёный кругляш в руке распустился алым цветком, опрокидывая в темноту. Теперь уже навсегда.

А потом флот ушёл в гиперпространство. Три стандарт-интервала понадобилось Управляющему Штабу, чтобы проанализировать информацию о взбесившемся автономе, разобраться с причинами ЧП, изложить их Галактическому Богу. Получить ответ.

На этот раз скауты ошиблись. Интел-флора, заселяющая планетку на краю Галактики, не годилась для использования. Даже после глубокого эффект-программирования произрастающие на ней мозги могли дать сбой. Не только логикой выполнения приказов, целесообразностью подчинения они руководствовались, но и ещё чем-то непонятным, необъяснимым. Словно бы связь с родной интел-флорой не обрывалась после изъятия.

Галактический Бог принял решение: «Оптимизация невозможна. Включению в систему не подлежит». Зачем расходовать ресурсы на культивацию сорняков, когда нет благоприятного прогноза? Седьмой санитарный флот уносил целесообразность к иным мирам.

Спасая Эрика

Понедельник, утро.

Рината на службу опоздала – как всегда. Но сделать коллеге замечание Григор не успел, тактика «упреждающей атаки» работала безотказно:

– Как выходные провёл? Наверняка из дому нос не высовывал, просидел со своей ненаглядной. И не скучно тебе так жить?

– Мне с Эвитой никогда не скучно. А ты…

– А я работала на выходных. Плодотворно! – Рината плюхнулась в кресло, хищно потёрла ладони. Придвинулась ближе к столу, включила компьютер. – Всё-таки я добралась до Корвича, теперь его лицензии каюк и надолго. А то ишь, играть со мной вздумал! И пусть радуется, что я ему латентную педофилию не впаяла. Так бы и загремел на профилактическую кастрацию.

Рината сверкнула ослепительно белозубой на смуглом лице улыбкой, склонилась к экрану. А Григор невольно поёжился, отодвинулся в сторону, чтобы между ним и этой улыбкой оказалась тумба с разлапистой опунцией. Не по себе каждый раз становилось, когда коллега так улыбалась. В паху сжалось, будто его самого приговорили к кастрации.

– Так-так-так… – Рината любила разговаривать сама с собой, ни мало не заботясь о присутствии соседа по кабинету. – Сейчас мы его из базы вычистим, всё меньше забот. Вот так, и в архивчик…

– А ребёнок? – не удержавшись, спросил Григор. – Его девочке четырнадцать лет, кажется?

– Пятнадцать лет и семь месяцев. Букин, а ты за языком следи. Ты же ювенальный инспектор, какой пример подаёшь? Дети гражданского пола не имеют… Готово! Что тут у меня сегодня по плану?

– Так что с ребёнком?

– А? Я же говорю – плодотворно поработала на выходных. В пятницу вечером устроила внеочередной рейд, поймала на горячем. За субботу оформила лишение лицензии, ребёнка изъяла и – на заморозку, – Рината опять улыбнулась белозубо и хищно.

Григор моргнул.

– Ты отправила её в хранилище, не выставив на тендер? Почему?! Ей же пять месяцев всего до полнолетия.

– И что ты предлагаешь, оставить её с тем извращенцем? Я который год наблюдаю, как и он, и вся их поганая сота слюни пускает. Если бы не закон о латентной педофилии, давно бы ребёнка развратили. Пусть уж лучше в хранилище полежит, пока нормального воспитателя не подыщем.

– Спрос на подростков стабильно низкий, она может так пролежать и год, и два…

– Потому и отправила сразу, что спрос низкий. Зачем ребёнку зря ожиданиями мучиться? А заморозка безвредна. И департаментом демографии одобрена. Что-то не так, Букин?

Возразить Григор не посмел. Практика погружать в анабиоз детей, временно лишившихся опеки, в самом деле была одобрена департаментом и в последние годы получила широкое распространение. Для ребёнка смена семьи проходит почти мгновенно, негативные последствия от «беспризорности» сводятся к нулю. А искусственный анабиоз – процедура безвредная по официальным данным. Правда были и неофициальные...

За четыре года работы в отделе Рината аннулировала девятьсот восемьдесят пять лицензий, отправила в хранилище восемьсот сорок шесть детей, из них семнадцать – повторно. У Григора количество аннуляций было не меньше, но детей он старался в хранилище не отправлять. Хотя приходилось: держать ребёнка на тендере больше двух недель запрещено, вдобавок требуется, чтобы воспитатель и ребёнок понравились друг другу, чтобы курирующий инспектор одобрил сделку. А претендентов не так-то много – получить лицензию на воспитание куда сложнее, чем лицензию на рождение. Что логично: для деторождения достаточно желание и отсутствия патологий. Для воспитания – огромный перечень условий. Хотя желание и здесь на первом месте. Вот Рината лицензию ни на воспитание, ни на рождение получить не стремилась. «Некогда! У меня работа поважнее, чем с пузом ходить да сопли подтирать!» – приводила она всегда один и тот же железный аргумент. Но Григор подозревал, что коллега попросту не любит детей.

Григор детей любил. И доказал это, став лицензированным воспитателем полгода назад. К сожалению, получить «лёгкую» лицензию на рождение ни он, ни Эвита не могли. По объективным причинам.

Рината словно прочла мысли коллеги. Оторвала взгляд от экрана, подмигнула:

– Букин, а ты не хочешь её удетить, у тебя ведь лицензия свободная? Со мной, как куратором, заминки не будет – знаю, что педофилией не страдаешь. А ребёнок миленький. Лови, я тебе её последнее фото скинула.

На экране развернулась, заслоняя листы отчёта, картинка. На Григора глядела девочка-подросток, девушка, можно сказать. Прямые тёмно-каштановые волосы, карие глаза за густыми ресницами, нос с едва заметной горбинкой, резко очерченные скулы. Чем-то девочка походила на Ринату. Интересно, когда вырастет, научится так же хищно улыбаться?

Григор убрал картинку с экрана.

– Спасибо, я не спешу.

Он и правда не спешил с выбором. Во-первых, лицензию выдают на пять лет, времени, чтобы реализовать её, достаточно. А во-вторых и главных – Григор точно знал, какого ребёнка они с Эвитой хотят удетить. Усыновить, чёрт бы побрал эту толерантность!

Понедельник, вторая половина дня.

– Проходите, пожалуйста, инспектор. Рады, что вы нас не забываете!

Ольга Шмидт, родитель-воспитатель, старшая X-супруг соты, была прямо-таки олицетворением радушия. У Григора скулы сводило от её лживого гостеприимства. Но внешне это не проявилось никак. Инспектор кивнул, отвечая на приветствие, шагнул в распахнутую дверь квартиры.

Всё же дыхание он задержал на несколько секунд. Рефлекс почти – каждый раз, попадая в квартиры-соты, дома-соты, особняки и пентхаузы-соты, ожидал уловить этот запах. Резкий, отвратный, нечеловеческий запах логова. Игра фантазии, разумеется. Жители сот были такими же людьми, как и он сам. Нет, неверно. Именно сотовые были «настоящими людьми». Не верить статистике оснований у Григора не было, а она утверждала, что восемьдесят семь процентов населения цивилизованного мира предпочитает сетевые семьи. Причём две трети состоят в гиперсемьях, насчитывающих десятки тысяч сот, сотни тысяч супругов. Человек стал мобильным, расстояния и государственные границы больше не удерживают его на месте. Сегодня ты живёшь в заполярье, а завтра неожиданно получаешь работу своей мечты на тропическом острове. И ты не обязан ради мечты расставаться с семьёй, или – ещё хуже! – вынуждать близких следовать за тобой. Сетевая семья всегда рядом. Где бы ты ни оказался, её ячейки-соты радостно встретят тебя в каждом городе, в каждой стране, на каждом континенте. Сетевая семья – выбор мобильного человечества… Григор Букин родился, вырос и прожил свои двадцать девять лет в одном и том же городе. Он никогда не стремился к мобильности. Его семье «соты» не требовались – Эвита всегда рядом.

Инспектор прошёлся по квартире. Ничего нового, тем паче, противозаконного, увидеть он не ожидал – Ольга Шмидт воспитатель опытный. Собственно, сегодняшний визит Григор затеял единственно для того, чтобы…

– Эрик, поздоровайся с господином инспектором!

– Здравствуйте, господин Григор! – шестилетний мальчуган ползал на четвереньках по толстому тёплому паласу, покрывающему пол детской, собирал громадный – метровый, не меньше! – пазл. На миг приподнял голову, улыбнулся радостно, искренне, совсем не так, как его родительница-воспитательница, – и вновь погрузился в работу.

У Григора кольнуло под ложечкой. Как же они похожи! Те же шелковистые льняные волосы до плеч, бездонные голубые глаза, маленький ротик с пухлыми губками. Даже ямочки на щеках! Эрик походил на Эвиту так, словно был её родным сыном. Зато с родительницей, рыжей, плосколицей Ольгой Шмидт, у мальчика нет ничего общего – сразу понятно, что лицензия на деторождение была частичной. Не требовалось усилий представить, что именно из донорской яйцеклетки Эвиты появился на свет этот очаровательный мальчуган… К сожалению, это была всего лишь фантазия.

– Эрик, что же ты такой невежливый? Господин инспектор не часто заходит к нам в гости, – всего второй раз за неделю! – а ты его игнорируешь, – фальшь в голосе Ольги Шмидт звучала всё отчётливее. – Расскажи стишок, спой песенку!

– Нет-нет, не нужно! Не будем мешать! – Григор поспешно попятился прочь из детской. – До свиданья, Эрик!

– До свидания, господин Григор!

Собственно, то, что Григор хотел видеть в этой квартире, он увидел. Больше здесь делать нечего. Он шагнул к входной двери. И едва не столкнулся с выглянувшей из кухни Анри Куц, второй X-супругой соты.

– Ой… – Анри поспешно прикрыла руками оттопыренный живот. – Добрый день, господин инспектор. Останетесь с нами обедать?

– Вы так поздно обедаете? – Григор нахмурился.

– Только взрослые, – поспешила успокоить наступающая на пятки Ольга Шмидт. – Ребёнок питается строго по расписанию, одобренному департаментом. Не беспокойтесь, инспектор!

– Да, – кивнула Анри, – мы хорошо заботимся о ребёнке. И о втором будем хорошо заботиться, – она нежно погладила живот.

– Скоро ожидаете?

– Врач обещает через две недели.

– А что с лицензией на воспитание?

– В воскресенье к нам переезжает супруга со свободной лицензией из зеленоградской соты.

– Четвёртая X-супруга на соту? И два ребёнка?

– Да. Квартира у нас большая, тесно не будет. Вас ещё что-нибудь беспокоит?

– Нет, спасибо.

Дверь соты захлопнулась за Григором, и он наконец-то вздохнул полной грудью. Беспокоит, ещё как беспокоит! Какое воспитание получит мальчишка в такой, с позволения сказать, семье? И ведь формально придраться не к чему. Требования департамента Ольга Шмидт скрупулёзно выполняет, ребёнок окружён заботой, не испытывает ущемлений ни в материальной сфере, ни в духовной. Григор раньше и не придирался – Ольга и Анри шесть лет жили вместе, и если закрывать глаза на их меняющихся «супругов», сота выглядела почти традиционной семьёй. Но год назад Анри вдруг решил сменить пол с Y на X! Более того, он – она теперь! – прошла аттестацию на деторождение, получила лицензию и благополучно вынашивала ребёнка. Отличный пример для мальчишки! Станет полнолетним и тоже решит поменять пол? Департамент подобные нюансы никак не регламентировал – в свободном мире каждый выбирает себе пол по вкусу, становись хоть Y-ом, хоть X-ом. Да хоть Z-ом! Но Григор не мог смириться с подобным. Наверное потому, что Эрик слишком походил на их с Эвитой несуществующего сына.

Среда, за два часа до обеденного перерыва.

Звонок Ольги Шмидт застал Григора врасплох. Воспитательница была явно обеспокоена, то и дело облизывала некрасивые узкие губы.

– Господин инспектор, мы можем с вами сегодня встретиться?

– Что-то случилось? С Эриком?

– О нет, нет! С ребёнком всё в порядке. Мне надо с вами проконсультироваться. Лично.

– Я запишу визит к вам на вторую половину дня. На семнадцать-тридцать устроит?

– Да… только господин инспектор, мы могли бы встретиться на нейтральной территории?

– Что? – у Григора челюсть отвисла от такого неожиданного предложения. Если бы Рината сидела напротив, непременно заметила бы. На счастье, у коллеги был рейд. – В каком смысле «нейтральной»?

– Старый отель в Парке Солидарности – вы сможете туда подъехать?

– Д…да.

– Значит, в семнадцать-тридцать я буду вас там ждать.

Среда, семнадцать-тридцать.

Авто Ольга Шмидт припарковала так, что Григор увидел его, лишь объехав вокруг заброшенного здания. Когда-то это и в самом деле был недорогой, но вполне комфортабельный трёхзвёдочный отель классического типа. Он пережил две революции и одну войну, зато эпоха сетевых семей его подкосила. Сейчас люди среднего достатка, приезжая ненадолго в чужой город, предпочитают селиться в семейных сотах.

В машине воспитательницы не было. Рядом тоже. Григор хотел набрать её номер, но Ольга Шмидт опередила:

– Я на третьем этаже, в холле. Поднимайтесь, двери открыты.

Григор недоумённо пожал плечами, – что за игры?! – но подчинился.

За двадцать с лишним лет здание успело изрядно обветшать, псевдогранитная плитка на ступенях крошилась, перила и вовсе держались на честном слове. Хорошо, хоть стены и перекрытия выглядят крепкими!

– Ну наконец-то! – Ольга Шмидт поспешила навстречу, едва увидела Григора сквозь прозрачные двери холла. – Вы будто не на третий этаж поднимались, а на десятый!

– Что это за глупости вы затея…

– Нужна ваша помощь. Анри вчера вечером забрали в клинику, роды начались раньше срока…

– О!

– Нет-нет, с Анри всё в порядке, и ребёнок родился здоровым. Проблема с лицензией на воспитание. Помните, я вам говорила о супруге из Зеленограда? Она не приедет… она уже не супруга. Ушла из семьи, так получилось. К сожалению, других свободных лицензий у нас пока нет.

– Так, – ситуация прояснялась. Хоть и не до конца. – Неприятно. От ребёнка придётся отказаться.

– Об этом не может быть и речи! Семья занимается этим, два-три месяца, и у нас будет лицензия!

– Маловероятно. Пройти лицензирование на воспитателя весьма сложно – вы же знаете! Реальный срок – полгода. Никто не позволит оставлять ребёнка так долго без опеки. Его выставят на тендер…

– У меня есть лицензия. Если я её освобожу, нам с Анри отдадут ребёнка.

Григору показалось, что он ослышался:

– Освободите? Вы собираетесь отказаться от Эрика?!

– Нет! Но… его можно на два-три месяца – даже на полгода! – поместить в хранилище, а как только появится лицензия, мы его заберём. Это младенцев нельзя замораживать, а Эрик большой, для него это безвредно. Господин инспектор, я знаю, вы ведь можете отправить его в хранилище, не выставляя на тендер. И вы к нам всегда хорошо относились, правда?

Да, в первом она не ошибалась. Рината неоднократно отправляла своих подопечных в хранилище, не утруждаясь предварительными поисками свободных лицензий. А с тендером всегда можно организовать волокиту и на два месяца, и на три, и на полгода – если постараться. Во втором… в прежние годы он и впрямь неплохо относился к этой паре. Но заморозить Эрика!

– Господин инспектор, не спешите с отказом! – видимо, он не сумел сдержать эмоции, бушующие внутри, и Ольга Шмидт заторопилась. – Подумайте хорошенько. А мы вам будем очень благодарны. Поверьте – ОЧЕНЬ.

Теперь всё становилось на свои места. Визиты инспекторов к подопечным протоколировались, визиты посетителей в управление – и подавно. Но встреча в заброшенном отеле останется тайной для посторонних глаз и ушей. И вездесущие уличные вебкамеры её не зафиксируют. Был разговор, не было – никто не докажет.

Григор и сам не понимал, почему не ответил немедленным отказом, резким и безапелляционным. Поместить Эрика в анабиоз – надо же такое придумать! За одно предложение следовало аннулировать лицензию и… что дальше? Выставить мальчика на тендер? О да, удетят его незамедлительно – какой-нибудь латентный педофил с Австралии или Южной Америки. Мальчика увезут, а Григору останутся лишь воспоминания о нём.

Весь вечер и половину ночи он размышлял, как поступить. Разумеется, выполнять преступную просьбу Ольги Шмидт он не собирался. Но если ради Эрика, ради его спасения придётся нарушить некоторые должностные инструкции – что ж, он готов.

Когда старомодные ходики пробили два пополуночи, Григор придумал. Они вдвоём с Эвитой придумали.

Четверг, вечер

С Ольгой Шмидт Григор встретился на том же месте. Воспитательница уже поджидала его.

– Вы согласны помочь? – спросила нетерпеливо.

– Да. Но помещать Эрика в хранилище мы не будем. Последствия анабиоза для человеческого организма изучены вовсе не так хорошо, как многим представляется…

– Что?!

– Это не афишируется, но есть независимые исследования и у нас, и за рубежом. Отмечалось ухудшение интеллектуальных показателей у детей, пробывших в состоянии анабиоза дольше, чем месяц, а также у тех, кого погружали в анабиоз повторно в течение двух лет…

Губы воспитательницы начали кривиться в недовольной гримасе:

– Анабиоз безвреден для детского организма – это официальное заключение департамента! Впрочем, я готова выслушать ваше предложение. Если не заморозка, то где вы собираетесь держать ребёнка несколько месяцев, не выставляя на тендер?

– Понимаете, у меня есть свободная лицензия.

Недовольство сменилось удивлением.

– Вы хотите присоединиться к нашей семье?! Право, не знаю, что вам и ответить…

– Да нет же! Не посягаю я на вашу семью. Я могу взять Эрика под опеку. На время! А как только у вас появится свободная лицензия, вы заберёте его обратно. Мы составим договор арендной опеки, всё законно и официально.

Ольга Шмидт моргнула растерянно. Подобное решение ей в голову не приходило, потому требовалось время, чтобы его обдумать. Думай, думай! И соглашайся. Эта сделка для тебя безусловно выгодна, ты в ней ничего не теряешь. И никаких подводных камней. Во всяком случае, не с твоим куцым умишком их заметить. Ты ведь не вспомнишь, что через четыре с половиной месяца мальчику исполнится семь – возраст согласия. И значит, он сам сможет решать, возвращаться ему в соту или остаться в настоящей семье, где у него будут настоящие мама и папа. И где он сам вырастет настоящим мужчиной, а не каким-то Y-гражданином. А уж организовать небольшую волокиту, чтобы супруги Ольги Шмит получили новую лицензию не слишком быстро, Григор сумеет. И удержать Эрика они с Эвитой смогут.

Ольга Шмидт наконец заговорила:

– То есть вы предлагаете поместить ребёнка не в государственное хранилище, а к вам домой? Вы организуете что-то наподобие станции передержки для домашних животных?

Пришла очередь растеряться Григору. Что за логика у этой дуры? Но ведь не объяснять ей, что на самом деле он замыслил! Григор нехотя кивнул.

– Что-то наподобие.

– Понятно. И сколько стоит такая услуга?

«Не нужны мне твои деньги! Мне нужен Эрик!» – хотелось ответить на подобную глупость. Ясное дело, сказать требовалось иное. Откажешься от платы, заподозрит подвох.

– Нуу… сколько вы можете заплатить? Не хотелось бы ставить вас в затруднительное положение. Тем более, прибавление в семье…

– Десять тысяч в месяц – достаточно?

Десять тысяч – его месячный оклад. Григору стало не по себе. Невинное служебное «разгильдяйство» начинало попахивать криминалом. Но отступать было поздно.

Григор кивнул:

– Вполне.

– Отлично! Деньги у меня с собой.

Она раскрыла сумочку и вынула из неё… нет, не пачку банкнот. И не кредитную карточку. Смарт. Кавайный розовый с золотистыми стразами смартик. Быстро пробежала пальцами по экрану, подняла взгляд на собеседника. И губы её расплылись, обнажая хищный оскал – точь-в-точь Рината. Неужели все женщины обучены так улыбаться?! Хотя нет, не женщины – Эвита никогда себе подобного не позволяла! – X-гражданки!

– И не надейтесь, инспектор, не получится отобрать у меня ребёнка. Я давно подозревала, что вы попытаетесь это сделать, видела, как вы смотрите на него. Ждали удобный момент, да? Но и я не дура! Вчера, после нашего разговора, я навела справки. Вы же настоящий мизантроп, консерватор и ретроград!

Григора будто холодной водой окатили. А Ольга Шмидт набирала обороты:

– Я больше скажу, вы – латентный извращенец! Как вас в управлении терпят? Да ещё и лицензию дали – наверняка махинации! Ничего, я вас выведу на чистую воду – только попробуйте к моему ребёнку близко подойти! Вы теперь вот у меня где! – она потрясла зажатым в кулак смартиком. – Разговор записан, все ваши грязные инсинуации! И то, как вы государственную программу дискредитируете, и о бизнесе вашем с передержками. Мне страшно представить, для чего вы арендуемых детей используете!

Она проскользнула мимо Григора, побежала к лестнице:

– Прощайте, инспектор! С ребёнком мне и другие помогут, нормальные – просьбу заменить куратора я оформлю завтра же. А вам рекомендую убираться куда подальше из этого города. ОЧЕНЬ НАСТОЯТЕЛЬНО рекомендую!

Григор опомнился.

– Ольга, постойте! Вы неправильно поняли! Я объясню!

Он бросился следом, плохо соображая, что собирается объяснять. Главное – нельзя, чтобы она поменяла куратора! Потерять Эрика нельзя!!!

В заброшенном здании сгущались сумерки. В фойе с огромными панорамными окнами во всю стены это было не так заметно, но на лестнице царил полумрак. Бежать было трудно, на высоких каблуках, которыми любила щеголять Ольга Шмидт – и подавно. Григор догнал воспитательницу на первом же пролёте, схватил за рукав куртки:

– Да постойте же!

– Пусти, извращенец! – она рванулась в сторону, оступилась, потеряла равновесие, схватилась за перила, чтобы не упасть…

Рукав куртки выскользнул из пальцев Григора, бряцнул о ступени упавший к его ногам смартик, двумя этажами ниже загрохотало, сдавленно вскрикнуло… И всё затихло. Ольга Шмидт исчезла.

Григор осторожно подошёл к краю лестницы. X-гражданка лежала навзничь среди обломков перил и каменного крошева, странно, нехорошо вывернув руки и ноги. Не шевелилась. Инспектор сглотнул колючий комок. Она что… не живая? И тут же услышал слабое:

– По… помо… гите…

– Сейчас, сейчас, я сейчас, – судорожно закивал. А в голове вызревало понимание, что нужно делать. Что он, Григор, должен сделать ради Эрика.

Сначала – запись. Он поднял приборчик, без труда нашёл файл с сегодняшним разговором. Стёр. Не было никакого разговора о «передержках» и вреде анабиоза! И быть не могло.

Спускался он нарочито медленно. Надеялся, что всё разрешится само собой. Но X-гражданка оказалась на удивление живучей:

– Григор… помоги… спасателей… вызови… я не… могу… шевелить…

Не может пошевелиться? Перелом позвоночника? Инвалидность, гарантированная утрата лицензии… Но этого уже недостаточно!

Григор огляделся по сторонам. Ага, вот подходящее!

Он поднял увесистый, с острым сколом обломок. Подошёл к X-гражданке. Присел. В блекло-серых глазах появился испуг:

– Что… что вы хоти… те сделать?..

– Всё будет хорошо! Я спасу!

Он осторожно приподнял её за плечи. Приладил обломок. Нет, Ольга Шмидт не была дурой. Она поняла.

– Не надо!.. Пожалст… Григор…

– Я спасу…

Он ударил её головой о камень. Вложил всю силу, на какую был способен, в этот удар. Хрустнула, проламываясь, кость, тело в руках дёрнулось. Обмякло.

– …Эрика! – Григор докончил фразу.

Ольга Шмидт смотрела ему в глаза. Боль, тоска, укоризна застыли навсегда в этом взгляде. В сердце кольнуло раскаяние...

Впрочем, достаточно оказалось встать и сделать два шага в сторону – прочь от мёртвого взгляда! – и минутная слабость прошла. Григор осторожно раскрыл сумочку X-гражданки, вытер смарт, вернул на место. Теперь можно вызывать спасателей. И полицию. Он ничего не собирается утаивать! Честно расскажет, как погибшая склоняла его к преступному сговору. Да, он проявил слабость, пошёл на поводу, не написал докладную вчера же. Надеялся сам образумить, отговорить – Ольга Шмидт была хорошей воспитательницей, и он пытался сохранить её лицензию. К сожалению, получилось только хуже. X-гражданка вспылила, наговорила грубостей, убежала. А тут тёмная лестница, крошащиеся ступени, гнилые перила. Оступилась, упала. Ударилась головой о камень. Несчастный случай. Погибшей уже ничем не поможешь, нужно позаботиться о ребёнке.

Григор улыбнулся. Он знал наверняка, кто будет заботиться о мальчике.

Воскресенье, начало дня

Служебку с просьбой заменить Эрику куратора, Григор написал ещё в полиции, во время дознания – по этическим соображениям. Переговорив предварительно с Ринатой, разумеется. Коллега знала его куда лучше, чем покойная Ольга Шмидт. Понимала, что Григор последний, кого можно заподозрить в латентной педофилии и прочих извращениях. Так что вопрос решился без проволочек и тендера, без излишнего шума – ребёнка, пережившего трагедию, следовало ограждать от стрессов. В пятницу Рината стала официальным куратором Эрика, в субботу оформила документы на удетение и воскресным утром Григор забрал мальчика из соты.

– Заходи. Здесь ты будешь жить, – он отпер двери, легонько подтолкнул сына внутрь квартиры. Да именно сына – на ЕГО территории одобренные департаментом обтекаемо-толерантные термины запрещены к употреблению! – Вон там твоя комната, а там – наша с мамой. Тебе здесь понравится, Эрик, обещаю. Пойдём, познакомишься с мамой.

Мальчик не возражал, послушно засеменил следом. Квартира Григора была куда меньше и скромнее соты Ольги Шмидт. Но для троих места вполне достаточно. А больше им никто не нужен.

Эвита ждала их в своём любимом кожаном кресле.

– Здравствуй, Эрик. Я – Эвита, твоя мама, – и улыбнулась. Так улыбаться умела лишь она.

Григор подвёл сына к креслу.

– Поздоровайся. Возьми маму за руку, поцелуй в щёчку.

– Здравствуйте, мама Эвита.

Мальчик осторожно коснулся лежащей на подлокотнике руки. Вопросительно оглянулся на отца.

– Папа Григор, но она ведь не настоящая? Это кукла.

Григор улыбнулся снисходительно, погладил сына по голове. По льняным кудрям, неотличимым на ощупь от прядей Эвиты. Малыш, несмышлёныш, за что его укорять? Подрастёт и поймёт, что его мама – лучшая на свете. Настоящая женщина, не какая-нибудь X-гражданка.

Любовь к ближнему в гомеопатических дозах

День выдался самый обыкновенный. Солнечный, в меру жаркий, как и положено для середины июня. В этот день в мире шло двадцать семь войн. Кого-то убивали, пытали, калечили, грабили, насиловали. Кто-то умирал от голода или болезней. Кто-то сорился, отчаивался, мстил, кончал жизнь самоубийством. Но всё это было далеко, вне очерченного Олегом круга общения. И потому не имело к нему никакого отношения. Для него это был ничем не примечательный рабочий день. Даже не пятница – вторник. Олег и представить не мог, как этот день закончится. И он был не одинок в своём неведении. Мир воевал, страдал, бесновался, трясся от ужаса, равнодушно взирал со стороны, не догадываясь, что солнечный июньский день для него – последний.

Всё же для Олега день был кое в чём особенным. Сегодня предстояло первое их с Наташей свидание. Не то, чтобы в свои двадцать семь Олег был новичком в подобных делах. Но ведь девушки не похожи друг на друга, с каждой это происходит иначе. Потому Олег волновался, пусть и самую малость. И рад был, что загрузка на работе оказалась ниже обычной. Когда голова занята предстоящим свиданием, сосредоточиться на задачах – независимо от степени их важности – тяжко.

С девяти до девяти тридцати Олег мониторил логи регламентных заданий на сервере – работа рутинная, но необходимая, если хочешь уверенным быть, что система не подведёт в самую неподходящую минуту. Затем проверил почту, удостоверился, что пропущенных ненароком задач нет. Отвлекли его всего дважды. Первый раз звонила девушка-договорница из юротдела, жаловалась на непечатающий принтер. Понятное дело, звонок предназначался Саньке, сервис-инженеру техподдержки, но для юристки все «компьютерщики» на одно лицо. Тратить время на объяснение Олег не стал, перебросил звонок товарищу. А во второй раз сам Санька, скучавший за соседним столом, прислал порцию дежурных демотиваторов.

В четверть одиннадцатого, – Олег как раз зашёл на форум разработчиков, – в кабинет заглянула Людочка из отдела кадров:

– Мальчики, вы будете нашей Светлане Игоревне на взаимопомощь скидываться? Кто сколько сможет.

– У неё помер кто-то? – полюбопытствовал Санька.

– Вы что, не слышали? У неё вчера кошелёк из сумочки вытащили. А в кошельке вся зарплата была. В троллейбусе ехала, людей много, давка, она и не заметила, кто, когда. А она же у нас мама-одиночка, и родственников никого. Пришла на работу, сидит у себя в уголке и плачет. Еле выпытали.

– А-а-а… – Санька насупился, уткнулся в экран монитора. – Не, я не могу. У меня кредит за машину.

Людочка перевела вопросительный взгляд на Олега. Невыплаченных кредитов у него не было, привык жить на заработанное, потому вытащил кошелёк, достал две сотни. Подумал, заменил на пятисотку, протянул.

– Без сдачи?! – восхитилась Людочка. – Спасибо!

Схватила, выскочила из кабинета.

– Ты чё, пять сотен отстегнул? – возмутился Санька. – Деньги девать некуда, что ли?

– С каждым случиться может…

– Не с каждым! С кем такая фигня случается, тот и виноват, заслужил. Нечего было клювом щёлкать, когда деньги везёшь. А прошляпила, сама выкручивайся. Вон, когда я трубу в прошлом году потерял, мне никто «на взаимопомощь» не скидывался. Где справедливость? Не, я деньги не дам.

Олег не спорил. Тем более, пришло письмо с новым техзаданием от главбуха. Задачи от Татьяны Владимировны Олег любил. Написано всегда лаконично, понятно, без всяких там завиральных идей. Детали можно было обсудить и по телефону, но с другой стороны, почему не прогуляться? И ноги размять, и пообщаться с красивой женщиной. Благо, ходить недалеко, бухгалтерия этажом ниже.

На лестнице Олег едва не столкнулся с копирайтером Машенькой.

– Ох… извини! Добрый день, кстати!

Машенька зыркнула на него, поздоровалась отрывисто. Эге, а глаза-то у неё красные!

Девушка хотела бежать дальше, но Олег преградил путь. На сегодня слёз в офисе достаточно.

– Маша, что случилось? Надеюсь, ты зарплату не потеряла?

Копирайтерша подняла голову. А лицо у неё и впрямь, зарёванное.

– Что? А, нет. У меня… – она запнулась, потом выпалила: – Тимка умер. Наш кот. Сосед из арбалета подстрелил.

У Олега челюсть отвисла.

– Как?! За что?

– А просто так, развлекался! Тимка так плакал… Повезла в ветлечебницу, а там говорят… Усыпили его!

Она всхлипнула, закрыла руками лицо, чтобы слёзы не увидели, прошмыгнула мимо Олега, побежала к себе наверх. А он остался стоять. В голове не укладывалось, как можно живое существо убить для развлечения? Да вообще – убить! Маленькое, тёплое, пушистое. Кем-то любимое.

Саньку рассказ не впечатлил.

– Подумаешь, котяра сдох! Я вон тоже две недели назад задавил одного. А чё он по проезжей части бегает? Я на подъём шёл, скорость набрал, тормозить из-за него, что ли? Бензин не бесплатный. А Машка нового заведёт и успокоится.

Согласиться Олег не мог. Но и спорить с железобетонной рациональной логикой Саньки было бесполезно. Только хуже получится. Лучше промолчать. Безотказное правило: если сталкиваешься с чужой бедой, помочь в которой не можешь, – не принимай близко к сердцу. Чужие страдания и переживания – они и есть чужие.

В одном сервис-инженер был прав безусловно. Нужно Машеньке подарить котёнка. Срочно.

Миру оставалось существовать чуть больше тринадцати часов.

Без четверти час Олегу позвонил начальник отдела:

– Слушай, а что там у тебя с задачей по товарным резервам?

– Закончил неделю назад, заказчику отписался, мануал отослал. Я же отметил в шедулере, разве нет?

– А… ага, вижу запись. Ну тады ладно. Слушай, там руководство опять чего-то хочет по этой задаче, на четырнадцать нуль-нуль совещание. Так что ты с перерыва не опаздывай.

Обеды в офис снова не привезли, так что идти предстояло в кафетерий через дорогу. Недалеко – десять минут ходьбы туда, десять обратно, в часовой перерыв вполне укладываешься. И соотношение цена-качество блюд Олега устраивало. Единственный недостаток у кафетерия – как раз тот, что он по другую сторону от дороги находится. Олег не любил переход-зебру в самой середине отрезка проспекта между двумя светофорами. Машина разгонится, чтобы вписаться в «зелёную волну» – и на тебе, тормози, пешехода пропускай! Большинство водителей не пропускали, так что Олег часто давал крюк до ближайшего перекрёстка. Но сегодня они шли обедать вдвоём с Санькой, а тот подобных компромиссов с правилами дорожного движения не признавал.

– Ты чего застрял? Всех не переждёшь, это они нас пропустить должны, – прикрикнул сервис-инженер на товарища и смело ступил на зебру.

Ехавший в левой полосе микроавтобус сбавил скорость. Олег не видел лицо водителя, но явственно представил его кислую гримасу. Но раз пропускают, надо идти, не задерживать движение. Он поспешил следом за другом…

Сначала он услышал – оглушительный рёв клаксона, визг тормозов, – затем уж увидел промелькнувший белой молнией корпус, солнечные блики в полуметре от себя, треугольник с женской туфелькой на заднем стекле.

– Тварь! Тварь тупая! – успевший добежать до разделительной Санька орал и махал кулаками вслед удаляющемуся «нисанчику». – Смотри, куда едешь!

Микроавтобус и ставшая рядом с ним «девятка» начали негромко сигналить, и Олег сообразил, что застрял посреди проезжей части. Скорее понукаемый этим бибиканьем, чем соображающий, что делает, он припустил через дорогу. Благо, на встречке машин пока не было.

– Видал, что вытворяет? – Санька никак не мог успокоиться. – Интересно, каким местом она на машину заработала. Чуть нас не сбила, дура!

Положим, сервис-инженер преувеличивал. Ему-то ничего не грозило, он успел проскочить. Зато Олег и правда мог оказаться размазанным по капоту. И от сознания, что смерть была в каком-то полуметре от тебя, что ты мог умереть вдруг, внезапно, без всякой причины, только потому, что оказался не в том месте не в то время, мозг впадал в ступор. Разумеется, водитель «нисана» не хотела его убивать, не думала о таком. А раз не хотела и не думала, значит, не виновата? Значит, он сам был бы виноват в своей смерти? С кем случается что-то нехорошее, тот сам и виноват…

В кафетерии Саньку обсчитали. Может быть и случайно, но вероятнее – нет. В обеденный перерыв людей много, у кассы очередь. Глянула не на тот разнос, рука дрогнула – у опытной кассирши отговорка всегда найдётся. Но с Санькой она явно не на того напала. В отличие от Олега, сервис-инженер проверял чеки скрупулёзно.

– Сколько она с тебя взяла? – поинтересовался, едва они присели за свободный столик. – А у меня чё так дорого получилось? Ану, ану… это что за «салат из свежей капусты»? Девушка, девушка!

Подхватился, поспешил с чеком обратно к кассе. Олег знал – надолго. Вернуть деньги для Саньки недостаточно, он выскажет всё, что думает об уровне обслуживания. А думает он много. Олег принялся за суп, хоть аппетит происшествие на дороге отбило основательно.

За соседним столиком обедали две офис-дамочки:

– Что у них за мода: всегда какую-нибудь гадость показывать?

– Не обращай внимания, это не у нас.

Олег покосился на экран подвешенного к потолку телевизора. Шёл репортаж из какой-то «горячей точки». Звук был отключён, потому не определишь сразу, что это – Сирия, Ирак, Афганистан, Украина. Везде ведь одно и то же – разрушенные здания, обгоревшая техника, тела убитых, толпы беженцев.

– Это далеко, нас это не касается, – доносилось из-за спины.

– Я понимаю, что не касается, но неприятно же смотреть. Аппетит портят.

– А ты не смотри. И не думай о всякой чепухе. Что, поважнее дел нет? Ты лучше расскажи, что купила вчера…

Правильно, не думать о плохом. Выбросить проклятый «нисан» из головы, сосредоточиться на хорошем. Сегодня вечером они с Наташей будут гулять в парке. Потом зайдут в «Шоколадницу», закажут мороженное с шампанским, кофе. Потом… Ладно, не стоит загадывать.

Загадывать в самом деле не стоило. У этого мира в запасе оставалось десять с половиной часов.

Жажду справедливости Санька удовлетворил – кто бы сомневался! Но потратил он на это весь остаток перерыва, так что Олегу пришлось бежать в зал совещаний прямо с проходной. Не опоздал. Но и пришёл не первым – начальник отдела розничных продаж и главбух уже сидели за длинным, вдоль всей комнаты, столом. Сидели по разные стороны. Стол – как граница. Татьяна Владимировна улыбнулась Олегу. Продажник, щупленький, остроносый, слишком молодой для своей должности, поздоровался, но взглянул холодно. На подобные мелочи Олег внимания не обращал. Ответил на приветствие, сел рядом с главбухом.

В 14.02 пришёл «главный IT-шник», помедлил, выбирая место, сел рядом с Олегом. Вслед за ним явилась секретарь-референт. Ей выбирать не надо, её место зарезервировано. Включила ноутбук, приготовилась стенографировать.

В 14.15 прибыл директор и совладелец компании – подтянутый, как всегда стильно и элегантно одетый, благородная седина на висках. Поздоровался с каждым персонально, занял место во главе стола. И совещание началось.

– Андрей, что там у вас происходит с «хомяками»? Ты разобрался, кто из менеджеров необоснованно резервирует товары? Где отчёт? Почему Татьяна Владимировна мне жалуется на волокиту? Если необходимы оргвыводы, они будут. Но мне нужны конкретные фамилии.

Продажник вскочил, едва не перевернув стул, поправил узел галстука на горле, одёрнул пиджак – как ему не жарко летом в костюме ходить?

– Мы готовим информацию. Но быстро не получается. Нужно выгружать в «эксель», сравнивать…

– Что за чепуха! – фыркнула главбух. – Вы сами себе проблемы создаёте. Если все данные есть базе, то почему нельзя прямо там отчёт построить? Дайте задачу Олегу, он вам сделает.

– IT-отдел не желает с нами сотрудничать! Это ваши задачи они по первому слову выполняют. А наши – игнорируют!

– Не правда, – возмутился Олег. – Ваше задание я неделю назад сделал…

– То, что вы сделали, нам не подходит. В отчёте не учтено ответственное хранение и товары на комиссии.

– Что было в техзадании, то и сделал.

– Я просил доработать! Ещё в прошлый четверг вам писал. Копия письма должна быть у Ирины.

Секретарь кивнула, не отрывая взгляд от экрана – есть, мол. И это ни в какие ворота не лезло!

– Да не было… – начал Олег. И запнулся. Потому что заговорил директор:

– Дмитрий, это что – саботаж? Почему твой отдел игнорирует задачи руководства?

Голос он не повышал, говорил мягко, ровно. И очень холодно. Людей, с которыми директор говорил таким тоном, часто увольняли в двадцать четыре часа. Иногда – задним числом.

Начальник IT-отдела сжался так, словно из самого высокого человека за столом превратился в самого маленького.

– Сергей Яковлевич, наша недоработка, всё исправим. У Олега загрузка сейчас большая, он не успел, не рассчитал время…

– Я же говорил: задача по «хомякам» – приоритетная. Все остальные – отложить. Для чего нужен руководитель отдела, если он не контролирует работу сотрудников? Или сотрудники не подчиняются руководителю? Тогда мы их заменим. Заявка в четверг была? Пять дней достаточно. Завтра отчёт должен быть готов. Дмитрий, доложишь лично мне.

В зале повисла тишина. Никто не решался её нарушить. Даже секретарь стучала по клавишам ноутбука как-то беззвучно.

Наконец «старший IT-шник» промямлил:

– Нам можно идти?

– Да, да, идите, работайте. Мы вас не задерживаем.

Кажется, начальник отдела и не дышал, пока не вышел в коридор. Только плотно затворив за собой дверь, выдохнул, вытер вспотевший лоб. Улыбнулся кисло:

– Во мы попали.

– Да не было от него письма!

– Письмо есть. У меня. Я думал, что переслал его тебе, и забыл. Сам понимаешь – футбол, чемпионат, мысли другим заняты. Ну ты ж меня не подставляй, сделай, да? Задержись на два-три часика. Ну, до утра, если там сложно. А я тебе потом премию выпишу. Или отгул возьмёшь – как захочешь.

Разумеется, «подставлять» начальство Олег не собирался. Хотя ощущение, что наоборот, подставили его, было очень сильным. Что же за невезения сплошные сегодня? То едва под машину не попал, то это. А ещё Машин кот! И кошелёк с зарплатой!

Задержаться на два-три часа, даже до утра, он мог легко. Если бы не свидание! Но не говорить же о нём? Когда на одной чаше весов оказывается производственная необходимость, пусть и спровоцированная чужим головотяпством, а на другой – личные планы, сразу понятно, что перевесит. Олег улыбнулся, ещё более кисло, чем начальник.

– Ладно, сделаю. Давай заявку.

После первого беглого прочтения стало ясно, что поставленная задача нетривиальна. За ночь решить вполне можно, но не за три часа, оставшиеся до конца рабочего дня! А значит, нужно звонить Наташе, рассказывать о форсмажоре, договариваться о переносе свидания. Жизненный опыт подсказывал, что если первое свидание перенести, то оно не состоится никогда. Поэтому Олег медлил, не набирал номер. В конце концов определил для себя – позвонит ровно в шесть. Санька всегда уходит без пяти, не услышит разговор, не станет корчить ехидные рожи. И определившись, убрал звук на рабочем и мобильном телефонах, отключил «аську», с головой погрузился в работу.

В 17.55 сервис-инженер попрощался, пожелал «спокойной ночи», ушёл.

В 17.57 Олег подумал, что звонить на рабочий бесполезно – Наташа уже где-то на лестнице, – вытащил из кармана мобильный, положил перед собой.

В 17.59 он увидел простое, элегантное решение задачи. Вполне реализуемое за час-полтора. Свидание было назначено на восемь вечера, он на него успевал. Правда, заехать домой, переодеться и побриться не получится – и чёрт с ним!

Без четверти восемь отчёт был написан, отлажен, протестирован и загружен в базу. Олег поспешно рассовал по карманам телефон, кошелёк, ключи от квартиры – глупо являться на свидание с сумкой, пусть полежит в офисе до утра, – замкнул кабинет, слетел по лестнице к проходной. На автобусе до парка не успеть, но как раз для таких экстренных случаев такси и придумали!

– Ждёшь кого? – поинтересовался вышедший перекурить охранник. И тут же недовольно сдвинул брови – рядом с Олегом притормозила машина с «шашечками»: – Разбогател, да? «Наши люди в булочную на такси не ездют…»

По дороге купили цветы: явиться на первое свидание без букета – заранее обречь себя на неудачу. Цены в цветочном магазинчике на проспекте были аховые, но времени искать, где дешевле, у Олега не оставалось. Ничего, не разорится на букетике роз! Даже самых красивых.

– А теперь можно побыстрее? Чтобы к восьми успеть, – неуверенно попросил он таксиста.

– Опаздываешь? Не на свидание, случаем?

– Да, на свидание.

– Тогда устроим «побыстрее».

У ворот парка машина остановилась ровно в 20.00.

– Спасибо! Сколько с меня? – Таксист назвал сумму. И Олег охнул мысленно. – Почему так дорого?!

– А за сервис? А за точность? Хотел без опоздания – получил.

Можно было поспорить, поторговаться – но время, время! Что если Наташа пришла на минуту раньше, и уже ждёт? Олег вытряхнул их кошелька содержимое. Десятки не хватало.

Таксист скривился недовольно:

– Что ж ты шикуешь, когда денег нет? Мог бы и поскромнее веник купить.

Сгрёб деньги, отвернулся, дожидаясь, пока пассажир покинет салон.

Утрата всей имеющейся наличности застигла Олега врасплох, – вылетело из головы, что пять сотен отдал «на взаимопомощь». Некстати выскочила из какого-то уголка памяти песенка из старого мультфильма: «Кто людям помогает, тот тратит время зря…» Нда… Интересно, в «Шоколаднице» карточкой расплатиться можно? Нет, лучше не рисковать, обналичить в первом банкомате, какой попадётся по пути.

Он взглянул на часы – «опаздываю!» – и побежал к условленному месту.

Часы показывали, что до конца существования мира осталось четыре часа.

Наташа пришла на свидание в 20.23. Олег уже извлёк телефон из кармана, готовый звонить – не случилось ли что? – когда увидел фигуру в лимонно-жёлтой тунике на аллее. Это была та самая туника, в какой Наташа пришла в офис в свой первый рабочий день два месяца назад. Туника была короткая, едва до середины бёдер, к тому же по низу шла кружевная полоса. Сквозь кружева длинные стройные ноги девушки были видны целиком, до самого основания. Наташе сделали замечание за нарушение офисного дрескода и отправили переодеваться. Её мало кто и не увидел в этой тунике. Олег увидел. Запомнил. И влюбился, кажется. В этой тунике Наташа походила на юную Гебу.

– Заждался? О, это мне? – она приняла букет, оглядела придирчиво. – Вообще-то я орхидеи предпочитаю. Но и розы сойдут. Дорогие?

– Ерунда… – отмахнулся было Олег, но увидев, как носик девушки начинает недовольно морщиться, поправился: – Не стану же я на тебе экономить?

Такой ответ Наташе понравился больше, она улыбнулась поощрительно, взяла под руку, поинтересовалась:

– Куда мы пойдём?

– Прогуляемся по парку, можем посидеть в «Шоколаднице».

– Хорошо, в «Шоколадницу», так в «Шоколадницу». Только гулять давай не долго. Видишь, какие у меня каблуки высокие?

Первая треть плана сокращалась, потому вглубь парка, в самую его малолюдную часть, где можно без помех обнять, поцеловать девушку, они не пошли. Прогулялись до центрального фонтана, полюбовались светомузыкой, затем – по мостику и на аллейку, что ведёт к кафе. Развлекать Наташу разговорами не требовалась, – она успешно сама с этим справлялась. Олегу оставалось лишь вставлять короткие реплики, глубокомысленно угукать, восхищённо огокать и вовремя менять гримасы на лице.

– А прошлым летом мы с подругами поехали… ой, смотри!

Девушка остановилась так резко, что Олег с шага сбился. Они как раз поравнялись с пустующей скамейкой, и там, под этой скамейкой, сидел котёнок. Серенький, усатый, полосатый, хвостатый – всё, как положено. Он тоже увидел людей, стал на четыре лапки, смешно заковылял к ним.

– Миленький какой! – восхитилась Наташа.

– Мяв! – подтвердил котёнок.

Девушка присела, погладила малыша по спинке:

– Ты голодный, да? (Мяв! Мяв!) А у нас для тебя ничего нет.

– Потерялся, наверное, – предположил Олег.

– Выбросили. Брали ребёнку поиграть, потом надоел. Или у кошки котята родились, а утопить сразу рука не поднялась.

Наташа выпрямилась, вынула из сумочки влажную салфетку, тщательно вытерла руки. Бросила комочек в траву. Взяла Олега под руку, потянула:

– Пошли, чего застрял? – взглянула через плечо, скривилась недовольно: – Не надо было его гладить, увязался теперь.

Олег тоже оглянулся. Котёнок семенил за ними, жалобно мяучил. В сердце больно кольнуло. Такой маленький, месяца два от роду, а успел почувствовать на себе, что такое предательство и безразличие. Уйти, бросить его сейчас – не то ли самое, что убить? Да, подобрать и спасти всех котят мира невозможно. Но как поступить именно с этим, он знал.

– А давай его Маше подарим?

– Какой-такой Маше?

– Да нашей, из отдела рекламы. У неё кот умер, она всё утро плакала. Ей обязательно нужен котёнок!

Он высвободил руку, шагнул навстречу котёнку. Подхватил. Тот испуганно растопырил лапки, но почувствовав тепло, тут же успокоился, прижался к груди.

– Мы же в кафе идём! Ты что, его с собой тащить собираешься?

– Он маленький, не помешает. Или давай в «Шоколадницу» в другой раз сходим. А сегодня…

– Что?! Значит, из-за какой-то там Машки мы уже никуда не идём?! Я вообще не поняла, чего это ты о ней вспомнил? Я думала, ты на свидание со мной пришёл! Выбрось эту гадость немедленно!

Котёнок словно понял, что от него хотят избавиться, уцепился коготками в рубашку. Олег погладил его, успокаивая:

– Какой же он «гадость»? Ты сама сказала, что он миленький…

– Миленький?! Может для тебя и эта… эта… – девушка никак не могла подобрать достойный эпитет для копирайторши, и от того злилась сильнее: – эта выскочка «миленькая»?! Тогда её на свидания и приглашай! И розы свои вонючие ей дари! На!

Она ткнула букет Олегу чуть не в лицо. Инстинктивно стараясь защитить малыша, он отпрянул, прикрылся плечом. Наташа швырнула цветы ему под ноги, да так неудачно, что сама укололась об шип, засипела от боли, развернулась, поспешила прочь. Она бежала бы, если бы не шпильки!

– Наташа, подожди! – закричал вдогонку Олег. – Нельзя его здесь оставлять, он пропадёт! Его собаки бродячие загрызут!

– А мне плевать! Целуйся с ним, если хочешь! И со своей Машкой!

Свернула на первую попавшуюся дорожку, исчезла. Наверное, нужно догнать её, остановить? И что дальше? Все аргументы Олег выложил. И они оказались недейственными. Слова часто бессильны, когда человек не желает разделить твои чувства. Не принимать чужое несчастье близко к сердцу – отличное правило. Чужое, оно и есть чужое.

Олег попытался представить мир, в котором уровень эмпатии повысился бы до крайней верхней отметки. Мир, в котором каждый ощущал бы чужие страдания, как свои собственные. И, наоборот, радость. Сделал хорошее – и тебе хорошо, сделал плохо – и сам мучаешься. Каким получился бы сегодняшний день в этом мире? Во-первых, Наташа не устроила бы глупую ссору. А ещё что изменилось бы? Дмитрий признал бы свою вину, а не размазывал её на весь отдел. Санька не жмотился бы на взаимопомощь, оправдываясь, что каждый сам виноват в своей беде. Возможно и не понадобилось бы собирать деньги – не смог бы карманник своим ремеслом промышлять, слишком дорого каждый кошелёк обходился бы. И Машин сосед не выстрелил бы в кота. И на том злосчастном переходе стало бы безопасно! Санька не устраивал бы скандал кассирше, и она не обсчитывала бы клиентов, и чужая война не казалась бы офис-дамочкам чем-то далёким и неважным… Да не было бы никаких войн! И заодно – умышленных убийств, ограблений, изнасилований, предательств, подлости…

Он усмехнулся. Утопия! Осознавать, как твой поступок отзовётся на эмоциональном состоянии другого человека, это одно. Это даже полезно – помогает манипулировать окружающими, позволяет выглядеть тем, кем ты хочешь выглядеть, а не тем, кто ты есть на самом деле. Полностью погрузиться в чужие ощущения – совсем иное. Человек на это не способен в принципе. Защитный механизм, выработанный в ходе эволюции, должно быть. Мозги наши так устроены, тут ни воспитанием, ни принуждением не поможешь, нечего и пытаться. Разве что припасены у тебя «излучатели ПБЗ» или «вакцина для бетризации».

Олег почесал котёнка за ухом.

– Что, сорвал мне свидание, да? Эх ты, хвостатый!

У котёнка был единственный аргумент в своё оправдание – он зажмурился и замурчал. Словно крохотный моторчик включился.

Стоять посреди аллеи было глупо. Олег развернулся, побрёл к выходу. День получился отвратительный. Самым разумным решением было поскорее вернуться домой и лечь спать, чтобы закончить его. А утро вечера мудренее. Мир не переделаешь, он таков, какой есть, потому что таковы люди, его населяющие. Значит, нужно к нему приспосабливаться.

Он не знал, что мир этот перестанет существовать спустя два с половиной часа.

Банкомат стоял в двадцати шагах от ворот парка. Олег подошёл… и сообразил – сумки на плече нет! Несколько секунд понадобилось, чтобы вспомнить – он оставил её в офисе. Вместе с карточкой.

На всякий случай проверил карманы, заглянул в пустой кошелёк – вдруг каким-то чудом переложил? Чуда не состоялось.

Задача добраться домой, вдобавок с котёнком на руках, становилась нетривиальной. Пешком через полгорода не побежишь, единственный выход – путешествовать «зайцем», надеясь на человеческое участие. Надежда, после всех сегодняшних перипетий, была слабой.

Внезапно вспомнилась – Лёвка! Друг детства живёт как раз вон в той девятиэтажке. Правда, не виделись они года три, а последний год и не перезванивались, – как-то не складывалось, – но это не важно. Ссудить немного мелочи на проезд Лёвка из-за этого не откажется.

Олег выудил из кармана телефон, нашёл номер в справочнике, нажал вызов. Гудок шёл долго. Наконец донеслось:

– Слушаю.

– Лёва, добрый вечер! Это Олег! Извини, что поздно звоню. Ты сейчас дома?

Долгое молчание в трубке. Не иначе, собеседник пытался вспомнить, что за Олег звонит ему в половине десятого вечера.

– А, Олежа. Привет. Да, дома я.

– Лёва, тут такое дело – оказался без копейки денег как раз под твоим подъездом. Не займёшь – до дому добраться?

Опять пауза.

– Помогу, конечно. Заходи.

Лёвка был свободным художником. Без кавычек, по-настоящему. То, что Лёва художник, в своё время знала вся школа. За исключением учительницы рисования. Она подолгу рассматривала Лёвины «творения», то снимая очки, то вновь водружая их на нос. Качала головой, изрекала глубокомысленно «Лев, если вы хотите заниматься живописью серьёзно, вы должны учиться, овладевать ремеслом. Пока у вас совершенно убогая цветопередача, в ваших картинах нет перспективы, нет глубины. На тройку с минусом». Заниматься рисованием серьёзно Лёвка хотел. И учиться пытался. Поступал куда-то и даже поступил. Но после первого семестра сбежал, три года шлялся по просторам страны – благо, «белый билет» уберёг от армейки. Снова куда-то поступал, но уже безуспешно. И всё это время он писал картины. И те, с каких кормился – нехитрые портреты и натюрморты для «выставки» – на лавочках в сквере, – и те, что для души. Те, работа над которыми отнимали большую часть его времени, и которые никто бы не купил, реши Лёва их продавать. Потому что с каждым годом всё очевиднее становился пророческий подтекст в словах учительницы – перспективы не было не только в этих картинах, но и у самого Лёвы, как художника.

Дверь распахнулась сразу, едва тренькнул звонок. Двухкомнатная квартирка на верхнем этаже девятиэтажки досталась Лёвке от бабушки и служила ему одновременно и жильём, и мастерской. С последнего посещения Олега здесь всё осталось, как прежде, разве что паутина в углах сделалась гуще, да старенькие обои совсем поблёкли. И хозяин квартиры мало изменился. Бледное, одутловатое, не бритое дня три лицо, мешки под глазами, торчащие как придётся, нечёсаные волосы, муть в серых глазах. Одного взгляда достаточно, чтобы объявить – «Этот чел с большого бодуна!» Но Олег знал – Лёва никогда в жизни не употреблял спиртного.

– Привет. Проходи на кухню, а то у меня срач чего-то развёлся…

Лёва посторонился, пропуская гостя, прижался к висевшим на крючках вешалки курткам. Одна немедленно свалилась хозяину на голову, он попытался подхватить её, оборвал петельку у второй… Нет, Лёва определённо не изменился.

Не дожидаясь, пока хозяин разберётся со своей одеждой, Олег прошёл на кухню, уселся на стул, опустил котёнка на пол. Тот постоял, подозрительно внюхиваясь в незнакомые запахи, потом поковылял исследовать территорию.

– Кота не раздави! – предупредил Олег наконец-то вернувшегося «бойца с вешалками».

– Упс… – Лёва наклонился, разглядывая малыша. – Это откуда, а? Твой? Как зовут?

– Никак пока. На подарок несу.

– Вон оно как… Он голодный, наверное, а? Сейчас, сейчас придумаем что-то… – Лёва открыл дверцу холодильника, вынул надорванный пакетик ряженки. Из настенного шкафчика взял блюдечко, с сомнение повозил по нему пальцем. Поставил блюдце перед котёнком, вылил в него содержимое пакетика. – Ну-ка, пробуй.

Котёнок попробовал. Ткнулся в белое носом, отпрянул, фыркнул обижено. Но тут же опять склонился к блюдцу, теперь аккуратней. И занямкал с аппетитом.

– Вот так, молодец, – похвалил его Лёва.

Он снова открыл холодильник. Постоял возле него, разглядывая пустые полки – Олегу со своего стула прекрасно было видно, что они таки пустые, – закрыл. Виновато развёл руками.

– Нам ничего не осталось. О, у меня чай есть! Будем пить чай с сахаром, а? – Он вынул со стола пачку чая, чашки, сахарницу, тоже пустую. Почесал затылок, уточнил: – Нет, без сахара. Закончился, ишь ты.

Спустя десять минут они пили чай без сахара, в кошельке Олега лежали три двадцатирублёвых монеты – домой доехать хватит с запасом, – прикончивший ряженку котёнок умывался на коленях у Лёвы. В общем, жизнь налаживалась. Если не забывать о главном её правиле.

– Рассказывай, – потребовал Лёва. – Что у тебя случилось?

Олег поморщился.

– Да не стоит оно того. Долгая история! Весь день невезучий сегодня.

– Куда нам спешить? Чая ещё много.

– Ладно, слушай, если интересно. Началось с того, что у нашей сотрудницы кошелёк вытащили…

Олег сам не заметил, как пересказал весь прошедший день, всё, что случилось в нём хорошего и плохого. Хотя, хорошего, кажется и не было?

Лёва слушал, не перебивая, лишь кивал, мол, кто бы сомневался! А когда рассказ закончился, подытожил:

– Помиритесь. Молодая она, твоя Наташа, потому глупая. Ревнует, боится, что недостаточно хороша для тебя. Злится на себя за это, а поделать ничего не может. На тебя злость выплёскивает.

Олег хмыкнул недоверчиво.

– С каких пор ты знатоком женской души заделался? Прежде, вроде, не грешил психо-сексо-анализом. Лучше похвастайся, много новых картиннарисовал?

Лёва помолчал, помешивая ложечкой пустой чай. И круглое лицо его сделалось загадочным-загадочным:

– Не пишу я больше. И те, что были, выбросил. Скоро два месяца, как кисточку в руки не беру. На работу устроился, сторожем, через сутки.

Олег растерялся. Услышать подобное от человека, рисующего чуть ли не с детсадовского возраста, он не ожидал.

– Почему?!

– Это уже никому не нужно. – Лёва подался вперёд, выпучил глаза и прошептал заговорщицки: – Я её запечатлел! Смог!

– Что запечатлел?

– Как бы тебе объяснить… Я её только однажды видел. Как раз в тот день, когда мои родители разошлись. Мне шесть лет тогда было, понимал всё. Почти всё. Отец не ночевал дома, вернулся рано утром. Мать ему скандал устроила, а он стерпеть не захотел. В общем, стащили они меня с кровати, заперли на балконе, чтобы под ногами не путался, и давай отношения выяснять. Стою я на балконе босой, в одних трусиках, дрожу от холода – сентябрь, – за стеклом отец на мать орёт, чемодан собирает, мать вопит, посуду об стены колошматит, а вокруг меня – тихо, покойно, не шелохнётся ничего, воздух прозрачный, как кристалл. И видно сквозь него не как обычно, а по-настоящему, как оно на самом деле есть. Красота истинная видна, понимаешь? Давай я в дверь тарабанить, родителей звать – смотрите, смотрит! – а они не слышат… Потом отец ушёл, дверью хлопнул, мать меня в комнату впустила. Я её на балкон тянуть… а уж нет ничего, кончилось. Словно выключили. Вот тогда и решил я на холсте запечатлеть то, что видел – я ведь запомнил! Долго не получалось…

Он замолчал, схватил чашку, попытался залпом опрокинуть в себя содержимое. И уставился удивлённо в донышко. Чашка была пуста. Не заметили, как допили.

– Хочешь сказать, ты нарисовал картину, к которой шёл всю жизнь? – недоверчиво уточнил Олег. – И она у тебя здесь? Так показывай!

Лёва замялся.

– Не знаю... Тут нужно настроиться…

Но Олег уже вскочил, ринулся к мастерской:

– Показывай, показывай!

Художнику ничего не оставалось, как поспешить за гостем.

По прошлым своим визитам Олег помнил эту комнату заставленной и завешенной картинами. Теперь они исчезли, лишь пятна на обоях да торчащие из стен гвозди. Картина была одна. Стояла на мольберте, завешенная рогожкой.

– Вот, гляди, – Лёва осторожно снял рогожку, отошёл в сторону.

Олег поглядел. «И эта мазня – твой шедевр?!» – едва не сорвалось с губ. Картина и рядом не стояла даже с ранними, школьными работами Лёвы. Пожалуй, и не картина это была. Нагромождение аляповатых, не связанных между собой фрагментов, какофония цвета и контуров. Отдельные части её налезали друг на друга, смешивались, не позволяя ни вычленить что-то осмысленное, ни охватить весь замысел целиком.

– Что скажешь? – поторопил с оценкой своего творения Лёва.

– Креативно, – только и нашёл, что ответить Олег. – И как ты её назвал?

– Да говорил же – «Истинная красота!»

Олегу стоило труда не фыркнуть. Стараясь не выдать голосом впечатление от подобной «красоты», он произнёс:

– Неожиданно. А вон то, в верхнем углу, что означает? Ёлки на облаке?

Полностью скрыть иронию не вышло. Лёва нахмурился, повесил рогожку обратно.

– Говорил же, настроить восприятие нужно!

Не дожидаясь гостя, вышел из мастерской. Олег крякнул огорчённо, поплёлся следом. Попытался оправдаться на ходу:

– Да нормальная картина! Твой авторский, неповторимый взгляд на мир…

– Ладно, проехали! Ты ещё чай будешь?

Ответить Олег не успел. Кот, оставленный спать на стуле, вдруг спрыгнул на пол, мявкнул требовательно.

– Опять проголодался, а? – наклонился над ним Лёва. – Извини, брат, больше ничего нет.

– Кажется, это он писать захотел, – подсказал Олег. – Или какать.

– Ох ты… О, у меня газеты старые в кладовке! Пошли, пошли! – художник подхватил котёнка, исчез с ним в коридоре.

Олег сел за стол дожидаться возвращения хозяина. Мысли вертелись вокруг странной картины. Зря он брякнул о ёлках, не было там никаких ёлок. И облака, пожалуй, не было. А что было?

Он с изумлением понял, что не помнит даже отдельные фрагменты картины. Да полно те, была ли она вообще? Сидели с Лёвой на кухне, пили чай, разговаривали за жизнь – какая-такая картина?

Предположение было настолько диким и в то же время правдоподобным, что на миг Олегу стало не по себе. И требовалось это предположение немедленно опровергнуть. Или подтвердить.

Воровато оглянувшись на коридор, где шелестели обрывками газет Лёва и кот, Олег шмыгнул в мастерскую. Включил свет, сдёрнул рогожу. Картина стояла там, где и стояла. Но убедиться, что он её видел прежде, не удалось. Какие ёлки, какое облако?! Олег руку мог дать на отсечение, что если и смотрел несколько минут назад на картину, то не на эту!

Он помотал головой, силясь прогнать наваждение. Бесполезно. Закрыл глаза, попытался представить увиденное. Открыл. Не то.

Изображение не просто распадалось на фрагменты. Эти фрагменты будто перемешивались, как стёклышки калейдоскопа, стоило отвести глаз. Но так же не бывает! Это самый обычный холст, самые обычные краски! Картина не может изменяться! Что же с ней не так?

Олег достал из кармана мобильник, активировал фотокамеру. Щёлкнул несколько раз, проверил, что фотографии получились вполне качественные.

На кухню он вернулся вовремя – Лёва нёс кота назад.

– Мы все наши дела сделали! Как взрослый загребает за собой. Так что, чай будем, а?

Олег покачал головой.

– Поздно уже, а мне на работу завтра. Пойду я.

Лёва не настаивал. Проводил друга до двери, опасливо держась подальше от вешалки, пожал на прощанье руку:

– Ты это, не теряйся. В гости заглядывай!

– Обязательно!

Миру, в котором они жили, оставалось существовать чуть больше часа.

Дежурный троллейбус подошёл к остановке удивительно быстро. Ехать предстояло через полгорода, но Олег не заметил дороги. Он разглядывал фотографии, силясь понять, одинаковое изображение на них или нет. Но экран был слишком маленьким, чтобы сказать что-то с уверенностью.

За три остановки до конечной салон троллейбуса опустел. Остановка Олега была предпоследней на этом маршруте. Сам не зная почему, он, прежде чем выйти, крикнул женщине-водителю:

– Спасибо за поездку! Спокойной вам ночи!

Та удивлённо покосилась на него, кивнула.

К дому Олега вела натоптанная тропинка – три минуты, и на месте. Он было и пошёл по этой дороге. Но тут же вспомнил, что коту нужен будет завтрак, повернул к ночному маркету, купил пачку корма. Пожелал спокойной ночи продавщице, клевавшей носом за прилавком.

Дома он первым делом слил фото на компьютер. Вывел их мозаикой на экран. Сомнений быть не могло – это были фотографии одной и той же картины. Никаких различий. Однако то, что Олег видел в мастерской Лёвы, то, что фотографировал, выглядело иначе.

Он потёр лоб. Разумеется, картина не могла меняться, и если он видит её каждый раз иначе, значит, неладное творится с мозгами. Почему-то это не пугало. Лишь захотелось проверить ещё на ком-то. На ком?

Олег открыл почтовик, пролистнул список адресов. Взгляд выхватил: «Наташа». Вспомнилось уверенное резюме Лёвы: «Помиритесь!» Почему бы и нет, в самом деле?

Он вложил файл с фотографией картины, начал писать: «Наташа, я…» И остановился. Не лезло ничего умного в голову! В конце концов отчаянно отстучал по клавишам: «… тебя люблю!» и отправил письмо.

Ответ не пришёл.

Олег отсыпал полпакетика корма в блюдце, по примеру Лёвы приготовил туалет из клочков бумаги, потыкал в него котёнка – поймёт?

Ответа на письмо не было.

Разделся. Принял душ. Побрился.

Ответа не было.

Послонялся по квартире, пять минут постоял на балконе.

Ответа не было.

Расстелил постель, зажёг бра у изголовья кровати, погасил верхний свет.

Ответа не было.

Лёг, выключил бра. И почти сразу заснул.

Он и не подозревал, что уничтожил мир, в котором жил до этого.

Кот спать не хотел, коты – существа ночные. Кот хотел играть, но играть было не с кем и не с чем. Единственное, что заслуживало внимание в этой комнате – мигающий зелёный огонёк на потухшем мониторе. Кот вскарабкался на стул. Оттуда, приловчившись, скакнул на стол. Прыжок оказался неожиданно удачным – экран монитора вдруг вспыхнул! Котёнок присел от неожиданности, шёрстка на загривке поднялась дыбом. Посреди экрана висел столбик чата:

«Наташа (00:07) : ладно я тебя тоже люблю:)»

«Наташа (00:09) : Что за жесть ты прислал? 8(»

«Наташа (00:13) : Хм, а где ты это нашёл?»

«Наташа (00:18) : Ау, почему не отвечаешь? Можно я твою картинку у себя выложу? Она прикольная»

Больше ничего не происходило, и котёнок успокоился. Прошёлся по столу, потрогал лапкой мышь, наступил на клавиатуру.

Чат ожил:

«Олег (00:32) : ггггггггггггггггггггггггшшшшшшшшшшшшшшш»

«Наташа (00:32) :Издеваешься?!»

«Олег (00:32) : вввввввыыыыыыыыыыыыыыыыыыыыы»

«Наташа (00:33) : Ты что, пьяный?!»

«Олег (00:33) : ооооооооооооолллллллллл»

«Наташа (00:33) : Эй? Обиделся, что ли?»

Котёнок улёгся на клавиатуре, выдав длинный пробел. Принялся вылизывать хвост. А чат жил своей жизнью:

«Наташа (00:36) : Ладно, я была неправа. Кстати, что с котёнком? Надеюсь, ты его не выкинул? Вместе Машке подарим, хорошо?»

«Наташа (00:40) : Вообще не будешь разговаривать, да? Скажи хоть, можно картинку выложить в контактике? А в одноклассниках?»

«Наташа (00:45) : Молчание – знак согласия! Выкладываю. И не говори, что я не предупреждала»

«Наташа (01:01) : Ух ты, мне лайкают»

«Наташа (01:23) : Блин, пятьсот тридцать просмотров. Так разве бывает?»

«Наташа (02:48) : Вау, Олежка, я в топе!»

«Наташа (03:24) : Олег, ты не поверишь, мне только что позвонила подруга детства – мы с ней три года не разговаривали… ой, опять кто-то звонит!»

Сообщения выскакивали снова и снова. Котёнок спал, не видел их. И Олег спал. А тем временем десятки, сотни тысяч людей смотрели странную картину, делились ссылками, скачивали, посылали друзьям. Кому-то недостаточно казалось экрана компьютера-смартфона-планшета, картину распечатывали в формате А4, и А3, и даже А2, вывешивали на стенах домов, на балконах. Когда первый луч солнца дотянулся до серого кошачьего ушка, где-то за океаном картина попала в дневной выпуск новостей, и счёт увидевших её пошёл на миллионы, десятки миллионов, сотни миллионов. Никто не знал имя автора, тем более, придуманное им название. Люди смотрели, пытаясь понять, что они видят. И не могли – казалось, что каждую секунду картина становится другой. Потому что другим становилось их восприятие. Перестраивались заложенные с детства синоптические связи, рушились эмоциональные барьеры, возведённые долгой и жестокой историей человечества. Картина изменяла людей, тем самым изменяя построенный ими мир.

Окончательно и бесповоротно.