Житие мое и не только

Глава 1

Я повидала в этой жизни многое. Отстояла на дверце холодильника, как на часах, года два, не меньше. Хозяйка, повздорив с соседями, которые слишком громко орали за стенкой, или после новостей, что передавали по телевизору, брала меня, и отсчитывала сорок капель в стопочку. Но увы, наступил день, когда она потянулась было ко мне, а потом махнула старческой рукой:

– Ой, крышка треснула. А ладно! Оставайся квартирантам! У Лильки, небось, такая тоже есть.

Так и бросила меня баба Тоня, когда уезжала жить к своей подружке, сдав квартиру студентам. Я восприняла это спокойно, я ж настойка пустырника, а не гороховый суп, который от переживаний на раз-два киснет.

Новые жильцы объявились в тот же вечер. Первым появился Григорий. Высокий, спортивный. Внимательно оглядел пустое белое нутро, подсвеченное теплым светом лампочки. Сказал многозначительно: «Угу» и повесил бумажку со своим именем на верхнюю полку. Через пару часов там уже теснились йогурты с повышенным содержанием белка, вареная куриная грудка и картонная упаковка яиц. В овощной лоток занырнули огурцы, авокадо и брокколи. Такую компанию вживую я никогда и не видела, только на листах рекламной газеты, которой баба Тоня застилала овощной отдел.

Потом заглянул Вася. Пухлый рыжик в кругленьких очечках. Осторожно поставил на вторую полку два контейнера: с куриным супом и пирамидой котлет. К ним присоединилась два творожка «Агуша», пакет молока и брикет сливочного масла.

– Да, мама, – громко говорил он, глядя в телефон и направляя глазок камеры в холодильник, – вот, поставил, ничего не испортится.

– Макарошек на гарнир отвари! Помнишь, как я показывала? У тебя две пачки «бариллы» в чемодане, справа от трусишек, – отвечал женский, чуть всхлипывающий голос.

Тут снова возник Григорий, вручил Васе квадратик с его именем.

– Чтоб у нас четкий порядок был. Каждый свое жует, чужое не трогает. У меня диета, – строго произнес он.

Третьим стал Толик, студент-биолог, ничем не примечательный внешне. Но только внешне. Уже следующим утром он запихнул на полку Григория банку с препарированной лягушкой, а к Васе – контейнер со свиным сердцем. У себя он держал чашку Петри, полную пушистой плесени. Правда, сие безобразие продолжалось совсем не долго.

– Толик! – взревел Григорий, – а ну убирай все, вредитель! У нас не Иркутск, нечего чуму тут разводить!

Толик пустился в пространные рассуждения о жертвах во имя науки, но в итоге был вынужден капитулировать и изъять неаппетитное имущество из общего холодильника. Проклиная нечутких соседей, долго созванивался с коллегами, торговался, обещая помощь в лабах и контрошах, а потом умчался со своими сокровищами.

В обед второго дня на Васиной полке поселилось в кастрюльке что-то странное, больше всего напоминающее половину клубка с любимой футболки бабы Тони «Мотаю нервы». Однако это нечто гордо представилось как спагетти. Но я-то не первый день в холодильнике обитаю, и спагетти видела, и пенне, и фузилли, и фарфалле – чего только по акции не покупала хозяйка, и варила она всегда с походом, чтоб на следующий день сделать из остатков макаронник. Удивляетесь, откуда мне названия знакомы? Спасибо все той же бумажной рекламе, главному просветителю нашей холодной Вселенной. Изредка попадали в наш мир и обычные газеты, так что здешние старожилы были подкованы разносторонне. Увы, теперь осталась только я: ближайший друг мой валокордин отбыл по новому адресу, а бедняга майонез, помнящий позапрошлый Новый год, при разборе холодильника накануне отъезда, полетел подстреленной птицей в мусорное ведро. Душераздирающее зрелище! Даже при всем моем спокойствии.

Котлеты убыли уже к следующему утру. Сначала в обед к ним протянулась рука хозяина. Потом в ужин от пирамиды осталась всего пара ярусов. А поздно вечером вернулся Толик. Его полка после беседы с Григорием так и осталась девственно пустой. И тем не менее биолог не терял надежду на самозарождение продуктов. Он щелкал дверцей каждые десять минут, вздыхал, принюхивался, ненадолго отходил.

Потом не выдержал, приоткрыл крышку и похитил «таблетку от голода». И едва успел пристроить котлету на кусок белого хлеба, взятого со стола – не знаю уж, кому принадлежал батон – как был пойман карающей дланью Григория:

– Толик! Берега попутал?! Договорились же по полкам! Вася, тебя грабят! – рявкнул спортсмен так, что затихли привычно орущие на ночь глядя соседи.

Сонный Вася в клетчатой красно-зеленой пижаме, как на рождественской картинке, растеряно вышел на кухню, близоруко щурясь:

– А? Что?

– Говорю, котлеты твои этот гад естественнонаучный жрет! Не успели заселиться!

– Ой!

– Васенька! Я тебе на будущей неделе от сеструхи пирожки импортирую. Честное слово! Поделись котлетками, – умоляюще сложил руки Толик.

– Не верь ему, Василий! Биологи – те еще скамеры! – презрительно сощурился Григорий.

– От скамера слышу! – обиженно бросил Толик, – выпускника вашего факультета на иишке весной поймали. Скажешь, не было, да?!

Вася растерянно переводил взгляд с одного на другого. Холодильник натужно бурчал, открытая дверца не шла ему на пользу. Толик сжимал бутерброд с таким видом, что даже мне было понятно: без боя он его из рук не выпустит.

– Кушай, Толик, – тихо сказал Вася, – потом рассчитаемся.

Он достал контейнер с полки и захлопнул, наконец, дверцу.

Парни еще долго спорили на кухне, но мне было плохо слышно, о чем. Могу лишь сказать, что вскоре все трое говорили с набитыми ртами, а контейнер в холодильник не вернулся.

Следующее утро началось чуть позднее. Видно была суббота. Я регулярно слышала, как баба Тоня временами восклицала, заглянув в холодильник, потом переведя взгляд на календарь:

– О, суббота! Как неделя летит! Надо бы за продуктами прогуляться. Эх, тележечка, ты ж моя тачанка-ростовчанка! Никакого уважения у молодежи к старшему поколению.

Первым снова был Григорий, забрал йогурт и два яйца.

– Счастье, что хоть раз в неделю не к первой паре! – буркнул он.

Через четверть часа Вася полез за молоком. Но накануне забыл закрутить крышечку на бутылке. Буль-буль! Бутылка опрокинулась от неловкого движения, молочные реки побежали по стеклу. Вася громко заохал, заметался в поисках тряпки. Схватил губку для посуды, но Григорий не дал применить ее не по назначению.

На горестные стоны вышел Толик. Тут же притащил туалетную бумагу. Вася схватил спасительный рулон и стал вытирать холодильник с таким усердием, что загваздал белыми каплями даже меня, стоящую на самом верху дверцы за перегородкой. Тьфу на тебя, Вася!

Наконец все упокоилось. Жильцы разбежались по своим делам и стало спокойно, как при бабе Тоне. Никто даже не заглядывал к нам. Затишье перед бурей, как оказалось. Толик явился вечером на кухню с целой компанией. Дверцу рванул так, будто хотел выдрать с мясом, на полки, не различая, где чья, гости закинули большие пластиковые бутылки с пивом, колбасу, пахнущую чесноком и здоровенный кабачок, из тех, что хозяйка звала кабанчиками. Авокадо недовольно ойкнуло, прижатое к стенке.

– Гуляем, челы! – радостно орал Толик так, что слышно было, кажется, во всех холодильниках нашего дома. – сегодня я единоличный хозяин хаты!

Из последующего вечера мне запомнилось лишь постоянное хлопанье дверцей и руки разной степени чистоты, хватающие и ставящие обратно бутылки. Потом в ход пошли продукты. В разгар веселья уже никто не обращал внимание, что доставал. И к утру холодильник напоминал арктическую пустыню, где единственным выжившим был тот самый кабачок. Под пиво ушла даже брокколи. Некая Золушка под восторженные крики болельщиков сварганила в полночь омлет из всего, что нашли на полках, кроме «кабанчика», смутившего девушку своим размером:

– Не, этот Бигфут пусть Толяну останется.

– Точно! Его тянкой будет, – заржал кто-то.

Кабачок извлекли, а вернули с нарисованными черными глазами, ресницами-опахалами и ярко-красными утиными губами. Такого издевательства над порядочными овощами я прежде сама не видела. Только фотографии в газете, где говорилось о чуждом нам обычае уродовать бедные тыквы, вырезая страшные рожи на них.

Васе я обрадовалась, как родному. Он распахнул дверцу, затем рот. И замер, выпучив глаза. Потом бросился в комнату, бросив холодильник открытым.

– Толя, Толя, – слышала я его обескураженный голос, – куда все делось?

– А? Че? – хрипло со сна отвечал Толик.

– Из холодильника. На моей полке ничего. И у Григория…

– Че?! – повторил вчерашний хозяин уже фальцетом, а через пару мгновений я узрела его помятое лицо.

– Ой, бли-и-ин! Дебилы! Схавали все! А я еще не мог понять, что за деревянный шар мне в кровать подсунули. Уроды, авокадо нахрена жрать было?! Оно ж дофиглион стоит! Гришка из меня свое ПП приготовит!

Толик заметался по кухне, сбивая табуретки, потом бросился к мусорному ведру и стал рыться в пакете:

– Надо купить все, что у него было… Вот, йогурт высокобелковый. Вкусвил. Черт-черт-черт! Чтоб я еще кого-то позвал! Вась, одолжи денег до стипухи!

– У меня нет.

– Что, совсем? У мамки на обед попроси!

– Она завтра закажет продукты, с доставкой по приложению. А на сегодня должно было хватить, что я привез.

– Ой-ё!

Холодильник натужно рыкнул, и Вася, наконец, догадался закрыть дверцу.

Не знаю, как Толик выкрутился, но к приезду Григория на его полке вновь появились продукты. Васе повезло меньше.

– Ничего, друг, заварим бич-пакеты, ребята из общаги поделились, – слышала я бодрый голос Толика. Вася что-то тихо возражал.

Может, Григорий и заметил подмену, но соседям ничего не высказал. Только хмыкнул, увидев кабачок.

Снова утро, хлоп-шлеп. Позавтракали, разбежались. По возвращении был очередной сеанс видеосвязи холодильника с Васиной мамой. На службу заступили творожки, два разных супа в баночках, лоточки со вторым и салатиками.

Мама подробно проинструктировала студента, в какую тарелку перелить куриную лапшу и сколько минут греть.

– Я уже грел, мама. Я умею, – убеждал ее Вася.

– Ой, сынок, все умеешь, ты мой золотой. Только зря вы с папой отдельное житье твое затеяли. Подумаешь, третий курс. Не аспирантура же! Выдумали еще «бытовой инвалид»! Сам твой папа инвалид. Умственного труда, прости Господи!

– Нет, мам, папа прав, я буду привыкать.

– Но бельишко я в среду заеду, заберу. Постираю-поглажу-привезу готовенькое.

Полка Толика оставалась пустой. Иногда Вася от щедрот отливал соседу из своих баночек и делился содержимым лоточков. Но чаще в дело шли пресловутые бич-пакеты, на запах которых ругался Григорий.

– Фу, Толик. Жри свой джанк-фуд вне дома. Ну воняет же, хуже, чем в сортире у физиков.

– А нафига ты ходишь к физикам сортир нюхать? – отбрехивался сосед.

Тем временем, мы подружились с кабачком. В прошлом он рос на некой даче, а в августе начались его скитания по машинам да квартирам. Его передаривали шесть раз, несколько дней жил в багажнике, пока не обрел приют в нашем холодильнике. Остальные продукты долго не задерживались, и я не сближалась с ними. Обо мне никто не вспоминал, я была бесстрастным наблюдателям. Но к концу сентября неожиданно понадобилась.

Толик наконец воспользовался своей полкой. Швырнул на нее бутылку водки. «Беленькая», как ее ласково называла баба Тоня, иногда гостила у нас, но не часто.

– Эй, мы договаривались! Без алкоголя в доме! – возмутился Григорий, открыв холодильник.

– Да иди ты! – заорал Толик, схватил бутылку, открутил крышку и хотел выпить прямо из горла.

– Пьянки в общаге будешь устраивать! – водка перекочевала в руки спортсмена, слегка расплескавшись на пол.

– Не будет общаги, ничего не будет! Если комиссию не сдам! Через две недели… – тонко взвизгнул Толик.

– Пересдачу завалил, что ли? – сочувственно спросил сосед.

Толик сел прямо на пол, обхватил голову руками:

– Песец! Полный-полный песец! Этот рякр мне никогда не осилить! – он завыл на одной ноте.

– Эй, эй! – Григорий присел рядом. Из коридора появился Вася с пиццей в руках.

– Челы, мне зачет по физухе, наконец, поставили! – гордо оповестил он, – отмечаем!

Толик заскулил еще жалостнее.

– Да тише ты! – шикнул Григорий, – у Толика комиссия! По рякру!

– Ой! Простите!

– Лучше мне сдохнуть! Я никогда этим филолохиням гребаным не расскажу, как они хочут…

– Хотят, – шепотом поправил Вася, – я тебе ответы найду. Мне мама все-все билеты расписала, когда у нас эта фигня была.

– Так, хватит рыдать, прорвемся! – решительно сказал Григорий, закрутил крышку бутылки, запихнул на полку, – вызубришь попугаем, сдашь, а потом пей, так уж и быть. Один день отвернусь! – и закрыл дверцу.

Следующим вечером Толику начал зубрить билеты на кухне, мол, проще проговаривать этот бред вслух. Но паника снова охватила его. Он рыдал: учи – не учи, а лишь увидит токсичных филогохинь, язык отнимется. У них такие морды змеиные, что в фильме ужасов без грима сниматься могут.

Вася как раз пришел ужинать и доставал творожную запеканку.

– Хочешь кусочек? Бабуля пекла, – предложил товарищу.

Толик лишь отчаянно махнул рукой и стукнулся лбом об учебник:

– Мне поможет только гильотина.

Тут взор Васи зацепился за мой пузырек:

– О, я знаю, что тебе нужно! Меня бабушка этой фигней перед ЕГЭ поила. Меня после нее даже вопли классухи, когда я не в том месте в ведомости расписался, не расстроили. А вообще я в школе чувствительный был.

– Отличная идея, – поддержал Григорий, достал меня, внимательно изучил срок годности. Я еще была вполне себе хороша. И две недели каждый вечер снова кланялась стопке, как в старые добрые времена.

Григорий и Вася по очереди подкидывали продукты на полку Толика и следили, чтоб он их ел.

– От дошика твои мозги работать не будут, а у тебя их и так не с избытком, – хмыкал Григорий, когда Толик пытался отказаться, –сдашь свою крякву, проставишься.

К дню пересдачи и я, и кабачок уже сами могли рассказать про максимы речевого общения и лингвокультуремы. Правда, приятеля моего последние билеты подкосили, и его хвостик начал гнить.

Вернулся Толик счастливый, будто выиграл миллион.

– Живем, парни! Треха! Сейчас родаки на радостях пять штук переведут, заказывайте доставку. Угощаю!

Потом полез в холодильник, достал мой пузырек и поцеловал в самое горлышко. Ах, Толик-Толик, так нежен со мной никто еще не был.

Рякр - студенческое сокращение предмета "Русский язык и культура речи", проклятого естественными факультетами МГУ.