Жертва абстрактных наук

Глава 1

Мои отношения с математикой складывались подобно первой любви. Я влюбился в нее в первом классе и, как это подобает, понимал ее, уважал, обращал на нее внимание. Любовь не вечна. Поэтому развод наступил в третьем классе. Как это и подобает обычной любви.

Я пытался ее забыть и сделал это сразу же после развода. Легко же мне далось такое горе! Но так как я находился в школе, то понимать ее, уважать, а уж тем более обращать на нее внимание требовалось еще долгое-долгое время. Если Сократ, заглядывая на базар и смотря на вещи, которые там продаются, говорил: «Ах, сколько же вещей ненужных существует, и без скольких мне хорошо жить!», то я был как Сократ – я проходил мимо класса математики и говорил: «Ах, сколько же наук ненужных существует, и без скольких мне хорошо жить!».

Мое непонимание началось с деления, хотя умножение я прекрасно знал. Это равнозначно знанию езды на велосипеде, но незнанию торможения на нем. Отвращение же, с которым, я проглатывал числа, началось с переменных, а закончилось на графиках.

Каким-то чудом я сдал математику и закончил школу. Худшее, что мне запомнилось, – графики. Как иронично, что то, что я так ненавидел в математике, преследует теперь меня всю жизнь. Ведь я смотрю на фондовый и криптовалютный рынки – и там тоже графики. Но эти, к счастью, намного понятнее, чем школьные.

Абстрактная наука мне давалась тяжело. Но что никогда мне точно не объясняли, так это то, зачем она нужна мне. Кажется, и учителя не понимали, зачем потратили на это значительную часть жизни.

На этом история не закончилась. После окончания школы я поступил на философский факультет. С великой улыбкой и радостным лицом меня встретил курс высшей математики. Такое событие сравнимо разве что со встречей первой любви в пожилом возрасте.

Чтобы закончить первый курс, мне нужно было сдать зачет и экзамен. Подобно тому как Демосфен клал в рот камни, чтобы научиться риторике, так и я мучительно готовил себя к математике. Я начал отсчитывать, сколько дней оставалось до аттестации и благодаря этому учился счету. На второй день я выяснил, что не умею выполнять арифметические операции. Тогда я понял, что мне до высшей математики как до Марса гусенице.

Что объединяет школу и университет? Вызов к доске. Сидел я на парах как индеец в кустах. Каждая пара – испытание для чистого разума. Но каким бы я ни был искусным индейцем, невидимая рука математики – моя преподавательница – так и швыряла меня к доске. Я чувствовал себя Христом, которого Понтий Пилат вот-вот предаст распятию на Голгофе среди публики. Стояние у доски мне чувствовалось висением на кресте. Правда, если Христос страдал за грехи рода, то я, видимо, страдал только за свои, ибо мои однокурсники были святыми в математике.

Прошло время, и приблизилась аттестация. Я чувствовал страх и тревогу, которые преследовали меня первый курс. Вы спросите меня, как я сдал математику? Все просто, отвечу я. Пришел, как искусно это делаю, в тот зимний и холодный день в Шуваловский корпус. Нас рассадили по одному человеку за парту. Это были увлекательные три часа напряженной работы. Я только и делал, что напряженно смотрел три часа на листок с заданиями. Так смотрел, что от такого напряженного созерцания листка, чуть было не продырявил его взглядом. За полчаса до сдачи работ я что-то накалякал на тетради в духе постмодернистского искусства. Напряженно всматривался в числа. И думал: «Со смыслом!». Хотя истины в этих решениях и не было, я говорил про себя: «Эстетично. Почти как золотое сечение или тождество Эйлера. Может прокатит».

Когда я оставался в аудитории, со мной сидели еще три студента. И тут пришло мое распятие. Я вызвал Понтия Пилата, чтобы тот проверил у меня задания. Моя преподавательница смотрела на мои решения и делала правки, потому что они были наполовину решенные. Из пяти заданий правильных у меня было всего два, но так как они наполовину решенные, то всего ноль. Да, так работает математика. В этот момент, когда она говорила, что мне исправить в заданиях, прозвучала сирена. Как оказалось, администрация заподозрила, что в здании корпуса заложена бомба. Преподавательница отходит от меня и говорит о переносе зачета. Я тут же доделываю задание, рисую экспоненту в двух экземплярах. «Чтобы наверняка» – думаю я. В условиях критической ситуации и всеобщего страха Понтий Пилат ставит мне зачет, и мы все покидаем корпус. Кто-то с зачетом, а кто-то – с пересдачей.

Судный день, именуемый экзаменом, после зачета не отменялся. К большому для меня счастью, человечество смертельно заболело коронавирусом, и оценку за экзамен мне поставили по итогам домашних работ. Просто потому, что пары были дистанционными.

Так и закончилась моя история с математикой. Будь Платон деканом философского факультета, он бы повесил меня в качестве дурного примера на кресте с табличкой: «Не геометр да не войдет».