Жернова времени

Слепец

Любовь ни зги не видит

­Их было три друга: Мишка, Колька и Федька. Жили на одной улице и дружили с детства. Росли как все сельские ребятишки: бывало хулиганили, подбирали за взрослыми мужиками "чинарики" и подкуривали украдкой, за что получали подзатыльники: Мишка от отца, Колька с Федькой от матерей - их отцы не вернулись с войны. А были ребятишки, надо сказать, последнего, предвоенного, года рождения.

Детство, хотя и говорят, что длится вечно, имеет специфику пролетать. Не миновала эта участь и наших героев. Пришла пора приписки. Вызвали всех троих в военкомат. Мишку в подводники, ибо был он тем крепышом. Колька попал в пехоту, будучи редким гармонистом, он стал взводным запевалой. А с Федькой произошло невероятное. Сильный, рослый, здоровый - бронь. Мама его, тётка Анисья, носила толстенные очки. Вот и оставили третьего товарища за матерью доглядывать. Оказалось, что зрение у неё не подлежит измерению.

Армия разлучила друзей на долгие четыре года. Колька вернулся пораньше. Тогда в стройбате служили меньше. Мишка же оттрубил по полной, ни разу не выходя на землю с подлодки.

Они встретились в первый же вечер. Те и не те, но уже взрослые. Не было только Фёдора. Психика не выдержала отлучения от друзей, от армии и надорвалась. Он часто лежал в больнице, а будучи дома бегал с криками по улице. Буйного ловили мужчины и связывали.

Внешне изменился Михаил. Его морская форма, брюки клёши, почти седой, с выраженным баритоном, мужчина.

Вот о нем, о его не простой судьбе и пойдёт разговор. Ему было двадцать четыре года. Ей тридцать шесть - не первый брак, вдова, двое близняшек, престарелая, выжившая из ума, мать. Имя ей было Шурка. Прозвище Ведьма. Да иначе и не назвать, коли первый раз увидеть: густые и седые ниже пояса волосы, вьющиеся, словно ветер вечно буянил у неё на голове. На голове, не на голове, а вот в голове у неё точно вьюжило.

Шурка всегда находилась в эйфории: весёлая и довольная жизнью, хотя жили они впроголодь и одеться семье было особо не во что. Её отец умер рано от туберкулёза, оставив им в наследство избёнку, сиротливо притулившуюся одним боком к каменному дому соседа. Со временем избушка стала отходить от каменной стены, накренилась в сторону лога, по-старушечьи скукожилась, да так и осталась стоять на курьих ножках до скончания века.

Шуркина мать, после смерти мужа, совсем рехнулась, замолчала, опустилась внешне. Закрыла окна изнутри тёмными шторами и никогда никто не видел света в их окошках. Огород женщины запустили: мать постоянно недужила, Шурка работать не любила. Кое-что из продуктов приносила бывшая свекровь, но и то исключительно ради внуков. Шуру она ненавидела лютой ненавистью, поскольку именно её винила в смерти сына.

Молодушка же себя не считала виновницей трагедии.

- Да, выпивала, было дело и что, кто сейчас не выпивает,- отбивала атаку за атакой женщина.

- Ну, сбегали с подружками на танцы - так девичник же,- в очередной раз оправдывалась она.

- Припозднилась,- соглашалась со свекровью,- проводил сосед до ворот - в чём проблема, недоумевала бабёнка, прикинувшись невинной овечкой.

Короче, довела своим поведением мужа до ручки: ручкой оказалась высокая и роскошная берёза на краю оврага. Там его и нашли на утро повесившимся.

Вот в такую акварель и вляпался наш герой сюжета. Весь этот натюрморт приобрёл несмышлёный и неискушённый, не познавший женского тела, морячок. Он стал под стать Федьке. Ничего вокруг себя не замечал: спал с ней, вставал с ней, ел и пил, в прямом смысле, с ней.

Их взаимоотношения заслуживают отдельного внимания, поскольку не всем можно читать, особенно не рекомендуется слабонервным. Страсти не просто кипели, они зашкаливали в градусах кипения. Молодые если дрались, то на убой, если мирились, то избушка ходила ходуном и грозилась свалиться в овраг вместе со всеми потрохами.

Был момент, высший пик мелодрамы отношений: могущий закончиться трагедией. На волосок от смерти была Шурка. На очередном загуле она позволила себе оказаться на коленях мужчины лёгкого поведения. Цыганская почта донесла ситуацию до Михаила. Кровь вздула вены немедленно и бросила в жар мужчину: рассуждения тут же отключились сами собой и, гонимый ревностью, он бросился на соперника, как бык на красную тряпку.

Шурка, почувствовав неладное, слиняла немедленно с места происшествия в сторону своей хижины. Мишка, бросив жертву на половине разборки, кинулся вслед возлюбленной. Настичь же не сумел, ибо та ловко влезла на полати, но не предусмотрела спрятать роскошный хвост волос. Именно этот хвост и накрутил на руку мужчина, потянув сильно на себя.

- Больно, больно, отпусти,- истошно вопила баба на полатях.

- Больно? А мне не больно? - Убью, сука,- из горла вырывался только храп.

Спасение пришло от старухи матери: не перекуси бы она пучок волос ножницами, снял бы Михаил скальп с Шуркиной головы напрочь. На следующий день собрал парень свои пожитки и ушёл в родительский дом, не попрощавшись.

Шурка-то знала, что он вернётся. Не зря же их с матерью в деревне звали ведьмами. Приливам и отливам в отношениях не было конца.

Ничто не могло и не помогало хоть сколько-нибудь вразумить безумно влюблённого. Внушения отца и матери в одно ухо влетали, в другое вылетали. Длилось это достаточно долго. Обострения сменялись ремиссиями. Видимо организм и от любви устаёт. У Миши в голове наступало просветление. Он просил отца помочь перевести пожитки домой.

Багажа было минимум. Отец связывал всё нажитое в узелок, просовывал его в посох, взваливал на плечо и шёл с ним через речку, что разделяла улицы родственников. Сзади понуро плёлся сын.

Хотя, правды ради, Мишаня не был совершенно никчёмным человеком. Бывший подводник, он работал, имел успехи и награждался руководством. Ходил по вечерам с Колькой в сельский клуб, был ведущим голосом в хоре. Ни один концерт не проходил без его сольного номера. Песня "Я трогаю русые косы" вызывала бурю эмоций у женщин и всегда проходила на "бис".

К сожалению, всё это на фоне любовной агонии. В её приливах и отливах пролетело двадцать пять лет. Он вырастил приёмных детей. Умерли родители. Остались Михаил с Шурой одни. Ей бы остепениться - куда там. Ещё большие пьянки и гулянки, с обоюдными сценами ревности, драками и бурным примирением.

За побои мужчина несколько раз отправлялся на "поселение" и лечение от алкоголизма. Но всё временно. Только они соединялись, всё опять повторялось сначала.

Завязка трагична для обоих. Александру забрала дочка. Михаил с тоски не "просыхал". Практически ослеп. Его забрала к себе сестра. Только очень тосковал мужчина по родному гнезду, часто плакал и, как ребёнок, просился домой, где он много лет жил со своей любимой женщиной.

Последнее время жил Михаил с кошкой и собакой. С ними питался из одной миски. Спал вместе то на печи, то на кровати. Но постоянно держал в мыслях имя Шуры. Он свято верил, что однажды откроется дверь, она войдёт и скажет:

- Миша, я вернулась.

Ему никто не решался сказать, что однажды, в пьяном угаре, она переходила через железнодорожные пути и её сшиб поезд насмерть.

Сёстры, в очередной приезд, заметили, что брат совсем слаб стаёт. Было ему под шестьдесят тогда. Забрали и поместили на обследование в стационар. Доктор сразу предупредила: с подобным грузом проблем диагнозы редко утешительные. Она не ошиблась.

Последние месяцы он провёл у одной из сестёр, продолжая ждать и надеяться на встречу со своей возлюбленной. Миша не знал о скорой кончине, но чувствовал и радовался, как ребёнок, что где-то рядом, совсем близко она, его единственная и неповторимая женщина.

чинарик — бычок, недокурок.

Игрища Нимфы

Жизнь Аверьяныча сложилась, как сложилась. В поисках хоть какой-нибудь работы, покинул он участок, где лес вырабатывали и сплавляли по реке в водополье.

Не от хорошей жизни тронулся мужик с насиженного места. Не от сладких пирогов погрузил в лодку нехитрые пожитки и огромное богатство из шестерых ребятёнков ртами мал-мала меньше. Отправился в путь по воле хозяев, что закрыли выделку леса, разогнали рабочий люд кого куда.

Посадил мужик своё семейство в баркас, сел за вёсла и двинулся вдоль по течению. Широка река Великая была в ту пору. Названию своему соответствовала и силой, и могуществом. Но более всего она не по-хорошему славилась своей непредсказуемостью.

По легенде, в прошлой жизни, она владычица большого водного пространства. Якобы, провинилась перед водяным царём, своеволие проявила против его персоны, за что и была наказана, превращена в реку, да не абы в какую, а совсем незначительную, ограниченную двумя берегами, что чётко несли свои обязанности по охране каких-либо шалостей непокорной. Однако, и здесь Великая умудрялась накосячить в своём течении: на ровном месте могла стихию сочинить, да такую, откуда не пойми появившуюся, страшно было и представить, что у неё в данный момент на уме. Боялись жители местных поселений на всём протяжении этой дьявольской речной ветки, боялись и жили, а куда было деваться, если одна она и кормилица, и поилица поселенцев и их семей.

Случай был по полой воде, весной, со сплавщиками. На одном из поворотов, изгибе реки, на крутом берегу стоял дуб. Старый, но ещё крепкий и в кроне, и в обхвате. Стоял он на виду со всех сторон, как сказочный исполин. Зорок был и по легенде предков берёг, потому что очень любил, русалочку.

Бывало, выйдет та из Великой поутру в голубых сверкающих пеньюарах, золотом отливает кожа на бёдрах. Дрожат от страсти реснички, а может от тяжести жемчуга на каждой из них. Обовьёт тонким станом старый кору дуба и ну туда-сюда по нему, всего водорослями изумрудными обовьёт. А сама стонет, стонет, вот-вот в оргазме взорвётся.

Только лукавила нимфа с исполином. Знала, что не разгорится пожар в старом его теле. Знала и дразнила, мучила, на колени поставить хотела. Ничего не мог дать взамен своей возлюбленной дуб. И однажды, в агонии, на последнем дыхании, повелел птицам свой глас разнести:

- Поклонится в этом месте нимфе речной каждый, кто не движется по течению, ли против него реки Великой. Да зажжёт огонь страсти чем угодно, лишь бы это жгло и возбуждало к действию. Из уст в уста передавалась легенда и боялись творящие переправу по реке ослушаться этого слова.

Плот же двигался мимо великана глубокой ночью, спали чуть подвыпившие сплавщики, не уследив за затухающим костерком. Не заметил поклоняющегося огонька Великан могучий. А что сотворил он с ослушниками, так вовеки веков они будут помнить и в седьмое колено напоминание о легенде пошлют, да только с того света.

Перемолол сплавщиков неведомой силы фонтан, что поднялся откуда-то из водных глубин. Зверь с грозным оскалом легко рвал металлические связки тросы, на десятиметровую высоту подбрасывал огромной толщины брёвна. А самих мужиков, словно мышат, сжевал в огромной пасти водяной зонт чудовище.

Он играл людишками, как соломинками. Вертел их в воздухе и с особой жестокостью бросал на острие искорёженных в щепки брёвен. Ничего живого после смерча не осталось на плоту. Катер же, буксирующий сооружение по водной трассе, нашли перевёрнутым вверх днищем далеко от места происшествия.

Говорили тогда долгожители, что владычица тайги и хозяйка водной прерии воедино настроены против человека, считая его виной всему, что творится сейчас в природе: высыхают реки и исчезают с лица земли огромные лесные массивы.

Однако, зря Аверьяныч расслабился и предался воспоминаниям. Пропустил он похоже злополучное место, не перекрестившись. И напрасно.

Где-то из глубины реки, в днище, кто-то начал так исподволь постукивать. Удары становились всё чаще и динамичнее. Лодку начало бросать из стороны в сторону. Вспомнил старшой излюбленный способ злодейки реки топить людей на ровном течении. Не сумеет сориентироваться рулевой, посудина раскачивается и в очередной сильный бросок переворачивается на бок со всем содержимым, накрывая собой всё живое и не живое. Всё. Утопленники уже пленники речной нимфы.

- Промедлить минуту,- вспомнил слова отца Демьян,- и понесёт неведомая сила лодку на стрежень.

- А там, пиши пропало, винтом закрутил в воронку, вышибет лодочника из сознания и уже никто не поможет ему.

В голове строился план действий. Не зря его, мальца, отец не жалел на реке, выкидывал из лодки на самом бурном течении, как щенка. Пока Демьян, почти захлёбываясь, хватался за спасительные борта лодки, отец вновь бил по рукам и вновь толкал его на стрежень. Всё выдержал малыш и знал секреты своего спасения. Сейчас же ему придавало силы его большой и ценный груз в лодке - его семья.

- Ленка, накрывай детей плащ-палаткой и ложись плашмя на дно,- громко и резко командовал глава.

Сам же вытащил из кормы бачок с керосином, облил старый свой камуфляж и резко выбросил его подальше от лодки. В долю секунды поджёг старую паклю, которой смолил свой баркас и тоже кинул резко и адресно. Пакля легла на не успевший ещё утонуть комбинезон. Вспыхнуло огромное пламя. Керосин горел и создавалось впечатление костра, на котором жгут человека. Камуфляж видоизменялся, извиваясь в конвульсиях. Стоял такой треск и запах жжённых костей, а следом дым застилал противоположный берег.

Видимо нечистой силе, решившей расправиться с семейством, было достаточно этого дикого танца огня. Потеряв бдительность, а вместе с ней и плывущих в лодке, её сила как-то ослабла. Этот момент уловил Андриан. Ему и было-то надо всего, чтобы выправить лодку в движении, поставив её поперёк волн. Он это сделал и миновал опасное место без больших потерь, хотя расслабляться было нельзя ни в коем случае. Переправа не закончена, страшилище ещё и у берега топило не раз переправляющихся путников.

Так оно и случилось.

Две трети реки преодолела семья. Осталось каких-то метров десять и вожделенный берег. Всё располагало к хорошему исходу. Солнце, спокойная речная акватория, ни ветерка. Демьян переглянулся с женой, подмигнув ей по привычке для поднятия душа, даже попытался нос пальцем вверх поднять, мол, держись, подруга, скоро отдохнёшь. Лена держала на руках младенца, что родила прямо перед самым отъездом. Малыш сопел носиком на солнышке, Где-то далеко, сам в себе, чему-то улыбался и смешно кривил губки и морщил носик. Мать ласково погладила малыша и легонько поцеловала в пухлую щёчку. Остальные дети тоже спали, утоплённые столь длительным нахождением на дне лодки.

Женщина, слегка нагнувшись, поправила накидку на детях и боковое зрение упало на воду за кормой. В ней отражался стеклянный шар огромного размера. Он так часто менял цвета, что было трудно уловить основной. Внешне контуры сходили за стекло, или очень тонкую плёнку. Призрак двигался в сторону плывущих и достаточно быстро. Резко выпрямившись, женщина движением головы показала мужу в сторону некого явления. Аверьяныч тоже уловил нечто и уже по-боевому скомандовал Елене:

- Быстро на корму, держи крепко руль посередине, мы не должны сойти с поперечного волнохода.

Сам он принял положение упора в днище лодки, широко расставив ноги и крепко вцепившись в вёсла.

- Лен,- напоследок крикнул в корму, не выпускай руль из рук, как бы ни было трудно,- дальше голос его утонул в гуле накрывающего их колпака.

Был ли это колпак, или туман, что сплошной стеной встал на их пути, разбираться было некогда. Они оказались в западне, в вакууме, в отрезанном и замкнутом пространстве. Андриан по жизни боялся такого состояния, как, впрочем, и темноты. Мужчину начинала бить лихорадка, прошибал холодный пот - начиналась паническая атака.

Всё просчитала бесовская сила и применила то, что могло вышибить человека из седла. Однако, Аверьяныч как-то быстро собрался, глубоко задышал и решил, что на этот раз он выйдет победителем из этой игры. Но и бесы не теряли надежды погубить семью упрямца.

В верхней части шара неожиданно приоткрылась крышка и воздух изнутри начал стремительно выходить вверх. Взрослые начали задыхаться, дети один за другим заходились в кашле, а некоторых уже тошнило. На уши давило так, что казалось из них уже льёт кровь.

Давление в шаре быстро падало. Но муж с женой крепко держали занятые позиции. В следующий момент откуда-то из-под лодки так завыло, а в шаре началась круговерть, как в сильнейший морской шторм. Брызги воды, как стальные иглы, впивались в лицо, в тело, в глаза. Выталкивающая сила ветра поднимала детей над дном лодки и резко бросала обратно. Благо, что малыши лежали на мешках, набитых тряпичным скарбом семейства и ничего острого в мешках не было. Это уже была, несомненно, психическая атака самого дьявола.

Демьян рьяно и упрямо работал вёслами, он не терял чувства, что лодка идёт правильно и строго против волны. Это движение подтверждалось и направляющей линией рукоятки кормового руля. Чуть на секунду закрыл глаза, но тут же очнулся от резкого столкновения лодки с чем-то очень твёрдым. Стряхнув с себя пелену лёгкого торможения, он увидел берег. Это нос лодки на сильной скорости врезался в песчаное дно. Озираясь вокруг широко открытыми глазами, он не увидел ни шара, ни тумана, ни дождя. Вокруг была водная гладь и море солнечного света.

Закрепив вёсла в лодке, Демьян шагнул в воду, подтянул судёнышко, примотал цепью к торчащей из воды коряге и резко повернулся в сторону берега. От внезапного столкновения с дикими глазами, он обомлел. Прямо перед ним, практически вплотную, стояло приведение в образе женщины:

- Всё, приплыли,- не узнать в этом призраке своё прошлое было бы глупо.

- Вернулся блудный сын, не минуло ни десятилетия.

- Обхитрить жизнь задумал,- рука чудовища крепко сдавила горло, голос пропал и только губы подавали некие сигналы в сторону говорящей.

- Во мне крови всего стакан,- прохрипел Демьян,- пей, на родном берегу можно и умереть.

- Нет, зачем стакан, я тебе такой милости не позволю, по капле, по капле, как пили из меня.

Это говорила женщина, некогда им любимая и брошенная, оставленная с дитём на руках, на произвол судьбы. Струсил он по молодости. Испугался прогневить отца. Это по его приказу он скрылся из виду сельчан и мотался по чужбине долгие годы.

- Это ты загнал меня среди мороза на реку, это ты вырубил прорубь, это ты столкнул меня в ледяную воду, причём не одну, с дитём внутри,- на один глоток воздуха осталось Аверьянычу жить.

Вот только сейчас в его памяти снова появился голос, преследовавший в тайге, и это был несомненно этот:

- Будь проклят весь твой род,- следом плач ребёнка,- мне холодно, папа.

Ему стала понятно в миг все преследования нечистой силы - месть, не иначе, сомнения улетучились. Под очередным давление руки он почти перестал дышать и упал на колени.

- Нет, рано тебе ещё отдыхать в мире ином, испей остатки моих мучений, а там посмотрим,- тень исчезла также резко, как и появилась.

Едва ли окружающие могли эту стремительную сцену заметить, да и была ли она вообще. Может это следствие воспалённой фантазии Демьяна.

Прошлое, если оно не завершено, всегда преследует до конца. А что конец ещё далеко, было очевидным не только Аверьянычу, но и его жене.

Жизнь это подтвердила.

Бешенство стихии

Живущие, или родившиеся на реке, характером много отличаются от жителей других территорий. Они более суровы, собраннее, менее эмоциональны и улыбчивы.Замечено, что в их поведении как бы прослеживается некая запрограммированная готовность к действию. Даже за детьми наблюдается такая линия, что разбуди ребёнка в любое время суток, он встаёт без канители и лишних вопросов. Как будто его мозг уже готов выполнять приказы и действовать. Семья Савельевых жила в затоне. Это такое особенное место на реке - заводь, где в берег вдаётся речной залив. Попросту, часть акватории реки, защищённая от ледохода и течения, удобная для зимовки или постоянной стоянки судов. Был этот затон искусственным, отгороженным от основной реки дамбой. Для полноты и ясности представлений - дамба - насыпь для предохранения от затопления водой низких мест.

Савельев - старший служил на реке бакенщиком. Надо отметить, что это очень ответственная и сложная работа. Река в предутреннем тумане коварна. Белесая вуаль над поверхностью воды колышется и ежесекундно изменяет формы. Словно молодые эльфы танцуют магический вальс. Иногда их крылья гладят по лицу, стремясь завладеть взглядом. И стоит только повестись на это колдовство и пойти вслед за движениями волшебниц, теряется ориентир и человек практически гибнет.

Тоже самое коварное марево творит и с судами, катерами и лодками. Не зажги вовремя бакенщик бакены, конец придёт лайнеру, да и всей команде на нём. Давно живёт на свете Савельев - повидал многое. Вот уже сейчас и бакены никто не зажигает - домики уже современные. сродни дорожным знакам. Кстати, это только кажется, что на реке передвигаться просто. Ай, ай - заблуждения - те же правила, те же требования и те же предостерегающие знаки. Тот же закон. Только для природных катаклизмов закон этот не писан.

Знал хитроспеления и злодеяния дымки речной страший Савельев. Знал очень хорошо, поскольку вырос и прожил на реке всю свою сознательную жизнь. Дважды хотела его кормилица - река в свои глубины забрать, да не сложилось. Видимо, попугала только, характер его проверяла, да и пощадила, оставивь до третьего разу. Бакенщик всё-таки - бог и царь на своей акватории.

Что до третьего разу, так тут коварную шутку сыграл случай. Стоял конец авпреля, точнее третья декада месяца. По речному календарю пора ледохода. Затонцы тщательно готовились к его встрече ещё с осени. А то как. На зимовке стояло немало речной техники: два теплохода, несколько буксиров, катера, что малые плоты сопровождали, да так по мелочи - лодки, лодчонки, даже байдарки под навесом покоились до поры до времени.

Ледоход нынче поздний. Предупреждали. Но подвижка уже была. Природа, она в плане упреждения, всегда ответственна: где-то в верховьях уже погромыхивало. Что-то похожее на треск, или скрежет доносилось до затона. Лёд от берегов начал отходить, да и по самой реке пошли трещины и большие лужи стояли уже там, где когда-то была дорога.

Семейство Соловьёва на этот опасный период обычно перебирается на "большую землю". Дети учились в школе. Хозяйка работала там же. Один он, как бирюк, среди огромного пространства воды и леса. Привык. Вот и сейчас, повечерял и отправился набоковую. Завтра много дел. Где-то в половине четвёртого его, всегда крепко спавшего, словно волной подбросило прямо к окну. Открыв штору, он не увидел привычной картины лимана. В глазах стоял огромный торос льда. Хоть и был мужик неробкого десятка, но мороз по коже побежал. Его воображение разыгралось в секунду так, что он представил себя раздавленным лежачим под этими ледяными глыбами.

Продолжалось видение несколько долей секунды. Затем картина сменилась. Глыба как бы отошла на задний план и всплыло видение, не менее страшное, чем первое. Откуда то из под толщи льда, наверх, бил сильнейший водяной фонтан. Он быстрыми темпами заполнял заводь и достаточно быстро поднимался. Как бы ни был крут и ни высок берег, на котором стоял дом бакещика, при таком раскладе рано, или поздно вода доберётся до строений и зальёт их.

Всё это пронеслось в голове мужчины моментально. А так же и то, почему могло такое случиться и что делать. А иначе и быть не должно - он житель реки и видел всякое, быстро собрался с мыслями: ночью произошла резкая подвижка льда, шуга двинулась в свободное на реке место, в заводь. Однако, нарвавшись на плотину, куски льда взгромоздились друг на друга, а вода их поднявшая, пошла поверх заграждения и быстро наполняла водоём перед домом.

Савельев, как капитулянт, уже готов был ретироваться. Машина на пригорке нетерпеливо фыркала и выказывала недовоство задержкой водителя. Необходимые документы покоились в дипломате на заднем сидении. А он всё медлил - вот уже полметра до краёв, вот пятнадцать сантиметров. десять - его глаз-ватерпас. Фонтан, бьющий из-подо льда, чудесным образом начал усмиряться. Уровень воды устаканился. Наблюдающий с пригорка решил подождать. Место безопасное - рвануть можно в любое время.

Прошёл час, другой - стихия как бы затаилась. К этому времени из посёлка подтянулась техника МЧС. Ледяные айсберги были обезврежены и разбросаны по берегу реки. Дамба оказалось целой. Вода, как и предполагал Савельев, била из- под них. Спасатели оставили дежурного и тягач на всякий случай. Все они по приглашению хозяина затона отправились в его расположение.

После вечерней трапезы, успокоившись, бакенщик обдумывал случившееся. И уже спокойно резюмировал: вот и третий раз стихия грозой его обошла. Уже нечего больше бояться, но на стрёме быть необходимо. Может и у Бога сейчас другая бухгалтерия - может он уже сейчас не только троицу любит....

Мистика ночного происшествия

Отец не был фантазёром, а уж хвастуном назвать его было превеликое оскорбление.

То что он видел и потом нам рассказывал, не иначе, как бредом сивой кобылы не назовёшь Конечно, можно было бы эти буйно раскрашенные истории отнести на появление "белочки". Но кому-нибудь другому, не нашему отцу. Будучи фронтовиком и много раз раненным, контуженным вернувшимся с войны, он ни капли не брал в рот даже на день Победы. Это было для него свято и неприкосновенно.

Тем не менее.

По статусу папа являлся инвалидом, а посему с оружием ему работать было ограничено, но сторожем служить позволялось. Только для военного в отставке сторож - это такой же позор, как бы испорченное девке выдавать себя за целомудренную.

Так вот. Определил батю местный военкомат служить при организации "Загот-Зерно". Охранял бывший фронтовик склады, в которых хранился будущий хлеб - рожь и пшеница. Сначала его везли сырым с полей, а потом сушили на особых агрегатах и складировали в помещениях на хранение. Затем, когда наступала весна и начиналось половодье, приходили баржи со всего света и вывозили содержимое.

Производство работало круглые сутки и обслуживало его очень даже не малое количество народу: тут и мастера сушильного дела, подмастерья им помогающие, а иногда и подменяющие на время отсутствия. Возрастной контингент подбирался разный. Конечно, был костяк постоянно работающих, но и сезонников было предостаточно. Временные работяги любили ночные смены, поскольку и глазу со стороны меньше, да и пошалить можно, ведь, многие жили в общежитии подолгу от семей и телесной ласки.

Отец говорил, что ночные смены не так опасны в плане воровства через забор, сколько непредвиденных обстоятельств со стороны сменщиков: были случаи пьянства, разбоя, драк, изнасилования и даже убийства. Многое он повидал за свою жизнь, работая в Загот-Зерне. Но один случай заставил его сменить свою послевоенную профессию и переквалифицироваться сначала в собаковода, а потом и в заведующего конефермой.

Пошёл он как-то на обход складов. По графику это делалось несколько раз с промежутком в три часа. Выход пал на полуночное время. Идёт, значит, связкой ключей побрякивает. Нет, ключи не на брелоке, а на цепи, поскольку величина их не малая, а назывались ключики амбарными. Бывало, так эта цепь по голеням настучит, что синяки остаются, а в ушах звон. Так вот, приближается сторож к самому дальнему складу. Уже и фонарь столбовой плохо светит, пришлось включить переносный. Шум от ключей стал нарастать, что показалось обходчику подозрительным, Цепь отяжелела и он начал даже прихрамывать. Поднявшись кое-как по настилу и потянувшись к связке, мужчина её не обнаружил. Когда и где она могла отвалиться, а, главное, как, ведь всё это крепилось на поясе человека и незаметно не могло исчезнуть априори. Но додумать мысль ему не удалось: двери склада медленно распахнулись и в один миг какая-то сила подхватила отца и забросила внутрь. Мягкого приземления не получился и падающий получил сильный удар в плечо. Затем его ещё несколько раз перевернуло, покатало по полу, приподняло и посадило на транспортёр, который медленно двигался к соплу сушильной печи. Вход в печь открывалась автоматически при приближении груза. Вместо зерна, который транспортировали для просушки в печи, сейчас был живой человек. Но механизму было всё равно, поскольку так работала программа, заложенная в его железных мозгах.

Отец сидел не жив ни мёртв. На фронте он был связистом разведчиком и знал миллион нестандартных ситуаций и как из них выходить. Но это было похоже на концлагерь по рассказам очевидцев.

Ситуация нарочно не придумаешь: ночь, темень, открывшиеся двери, автомат транспортёр и один маленький человечек, которого вот-вот сожрёт раскалённая печь. Где-то метра за три до окончательной точки, ничего не придумавший для своего спасения бедняга, начал читать молитву:

- Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный подавай нам на каждый.

Сколько раз он повторил текст одному бога известно. Но только откуда-то из-под высокой крыши сильно засвистело, было похоже на хлопанье огромных крыльев и голос:

- Что, догадался, безбожник.

Отцу было недосуг анализировать сказанное, но шестым чувством он понял, что нашёл средство нейтрализации каких-то сил, взявших его в плен. Теперь он занял позицию молящегося по-настоящему: собрав силы, встал на колени, хотя на брезенте было делать это крайне неудобно. Сложил руки по образу и подобию молящегося, поднял взор и направил его вверх. Голос окреп и он уже не шептал, а кричал, как мог, не совсем достоверно передавая текст молитвы.

Лента всё ещё двигалась и оставалось несколько секунд до щелчка затвора. Отец, весь в поту, поднял руку к голове, снял картуз и обезумел. Он был полон седых волос.

- Прости меня, Господи.

Это была последняя его фраза. Движение остановилось перед самой заслонкой и наступила мёртвая тишина. Еле преодолевая боль, сторож сполз на пол и также ползком добрался до ворот, Они были открыты. Связка лежала на траве по ту сторону склада, с улицы. Уже брезжил рассвет. Зимой зорька встаёт поздно. Где-то часов в пять утра.

- В это время и чертям пора на насест, - подумал папа и поковылял в проходную дорабатывать трудовую смену.

Фаворит

Егорка любил коней. Он с детства мечтал быть похожим на крутого наездника и если скакать, так обязательно на рысаке.

Детство, оно и есть детство, там много не надо, чтобы с утра начал мечтать, а к вечеру уже мечта осуществилась. Так часто случалось.

Семья его, как и многих деревенских пацанов, жила бедно: ребятишек много, мал мала меньше, мамка с тятькой целыми днями в колхозе трудились. В доме, кроме стариков, да малышей и не было никого. Кто постарше оставались в ответчиках за всё: и за маленьких, и за стариков, и за скотину.

А ёще деревенские пацаны по очереди пасли личный скот в поле. Пастуху выделялась лошадёнка совсем уж не пригодная для тяжёлых работ:либо больная, либо старая.

Однако и гужевому транспорту пастухи радовались: попробуй, бывало целый день на солнцепёке, а хуже под проливным дождём, побегай за коровами. Да ладно бы только за ними одними. Главное бедствие в стаде - это овцы. Вот взбредёт в голову одной побежать и весь табун переполошит. Понесутся опрометью куда глаза глядят и остальное стадо следом.

Егор пастушил часто: по очереди, за трудодни, по просьбе соседей за что-нибудь. И не сам пас ему нужен был, сколько возможность неограниченно совершать верховые скачки.

Подросшего мальчишку зачислили в члены колхоза на общий паях помощником конюха Петрована. Старший конюх, инвалид с Финской, многому научил мальчонку и когда началась война с немцами Егора безоговорочно зачислили в конный отряд.

До этого, детская мечта Егорки быть крутым наездником сбылась и самым почётным образом.

В округе была традиция проводить конные скачки. Чаще всего это были масленичные забеги и летние, приуроченные к окончанию покосов.

Мальчишки частенько бывали в районе, кто молоко продавал, кто на мельницу с отцом ездил. Мужики, сделав свои хозяйские дела, часто заглядывали на место празднования. У ребят глаза горели, глядя, как грациозно проходят упряжки перед зрителями.

Так вот, пригласили участвовать и Егорку с Гнедым. Долго ждали они своего часа. Втихаря тренировались, а будучи в ночном частенько с товарищами устраивали состязания.

Паре предстояло участие в рысистых бегах, в скачке с лёгкой коляской по ровной местности, без препятствий. Забег состоял из двух лошадей. Первым номером шёл Гнедой.

Какое же впечатление вызывал у зрителей этот конь: серый в яблоках, длинные и сильные ноги, огромная широкая грудь с длинной шеей и красивой блестящей гривой.

Бегущий рысью, он сиял своей свежестью и лёгкими движениями в полёте. Гнедой уверенно двигался вперёд и даже гиканье зрителей не сбивало шаг.

В какой-то момент ездоку со вторым номером удалось настичь коляску Егора. Злой ли умысел преследовал наездник, или так сложились обстоятельства, но послышался скрежет спиц в колеснице и у Егора появилось ощущение потери равновесия.

Но не тут-то было. Хитрость такая на состязаниях часто присутствует и нечестные в забегах, бывает, таким образом сталкивают экипаж противника с трассы. Егор знал это. Их дружная пара отработала ситуацию на всякий случай.

Лёгким, едва заметным движением поводка, Егорка дал знать своему другу, что надо делать. Сам он принял стойку в упоре с целью, если конь резко войдёт с места в галоп, то коляска может несколько секунд находиться в свободном полёте над землёй. В этот момент она успевает силовым движение наездника выровняться и встать на оба колеса, оставив позади опасное место.

Всё произошло быстро и забег продолжался. Егоркин жеребец пришёл первым и получил заслуженную награду.

Не раз ещё радовался успехам своего скакуна хозяин, но сам собой тоже гордился, поскольку знал, что всё, что с ними происходит, не от везения, а от огромного их совместного труда. И потом, находясь на полях сражений, доказательство этому приходили ещё не раз.

Много приходилось трудиться лошадям в то время:перевозили пушки в артиллерии, доставляли припасы, служили транспортом связистам, разведчикам и пограничникам.

С войны Егор вернулся инвалидом, дошедшим со своей конницей до Берлина. Имел награды и признания и даже рекомендацию от главнокомандующего дивизии как лучшего гвардейца по обслуживанию конного блока.

А вот друга своего гнедого пришлось оставить в чужой земле. Последние бои не давали бойцам ни минуты передышки. Егор получил приказ довести секретный пакет до командира. Точка нахождения оказалась недосягаема пешему почтовому. По привычке быстро вскочив на рысака, нарочный помчал с заданием. Остались считанные метры до цели и взрыв остановил движение. Гнедой сделал резкий прогиб в спине и задним броском вышиб седока из седла.

Егорка не помнит сколько он находился в полёте, но приземление было таким мягким, что он очнулся практически невредимым.

Ощутив рукой пакет, солдат бросился к блиндажу и доложил о задании. Только потом он вспомнил о коне. Воронка от взрыва была настолько глубока, а сам взрыв расчленил скакуна на части. Вперемежку с комьями земли гнедой упокоился в этом могильнике навсегда. Егор понимал, что от смерти спас его друг: не произведи бы он такой искусный сальто, быть бы им вместе навсегда в этой воронке.

Не прошла бесследно для служивого потеря. Засело где-то глубоко под сознанием, что оставил он на чужбине кинутым, преданным верного товарища. И чем дальше жил Егор, тем больше не давала спокойно жить эта душевная рана.

День ещё как-то мог он пережить, ночью же начинались кошмары с криками и плачем.

Как-то сидит он вечером на завалинке, мужики стали подтягиваться, курят табачок, да каждый со своими байками. А Егор и говорит:

- Сон видел сегодня. Гоню табун лошадей по полю. Резко земля задрожала и навстречу серое облако на меня летит, а в середине его очертания Гнедого: глаза огнём сверкают, пена на губах, фырканье такое - аж уши заложило, а сзади не пыль, а столп огня.

- Господи, прости ты меня грешного,- что и вспомнилось мне.

Но топот как-то стал исчезать и облако резко вверх поднялось. А потом также резко озимь пало. И тишина.

Принялись мужики судить да рядить, сон истолковывать.

- Ехать надо, парень,- это совсем старенький конюх Петрован проговорил.

Ехать и искать то место, где косточки Гнедого покоятся.

Больше уже Егор не сомневался. Именно это не давало покоя. Не был, не похоронил, земли не привёз на свою родину.

- Может кому-то это и покажется странным - лошадь, животное,- думал он.

Но для меня Гнедой больше, чем друг. Сколько помню себя конь согревал, помогал и от верной гибели спас.

Быстро, по-солдатски, собрался в путь-дорогу. Добрался до места, мир не без добрых людей: и дорогу указали, и место боя помогли найти.

Идёт бывший боец по полю, а под ногами земля гудит как тогда, в сорок пятом. Шум в ушах: то ли пулемёты строчат, то ли танки гусеницами лязгают. И всё это на фоне нечеловеческих криков:

- За Родину, вперёд, в атаку.

И тут же стоны, плач, призывы о помощи и уговоры сестричек:

- Потерпи, потерпи, родненький, сейчас будет полегче.

И вот уже то самое место, вроде что-то похожее - ров, или канава глубокая.

Неожиданно появляется большое облако, серое, а в центре он, Гнедой. Всё, как в первый раз: такие же налитые кровью глаза, резкое дыхание и стремительное движение вперёд.

Егор видит, как конь прогибается в спине и резко подбрасывает зад. Он даже почувствовал кожей, как летит с коня и ударяется о землю.

- Господи,- почти взвыл солдат,- Господи прости меня, я пришёл, чтобы забрать друга и упокоить останки в его земле,- его плач стоял на всю округу.

Люди, сопровождавшиеся Егора, плакали вместе с ним, не сдерживаясь в эмоциях.

Всё скопившееся горе вылил на холмик Егор. И когда очнулся от слёз, вокруг светило яркое солнце. В поле стояла тишина. Лёгкий ветерок шевелил ковыль. По-летнему цвели цветы, летали птицы и трещали стрекозы.

Улетело облако с тенью Гнедого, улетело навсегда. По нему свершена молитва об упокоении. Горстка земли, завёрнутая в узелок, ехала с Егором домой.

Он обязательно отнесёт её на погост, к таким же усопшим животным и сердце солдата тоже успокоится.

Когда эхо не даёт покоя

Егор вернулся с войны инвалидом. То, что все солдаты были с надорванной психикой, можно не сомневаться. Он разговаривал с собой, по ночам вскакивал, кричал, кого-то звал на помощь.

Сейчас стало понятно: ему ещё и двадцати не было, можно сказать подросток по годам. Это нынче молодые, да ранние. Многим море по колено. Хоть в рай, хоть в ад.

Егорка же и другие деревенские прямиком в ад попали. Их пули косили наповал. Учить воевать было некому, да и некогда. Это в кино хорошо смотреть. Слушать рассказы того, кто и войны-то путём не нюхивал.

Война быстро ставила на крыло: и ты либо летал, либо крылья твои обломались раньше, чем ты на них начал опираться.

Тот, кто понимал: или ты, или тебя - становились не мальчиками, а мужчинами в одночасье. Вот это скороделание воина, стреляющего в живую мишень, и надрывала психику, не готовую к встрече со смертью.

Таким вернулся с войны защитник Отечества. Помнится, каждый год, встречая праздник, что со слезами на глазах, его суженая вытаскивала старенький, заштопанный, посыпанный нафталином китель с вечера.

Хранилась реликвия в кованом сундуке, вместе с важными для семьи вещами. Хозяин разжигал утюг, раскочегаривал в нём уголья взмахом руки, плевал на подошву и осторожно водил по полам пиджака. Мало-мальски расправив морщинки, вешал вещь на боковинки железной кровати.

Приходила очередь волшебного сундучка - начиналась целая история.

Перебирая медали, ветеран что-то шептал, называл какие-то пароли, делал знаки, грозил пальцем, иногда смеялся, но больше вздыхал и в тайне от всех протирал глазницы носовиком.

Детей жена провожала во двор, говорила, что отцу нужно сосредоточиться - выбрать ту награду, которая будет не просто украшать китель, а греть воспоминаниями сердце и душу. Мужчину никто не трогал, не торопил - он знал всему есть место и время - никогда никуда не опаздывал и не заставлял ждать себя.

Облачившись в военную форму, он осматривал остальных сородичей. Приказывал всем сесть и со словами "С богом" надевал на голову картуз.

По улице он шёл первым, заложив руки за спину. Следом шло его семейство: супруга и три дочери. Так шествовали и остальные, кто остался в живых и более-менее мог двигаться.

У могилы неизвестного солдата бывший боец снимал фуражку. Седой, редкие волосы шевелил ветер. Лицо цвета земли и глаза, полные слёз. Нет, они не катились по чисто выбритым щекам. Они блестели и переливались, как будто рябь по глади воды. Иногда слезинки вздрагивали, но продолжали находиться под ресницами.

Особенно тяжело было смотреть на солдата в минуту молчания. Кажется, он не выдержит и завоет, закричит, начнёт метаться. Но выдержка и сила воли держать себя в руках при любых обстоятельствах побеждала: Егор знал, что на него смотрят и берут пример поклонения не вернувшимся.

Ритуальным в семье было и сто граммов фронтовых. Бывшие фронтовики заходили в магазин. Брали по чекушке водки. И возвратившись с парада, не раздеваясь, садились на завалинку. Сейчас бы сказали, что снимали стресс. Может это было и так, потому что тут было всё: и громкие разговоры, и смех, и слёзы.

Разгорячённые, оставшись с закадычным другом Василием вдвоём, продолжали празднование с любимой их артисткой Людмилой Руслановой.

- Мать, неси патефон.

- Девки, где у нас пластинки, живо, услужите солдатам.

- Васька, ты помнишь нашу, походную.

Патефон торжественно появлялся на столе. Глава семейства заводил технику ручкой. И медленно, с наслаждением выбирал диск. Зная его наощупь, мог найти с закрытыми глазами - тысячу раз прокрученный и стёршийся от времени, еле хрипящий и уже мало похожий голос артистки, но это было совсем не важно. Двое подпевающих ветеранов озвучивали текст с точностью до запятой:

Об огнях-пожарищах,

О друзьях-товарищах,

Где-нибудь, когда-нибудь мы будем говорить.

Вспомню я пехоту

И родную роту,

И тебя, за то, что ты дал мне закурить.

А далее следовало неизменное зрелище, которое все знали и могли повторить каждое движение и каждого из поющих - они поворачивались друг к другу лицом, обнимались крепко и уже речитативом выговаривали:

- Давай закурим, товарищ, по одной, давай закурим, товарищ мой!

Постепенно трезвея, разговор двоих переходит в серьёзное русло. Тут каждому надо было держать ухо востро и не допустить оплошности, или какой-то не нужной интонации в голосе. Говорили о военачальниках. Для Егора святы и неприкосновенны были имена Жуков, Конев и Рокоссовский.

Однако, был момент и непременный атрибут празднования: уставший от пережитых эмоций солдат, садился в уютное местечко, доставал старый альбом с военными фотографиями.

Их не так много, но одно было свято и очень дорого: выгоревшее и пожелтевшее от времени, где маршал Конев жмёт радисту руку, а сзади артисты во главе с Людмилой Руслановой. На обороте надпись - "Земляку за службу Родине".

И, казалось бы, совсем уставшие от множества чувств, фронтовики могли бы и расходиться, но где там. Завершалась встреча всенепременно минутой молчания. Где-то часов в 10 вечера по радио звучал легендарный голос Левитана.

Он произносил священные и магические слова, от которых тогда, да и сейчас бегут мурашки по коже. Всё в доме затихало и только его голос:

- Внимание! Говорит Москва! Работают все радиостанции Советского Союза!-

Далее он говорил очень важное, поздравлял, за чем следовал гимн Советского Союза. И всё это время бывшие солдаты стояли по стойке "смирно".

Потом гостеприимный хозяин провожал друга Василия, водрузив ему в руки домашних пирожков, оставшееся на дне чекушки горячительное, закрывал калитку и уже валился с ног, почти не раздеваясь.

И жена, верная его подруга, как во все времена, подходила к кровати, стягивала с него сапоги и с тёплым укором, тихо произносила:

- Спи уж, вояка.

Егор вернулся с войны инвалидом. Прожил мало. Всего шестьдесят два года. Был настолько сильный духом, стойким в преодолении препятствий и достижении цели, что всё это наследство сумел передать своим детям, достойно несшим по жизни имя своего солдата.