Жатва

Глава 1

Урсуле Ле Гуин посвящается.

Глава 1. Идеальный налог

Война длилась ровно восемь часов. Именно столько времени потребовалось ИМ, чтобы превратить все наши хваленые истребители, танковые дивизии и ядерные боеголовки в кучи бесполезного шлака. Наше ПВО не успело сделать ни одного выстрела. Космические спутники просто погасли. А потом они спустились с небес — трехметровые, кошмарные существа, похожие на гигантских, мутировавших богомолов с полупрозрачным изумрудным хитином и бесконечно холодными, фасеточными глазами. Мы назвали их Кураторами.Мы ждали геноцида. Но они принесли нам рай.

Спустя месяц после капитуляции Кураторы уничтожили мировое правительство, стерли границы и отменили деньги. Они накормили голодающие регионы Африки, остановили все локальные войны и вылечили рак. Каждой семье выделили просторный светлый дом с автоматическим климат-контролем и синтезаторами пищи.

Мне, двадцатипятилетнему программисту, больше не нужно было пахать по четырнадцать часов в сутки ради копеечной аренды однушки на окраине. Моя работа теперь сводилась к легкой поддержке распределенной сети Кураторов — три часа в день за терминалом, в полной сытости и комфорте.Утопия. Если бы не Жатва.

Они не объяснили правил. Мы просто знали, что раз в неделю по всей планете случайным образом выбираются люди. Мужчины, женщины, молодые, пожилые — никакой системы, никакого очевидного алгоритма. Избранный становился инкубатором. Кураторы аккуратно, хирургическим путем, вскрывали его брюшную полость и откладывали туда кладку яиц. Человек возвращался домой. Он мог жить обычной жизнью, но внутри него росла смерть. Избавиться от личинок было невозможно — любая попытка медицинского вмешательства приводила к мгновенной детонации микро-капсулы в основании черепа носителя. Убить себя тоже было нельзя. Если инкубатор совершал самоубийство, Кураторы приходили за его семьей. Всю родню нарушителя — от младенцев до стариков — забирали на публичную, мучительную стерилизацию и скармливали молодняку в специальных вольерах. Поэтому люди терпели. Терпели шевеление под ребрами, терпели жуткую боль, когда личинки начинали просыпаться, и покорно ждали конца, чтобы их близкие продолжали жить в этом чистом, сытом, бесплатном раю.

— Джек, передай соль, пожалуйста, — тихо попросила мама.Мы сидели за обеденным столом в нашей новой гостиной.

Огромное панорамное окно выходило на идеально подстриженный газон. Отец читал новости на планшете, девятнадцатилетняя Аня задумчиво ковыряла вилкой синтезированный стейк, а маленькая десятилетняя Лиза рисовала что-то в своем блокноте.

Я передал солонку. Мои пальцы слегка дрожали. Сегодня была пятница. День Жатвы.Каждую пятницу в 18:00 все экраны в доме на мгновение гасли, а затем на них появлялся список имен по нашему сектору. Это длилось уже три года. Мы привыкли. Человек ко всему привыкает. Мы научились радоваться бесплатному мороженому для Лизы, зная, что в соседнем квартале вчера оплакивали соседа, чье тело разорвали вылупившиеся детеныши Кураторов.

— На следующей неделе у Лизы день рождения, — сказал отец, не поднимая глаз от планшета. Его голос был ровным, но я видел, как напряжена его шея.

— Нужно заказать воздушные шары через терминал снабжения. Теперь они доставляют их за пару минут.

— Да, папочка, желтые! И торт с клубникой! — Захлопала в ладоши Лиза.

— Конечно, милая, — улыбнулась мама, но улыбка вышла вымученной. Она бросила быстрый взгляд на настенные часы.

17:59.

В комнате повисла тяжелая, ватная тишина. Было слышно только, как фломастер Лизы шуршит по бумаге. Аня отложила вилку. Отец замер с планшетом в руках. Я заставил себя смотреть прямо перед собой, на экран нашего домашнего медиа-центра.«Господи, пусть пронесет. Только не девочки. Только не мама с папой», — как мантру повторял я про себя. Я был готов к тому, что когда-нибудь этот день настанет. Но каждый раз страх сжимал горло ледяными пальцами.

18:00.

Экран телевизора моргнул. Мягкий, убаюкивающий свет сменился холодной бирюзовой заставкой с эмблемой Кураторов — стилизованным изображением сложенных в приветствии чудовищных лап.По центру экрана пополз ровный белый список. Всего пять имен на наш микрорайон.Я быстро пробежал глазами сверху вниз.

Смит К.

Патель А.

Лопес М.

Мое дыхание перехватило. Осталось два имени.

Мартин О.

И последнее.

Лоренс Д.

Лоренс. Джек Лоренс. 25 лет. Сектор 4-Б.

Мой планшет в кармане тихо, деликатно звякнул. На экране появилось короткое, вежливое уведомление: «Уважаемый Джек Лоренс. Вы выбраны для поддержания жизни Нового Поколения. Пожалуйста, оставайтесь дома. Куратор прибудет для проведения процедуры в течение тридцати минут. Благодарим вас за вклад в процветание Земли».

Планшет выпал из моих рук и с глухим стуком покатился по мягкому ковру.

Мама вскрикнула и закрыла рот ладонями. Отец медленно поднялся со стула, его лицо мгновенно стало землисто-серым. Он посмотрел на меня взглядом, в котором смешались дикий, животный ужас и абсолютное, парализующее бессилие.

— Джек… — прошептала Аня. Ее глаза расширились от подступающих слез.

Лиза перестала рисовать. Она переводила взгляд с меня на родителей, еще не понимая до конца, что означает это молчание, но уже чувствуя, как в наш идеальный, теплый дом заползает могильный холод.

А за окном, нарушая тишину стерильной улицы, раздался тяжелый, ритмичный шорох. Это были шаги. Мягкие удары когтей по асфальту. Они шли за мной.

Глава 2. Стальной приговор

Бежать.

Мысль вспыхнула в мозгу яркой неоновой искрой, такой же холодной и неестественной, как бирюзовый свет экрана. Я уже представил, как выбиваю окно, как рву когти через задний двор, как исчезаю в ночном лесу за пределами жилого сектора…

Но тут же, как удар под дых, пришло осознание. Кураторы не дураки. Они знали, что в каждом из нас сидит этот инстинкт. Мой побег не станет для них сюрпризом — он станет сигналом. В тот же момент, когда мои ноги коснутся травы за порогом, в дом ворвутся другие. Мама, отец, Аня и маленькая Лиза… Они станут первыми, кого принесут в жертву.Я не мог подарить им эту участь. Я не имел права быть эгоистом.Я медленно опустился обратно на стул. Мои колени стали ватными, а в горле застрял ком, который я пытался проглотить, но не мог.

— Джек, нет… — всхлипнула мама, делая шаг ко мне, но отец схватил её за плечо, не давая приблизиться. Его рука дрожала, пальцы впились в ткань платья так сильно, что побелели костяшки. Лиза испуганно прижалась к ножке стола. Она смотрела на меня, и в её чистых глазах отражалось непонимание. Она видела, что происходит что-то страшное, но надеялась, что взрослые всё исправят.

В этот момент я возненавидел этот «рай» всей душой. Я возненавидел тишину, отсутствие войн и чистоту улиц, за которую теперь платил своей жизнью.

Шорох за окном сменился тяжелым гулом. Раздвижные двери террасы, которые обычно пропускали только солнечный свет, с тихим свистом ушли в стены.Он вошел.Куратор был огромным. Его панцирь отливал глубоким изумрудным цветом, а на концах конечностей висели специальные стерильные инструменты, похожие на изогнутые скальпели из вибрирующего металла. Богомол не издавал звуков, лишь едва слышное стрекотание, которое, казалось, вибрировало прямо в моих зубах. Он не смотрел на родителей. Для него мы были лишь домашним скотом, который должен знать свое место.Он подошел ко мне, и я почувствовал запах — смесь озона и гниющей листвы.

— Пожалуйста… — прошептала мама, падая на колени. — Не надо… Джек, Джек, господи…

Пришелец обернул одну из своих длинных, тонких лап вокруг моей шеи. Это было не объятие, а фиксация — холодный, липкий контакт хитина с моей кожей. Я почувствовал, как сознание начинает мутнеть, словно из меня выкачивали волю.

— Не смотрите, — хрипло бросил я семье, глядя в пол.

Я не успел осознать, как оказался на полу. Процедура была отвратительно быстрой. Никаких анестетиков, никаких уговоров. Один резкий, точный надрез в районе живота, холодный металл внутри, ощущение чего-то чужеродного, скребущегося в глубине моего естества, и мгновенное, почти магическое заживление кожи поверх раны.Вскрик, вырвавшийся из моей груди, был коротким. Боль была острой, как удар током, но она прошла так же быстро, как и началась. Куратор отстранился. Его фасеточные глаза на секунду сфокусировались на мне. В них не было злобы или удовлетворения. Только холодная оценка качества биологического субстрата. С таким же ритмичным шорохом он развернулся и вышел.

Через секунду гул его двигателя затих где-то в вышине.В комнате стало тихо. Слишком тихо.Я лежал на ковре, тяжело дыша. Мои руки скользнули к животу. Там, под идеально гладкой кожей, я чувствовал что-то твердое, пульсирующее в такт моему собственному сердцу. Мой личный таймер.Три месяца. Девяносто дней.

Мама бросилась ко мне, рыдая в голос, но я не мог ответить. Я смотрел в потолок и думал только об одном: теперь внутри меня живет чужая жизнь, которая ждет своего часа, чтобы превратить меня в обед. И теперь я официально стал частью этого «процветающего» мира, где каждый должен был отдать свою плоть, чтобы остальные могли продолжать наслаждаться завтраками при свете идеального солнца.Моя жизнь как человека закончилась. Начался отсчет до рождения чего-то, что меня убьет.

Глава 3. Золотая клетка

Первую неделю не происходило ничего. Физически я чувствовал себя абсолютно здоровым. Шов на животе исчез, не оставив даже тонкого шрама — хирургия Кураторов превосходила наши лучшие медицинские технологии на световые годы. Живот не болел, не тянул, внутри ничего не шевелилось. Если бы не то жуткое воспоминание о холодном хитине на моей шее, я мог бы подумать, что всё это был страшный сон.Но именно это отсутствие ощущений убивало меня быстрее любой болезни.

Я не мог перестать думать о том, что глубоко внутри моей брюшной полости, прямо сейчас, в теплой темноте лежат плотные склизкие яйца. Они медленно впитывают мои питательные вещества. Они используют мое тепло. Мое тело, которое я двадцать пять лет берег, тренировал, кормил, превратилось в чертов термостат.

Я просыпался посреди ночи в холодном поту, прижимал ладони к животу и вслушивался в темноту, ожидая услышать первый, едва заметный толчок. Мое воображение рисовало картины одна кошмарнее другой: крошечные безглазые челюсти, вгрызающиеся в мою печень, личинки, обвивающие кишечник…

Разум превратился в мой личный филиал ада.

А снаружи тем временем разворачивался театр абсурда. Утром после Жатвы наш домашний терминал снабжения буквально сошел с ума. Кураторы перевели нашу семью на так называемый «Пакет Дарителя». Это был высший уровень социального обеспечения. Нам разблокировали доступ к деликатесам, о которых мы раньше и не слышали: настоящему, не синтезированному кофе, свежим фруктам, лучшему вину. Маме прислали автоматический медицинский комплекс последнего поколения, отцу — доступ к виртуальным курортам, Ане — грант на любое обучение. На фасаде нашего дома загорелась мягкая бирюзовая голограмма в виде сложенных лап — знак того, что здесь живет семья Дарителя.

Для общества мы стали неприкосновенными полубогами. Соседи, встречая меня на улице, вежливо кланялись и отводили глаза. В их взглядах читалась дикая смесь зависти к нашему новому богатству, искреннего сочувствия и… безграничного облегчения. Главное, что выбрали не их.

— Попробуй это, Джек, — тихо сказал отец за завтраком, пододвигая ко мне тарелку с настоящим, сочным виноградом. — Это… вкусно.

Я посмотрел на тарелку. Виноград блестел от капель воды, как драгоценные камни.

— Не хочу, пап, — ответил я, глядя в окно.

За столом снова воцарилась эта удушающая тишина. Мы жили в роскоши, но наш дом превратился в склеп. Мама больше не улыбалась. Она целыми днями ходила на цыпочках, словно боялась меня разбудить, а по ночам я слышал её глухой, надрывный плач из родительской спальни. Отец начал пить. Он заказывал через терминал дорогой синтезированный виски и часами сидел в кресле, глядя в одну точку. Аня почти не выходила из своей комнаты. Только маленькая Лиза всё еще пыталась играть, но даже она стала тихой, словно чувствовала, что воздух в доме отравлен.

Я не собирался сдаваться просто так. Я был программистом, черт возьми. Я привык искать баги в системах, обходить ограничения и находить лазейки.

На четвертый день, когда все уснули, я сел за свой рабочий терминал. Я подключился к распределенной сети Кураторов, используя свои рабочие протоколы. Моей целью было найти хотя бы упоминание о теневом медицинском рынке. Должны же быть люди, которые научились удалять эти кладки! Врачи-подпольщики, старое военное оборудование, хоть что-то.

Я осторожно обходил фильтры безопасности, подменяя IP-адреса и шифруя трафик. Мой поисковый запрос был замаскирован под технический анализ био-структур. «Удаление инородных органических тел из брюшной полости. Методы нейтрализации паразитарных кладок».

Экран терминала на секунду завис. Сердце забилось в горле. Давай же, выдай мне хоть одну ссылку, хоть один зацеп… Вместо результатов поиска экран внезапно залило ровным бирюзовым светом. Из динамиков раздался мягкий, шелестящий голос, от которого у меня по спине побежали мурашки. Это был оцифрованный перевод стрекотания Кураторов.

— Уважаемый Джек Лоренс. Ваша сетевая активность демонстрирует признаки деструктивного любопытства. Напоминаем вам, что целостность Нового Поколения является залогом безопасности вашей семьи: Лоренс Т. (отец), Лоренс М. (мать), Лоренс А. (сестра), Лоренс Е. (сестра). Любое стороннее вмешательство в ваш организм будет расценено как саботаж. Пожалуйста, вернитесь к выполнению ваших прямых обязанностей. Мы заботимся о вас.

На экране появился список имен моих близких с их актуальными GPS-координатами и показателями пульса в реальном времени. Это был не просто намек. Это был прямой, ледяной прицел, наведенный на головы моих родных.

Я содрогнулся и резко выдернул кабель питания из сети. Терминал погас.В темноте комнаты я слышал только свое бешеное сердцебиение. Лазейки не было. Сигнальный чип в моей голове и сенсоры Кураторов в самом доме контролировали каждый мой вдох, каждый поисковый запрос, каждое движение. Я залез под футболку и снова прижал ладонь к животу. Мне показалось, или под моими пальцами действительно произошло едва заметное, теплое пульсирование? Как будто что-то там, в темноте, перевернулось с боку на бок.

Я закрыл глаза и беззвучно закричал, кусая до крови собственное запястье, чтобы не разбудить спящий дом. Капкан захлопнулся. И у меня оставалось всего одиннадцать недель.

Глава 4. Посвящение в кошмар

На седьмой неделе личинки проснулись.

Это было не просто шевеление — это было вторжение. Сначала легкое, почти щекочущее покалывание в животе, как от тысяч муравьев, ползающих под кожей. Я сжимал зубы, пытаясь это игнорировать, но с каждым днем ощущение нарастало, превращаясь в жуткую активность. Они двигались, копошились, толкались. Я чувствовал, как их крохотные, но твердые тельца протискиваются сквозь мои внутренности, как растягиваются стенки моего желудка и кишечника.

Боль пришла на восьмой неделе. Тупая, ноющая, постоянная. Она пульсировала в такт моему сердцу, отдаваясь в пояснице, в груди, в самых кончиках пальцев. Я перестал спать. Ночами я тихо стонал в подушку, пытаясь заглушить этот внутренний ад, пока семья спала в соседних комнатах. Обезболивающее, как и любые другие препараты были строго запрещены.

Мое лицо побледнело, под глазами залегли темные круги. Я начал терять вес, хотя синтезатор пищи продолжал исправно снабжать меня всем необходимым. Просто организм отказывался усваивать питательные вещества — всё шло на них, на этих ненасытных тварей, растущих внутри.

Моя семья видела это. Мама теперь не плакала по ночам, она просто смотрела на меня пустыми, заплаканными глазами. Отец бросил пить, но его взгляд стал еще более отстраненным, словно он уже оплакал меня заживо. Аня, моя сестра, однажды просто упала мне на грудь и тихо рыдала, ничего не говоря. Я гладил ее по волосам, ощущая, как внутри меня что-то ворочается. Казалось, личинки тоже слышат ее плач и радуются.

— Джек, нам нужно поговорить, — однажды утром сказал отец. Он сидел на кухне, сжимая в руках остывшую кружку кофе. — Мы не можем… мы не можем так продолжать.

Я поднял на него мутный взгляд.

— Что «не можем», пап? Я не могу сделать аборт. Я не могу вырезать их. Я не могу убить себя.

— Но…, но есть же другие варианты! — Он вскочил, ударив кулаком по столу. — Должны быть! Мы можем уехать! Сбежать в зоны без надзора!

— Ты знаешь, что будет, пап, — холодно ответил я. Голос едва слушался меня. — Они придут за вами. За Лизой.— А если мы все вместе… — начал он, но его голос оборвался.

Я покачал головой. Это был не вариант. Никто из нас не хотел, чтобы Лиза стала одним из тех стерилизованных, изуродованных детей, которых Кураторы время от времени показывали по сети в качестве назидания. Их показывали живыми, но навсегда сломленными, с пустыми глазами.

Но отчаяние толкало на безрассудство. На девятой неделе, когда боль стала невыносимой, когда я чувствовал, как крохотные конечности личинок царапают мои внутренние органы, я решился. Я не побегу. Я буду бороться.

Я пошел в гараж. Там, среди старых, теперь уже бесполезных инструментов, я нашел газовый резак отца. Он был запрещен, как и любое потенциально смертельное оружие. Но Кураторы, видимо, посчитали, что человек, обреченный на Жатву, не способен на сопротивление.Дрожащими руками я включил его. Шипящий голубой огонек показался ужасно хрупким, но в моих руках это был единственный шанс. Я приставил сопло к животу. Сделаю быстрый надрез, пока они не успели среагировать, и выпотрошу этих тварей. Пусть это будет адски больно, пусть я истеку кровью, но я не дам им сожрать себя заживо.

Внезапно в гараже погас свет. Яркий голубой огонек резака исчез. Я стоял в полной темноте, слыша только свой сумасшедший пульс.

В потолке открылся люк.

Оттуда спустился один из тех самых Кураторов. Его фасеточные глаза, казалось, прожигали меня насквозь. За ним, в дверном проеме гаража, стояли мои родители и сестры. Их лица были белыми от ужаса. Руки мамы были связаны за спиной. Отец стоял, опустив голову, а маленькая Лиза… Лиза молчала, ее глаза были распахнуты. Она смотрела на Куратора, а потом на меня.

— Ваш отказ от сотрудничества является неприемлемым, — прошелестел оцифрованный голос. Он звучал не из динамиков, а будто прямо в моей голове. — Ваша попытка прервать процесс привела бы к утрате ценного биоматериала. Мы ценим ваш вклад, Джек Лоренс. Но мы ценим порядок и стабильность еще больше.Огромная, тонкая лапа Куратора поднялась. На ней не было никаких инструментов, но я чувствовал, как энергия собирается в её кончике. Лапа указала на моего отца.

— Ваш отец, Томас Лоренс, за допущение нарушения будет использован в качестве показательного примера. У него также есть несовершеннолетняя дочь, Елизавета Лоренс.

— НЕТ! — завопил я. Газовый резак выпал из моих рук. — Пожалуйста! Я не буду! Я всё сделаю! Куратор не обратил на мой крик никакого внимания. Он двинул лапой.

Отец упал на колени. Его тело забилось в судорогах. Кожа начала темнеть, покрываться бурыми пятнами, словно его внутренности мгновенно гнили. Он хватал ртом воздух, но из его горла вырывался только булькающий, ужасный звук.

Мама вскрикнула и попыталась вырваться, но не смогла. Аня закрыла лицо руками. Лиза… Лиза смотрела на отца, а потом на меня. И в её глазах я увидел не просто страх. Я увидел в них понимание. Она поняла, что сейчас происходит, и кто в этом виноват.

Тело отца дергалось на полу. Запах гниения мгновенно заполнил гараж. Через несколько секунд он затих. Его глаза были широко раскрыты и уставились в потолок. Он умер. В ужасных мучениях.Куратор опустил лапу. Его фасеточные глаза снова сфокусировались на мне.

— Урок усвоен, Джек Лоренс?

Я не мог ответить. Я упал на колени рядом с телом отца, пытаясь дотронуться до него, но меня сковал паралич. Его тело уже начало разлагаться. Я чувствовал, как мои собственные личинки внутри меня тоже будто бы замирают. Они поняли. Им нужны были не мертвые, им нужны были живые инкубаторы. А я понял, что выхода действительно нет. Мой бунт стоил моему отцу жизни.

У меня оставалось всего четыре недели.

Глава 5. Последний урожай

Четыре недели прошли как в тумане. Я стал тенью человека. Я перестал выходить из комнаты, перестал есть, перестал говорить. Личинки выросли. Теперь я чувствовал их отчетливо: они стали тяжелыми, огромными, каждая их судорога отдавалась во мне тошнотворной волной боли. Мой живот был неестественно раздут, кожа натянулась до прозрачности, и под ней иногда угадывались острые, хитиновые края, готовые прорвать мою плоть.

Сегодня был день Жатвы. Я не мог дождаться этого момента, так как боль была уже невыносимой, а прекратить страдания хотелось любой ценой.

Кураторы были пунктуальны. В 18:00 дом наполнился тем самым озоновым запахом. Мои родные вошли в комнату. Мама выглядела так, словно сама прожила эти недели внутри меня. Она исхудала, ее волосы поседели. Аня держала Лизу за руку, и обе они смотрели на меня с таким выражением, будто я уже был мертв.

Отец… его тело давно увезли, но его пустое место за столом, его голос, его взгляд в момент смерти — всё это стояло в комнате плотной, осязаемой стеной.

— Джек, — мама подошла и опустилась на колени у кровати. Она хотела коснуться моего живота, но отдернула руку, испугавшись боли, которую я чувствовал. — Мы… мы любим тебя.

— Уходите, — прохрипел я. — Не смотрите. Пожалуйста.

— Мы не уйдем, — тихо сказала Аня. В ее голосе не было истерики, только глухая, мертвая решимость. — Мы будем здесь.

Двери террасы разъехались. На этот раз пришли двое. Один — Куратор, другой — его помощник, несущий контейнер, обитый мягким, пульсирующим материалом, напоминающим внутренности самого пришельца.

Они не стали церемониться. Куратор жестом приказал всем выйти. Мама закричала, вцепившись в край кровати, но двое охранников-инсектоидов, возникших словно из воздуха, мягко, но непреклонно вытолкали их за дверь. Последнее, что я видел — лицо Лизы, искаженное не детским ужасом, а взрослым, осознанным горем.А потом Куратор подошел ко мне. Он не стал использовать скальпели. Он просто положил свою длинную, трехпалую лапу на мой живот. Я почувствовал, как моя кожа начинает лопаться. Не от надреза, а от их воли. Личинки — нет, теперь это были уже полноценные, омерзительные существа — начали вырываться наружу. Я не кричал. Я уже не мог. Я просто смотрел в потолок, чувствуя, как часть меня, часть моей жизни, моей боли и моей плоти покидает меня. Это было похоже на то, как если бы из меня вырывали органы, один за другим. Я видел, как они падают в контейнер — дергающиеся, покрытые моей кровью и слизью, уродливые маленькие богомолы, которые сразу начинали стрекотать, узнавая своих хозяев.

Когда всё закончилось, я был пуст. В буквальном смысле. Я чувствовал внутри себя холод, который был страшнее любой боли.Куратор забрал контейнер. Он задержался на пороге, глядя на меня своим фасеточным взглядом.

— Ваш вид принес обильный урожай, — прозвучало в голове. — Ваша жертва обеспечила процветание всего сектора. Вы принесли мир.

Он ушел. Двери закрылись.

Я выжил. Каким-то чудом. Я не знал ни единого случая, чтобы кто-то выживал после этого. От органов, как правило, мало что оставалось. Но я почему-то выжил…

Я лежал на кровати, истекая кровью, глядя, как медленно заживают края рваных ран, сшиваемые биотехнологиями пришельцев прямо на глазах. Через пять минут я смогу встать. Завтра я смогу выйти на улицу. Послезавтра я снова сяду за терминал, чтобы поддерживать сеть наших хозяев. Мои сестры получат лучшее образование, мама будет сыта, город будет сиять огнями, улицы будут чистыми, а в парках будут играть дети.Никто больше не умрет от голода.

Никто больше не возьмет в руки оружие. Омелас процветал. Я повернул голову к окну. В идеальном небе висели корабли Кураторов, похожие на изумрудные семена, готовые упасть в чернозем. Стоило ли оно того? Я закрыл глаза, но в темноте снова увидел лицо отца в момент его распада. И понял, что этот вопрос — единственное, что у нас осталось. Единственная роскошь, которую у нас не смогли отобрать.Вопрос, на который никогда не будет ответа. Потому что завтра наступит новая пятница. И в 18:00 кто-то другой, возможно, Лиза, увидит свое имя в списке.А мир… мир будет продолжать сиять. Самым ярким, самым чистым и самым кровавым светом, который я когда-либо видел.