Земляки

Глава 1

... Когда он свалился в окоп, в ушах у него звенело и ухало –звенело от близкого разрыва, а ухало– сердце: пробежать полторы версты до расположения полка, да под непрерывным минометным обстрелом – это вам не фунт изюму скушать; это даже ночью страшно. Именно потому страшно, что никак не угадать, кто и куда стреляет– и каждая шальная летающая свинцовая примочка может успокоить тебя навечно.

Ну так вот, когда Иван свалился в окоп, он ничего не видел вокруг себя, ничего не слышал – только бежал; и только-только начал приходить в себя, как вдруг в дальнем углу, возле входа в разбитый прямым попаданием блиндаж, кто-то шевельнулся.

Он шарахнулся, прижимаясь спиной к стенке, и потащил из-за голенища нож: винтовку в окопе разворачивать было несподручно, а нож – он всегда наверняка; за два года ни разу не подвёл; и мелькнуло – неужели не свой окоп? Да нет, быть не может. Вот тот блиндаж – это только вчера туда лег "чемодан", и похоронил под обломками всех, кто там был, и Иван сам вытаскивал из-под перемешанного с бревнами песка неживое тело друга и командира, лейтенанта Кольки Язова; а вот – его ячейка: даже ниша под гранаты была знакомая, выкопанная лично своими вот этими руками.

В следующий миг он расслабился и отпустил уцепленную было в сапоге рукоять трофейного десантного ножа: из угла спросили по-русски:

– Ну ты чё, дурной? Носишься, как оглашенный. Так и на пулю по темноте нарваться– как раз плюнуть; да ещё прибежать можно черт-те куда. Эт тебе повезло ещё, что тут наши – а кабы нет? То-то. Ты с какого взвода?

– С третьего, – не задумываясь, отвечал Иван; тоже мне, тайна!– а ты?

– Да я вообще не с твоей роты. Нас только что перебросили, подкрепление мы. Вторая рота, соседи, понял?

– Ага, – Иван всё силился в темноте разобрать черты лица своего неожиданного соседа, но видел только нахлобученную комом пилотку и блестящую пуговицу погона –тоже, фраер: перед кем форсить-то здесь?– а лица разобрать не мог никак; хотя голос вроде бы был знаком – но откуда, тоже понятно не было.

– Ты рубал сегодня уже?

– Неа. Не довелось.

– Ну вот, держи. Дружка мово убило вот только – а эт его пайку принесли. Ешь.

Иван взял хрусткий пакет с немецкими галетами; ломоть шпигу и плоскую коробочку шпротов и разложил их на вынутом из кармана когда-то белом, а теперь светло-сером куске полотна: походная скатерть, да.

– Слышь, сосед. А давай на пару навернем? У меня тут и трофейчик свой имеется– вашему угощению в пару, а? Чтоб ночевать не холодно? – Иван встряхнул густо булькнувшую флягу...

...Выдохнули.

– Тебя как звать-то?

– Ну Иван.

– А я Серега. Ты откуда сам-то будешь?

– Саратовский.

– Да иди ты?

– Точно.

– А я тоже. Ты там где жил? Не в центре?

– Да нет. У татарского поселка – где мост железнодорожный новый... На ту сторону плавали...

– И с Треугольниковскими небось дрались? По зиме-то?

– Было.

– Было! Как мы вас в тридцать шестом! Как детей!

– Че-го? Когда? Когда вы Толстого Петра привели? А наш Сидор?

– Ай-й, черт! Земляки же нашлись где, а, вот война свела... слушай, черт с ними и с маскировкой, давай под бруствером курнем потихонечку, а?

– Да три дня табаку нет, чего курнем-то, курильщик?

– У меня сигареты немецкие остались, с последнего пайка. Дерьмо, конечно, страшное – но на безрыбье...Давай "катюшу", земеля! Щас мы...

Но что должно было произойти "щас", так и осталось неизвестным. Серега поперхнулся. Иван выматерился и уронил зажигалку.

Огненная вспышка, вылетевшая из сплющенной винтовочной гильзы, была очень недолгой, но Иван успел разглядеть и комковатую, пирожком, немецкую с орлом пилотку на голове собеседника, и окантованный щит с Андреевским крестом и ненавистными буквами "РОА" на его рукаве.

Надо полагать, что Серега точно так же разглядел те подробности в Ивановом обмундировании, которых ранее ему видно не было.

С минуту они сидели на корточках один напротив другого ("друг напротив друга" уже сказать было нельзя) и ошарашено молчали.

Потом Сергей уронил тихо:

– А ведь говорят же врачи – вредная привычка это курение. И не врут же, сто чертей им в дышло.

– М, – Иван не находил слов. Рядом сидел враг, винтовки прислонены к брустверу, в сапоге нож –ударить и бежать отсюда: другого действия просто не может быть, мало того – бить насмерть, ведь если крикнет – это не смерть, плен, а что может быть хуже, чем попасть в плен к предателям Родины? Резать – и прочь: видимо, за те полтора часа, покуда он бегал туда-обратно с донесением, его роту выбили из окопов, а может она ушла сама...Неважно. А он, как пацан, влип так по-глупому...

– Иван.

– ...

– Да не молчи, скотина. Винтовку возьми свою, слышь? Да не дергайся, дурак! Твои ушли с вечера ещё. Бери винтовку и мотай отсюда на хрен. Вали, вали. Соседушка, едри твою в душу. На Треугольнике не навоевался, вояка? Даст бог, ещё...там встретимся...я т-те рожу-то раскрашу тогда...будь спокоен....

...Он говорил что-то ещё, говорил, говорил, а Иван уже шел под минометным обстрелом и не кланялся ни пулям, ни осколкам, как кланялся какой-то час назад – он просто не думал о них. А думал он о том, что где-то позади, в лично им, Иваном, отрытом окопе, сидит сейчас хороший парень и великолепный собутыльник Серёга с Треугольника, бывший красноармеец и теперешний предатель; сидит – и думает о том, что никогда уже не сойтись им на льду невдалеке от нового железнодорожного моста... Никогда.

До конца войны оставалось долгих двести тридцать дней.