Зелёные дети

Глава 1

Говорят, много лет назад, в одной английской деревне, случилось нечто такое, о чём потом долго рассказывали у печей и в трактирах. Одни говорили, что это было чудо, другие — что дурной знак. А некоторые предпочитали вовсе не вспоминать об этом, хотя сами видели всё собственными глазами.

Деревня называлась Вулпит.

Стояла осень. Дожди шли уже несколько дней, дороги размыло, и люди старались без надобности не выходить из домов. В тот день двое мальчишек отправились за деревню, к старым ямам. Они искали заблудившуюся овцу, но овцы не нашли. Зато услышали плач.

Сначала им показалось, что плачет ребёнок. Потом, когда они подошли ближе, плач вдруг оборвался.

В углублении у самой земли сидели двое детей. Мальчик и девочка. На вид им было лет семь или восемь. Одеты они были в какие-то странные лохмотья, не похожие ни на крестьянскую одежду, ни на одежду заезжих торговцев. А кожа у них была зелёная. Не бледная, не больная, а именно зелёная, словно их вымазали соком травы, только никакой сок так не красил.

Мальчишки остановились.

— Эй, — сказал один.

Дети подняли головы.

— Вы чьи?

Они заговорили. Слова были короткие, торопливые, с непривычными звуками. Девочка схватила брата за рукав и прижалась к нему.

— Чего они говорят? — спросил второй мальчишка.

— Откуда я знаю?

Он подошёл поближе и протянул руку, собираясь помочь девочке выбраться из ямы. Та закричала так громко, что мальчишки отскочили. Брат её тоже закричал, закрыл собой сестру и стал что-то повторять на своём языке.

Они убежали в деревню и принялись рассказывать всем подряд.

К вечеру у ям собралась чуть ли не половина жителей. Пришёл и приходской священник, и управляющий землевладельца, и несколько мужчин с вилами. Женщины стояли поодаль, крестились и шептались. Дети всё ещё сидели в углублении. Они не пытались убежать, хотя могли бы. Видно, не знали куда.

— Нечистое это дело, — сказал один из мужчин. — Надо гнать их прочь, пока беды не случилось.

— А если они больные? — возразила женщина. — Ещё заразят кого-нибудь.

— Тогда в сарай их. Запереть и ждать, пока господин решит, что с ними делать.

Священник долго смотрел на детей, потом перекрестился.

— Мы не знаем, кто они. Потому и не следует спешить с выводами.

Он произнёс это так, будто сам не слишком верил своим словам.

Один парень, молодой и горячий, поднял с земли камень. Он хотел проверить, настоящие ли дети. Может, под зелёной кожей скрывалось что-нибудь другое. Может, они были сделаны из какого-то чужого материала, как куклы на ярмарках. Он и сам не знал, что именно хотел проверить.

Камень ударил мальчика в плечо.

Тот вскрикнул и упал на бок. Девочка бросилась к нему, закрыла руками его голову и закричала ещё сильнее. Мальчик держался за плечо, а по его лицу текли слёзы.

— Вот видите, кровь у них есть, — сказал кто-то.

После этих слов стало тихо.

В конце концов за ними отправили старого мельника, у которого был дом неподалёку. Звали его Томас. Он был вдовцом, детей у него не осталось, а жена умерла много лет назад. Человек он был нелюдимый, но не злой. По крайней мере, никто не мог припомнить, чтобы он когда-нибудь обидел кого-то без причины.

Томас спустился в яму и присел перед детьми.

— Ну, пойдёмте, — сказал он.

Дети смотрели на него.

Он протянул ладонь. На этот раз они не закричали, но и не двинулись с места. Тогда мельник поднял мальчика на руки. Тот сперва вырывался, потом затих, вцепившись пальцами в его рубаху. Девочка пошла следом сама, всё время оглядываясь на яму, словно там осталось что-то важное.

Томас отвёл их к себе.

И никто не стал ему мешать.

Первую ночь дети спали у печи. Томас постелил им старые одеяла, поставил на пол миску с водой и оставил кусок хлеба. Они долго не притрагивались к еде, пока мельник не отломил кусочек, съел сам и не показал, что хлеб можно есть.

Тогда мальчик взял хлеб обеими руками и принялся жадно грызть. Девочка ела медленнее, поглядывая на Томаса после каждого укуса.

Утром мельник принёс им чистую одежду. Старые рубахи, штаны, шерстяные чулки. Одежда была велика, но другой не нашлось. Мальчик позволил себя переодеть, а девочка долго сопротивлялась, не желая расставаться со странной одеждой, в которой её нашли. Томас всё-таки снял её лохмотья, потому что они были мокрыми и пахли сыростью.

Девочка плакала. Он не понимал почему.

Так началось их житьё среди людей.

Томас ходил к соседям, спрашивал, не знают ли они, откуда могли прийти дети. Никто не знал. Некоторые заходили посмотреть на них, будто на диковинных зверьков. Дети прятались за мельника, а посетители смеялись.

— Ну-ка, скажи что-нибудь, зелёный.

Они отвечали на своём языке.

— Слышали? Слышали? — хохотал гость. — Да они и впрямь разговаривают, только непонятно как.

Однажды к Томасу пришёл приходской священник. Он принёс две маленькие деревянные дощечки с вырезанными на них крестами и подарил детям.

— Пусть привыкают, — сказал он мельнику. — В конце концов, они должны знать, среди каких людей живут.

Он посадил детей перед собой и стал читать молитву. Дети слушали молча. Когда священник попросил их повторить за ним, они переглянулись и заговорили на своём языке. Он повторил медленнее, произнося каждое слово отдельно.

Дети опять заговорили по-своему.

Священник нахмурился.

— Они не понимают, — сказал Томас.

— Я вижу.

— Так они же не знают нашего языка.

— Потому их и надо учить.

Он сказал это без злобы. Потом поднялся, поправил воротник и ушёл, оставив дощечки на столе.

Девочка взяла одну из них, повертела в руках и приложила к уху. Мальчик засмеялся. Она тоже засмеялась, и оба стали перешёптываться, показывая друг другу деревянные кресты.

Томас смотрел на них и не знал, смеяться ему или отбирать дощечки.

Он решил, что пусть играют. Дети ведь.

***

Прошла зима.

Томас кормил их, одевал, пытался разговаривать с ними. Он выучил несколько слов из их языка, но произносил их неправильно. Дети смеялись, когда он путал звуки. Иногда они долго повторяли одно и то же слово, пока старик не начинал произносить его как следует. Тогда они радовались, хлопали в ладоши и обнимали его за шею.

В такие минуты Томас чувствовал себя счастливым.

Но в деревне не все были довольны тем, как он их воспитывает.

— Они уже полгода у тебя живут, — сказала однажды соседка, заглянувшая принести молока. — А всё как дикие.

— Они дети, — ответил мельник.

— Другие дети за полгода многому учатся.

— Другие дети с рождения знают, что от них хотят.

Женщина поджала губы. Ей не понравился ответ.

— Ты их балуешь. Им надо привыкать к людям.

Томас хотел сказать, что они и есть люди, но промолчал. Он не знал, почему эта простая мысль казалась такой трудной для остальных.

С весной дети стали выходить во двор. Там они играли, бегали по траве, собирали камешки и раскладывали их в длинные ряды. Иногда они стояли под дождём, подняв лица к небу, и открывали рты, ловя капли. Томас не видел в этом ничего дурного.

Но однажды к дому прибежали соседские дети. Они хотели посмотреть на зелёных. Сначала просто стояли у забора, потом стали дразнить их, показывать пальцами на кожу и кричать:

— Трава! Трава! Два куска травы!

Мальчик не понимал слов, но понял, что над ним смеются. Он подошёл к забору и попытался заговорить с ними. Один из соседских мальчишек передразнил его, изобразив странное бормотание. Все засмеялись.

Зелёный мальчик отступил.

Девочка стояла посреди двора. Она смотрела на детей за забором. Те играли в догонялки, толкались, падали в траву, поднимались и снова бежали. Никто не боялся их, никто не отводил глаз. Они могли делать всё, что хотели.

Девочка подошла к забору и улыбнулась. Потом протянула одному из детей камешек, который держала в руке. Он посмотрел на камень, на неё, а потом плюнул на землю.

— Не трогай меня, зелёная.

Дети убежали.

Девочка долго стояла у забора. Потом вернулась к брату и села рядом с ним на землю. Она положила камешек между ними и стала крутить его пальцем.

В тот вечер она впервые отказалась говорить с Томасом на своём языке.

Он спросил, что случилось. Она молчала.

Томас попробовал заговорить на языке детей, но она отвернулась.

Он подумал, что она обиделась на соседских ребятишек. Это было понятно. Он погладил её по голове, сказал что-то ласковое, чего она не поняла, и ушёл готовить ужин.

Весной в деревне устроили праздник. Люди собрались на площади, принесли еду, заиграли на дудках. Дети бегали вокруг столов, женщины разговаривали, мужчины пили эль. Томас тоже пришёл, взяв с собой зелёных.

Он хотел, чтобы они увидели, что люди умеют не только пугаться и ругаться. Хотел, чтобы они познакомились с другими детьми, может быть, даже подружились с кем-нибудь.

Сначала всё шло хорошо. Девочка держалась за руку мельника, мальчик разглядывал украшения на столах. Им дали по куску пирога. Девочка попробовала и улыбнулась.

Потом заиграла музыка, и дети начали водить хоровод.

Мальчик потянул сестру за рукав. Он что-то сказал ей на своём языке и показал на круг. Девочка посмотрела на танцующих, потом на брата. Они заговорили быстро, с оживлением. Девочка даже засмеялась.

Один из местных мальчишек услышал их и тут же передразнил. Другие подхватили.

— Говорите по-нашему! Говорите по-нашему!

Девочка замолчала. Мальчик продолжал говорить, будто не заметил насмешек. Тогда кто-то дёрнул его за рукав, кто-то толкнул. Он оттолкнул обидчика.

Началась потасовка.

Томас разнял детей. Местные ребятишки убежали, крича, что зелёный их ударил. Взрослые стали расспрашивать, что произошло. Каждый слышал свою версию, но никто не спросил самого мальчика. Он всё равно не смог бы объясниться.

В конце концов подошёл управляющий землевладельца.

— Томас, ты должен следить за ними. Нельзя позволять им вести себя как попало.

— Они дети.

— Это не оправдание.

Управляющий посмотрел на мальчика. Тот стоял, сжав кулаки, и смотрел в землю.

— Если они хотят жить среди нас, пусть учатся жить по нашим правилам.

Томас ничего не ответил.

На обратном пути девочка всё время оглядывалась на деревню. Когда они пришли домой, она долго сидела у окна, смотрела на дорогу и шевелила губами. Слов не было слышно.

Ночью Томас проснулся от шороха. Дети сидели у печи. Девочка что-то шептала брату, а тот повторял за ней. Они говорили на своём языке, тихо, быстро, словно боялись, что их услышат.

Томас не стал вмешиваться.

Он снова лёг, но долго не мог уснуть.

Вскоре он заметил, что дети стали внимательнее прислушиваться к английской речи. Они смотрели на губы людей, старались повторять слова, иногда шептали их про себя. Томас начал учить их сам.

Он показывал на стол и говорил:

— Стол.

Потом на хлеб:

— Хлеб.

На дверь:

— Дверь.

Мальчик запоминал быстро. Девочка медленнее, но старалась не отставать.

— Хлеб, — повторил мальчик однажды, когда Томас поставил перед ним миску.

— Вот видишь! — обрадовался старик. — Хлеб.

Мальчик улыбнулся. Он произнёс слово ещё раз, уже громче, и посмотрел на сестру. Та тоже сказала:

— Хлеб.

Томас засмеялся и обнял обоих.

В тот день они выучили ещё несколько слов. К вечеру мальчик уже мог попросить воды, а девочка — назвать кошку, которая спала на подоконнике.

На следующий день они пошли к соседям за молоком. Женщина, открывшая дверь, удивилась, когда девочка поздоровалась с ней по-английски. Она даже улыбнулась.

— Ну надо же. А я думала, они так и останутся немыми.

Девочка не поняла последнего слова. Но она поняла улыбку.

Вечером она долго повторяла приветствие, пока не произнесла его без запинки.

Потом повторила ещё раз.

И ещё.

С тех пор дети стали учиться с большим усердием. Они хотели говорить, как все. Хотели, чтобы их понимали. Хотели, чтобы им улыбались так же, как другим детям.

Они уже знали, что зелёная кожа вызывает у людей неприятные чувства. Девочка иногда тёрла руки, словно надеялась смыть цвет. Мальчик старался не подходить к воде, когда рядом были другие дети, чтобы те не увидели его отражение. Однажды он спросил Томаса, указав на собственную руку:

— Почему?

Слово он произнёс не совсем правильно, но мельник понял вопрос.

— Что почему?

Мальчик снова указал на кожу.

Томас взял его руку, посмотрел на неё и пожал плечами.

— Не знаю, мальчик. Не знаю.

Мальчик нахмурился. Он ждал другого ответа.

В тот вечер Томас долго сидел у печи. Ему хотелось сказать детям, что они ничем не хуже остальных, что не надо стыдиться того, какими они родились. Но он не знал, как объяснить это словами, которых они не понимали.

Да и сам он не был уверен, что верит в это до конца.

***

Лето выдалось жарким. Дети подросли, окрепли и стали понемногу помогать по дому. Мальчик носил воду, девочка подметала пол. Они уже знали, как обращаться к старшим, когда следует молчать и как сидеть за столом. Иногда Томас ловил себя на том, что забывает, какими они были прежде.

Он больше не видел в их поступках странности. Или видел, но уже не придавал ей значения.

Однажды девочка за обедом заговорила с братом на своём языке. Она рассказывала ему что-то, оживлённо размахивая руками. Мальчик ответил. Они засмеялись.

Томас отложил ложку.

— Мы же договорились.

Дети замолчали.

— Говорите по-английски. Вы уже умеете.

Девочка смотрела на него, не понимая, почему он рассердился. Она хотела объяснить, что рассказывала брату о сне, который ей приснился. Там была высокая трава, и в траве стояли дома, а за домами текла вода. Она помнила этот сон очень ясно, но не знала, как сказать об этом по-английски.

Она попробовала.

— Я… видеть… вода. Там… дом.

— Ну вот, — сказал Томас. — Можешь же.

Девочка опустила глаза.

После обеда она больше не говорила на своём языке. Даже когда они с братом остались одни.

В следующий раз она заговорила по-старому только через несколько дней. Мальчик ответил ей, но вдруг замолчал и посмотрел на дверь. Девочка тоже посмотрела туда. Томаса не было, однако оба почему-то испугались.

Они больше не продолжили разговор.

Потом стали происходить и другие вещи.

Мальчик перестал есть руками. Девочка научилась улыбаться, когда взрослые задавали ей вопросы, даже если она не понимала, о чём её спрашивают. Они перестали трогать вещи, которые им не принадлежали. Перестали смеяться в церкви, даже если происходило что-нибудь смешное. Когда кто-то говорил с ними, они больше не перебивали, как прежде.

Томас радовался.

— Ну, теперь из вас выйдут настоящие люди, — сказал он однажды.

Мальчик улыбнулся. Девочка тоже.

Слова были понятны им обоим.

Прошло ещё несколько лет.

Дети уже не были маленькими. Мальчик вытянулся, плечи у него стали шире, а голос начал ломаться. Девочка стала тихой, сдержанной. Она умела шить, готовить, помогала Томасу вести хозяйство и часто ходила в деревню по его поручениям.

Их кожа изменилась.

Сначала зелёный цвет стал не таким ярким. Потом на щеках появились обычные человеческие оттенки, а на руках зелень сохранилась лишь в складках у пальцев. Томас заметил это однажды утром, когда мальчик мылся у колодца.

— Смотри-ка, — сказал он. — Ты словно выздоравливаешь.

Мальчик посмотрел на свою руку.

— Выздоравливаю?

— Ну, становишься как все.

Он произнёс это с такой радостью, что мальчик улыбнулся в ответ. В тот день он впервые сам подошёл к колодцу и долго смотрел на своё отражение. Потом позвал сестру.

Она посмотрела на него, затем на себя. Её кожа тоже посветлела. Они стояли рядом, разглядывая руки, лица, шеи. Девочка провела пальцами по щеке, словно проверяла, не сотрётся ли новый цвет.

На следующий день она пошла в деревню без капюшона, которым прежде прикрывала голову.

Дети больше не смеялись над ней. Женщины здоровались, мужчины уступали дорогу. Ей позволяли заходить в дома, поручали мелкие дела, иногда приглашали посидеть за столом. Она больше не была зелёной девочкой.

Мальчик тоже стал своим. Его взяли помогать на мельницу. Он быстро освоил работу и был силён. Однажды управляющий похвалил его при всех, сказав, что из него выйдет толковый работник.

Мальчик стоял, опустив голову, и улыбался.

В тот вечер он сказал сестре:

— Хороший день.

Она кивнула.

Они сидели у печи, как в детстве. Томас уже спал, а в доме было тихо. Девочка вдруг заговорила на своём языке. Она произнесла несколько слов, медленно, с большими паузами. Мальчик посмотрел на неё, будто услышал что-то неприятное.

— Не надо, — сказал он по-английски.

Она замолчала.

— Почему?

Мальчик долго не отвечал.

— Я не понимаю.

Девочка смотрела на него. Потом попробовала ещё раз, произнесла одно слово, затем другое. Мальчик покачал головой.

— Не понимаю, — повторил он.

Она опустила глаза и больше не пыталась.

В тот год священник объявил, что хочет рассказать о детях прихожанам. Он сказал, что их история может послужить добрым примером для всех, кто сомневается в милосердии Божьем.

В воскресенье церковь была полна. Пришли даже люди из соседних деревень. Дети сидели на первой скамье рядом с Томасом. Они были одеты как обычные деревенские жители. На девочке было простое синее платье, волосы аккуратно убраны под чепец. Мальчик надел чистую рубаху и тёмный жилет.

Священник говорил долго. Он рассказывал, как двое неизвестных детей появились у Вулпита, как их приняли в дом, как они научились говорить на английском и стали жить среди христиан. Он говорил о терпении, заботе и вере.

— И посмотрите на них теперь, — закончил он. — Разве это не чудо?

Люди обернулись к детям.

Кто-то улыбался, кто-то кивал. Томас сидел, сложив руки на коленях. Ему было приятно слушать добрые слова о тех, кого он вырастил.

После службы к детям подошла женщина с маленькой дочерью.

— Вот видишь, — сказала она девочке. — Они ведь такие же, как мы.

Маленькая девочка посмотрела на зелёных детей, вернее, на тех, кто уже почти перестал быть зелёным.

— А почему они раньше были другими?

Женщина растерялась.

— Не знаю, дитя. Может, Бог так захотел.

— А они помнят, как были другими?

Женщина нахмурилась.

— Не задавай глупых вопросов.

Она взяла дочь за руку и повела прочь.

Мальчик слышал этот разговор. Он смотрел им вслед, пока сестра не тронула его за локоть.

— Пойдём, — сказала она.

Они пошли домой.

Зимой Томас заболел. Сначала он просто кашлял, потом перестал выходить из комнаты. Дети ухаживали за ним, приносили воду, готовили еду. Они сидели у его постели по очереди, и мальчик часто держал старика за руку.

Однажды вечером Томас проснулся и подозвал их обоих.

— Подойдите.

Они сели рядом.

Старик смотрел на них долго, будто пытался запомнить лица.

— Я ведь не всегда понимал вас, — сказал он.

Дети молчали.

— Когда вы только пришли… я думал, что вы какие-то странные создания. Боялся вас, наверное. Не так, как другие, но боялся.

Он закашлялся и отвернулся. Девочка поднесла ему воды.

— А потом привык, — продолжил он. — И вот теперь, смотрите-ка, совсем как мои дети.

Мальчик улыбнулся. Девочка тоже.

Томас погладил её по голове.

— Только вот… — Он замолчал, пытаясь подобрать слова. — Я иногда думаю, что, может, мы слишком многого от вас требовали.

Девочка не поняла. Она посмотрела на брата.

— Неважно, — сказал Томас. — Старый я стал. Всякое в голову лезет.

Он закрыл глаза.

Наутро его не стало.

Похоронили мельника за церковью, рядом с женой. На похороны пришло много людей. Все говорили, что он был добрым человеком, что приютил сирот, что воспитал их, словно родных.

Мальчик слушал эти слова и кивал. Девочка стояла рядом, сложив руки перед собой. Она не плакала. Ей казалось, что плакать при людях неправильно, хотя она не могла вспомнить, кто именно научил её так думать.

После смерти Томаса дети остались жить в его доме. Мальчик работал на мельнице, девочка помогала в хозяйстве. Они больше не считались чужаками. Их приглашали на праздники, звали на свадьбы, спрашивали совета.

Они говорили по-английски, молились по-английски, смеялись над теми же шутками, что и остальные. Иногда девочка замечала, что произносит какое-нибудь слово не так, как соседки, и потом долго повторяла его про себя, пока не добивалась нужного звучания.

Мальчик был строже к себе. Он не любил, когда кто-то напоминал о его прошлом. Если в трактире заходил разговор о зелёных детях, он молчал. А если кто-нибудь говорил, что ему повезло стать нормальным, мальчик только улыбался.

Однажды в деревню пришёл незнакомец. Он был худой, грязный, с длинными волосами и одеждой, которую никто прежде не видел. Он говорил на неизвестном языке, показывал на небо, на дорогу, на людей. Никто не понимал его.

Толпа собралась у колодца. Одни смеялись, другие отступали. Женщины прятали детей за спины. Мужчины спрашивали незнакомца, кто он такой и откуда пришёл.

Он отвечал всё быстрее, почти кричал. Потом схватил за рукав одного из мужчин, пытаясь объяснить что-то важное.

Мужчина оттолкнул его.

— Не трогай меня!

Незнакомец упал, поднялся и снова заговорил. В его голосе было столько отчаяния, что на мгновение толпа притихла.

Но потом кто-то засмеялся.

— Да он и сам не знает, чего хочет.

— Надо отвести его к управляющему.

— Или прогнать, пока не принёс беды.

Мальчик стоял у края толпы. Он смотрел на незнакомца и не мог отвести глаз. Тот был напуган, растерян, всё время оглядывался по сторонам. На его лице было что-то такое, что мальчик уже видел когда-то давно. Очень давно.

Незнакомец заметил его. Он бросился к нему, схватил за руки и заговорил прямо в лицо. Слова лились быстро, одно за другим. Мальчик вздрогнул.

Он не понимал ни единого слова.

Незнакомец продолжал говорить. Потом вдруг заплакал и прижал ладони к груди. Он произнёс короткую фразу, потом ещё раз, медленнее. Словно надеялся, что теперь его наконец поймут.

Мальчик отступил.

— Успокойся, — сказал он по-английски. — Никто не хочет тебе зла.

Незнакомец смотрел на него, не понимая.

— Мы ведь хотим помочь, — добавил мальчик.

Он обернулся к толпе.

— Его надо отмыть, накормить, дать ему одежду. Потом научить нашему языку. Он ведь не может всю жизнь так разговаривать.

— Верно, — сказал управляющий. — Наконец-то кто-то говорит разумные вещи.

Люди закивали.

Незнакомец снова заговорил на своём языке. Он пытался объяснить, кто он, откуда пришёл, что с ним случилось. Мальчик слушал, нахмурившись. Потом отвернулся.

— Зачем ты говоришь, если никто тебя не понимает?

Незнакомца отвели в дом управляющего.

Толпа постепенно разошлась. Кто-то ещё посмеивался, кто-то обсуждал, как странно тот выглядел. Женщины забрали детей домой. На площади стало пусто.

Мальчик остался у колодца один.

Он посмотрел на свои руки. Кожа на них была почти обычной, лишь у ногтей ещё сохранялся слабый зеленоватый оттенок. Он потёр ладонь о ладонь, словно хотел согреть их.

Потом пошёл домой.

Вечером сестра застала его у печи. Он сидел на скамье, положив руки на колени, и смотрел на огонь.

— Что с тобой? — спросила она.

— Ничего.

Она поставила на стол миску с похлёбкой и села напротив.

Некоторое время они молчали. Потом мальчик спросил:

— Ты помнишь наш язык?

Девочка осторожно произнесла несколько слов. Слова были неловкими, с паузами, будто она вытаскивала их из глубокой воды. Мальчик слушал.

— Что это значит? — спросил он.

Девочка покачала головой.

— Не знаю.

Она попробовала ещё раз. На этот раз получилось чуть лучше. Она произнесла короткую фразу, потом остановилась и закрыла глаза, словно пыталась вспомнить продолжение.

Но продолжения не было.

Она замолчала.

Мальчик смотрел на огонь. Ему казалось, что он тоже помнит. Не слова даже, а то чувство, которое появлялось, когда они разговаривали. Будто можно было сказать что угодно, и не нужно было думать, правильно ли это звучит, не рассердится ли кто-нибудь, не засмеётся ли.

Сестра смотрела на него, не двигаясь.

— Ничего, — сказал он наконец. — Неважно.