Зеленое кресло

Глава 1

Брат Иво резал помидоры для салата в монастырской кухне, когда по радио передали о смерти президента. Старый Мануэль, перестал помешивать бобы в кастрюле и взглянул на Иво исподлобья. Делая вид, что не замечает этого взгляда, молодой священник высыпал помидоры в миску и вытер руки передником. Он взял сигарету из ящичка на полке для специй и направился к прозрачной двери, за которой голубели горы. “Звонить к обеду, падре?” - спросил Мануэль, но ответа не дождался. Только хлопнула дверь.

Брат Иво выпустил дым и оглядел горы, исполинскими волнами застывшие вокруг монастыря. Его сердце трепетало. Он пытался усмирить суетливую радость, но она вырывалась вместе с сигаретным дымом. “Помолись за его несчастную душу”, - думал он, глядя на снежники Мага-Параб, - “Никто больше не оплачет этого грешника”. Но молиться ему не хотелось, потому что эта смерть избавляла его от молитв, от мессы, от монастыря. Ему хотелось радоваться. Если бы он знал, как это делается, то непременно поднял бы подол сутаны и пустился в пляс. Над монастырским двором глухо ударил колокол. Брат Иво бросил недокуренную сигарету в горшок с окурками и отправился на обед.”Интересно”, - подумал он. - “Что мне теперь делать? И куда идти?”

За ним прилетели через два дня. Вертолеты было слышно издалека, еще до того, как две точки появились над дальним перевалом. Настоятель монастыря преподобный Гвидо разрешил братьям глазеть на летающие машины, а сам отправился к брату Иво. Тот собирал вещи в своей келье. “За тобой явились, брат”, - сказал настоятель Гвидо. “Я догадался”, - сказал брат Иво, укладывая в чемоданчик стопку тетрадей и других бумаг. Сверху лежала самодельная рамка с фотографией президента. Ее вырезали из газеты. Настоятель посмотрел на стену, где эта фотография висела последние тридцать лет и вздохнул. “Помни же, нет такого грешника, которому было бы заказано прощение...” - “Пожалуй, что и так” - перебил его брат Иво и закрыл чемодан. - “Но можно ли простить дьявола, монсеньер?” Он вышел из кельи навстречу вертолетному рокоту. Он не знал, куда направится, но уходил с легким сердцем.

Президент застрелился из “Вальтера ППК”. Точно таким же пистолетом и для той же цели в свое время воспользовался Гитлер, только у президента пистолет был золотым, и стрелял он себе не в рот, а в сердце. Уже через полчаса после выстрела по столице поползли слухи, а к утру национальная гвардия перешла на сторону мятежников: никакого смысла защищать мертвеца. В ту ночь братались и пили почти все. А кто не пил и не братался, тот висел в петле: фонарные столбы на виа Конкорданс были увешаны трупами. “День смерти президента объявлен национальным праздником”, - прокричал в шлемофон один из офицеров, сидящих рядом с отцом Иво в вертолете и посмотрел на священника поверх темных очков. Они летели над городом, в котором впервые за долгие месяцы уличных боев грохотали фейерверки и петарды вместо автоматов и гранат . “Я уверен” - прокричал отец Иво, с улыбкой глядя на офицера. “Что со временем это будет и церковный праздник. И не зовите меня святым отцом. Я снимаю сан”.

Пролетев над ликующими толпами у президентского дворца, вертолеты опустились на широкую, обсаженную настоящими пальмами и магнолиями крышу. Под конвоем автоматчиков брата Иво провели через этот поднебесный сад вглубь дворца и там усадили в грязный грузовой лифт. Лифт очень долго ехал вниз, миновав не только десять великолепных этажей самого дворца, но и с десяток подземных. Двери у лифта не было, и можно было видеть, что творится на этажах, мимо которых ползла вниз кабина: этаж для приемов, этаж с личными и гостевыми покоями, этаж прислуги, этаж-кухня… Золото, мрамор и хром. Чем ниже спускался лифт, тем мрачнее становились этажи: морозильные камеры, винные погреба, оружейные и склады, склады, склады… “Ведут меня посмотреть на труп. Возможно, завещание… Быть может, расстреляют. Пусть. Главное, что он мертв”, - думал Иво. Он чувствовал пустоту под тонкой скорлупой, которая называлась до сего дня “брат Иво”. Всю жизнь он ненавидел и подавлял эту ненависть молитвой, постом, истовым служением и покаянием без собственного греха. Сейчас ненавидеть было больше некого, и как бумажный змей, сорвавшийся с лески, он кувыркался в мешанине из молитв и огрубевших, как мозоли, ежедневных мыслях, и не знал, что чувствовать. Он сильно потел. Возможно, он не привык к густому приморскому воздуху. А возможно он просто боялся.

На последнем, самом нижнем этаже пахло кровью, мочой и чем-то еще. Этот запах брат Иво слышал когда-то давным-давно, еще до монастыря, но узнал его мгновенно. Пахло смертью. Их встретили двое мужчин в белых халатах. Один представился доктором Аливаресом, а второй - генералом Рамиро. У генерала под халатом притаились новенькие, еще не смятые погоны. “Прошу вас, за нами”, - сказали они священнику. - “Чемодан оставьте здесь”. И они пошли долгими коридорами, вдоль распахнутых дверей, за которыми хозяйничали люди в пятнистой униформе. Комнаты были камерами и внутри каждой были мертвецы. Их ворочали, разнимали, как склеившиеся от жары куски мяса и фотографировали. Брат Иво смотрел под ноги и старался дышать ртом. Наконец, его ввели в светлую холодную комнату и мягко тронули за плечо: стоп. Брат Иво поднял голову и увидел мертвеца на белом столе. Со всех сторон к покойнику тянулись провода и трубки а на обритой наскоро голове топорщились присоски какого-то устройства. Брат Иво вгляделся в мертвое лицо и постарался вспомнить радость, с которой он покидал монастырь, но ничего не вспомнил.

Святой, чье имя носил брат Иво, был покровителем бедных и смиренных. “Смирение отныне твоя главная благодетель”, - сказал ему настоятель накануне пострига. - “Ты платишь именем и жизнью за грехи своего отца и будешь молить бога о его спасении. Это будет твоя единственная молитва и единственная обязанность”, - сказал ему настоятель накануне пострига. В тот день брата Иво в последний раз назвали по имени, которое дала ему мать - Хорхе. “Но почему?” - спросил Хорхе. - “Почему я не могу молиться о чем-то еще?” - “Потому что нет больше в этом мире человека, который мог бы молиться об этом исчадии ада”, - ответил настоятель.

Вскоре брат Иво понял, что его отца знали все, и все знали, что он - дьявол во плоти. Он и сам мог в этом убедиться, когда между молитвами читал газеты или слушал запрещенное радио вместе с настоятелем и другими братьями. Ужасные вещи узнавал он в те минуты. Миллионы убитых в бестолковых войнах и тайных тюрьмах, голод и мор, невежество и ненависть - его страна была воистину проклята и умирала под пятой президента - его отца. Он ненавидел отца, возмущаясь и требуя справедливости. И в то же время он молил бога о прощении своему отцу, прекрасно понимая, что всех его слез не хватит, чтобы простить его страшному родителю и толику его преступлений. Он учился смирению. И теперь, когда его усадили в кресло рядом с мертвецом и пристегнули к голове странный аппарат с присосками, он смиренно молчал, помогая своим спутникам облачать его в это странное снаряжение.

“Слушайте внимательно, святой отец”, - сказал Аливарес. “Все это абсолютно безопасно…” - “Черта с два”, - перебил его генерал. - “Это ни хрена не безопасно. Говорите с человеком честно. В конце концов - усмехнулся военный в смоляные усы - врать священнику вдвойне грешно”. Аливарес поморщился: “Помолчите, генерал. Вы только зря напугаете его”, - потом посмотрел отцу Иво в глаза и сказал, - “Все хорошо. Мы дважды уже испытывали аппаратуру, все работает. Слушайте и запоминайте: зеленое кресло. Повторите”. Отец Иво повторил и Аливарес продолжил. “Зеленое кресло - ваш билет домой. Мы не знаем, что вы там увидите. Все зависит от вашей с президентом образной матрицы. В общем, ничему не удивляйтесь. У вас есть час… Или, может, два. Впрочем, там время ощущается иначе…” “Скажи ему, что он сделать должен”, - встрял генерал. Аливарес закатил глаза, но послушался. “Вы встретите там его. Вашего отца. Если не найдете в первом воспоминании - ищите. Там должно быть что-то вроде дорожки… Так говорили наши испытуемые. В общем, перемещайтесь между нейронными связями, пока не найдете его. А когда найдете - он наклонился к брату Иво. “А когда найдете, вы должны узнать, где ячейка. Поняли?” Иво покачал головой. Генерал оттолкнул доктора: “Нам нужен сейф этого говнюка. В нем не только деньги. В нем все: и его подельники, его счета, снимки - все, что нам нужно для суда и возмездия. Его мозг еще жив. Сеньор доктор делает все, чтобы не дать ему скиснуть. А вы, святой отец, наш ключ. Только вы, кровный родственник, можете отправиться туда и вытрясти из старого козла сведения. Поняли? Выполняйте. И помните - это ваш шанс реабилитироваться перед новой республикой”. И генерал что-то нажал на пульте управления. Брат Иво ничего не почувствовал. Он просто исчез и снова появился в маленькой комнате с бежевыми обоями. Перед ним за низеньким столиком сидел его отец.

Свою историю брат Иво знал со слов настоятеля, и история эта была короткой.. Ему сказали, что его мать была славной женщиной. Она спрятала его в горах, а сама уехала далеко-далеко, чтобы замести следы. Он тогда был еще очень мал и не помнил ее. Что с матерью стало после того бегства, брат Иво не знал. Говорили, что президент поймал ее, зажарил на вертеле или растворил живьем в кислоте. Говорили, что она попала под обстрел на Дороге Смерти или сгинула в Мертвой Пустыне во время операции “Охота”. Одно было несомненно - мать была мертва. Отца он тоже не помнил, но портреты президента часто попадались в газетах, и поэтому он сразу понял, кто этот человек за столом.

Президент поднялся из-за стола, упруго и легко. Брат Иво моргнул. Это, значит, мозг? Маленькая комнатка с бежевыми обоями, чистенькая, но совершенно пустая. Из мебели - только низенький письменный стол и кресло. На столе - телефон и пара папок. Окно забрано решетками, за стеклом чернота. И дверь, запертая на задвижку. Комната скрипела и покачивалась, как каюта корабля в шторм. По полу медленно разливалась черная вода. Президент проследил за взглядом сына и махнул рукой: “Плевать. У нас еще достаточно времени. А ведь я тебя сразу узнал, сынок. Ты вырос.” Отец сделал еще один шаг ему навстречу. На его груди поблескивали медали. “Я знал, что ты за мной придешь…” В своих последних воспоминаниях отец явно молодился. Брат Иво поднялся с зеленого кресла, чтобы не смотреть на покойника снизу вверх.

В нем по прежнему не было никаких чувств - ни ненависти, ни радости. Пожалуй только страх. Страх перед прикосновением, перед голосом этого человека, который в его сознании навеки был залит янтарем и упрятан где-то далеко, вместе со всеми навеки проклятыми бесами. Одно дело молиться о нем и искать в себе любовь к грешнику, которого никогда не видел, другое дело - видеть его перед собой. Брат Иво попытался найти нужный тон и не смог. “Простите… Простите, но я не буду с вами говорить. Меня прислали за сведениями”, сказал он и смутился. - “Расскажите мне о тайнике. И если хотите, я приму исповедь перед уходом. Больше мне вам нечего сказать”. “Ага… Понятно”, - президент усмехнулся. - “Грехи отцов, значит, отмаливать мы можем, а вот простить… Впрочем, ты прав”, - он устало вздохнул и сплюнул в черную воду. “Будь по-твоему, сынок. Только позволь мне сперва обнять тебя, все же. Мы не виделись сорок три года…” Брат Иво хотел закричать и оттолкнуть отца, но вспомнил слова настоятеля о прощении (их много было, этих слов) и послушно распахнул объятия. Отец прижался щетинистой щекой к его щеке. “Прощай, сынок. Исповедь давай уж как-нибудь без меня”. Президент легко отбросил сына в сторону и прыгнул в зеленое кресло. И мгновенно исчез.

Какое-то время брат Иво молился, но молитва не шла. В умирающем мозгу президента молиться было сложно: бежевая комната качалась на невидимых волнах все сильнее, черная жидкость плескалась уже у самого подоконника, а низкая столешница давно уже исчезла в этом черном молоке. Брат Иво стоял у зарешеченного окна и смотрел в черноту и досадовал на то, что не ударил отца, не опрокинул его в эту черную жижу и не отлупил его как следует. Ведь брат Иво, уже не был связан никакими обетами и замаливать ему было больше нечего! “Вот если бы я спросил, убил ли он маму, а он бы признался, вот тогда…” - вяло шевелились мысли. Тем временем машины доктора Аливареса, видимо, прекратили функционировать: президент наверняка успешно освоился в теле сына. Свет померк и зашипела керосиновая лампа, закрепленная на стене у самой двери. Тогда брат Иво подумал, что надо бы открыть дверь и посмотреть, что там. Черная вода шевелилась нехотя и дверь едва поддалась. За ней беззвучно опадал и поднимался черный океан небытия, но вдали, за подвижными валами сумрака, блестел огонек. “Ты на что надеешься-то?” - спросил себя брат Иво, но не ответил, а шагнул в черноту и поплыл на свет. Оставшаяся позади комната мигнула и утонула.

Ненавидел ли он своего отца? Вряд ли, покачиваясь в черных водах, Иво думал о ненависти. Он провел всю жизнь вдали от тех, кого можно было бы по-настоящему любить или ненавидеть. Вероятно, самые обычные человеческие чувства он вообще представлял себе отвлеченно и как-то неправильно. Так как они появлялись и представлялись ему со страниц писания. Например, он думал, что сахар сладчайший, как Иисус, а не наоборот, и не понимал над чем другие дети-послушники хихикают на катехизисе. Нет, он не мог ненавидеть отца. Но он знал, что тот был ужасным человеком и теперь, приближаясь к распахнутой двери во все еще живое воспоминание, он страшился того, что ему предстояло увидеть. Его сбежавший отец видел ужасы, о которых брат Иво до этого только читал или слышал с чужих слов, а худшее, с чем он имел дело в жизни - вывихи и переломы братьев, да быть может пара свиней, чью смерть он свидетельствовал на почтительном расстоянии… Он боялся крови. Но черноты, все же, страшился больше - настолько она была никакой. Он доплыл до освещенного проема - тот еще не опустился вровень с водой, подтянулся и залез внутрь. И очутился точно в такой же комнате, которую только что покинул. Почти такой же.

Осмотревшись, брат Иво понял, что оказался в комнате отца позавчера, как раз в день его гибели. За окном светился серый осенний день, на столе и на полу валялись скомканные газеты. Там же лежали обломки то ли телефона, то ли радио. На столе дымилась чашка кофе рядом с запотевшим кофейником. Над столом завис золотой пистолет. Присмотревшись, отец Иво понял, что зависло и замерло тут все, и даже газетные листы в своей неподвижности были острее ножа и прочнее камня. Он ушиб о них ногу, пытаясь понять, почему птицы за окном не падают, застыв в воздухе, и почему эта толпа стреляющих и орущих людей, несущаяся ко дворцу, мешкает, будто запнувшись о воздух. Между тем черная волна плеснула на ковер через проем, в который вошел Иво, и священник заозирался в поисках другой двери, той, через которую можно было бы покинуть это тягостное и мертвое воспоминание. Но та стена, в которой эта дверь предполагалась, была пуста. В ней будто было оставлено место для двери, но больше ничего… В рассеянности брат Иво опустился в президентское кресло. Он осторожно потрогал застывшие и опасные в своей неподвижности предметы: нож для бумаг, золотую ручку, кожаный очечник, пистолет… Пистолет подчинился. Он сдвинулся в сторону, как по рельсам, проложенным в прошлом, и в тот же момент на обоях проступил контур двери. Отец Иво двинул пистолет в обратную сторону, и контур исчез. “Я должен прожить это воспоминание”, - понял брат Иво. - “Тогда я выйду”. И он взялся за пистолет. Медленно, нащупывая эти рельсы прошлого, он отыскал нужные движения: сначала пистолет выстрелил в окно - раз-два-три! - и бородатая голова какого-то человека кроваво взорвалась. А затем пистолет приник дулом к голове Иво… (отдернулся: горячо!) и прижался к груди. Брат Иво посмотрел на дверь: нет, еще нет. Надо довести воспоминание до конца, прожить его от и до, тогда он сможет уйти. Ему надо выстрелить в себя. Совершить самоубийство, чтобы выиграть немного времени. А может и нисколько: за дверью вполне может не оказаться еще одной комнаты. Но ведь самоубийство, это… Черная вода ударила отца Иво в грудь, чуть ниже прижатого к ней пистолета. Он выстрелил.

Переплывая море небытия во второй раз, брат Иво вдруг понял, что уже довольно давно что-то слышит. Он вообще впервые осознал, что может слышать здесь, в умирающем мозгу. До этого ни грохот выстрелов, ни голоса людей, ни хриплые фразы мертвого президента не звучали в его ушах, а сразу как будто бы попадали в мозг. Теперь же, исчезая и снова появляясь над чернотой, он слышал нечто. Это была песня. Далеко-далеко, где-то на невидимой горе еще не скрывшейся под водой, играла музыка и кто-то пел. Слов было не разобрать. Кажется, это и не были слова - просто гул невидимой толпы, поющей через лес невидимых нот. Звуки напоминали орган в соборе святого Христофора, и брат Иво порадовался, что последние свои мгновения он проведет под такую музыку. Тут он доплыл до новой двери и втянул себя в комнату. И это была, конечно, та же самая комната.

Только на год раньше. Здесь было только еще теснее от новых вещей, которых в прошлом воспоминании не было. Появились (вернее, всплыли в воспоминании, в этом пока еще освещенном пузырьке памяти) кресла и диваны, цветы в роскошных вазах, буфет из красного дерева с какими-то рюмочками и бутылками, картины на стенах… На столе президента был порядок. Аккуратно лежали письма - прочитанные слева, а еще запечатанные, ждущие своего удара канцелярским ножом - справа. В широкой, как чаша для причастия, вазе плавала роза. Из старомодного проигрывателя доносилась та самая музыка, растянувшаяся на одной ноте и ждущая, когда брат Иво запустит время и в последний раз проиграет воспоминание. Перед тем, как сесть за стол и стать своим отцом во второй раз, Иво прошелся по комнате. “Боже, я ведь стрелял в себя”, - подумал он. - “Я уже проклят или еще могу спастись? Что мне делать? Умер ли я? И не перепутаешь ли ты нас на страшном суде, господи? Когда будешь поднимать нас из могил, не забудь, что я остался в чужом прахе… Пожалуйста”. Брату Иво не хватало подходящей молитвы. И еще сигареты. Но президент не курил, это знали все… Брат Иво все-таки опустился на колени и закрыл глаза. “Боже”, - подумал он. - “Это испытание? Должен ли я пройти через все это? Что сейчас будет в этой комнате? Кого я убью? Какую мерзость сделаю? Во имя чего? Дай мне знак, если я не должен этого делать!” Но знак так и не появился. Тогда отец Иво встал и рассеянно взглянул на пластмассовую коробочку диска, лежавшую на музыкальном центре. Играли, вернее, ждали проигрыша “Планеты” Хольста. Вот, что это за музыка… Отец Иво не знал Хольста. Он вообще не разбирался в музыке. Тут в дверь плеснуло чернотой, и он поспешил к письменному столу. Пора было вспоминать.

Он бежал от черноты и забвения по угасающей памяти отца. Воспоминание за воспоминанием, день за днем, год за годом. Это всякий раз была одна и та же комната, и в этой комнате происходили страшные вещи неимоверных масштабов. По мере того, как брат Иво уплывал все дальше в прошлое, к сердцевине этой жухнущей луковицы, он видел, как бежевая комната отца наполняется роскошью и предметами. Она даже становилась просторнее, и это была не оптическая иллюзия: дело в том, что с годами покушений на отца становилось все больше, и охрана принимала меры: наращивала стены и закладывала кирпичом оконные проемы. Двигаясь назад во времени, комната молодела и теряла броневые слои и распахивала окна, как глаза поутру. Картины на стенах становились ярче и смелее, книги на полках - разнообразнее, и только “Планеты” Хольста не умолкали ни на день. Но не комнатные метаморфозы терзали брата Иво и заставляли его всякий раз заламывать руки и плакать перед тем, как запустить очередной кусок прошлого. Главное в них, в этих воспоминаниях, разворачивалось за письменным столом. Каждый день этих долгих лет президент делал то, что и сделало его сатаной в глазах собственного народа. Он подписывал приказы. О, чего в них только не было! Расстрелы пленных, карательные экспедиции, реквизиции продовольствия, уничтожение плотин и целых городов… Брат Иво плохо понимал, откуда эти приказы берутся, но знал, что пока президентский “Паркер” не оставит закорючку на всех этих адских распоряжениях, дверь к очередному воспоминанию не откроется. Брат Иво дважды порывался остаться и покориться неизбежному, но всякий раз, в самый последний момент, хватал ручку и подписывал, подписывал - трусливо и жадно хотел он жить… “Это не я, это не я делаю”, - думал брат Иво, переплывая еще одну черную бездну навстречу тусклому огоньку нового воспоминания.

“Какой ужас”, - думал брат Иво. - “Я ведь прямо сейчас делаю все то, что пытался отмолить всю свою жизнь… Выходит, никакого смирения не было? Был просто аванс? Остановись! Прекрати это делать!” Но затем, добравшись до очередного воспоминания, он успокаивал себя: “Потерпи, потерпи! Это уже 76-й год, немного осталось, скоро он перестанет быть президентом, его же избрали в 74-м! Потом ты будешь делать добрые дела!” И он садился за стол и подписывал страшные приказы один за другим. Никаких людей вокруг и за окном. Только приказы, приказы, приказы, да отрывистые сводки новостей и Хольст поверх всего этого. Он пропутешествовал так через десять лет отцовского президентства и однажды выплыл в комнату в день инаугурации. Он быстро подписал свои первые расстрельные приказы (надо же было что-то делать с оппозицией) и открыл дверь, чтобы плыть дальше. Но ему навстречу шагнул отец.

“Долго ты добирался”, - улыбнулся отец. “Присаживайся”. И он опустился на диван, у гнутых ножек которого уже собрались лужицы черной воды. Не проронив ни слова, брат Иво стоял над отцом, сжимая кулаки. Он молчал, поэтому отец продолжил. “Да, сглупил, честное слово. Знаешь выражение “не в своей шкуре”? Ну вот что-то вроде того и было у меня с тобой… Прошелся, выпил, послушал, как эти голодранцы песенки про меня поют. Веселые песенки, только что мне-то делать там? Нет уж, помирать так помирать. А ты еще поживи, поживи, сынок. Отправляйся обратно. Вон твое зеленое кресло” - он показал в угол, и там действительно появилось зеленое кресло. “Альваресу скажи, что ничего не узнал. Я ему наврал с три короба про золото и какой-то там клад, мол, что ты… то есть, я знаю, где он. Ну и вот… Чего ж ты молчишь-то? Хоть скажи папке чего-нибудь, а?” Брат Иво почувствовал, как слезы текут у него по щекам. Слезы обиды. Вот как, как он может так расхлябанно и весело болтать, после всего этого? И перед тем, что его ждет? Разве он не раскаивается? Он спросил: “Разве ты не раскаиваешься, отец?” - “В чем это?” - посмотрел на него весело президент. - “Убийства. Голод. Война… Твои люди пытали, резали, жгли, а ты тут…” Президент поморщился. “Ах, ты про это… Жаль, конечно, что так вышло. Но ведь я и много хорошего сделал, разве нет?” Брат Иво посмотрел внимательно на отца - не паясничает ли, но тот глядел серьезно, даже с какой-то надежной. - “Ты… Я прожил твою жизнь, все последние десять лет. И я не видел ни одного, ни одного доброго дела. В каждом воспоминании, в каждом, отец, я твоими руками убивал и мучил! Я не подписал ни одного приказа о помиловании, ни одного доброго декрета… О каком хорошем ты говоришь?” Отец прищурился и пожевал губами. Потом встал, подошел к двери, через которую брат Иво вошел в эту последнюю комнату и выглянул в черноту. “Ты оттуда вон?” - Брат Иво посмотрел, куда показывал отец. Там горела вереница воспоминаний, ярко, как длинная гирлянда. “Я же… Они же потухли!” - “Да, но Аливарес творит чудеса… Так оттуда, или… “ - палец отца скользнул вбок - “Оттуда?” И Иво увидел еще один огонек, за которым тянулась такая же гирлянда, убегавшая в ночь. “Или оттуда?” - Еще одна цепочка воспоминаний. И еще. И еще… Тут внезапно они все вспыхнули и разом загорелись, разгоняя, выплавляя черноту из этих необозримых чертогов, и брат Иво увидел, что вокруг него тысячи и тысячи освещенных дверей, и из каждой плачут “Планеты” Хольста и в каждой, в каждой что-то происходит… Музыка становилась все громче, а свет ярче.

“Ты просто выбрал те воспоминания, которые хотел выбрать, сынок” - заметил президент, поглядывая на сына. Тот не мог оторваться от круговерти бесконечных дверей и молчат. - “Если бы ты захотел, ты бы много чего мог увидеть” - “Чего, например?” - “Ну, скажем, я всегда любил животных. Мог бы и в конюшни заглянуть ко мне, лошадок погладить. Или дети. Мог бы со мной по приютам пройтись, поговорить с малютками. С тех пор, как твоя мамаша украла тебя, я прикипел к сироткам… Ну, или те же приказы. Это ведь ты сам выбрал, что читать. А я ведь подписывал не только расстрельные списки. Парки, больницы, школы, законы о подоходном налоге… Ты хоть что-то видел из этого?” - “Нет. Только то… Это… Мерзость эту.” - “Понятно. Ты не веришь. Но если хочешь… Впрочем, нет. Мы уже ничего не сможешь проверить. Видишь эту иллюминацию? Это конец. Альварес сказал, что так будет перед самым концом. Еще несколько минут и все. Так что торопись, сынок. Убеждать тебя я не буду”. И президент повернулся спиной к этим воспоминаниям. Он прошелся по комнате, насвистывая “Юпитер” из “Планет”, взял яблоко из поздравительной корзинки на столе и откусил сразу половину. “Яблок ты тоже не видел?” - Улыбнулся он сыну. - “Это потому что ты даже не допустил их существования. А они были. Мой бедный монастырский сынок… Думаю, ты видел очень скучные вещи, а ведь жизнь, жизнь моя была интересна… Хоть и не так безупречна, как вам, святошам, хотелось бы. Ладно, собирайся. У тебя не осталось времени. Ну? Что ж ты стоишь?” И он подошел к брату Иво, который все никак не мог оторваться от ярчайшего зрелища в своей жизни. Наконец, он повернулся к отцу. “А есть… Там, за дверью, еще что-то?” Президент понял, о чем говорит сын и кивнул. “Да. Но мы не успеем вернуться за твоим креслом...” - “Пусть”, - сказал брат Иво и положил руку отцу на плечо. - “Я хочу увидеть маму. И себя, маленького. Отведи меня туда”. Отец покачал головой, потом отбросил в черноту яблоко. Он улыбнулся - “Чтоб тебя...Ну, пойдем”. И в этот момент сонм воспоминаний за распахнутой дверью лопнул и погас.

20.

Стоя по пояс в черноте, они отперли дверь и выглянули наружу. “Где оно?” - спросил брат Иво, оглядываясь в черноте и беспомощно моргая. “Знаешь”, - сказал рядом голос отца. - “Когда ты родился, я был самым счастливым человеком на свете. И мама твоя тоже. Мы были счастливы. И ты будь, сынок” - И с этими словами отец швырнул сына в зеленое кресло.