Здесь был Фёдор / То, чего ещё нет, уже есть

1

Нет покоя мне и сна: помню мамины я речи

Про богатые леса да хлеба, что мне по плечи...

Михаил Богатырёв

Что могут сказать слова или фотографии там, где молчит сердце и безмолвствует опыт? Ничего. Вот скажешь: «курумник», и кто-то засмеётся, а компьютер вообще подчеркнёт это слово и посоветует написать «кур умник». Умник куриный... Снимок панорамный покажешь – тоже могут сказать: «Ну, груда камней, ну и что».

А я на этой груде камней целую жизнь пролежал, пока выкарабкался. Камни сверху горячие, снизу ледяные, лишайники на них – серые, чёрные, зелёные, жёлтые... кружево такое причудливое, как сказка о глубокой древности. Солнце во всё небо – белое-белое, почти фиолетовое. А внизу в темноте ручей под курумником поёт: лики-карли-нярли-орлуврл... И то холодно и широко пахнет бесцветной, глубокой подземной водой, то лёгкий ветерок принесёт запах травинки. Именно не травы, а травинки – тонкую такую полоску жёлто-зелёного запаха посреди бело-фиолетового солнечного аромата с тёплыми и суховатыми шариками дыхания лишайников. Кто не лежал в курумнике с застрявшим меж глыб рюкзаком – не знаю, поймёт ли.

Вы спросите, как я умудрился так застрять, да ещё и лёжа. Как, как – ракурс подходящий для снимка искал...

Фотографией я с самого детства увлечён. Если вы бывали недавно в Доме творчества – там на втором этаже три моих работы висят: «Здесь был Вася», «Король на дозоре» и «Я люблю». Мимо первой работы вы вряд ли прошли бы равнодушно. Там пихтовая веточка с повязанными на ней пёстрыми верёвочками, вся уродливо пережатая, со следами ран и смоляных слёз. Это я на Таганае заснял, в Долине сказок. Каждый куриный умник, проходя, повязывает на эту бедную пихту ленту, тряпку, кулёк, носок и чего похуже – у кого куда фантазия повёрнута. Любители природы!

Другие снимки – с той же плёнки. Но лучше рассказать по порядку.

Началось с того, что одноклассник старшего брата – Борька Лютик – пришёл к нам, когда я снимки сушил. Штук тридцать снимков, и на всех Ленка Седова, да-да, та самая, что и на снимке «Я люблю». Мы с ней в одном театральном кружке занимаемся, она меня на три года старше; было мне тогда двенадцать, а ей пятнадцать, а Борьке, стало быть, шестнадцать было. Вот увидел он мои снимки и давай дразниться: мол, невеста и так далее. Я только усмехнулся, потому что догадывался, что дальше будет. Не то чтоб Ленка была сильно красивая, но лицо у неё очень выразительное, а взгляд глубокий и всегда немного новый. Вот Борька смеялся, смеялся, а я уже следил, на какой по счёту фотографии он попросит его с Ленкой познакомить... Как там всё это вышло, мне рассказывать скучно, но, в общем, пошли мы втроём на Таганай. Мы-то с Ленкой дальше горсада раньше не путешествовали. А Лютик был весь из себя знаток и бродяга: с прозрачным водяным компасом, с заслуженной картой, с прожжёным рюкзаком выше головы, с гитарой и даже каким-то чудодейственным жёлтым зубом на шнурке. Зуб этот якобы принадлежал ископаемому тигру, а потом был собственноручно Борькой вырыт в каком-то городище и обладал отпугивающим влиянием на всю тигриную родню. Я посмеялся, но он сказал:

– Вот встретим по дороге рысь, тогда посмотрим, кто смеяться будет.

– Ага, – говорю, – может, сразу льва?

Борька мне сунул какой-то буклет, где я прочитал, что на Таганае есть рысиный распадок, что можно там встретить и лося, и кабана, и медведя, и рысей, и волков... Ух! А я, честно говоря, почему-то думал, что мы уже выжили всех животных, кроме коров, в красную книгу.

Отщёлкал я тогда Лютика много и думал назвать эту серию «зов предков». Вот он тушёнку с ножа ест, вот в очаг из камней голову погрузил – огонь из углей раздувает, вот он в полёте – скачет с топором с холма. Но потом я эту серию подальше запрятал, что-то она мне разонравилась своей лютостью.

Ещё больше я природы отснял. Началось это с самого входа в заповедник. Дорога широкая, и хотя вход шлагбаумом перегорожен, вся изрытая то ли шинами, то ли ручьями. Вода в промоинах ярко-рыжая и не просыхает даже в самую жару. И потому время от времени лесники собирают всякий хворост и мелкий валежник (это так деревья упавшие называются) и стаскивают в эти ямы. Получается нетёсаная деревянная мостовая. Идёшь по ней и думаешь, интересно, во времена телег дороги вот такие же были?

Потом переправлялись мы через речку Тесьму. Вода в ней студёная, чистая, каждый камушек светится, блики отражает – такая отрада! Век бы сидел, глядел. Но если б сидел, то не увидел бы, что дальше.

А дальше наверх тропа – уже каменная. В очень дождливые времена, говорят, по ней прямо ручей течёт. Идешь и дивишься мастерству сказочного подгорного народца, который эту тропу слагал. Иначе и не скажешь: ведь если случайно намыта дорога, тогда камням вразброс валяться положено. А здесь живут камни меж пихт с такою красотой, с таким ладом! У каждого поворота – своя летопись, никаких свитков не хватит всё запечатлеть.

А бурелом видели? Суровая, угрюмая, могучая тайнопись. Какие такие ветры-богатыри в небе бушевали, со столетними деревьями сражались, так что падали зелёные великаны? Падали, да не выпускали из своих цепких корней каменных плит земли. Лежат теперь навзничь опрокинутые, открывая подземные клады, до сих пор обнимают огромные камни. Камни эти только снаружи серые, а на сколе прозрачными блёстками негромко сияют, и прямо внутри камня живые ягодки багрового граната рассыпаны. Как зародились они внутри глыб, как раздвинули плотные частицы? Загадка...

Насилу до верху добрались – вышли на стоянку Белый ключ. Бежит ручей под камнями, музыкальный, как тысяча маленьких колокольчиков, поёт с утра до утра и песни не повторяет.

Дальше дорога на Гремячий ключ шла, по лесу да через курумники. Там уже я вымотался, ничего почти не видел, даже чуть носом в цветок лишайниковый не влетел. Представьте такой тенистый-тенистый сумрак, чёрную засохшую пихту – и на ней, словно крючком из тонких ниточек связанный, бутон расцвёл...

Ближе к Гремячему мы слегка заплутали и тропу потеряли, когда шли по курумнику, и я подозреваю, что кое-кто слишком уж хотел эту тропу потерять, а нас с Ленкой, горожан нетолковых, трудно ли в трёх соснах по кругу за нос водить? Вот, пока Ленка женственно балансировала на камнях, а Борька мужественно её ловил и спасал, я берёзу трухлявую углядел, а из неё две тоненьких веточки проросли. Светятся насквозь под солнцем. Это ж надо, какая сила жизни! Как бы её заснять суметь? На колени встал – мало, сел – мало, утрамбовался в щель меж валунами – есть! Кадр есть, а курумник меня обратно не выпускает... За жадность, наверное...

Борька завидел такое дело – нет чтоб помочь, так он фотоаппарат отнял и давай снимать, как я меж камней увяз.

– Кадр-шедевр! – говорит. – Фотограф переусердствовал!

Вот за это ему наказание было: встретились нам на тропе туристы и сказали, что родник у Откликного гребня, куда Борька нас вёл, пересох. Пришлось Борьке ещё семь литров воды в канистру набрать и на спине до самого конца нести.

Миновали мы Гремячий ключ с его сердитою водой и побрели через цветущие пригорные луга под палящим солнцем. Брели, брели – сделали привал под огромной тройной пихтой. Ленка не успела присесть – запросила бумагу и карандаш. Карандаш мы ей нашли, а бумагу нет; упрямая Ленка тогда начала на сухой травинке писать. Она пишет, а я читаю. «Кто познал, что такое раскидистое дерево в час жары, тот закроет собою идущих следом в час, когда битва будет особенно горяча и огонь особенно яр». Вот какие мысли записывает измождённая Ленка, едва освободившись от рюкзака, представьте себе!

А потом мы шли мимо мимо огромной травы, мимо стеблей борщевиков, которые были на голову нас выше – и уже разглядывали вершинки гребня из-за этого пёстро-зелёного моря. Тропа то ныряла с солнечных полянок в тенистые хвойники со сладковатым запахом смоляных игл, то снова катила высокие травяные волны, на гребнях которых мирно жужжали шмели... и вдруг резко кончилась, и открылся Откликной. Ох, братцы мои! Я такое видел однажды в иностранном сказочном фильме, так я был уверен, что это всё капроновые декорации, а оказывается – оно бывает!! Это ж надо: ровная площадка, сияюще-изумрудная трава, фиолетовый огонь иван-чая, тёмные худенькие пихты – и резко вверх уходит огромный чешуйчатый хребет бронтозавра, сплошь из каменных глыб.

Я встал – и немею, не соображу даже рюкзак расстегнуть, а Лютик тем временем уже палатку разворачивает, топором машет – очень хочет Ленке понравиться.

День был субботний, погода хорошая, народу – яблоку негде упасть. Не найдя удобной стоянки, стали на полянке без костровища. Ленка рюкзак под пихту уронила, потом себя саму рядышком. Я хотел ее заснять, но только так она заманчиво отдыхала, что я слабо махнул рукой и улегся тоже. Благодать! А Борька с костром возится, чтобы нас накормить. Ему походы привычнее, конечно, да только и рюкзак у него нашим не чета: и палатка у него, и топор, и вода, и гитара ещё.

– Ленка, – говорю, – посмотри на этого труженика. У меня такое чувство, что теперь мы оба как честные люди должны за него замуж выйти. А?

– Это чтобы всю жизнь вот так? – умирающе спросила она. – Да ни за что!

– Ничего! – бодро сказал Борька. – Ещё не вечер.

– А что будет вечером? – с опаской спросила Седова, сразу ожив.

– Посмотрим, – деловито ответил Борька, посмотрел на небо, поплевал на ладони – и опять за топор.

В небе же летала птица. Большая, я таких никогда не видел, чтоб они в воздухе держались. А она высоко парила и кричала так, будто утренний петух кукарекать собирается, но перед самым кукареком внезапно замолкает. И оттого казалась мне эта птица загадочной, молчаливой. Я вообще привык, что птицы поют: о солнце, о радости, друг о друге – разговаривают, перекликаются, перепеваются. А эта птица была одна-одинёшенька и именно кричала кому-то далёкому-далёкому, мудрому, по-птичьи понимающему – о том, что видела сверху...

Вечером был костёр и звёзды. Мы с Ленкой уже отдохнули и уплетали за обе щеки Борькино варево, а он достал гитару и начал петь. И всё бы хорошо, если бы не соседи со стоянки под самой горой. Потому что Борька никак не мог их переорать: их было человек пять или семь, а он всего один. И в репертуаре у них было по одной песне на каждого, но горланили они до часу ночи.

Устали мы с Ленкой от этого состязания и решили идти спать. Я посередине лёг для общей безопасности. Ленка замотала уши свитером и кое-как уснула. Бедная Седова, у неё дома слушают только классику.

2

***Кто начал читать ранее: решила фотографий немного добавить, в первую часть тоже.

Утром мы с нею встали только к обеду – к уже готовому обеду. Стоянка крикунов была пуста, только висели высоко на пихте колготки, валялись в костре обугленные полторы буханки хлеба, а на бревне красовались кривые вырубленные буквы: «Казань, 3 августа. Мы хотим вернуться». По поляне валялись банки и продукты. Я начал возмущаться, а Борька сказал:

– Очень добрые люди, притащили на себе в такую высоту тяжёленькую морковку и бесплатно подарили нам. И дров оставили. Уплетаешь мой пловчик за обе щеки – небось вкусно, а? Сиди и молчи!

Я замолчал, но мне почему-то сразу стало невкусно.

Лютик тоже присмотрел себе бревно, сделал из него зубастого чура, в землю вбил у палатки, а на нём вырезал очень красиво:«В твоих объятьях, Откликной, мы ночевали в выходной. Боря, Лена». На моё имя ему якобы не хватило длины бревна. Но меня это ничуть не огорчило. Часам к трём мы запечатали палатку и отправились налегке в Долину сказок.

Долина сказок – это такая седловина между Откликным гребнем и горой Круглицей. Почти в самом дне этой чаши есть словно бы средневековая крепость, только из настоящих скал. А ведёт в неё узенькая песочно-каменная гномья дорожка, по краям которой растут пихточки, иногда совсем крошечные, и рядом высоченые стебли цветов, тоже очень миниатюрных и точёных в чашечке.

Лютик сказал, что это из-за климата тут такие деревья. Которые повыше – те падают под ветром, и то и дело вдоль дорожки нависают их огромные косматые корни, под которыми, пожалуй, можно даже втроём спрятаться от дождя. Это деревья, когда росли, сильно старались широко-широко закрепиться на камнях, удержаться, но... А некоторые пихты засыхают, и их ветви густо обрастают разноцветным лишайником. Ух, как здесь может быть неуютно ночью! Ах, как здесь бесконечно чудесно при игре солнечных лучей!

Ленка пришла в неописуемый восторг, глубоко вдыхала при виде каждого лешего, камня или муравейника и, по-моему, забывала выдыхать. А вдоль дороги то и дело выпархивали из кустов маленькие трескучие птахи и сопровождали нас, как почётный эскорт. Я так и назвал их про себя – «поршки», а кто они в самом деле, не знаю.

– Вадька, можешь смеяться, но мне сейчас остро хочется надеть кольчугу, смастерить секиру и стать тут при дороге, – сообщила Ленка, когда мы дошли до самой крепости.

– Почему вдруг кольчугу, а не венок? – спросил Борька.

– Не знаю, – удивилась она. – А почему вдруг венок? Я бы хотела быть стражником, охраняющим рубежи этой сказочной страны. Понимаете, чем больше меня восхищает эта гномья дорожка, этот детский рай, тем острее хочется отсюда вырасти и уйти в поход настоящий, настоящий! Тот, который лежит за рубежом этих стен... – она неопределённо махнула рукой влево, в сторону одной из «сторожевых башен», и все мы остановились, а я судорожно схватился за фотоаппарат. В косых предвечерних лучах, ярко-солнечный на ярко-солнечных камнях, стоял спиною к нам величественный человек. Были на нем тёмно-зеленые штаны и такая же куртка вневременного покроя, такие простые, что проще не бывает. Перепоясывал куртку широкий плетёный ремень, на нём ножны кожаные, из которых видна была резная рукоять. Стоял человек среди самых высоких глыб так, как стоят хозяева своих владений, как дозорные на посту. Вот его-то вы и видите на снимке «Король на дозоре». Солнечный и суровый, непостижимый король...

Мы остановились, как я сказал, и вдруг пролетела над нами та самая птица с Откликного и громко крикнула, словно бы ему! Человек неспешно повернулся, поглядел на нас и отвернулся снова. Потом как-то быстро скользнул вниз.

– Колоритный дядечка, – сказал Борька и поспешил наверх по тропе. – Сейчас увидите дерево желаний, там и моя памятка должна быть...

– Осторожно, – сказал голос, и это опять-таки был голос короля. – Муравьи тоже эту тропу облюбовали.

Я потанцевал, стараясь никого не задавить, потом поднял голову и увидел дерево желаний. Несчастное, замотанное наглухо сотнями грязных бинтов и тряпок, одиноко и беспомощно жалось оно к каменной плите, словно жертва на заклание перед буйствующей толпой. И великая куча тряпок лежала под ним, а мой король молча срезал ножом одну за другой, бросая их вниз под ноги.

Борька от возмущения чуть не захлебнулся и разразился речью. Смысл речи был в том, что парень этот вандал и рушитель чьих-то священных дружб и надежд, в том числе его, Борькиной.

– Нет, я – исполнитель желаний, – спокойно сказал тот. – Читать умеешь? Читай: «Хочу вернуться сюда и ещё раз увидеть эту красоту». Так вот чтобы кто-то мог видеть здесь красоту, надо её как минимум не уничтожать.

– Ты какой-то больной, – ответил на это Борька. – Это одно-единственное дерево. Каждый турист такое сжигает за поход, и ничего, сколько лет уже стоит Таганай. Подумаешь, красота! Это больше, чем красота, это переплетение лучших мечтаний, это братство людей!

– Вот это братство? – парень сунул ему под нос заскорузлый носок. – Или вот это? – он качнул сигарету в упаковке из-под лапши. – Изуверство это, а не братство. А то давай тебя тут положим, жгутами перетянем, всё это к тебе перецепим и напишем по всему телу разными цветами братские слова. Сколько в мире людей ежедневно помирает, авось и без тебя земля не обеднеет. Хорошая идея, а?

– Вася, ты не прав, – многозначительно сказал Борька, а крепче выражаться не стал, поскольку парень был взрослее, суровей и с ножом.

– А я не Вася, – сказал тот. – Я Фёдор.

Ленка вдруг подскочила к дереву и давай тоже веревочки снимать. И я за ней.

Борька взросло хмыкнул и ушёл за камни. А мы молча веревочки отвязывали, а пихта дрожала и плакала рубцами.

Тогда я и заснял «Здесь был Вася». А заодно и Ленку заснял. А потом отошел и их обоих незаметно сфотографировал – без всякой художественности, так просто. Потому что уж догадался, что Ленке такая карточка великой ценностью станет... Но это к слову.

– Однажды, – сказал вдруг Фёдор, – мне было очень, очень плохо, я еле добрёл до леса, упал под сосну и долго там пролежал, и слышал, как она по капельке возвращает мне жизнь. А потом я спросил у неё, чем я могу отплатить ей? И услышал внутри себя: «Когда можешь пройти не по траве, пройди не по траве»... Понимаете, братцы? Когда можешь...

– Ну короче! – сказал Борька, появившись из-за скал. – Мы вместе или не вместе? Мне надоело вас ожидать. Или вы идёте, или это не по-товарищески.

Пришлось идти.

– Сбегаем до Круглицы и вернемся, – ободрял Борька.

А когда мы там повыше поднялись, Ленка оглянулась – чуть с тропы не съехала: краской по камням, большими жёлтыми буквами было написано: «Не смейте губить ёлку, а не то худо будет! Фёдор».

– Вадька! – потрясённо сказала она.

Я бы тоже затосковал, если бы карман у Борьки не топырился, как будто там баллончик лежит. И там, на вершине, когда Борька полез шнурок навязывать на палку (тоже там мусорная палка гору венчала), я сказал:

– А краску-то, что ли, всю извёл?

– Какую? – круглит невинные глаза.

– Жёлтую! – отвечаю. – Какую! Вредитель!

Обменялись мы разными любезностями, но драться не стали. Стыдно. Кружила над нами загадочная птица и курлыкала жалобными тихими вздохами, и всё видела, и всё запоминала.

– Гора, – сказала Ленка. – Далеко-далеко по всей округе отсюда музыка льётся. Здесь бы храм, здесь бы орган, колокол, красоту, а что вместо того? Палка с мусором, кто-то даже штаны намотал, чтобы все знали, что он вниз без штанов шёл! А камни, камни – точно кладбищенские обелиски! Вадька, смотри: такой-то город, такая-то школа, имя, дата... Упокоились!

Я только за рукав её подёргал. С другой стороны, внизу, жаждущие славы и памяти накатали по полю больших глыб и имена свои из них сложили. Чтоб даже из космоса видать было: «Здесь был Вася!» Вот они мы какие, любуйся, Вселенная: это мы! Мы! Мы!..

Пока мы смотрели по сторонам, Борька спускаться начал. Пришлось догонять. Так ведь он нарочно взял в сторону, завёл нас на другую тропу по другому склону, мы долго плутали и не видали больше ни пихточки, ни надписи той, и ни Фёдора, конечно. Еле доплелись затемно до лагеря. Но зря он старался, Борька, потому что земля круглая и рано или поздно все наши поступки и непоступки к нам же и вернутся.

Народ почти весь ушёл, остались только костровища, примятая жухлая трава да мусорные кучи – где побольше, где поменьше.

– Не рыдай, – сказал мне Борька, хотя я вовсе не рыдал. – Не первый век стоит Таганай, как видишь, не упал ещё. Природа живучая, умеет восстанавливаться. В конце концов, есть здесь всякая администрация, это их забота – о порядке думать, мусор вывозить или там закапывать. А мне за это не платят. Не потащишь же ты эти банки вниз на своей спине, а? Я-то лично небось тоже хочу что-нибудь увидать, кроме камней под ногами. Что, кто ужин будет готовить – опять я?

Мы с Ленкой начистили картошки и пошли по стоянкам. На одной Ленка чуть не расплакалась: у кого-то хватило ума половину живых пихт надрубить. В другие деревья где гвозди повбивали, где кору ободрали. А если с них самих вот так кожу?

Борька наладил костер – за нами пошёл. Холодно уже, а ему всё нипочём: идёт раздетый, мышцы по телу катает, зуб на груди болтается.

– А, – говорит, – глядите: вот тут ножички метали. Это, братцы, ещё какое искусство. Слабо вот так с трёх шагов в цель попасть.

Достал из кармана нож и как метнёт в пихту!

– Ах, как метко! Видно, долго тренировался? – восторженным голосом спросила Ленка.

– Да уж с первого раза так не выйдет, – довольно согласился Борька.

– Ах, вот как, ну молодец! – сказала Ленка. – А в меня – в меня тебе не слабо попасть? С трёх шагов! А?

Ушла в лагерь, спальник свой (то есть, напрокат взятый, конечно) свернула и пошла из палатки на другую стоянку. Я думал – не пойти ли за ней, но не пошёл, потому что у меня ангина хроническая – лишний раз не погеройствуешь. И остался, как последний трус. Ленка-то не обиделась, а вот я сам на себя очень обиделся.

А Борька усмехнулся, костёр пожарче развёл и за гитару взялся. Теперь уже никто его не перекрикивал – бился его голос об Откликной гребень и далеко по округе разносился. Пел Борька про женское коварство, про неласковую судьбу, про политическую несправедливость... Этакий тоскующий бунтарь-одиночка. Которого жизнь побила, любовь обманула, и который ни во что уже не верит. Пел проникновенно, и я на месте Ленки, возможно, прослезился бы и простил его. Но Ленка, кажется, нимало не слезилась и только застегнула свой спальник полностью.

3

Ночь была звёздная и холодная. К утру совсем закоченеть можно было. Зато утром солнце глянуло, чуть потеплело, и уснули мы с Борькой крепче крепкого, и проспали аж до полудня. Кстати, не исключено, что Борька спал так долго из принципа: у него под головой котелок картошки стоял, которой Ленке так вчера и не досталось.

А проснулся я оттого, что затопал кто-то по тропе, и мужской голос сказал:

– Да-а, видать, и здесь был Фёдор!

Оба мы с Борькой подскочили. Он, видать, испугался, что ему палатку испортили или как-то ещё отомстили. А я, удрученный своим малодушием, ринулся хотя бы сказать, что Фёдор ни при чём и надпись на сторожевой башне – совсем не его.

Вылезли мы из палатки и поразились. Убрана была наша полянка, щепки подметены, банок наших пустых как не было. А в костровище на четвертушке альбомного листа – компьютерная распечатка. Я её полностью перепишу, очень уж она полезная.

«Человек!

Если ты разводишь огонь там, где нет костровища, прошу тебя, пожалуйста, потрать десять минут на то, чтобы защитить природу. Возьми нож или топор и аккуратно срежь верхний слой дёрна – сантиметров в пять высотой. Скатай его в коврик и отложи. А когда будешь уходить, разровняй золу, положи сверху коврик и полей его. Ведь это так просто.

Пожалуйста, не разводи костер около корней деревьев. Им больно. Ещё больнее живым деревьям, когда их рубят или заживо обдирают с них кожу.

Консервные банки совсем недолго обжечь в костре и заплющить топором. Лёжа после этого в костровище, они постепенно превратятся в окалину. А алюминиевые банки прогорают целиком, как и пластиковые бутылки.

Пожалуйста, потрудись убрать за собой щепки. Траве так же трудно расти сквозь них, как нам жить, если бы у нас с тобой дома валялись бы разные посторонние предметы.

Ты уже снял палатку? Прошу тебя, потрать еще чуток сил на то, чтобы полить траву, которую ты примял за ночь. Пусть ей хватит сил оправиться от твоего визита.

Если кто-то из твоих друзей не знает этих простых правил, расскажи ему. К сожалению, кроме тебя, больше некому этого сделать.

Человек, пожалуйста, будь человеком. Это так важно. Спасибо тебе, если ты меня услышал, а я как сумел, так и написал. Ф.

P.S. Что посеем, то и пожнём...»

Пока Борька это дело осмысливал, я к прохожим туристам побежал справедливость восстанавливать.

– Вы, говорю, с Долины сказок?

– С Круглицы, а что?

– Это не Фёдора, – говорю, – надпись!

– Какая надпись?

– Жёлтым по камням, где пихта с тряпками была.

– Никакой надписи я там не видел, – говорит один. – А если где и есть, то уж конечно, не его надпись.

– Ну, коли уж там Фёдор был, теперь там никаких надписей не осталось, – сказал второй. – Вот человек, а! Столько стоянок очистил, теперь, должно быть, отлёживается где-то. Дай Бог здоровья. Ты-то его знаешь, что ли?

– Не совсем, – говорю. – Так... видел. А в каком смысле отлёживается?

– В таком, что попробуй сожги килограмм полиэтилена, и посмотрю я на тебя, какой ты бодрый будешь!.. Кстати, имей в виду: если когда-нибудь вот так дымом отравишься, пей рябиновый отвар.

– Ладно, идём, – кивнул первый. И ушли они по тропе на Гремячий. И у этого первого рюкзак так звякал, словно доверху был бутылками набит стеклянными. А может, мне уж это так помечталось, не знаю.

Пошёл я на полянку с ранеными пихтами Ленку будить. Чистота там была – не узнать. Зарубки смолой замазаны и ещё чем-то. Банок нет, мусора нет, очаг поправлен, пакет соли под камень упрятан, чтоб дождь не мочил. Только Ленка под деревом спит застёгнутая, комочком свернувшись.

– Ленка! – говорю. – Это не ты тут чудо сотворила?

Она голову высунула – разахалась. Не она.

– Эх, ты, всё проморгала! – говорю. – Не видишь, белым по чёрному написано: здесь был Фёдор! А ты-то и не проснулась.

Ленка вскочила, спальник к палатке оттащила и по стоянкам пошла. Везде чисто-чисто. А на дальней поляне мы костровище нашли, в котором сплошь банки обожжённые и заплющенные – штук сто, не вру! И поленница рядом аккуратная, пакетом прикрытая от дождя. Видно, здесь больше всего Фёдор был. Был – и ушёл...

Ленка вернулась, два сухаря в карман, бутылку маленькую воды прихватила и пошла.

– Куда ещё? – сказал Борька.

– На Откликной.

– Не ходи, – буркнул он. – Там такая сложность, ступишь куда не надо – и рухнешь.

– А с тобой можно? – спросила она.

– Со мной хоть на край света, – ответил Борька. – Но это если мне захочется. Если передо мной извинятся по-хорошему.

– Если с тобой можно, то и без тебя можно, – сказала Ленка. – Айда, Вадька! Где твой фотоаппарат?

Стали карабкаться. Ленке непременно надо на самый верх. Вчера на Круглице дрожмя дрожала, а тут в такие щели лезет, что оторопь берёт. Как вернёмся – непонятно. Я уже лез от безысходности за нею, чтоб одному не остаться.

– Ленка, ты чего такая?

– Может, мы его увидим сверху, – сказала она.

– Кого? – удивился я. – Что ли, Фёдора? Ты, никак, Ленка, влюбилась, а?

– Не твоё дело, – сказала она.

Значит, так и есть...

Ну вот, а я за нею лез, лез и всё думал... Кажется, одинаковые камни как внизу, так и наверху, но разница между ними есть. Потому что с каждым шагом в высоту растёт ответственность. Внизу я прыгну даже на шатающийся камень, уповая на тот один случай из пяти, что авось всё будет нормально, ну а нет – так нет, невелика беда. Как дело в гору пойдёт – я уже только за тот камень возьмусь, который на девяносто процентов надёжен. А на самом, самом верху, где под ногами – бездна из бездн, мне нужен только тот камень, который на все сто надёжен. А если нет такого, я лучше сто раз подстрахуюсь и другие пути поищу.

И ещё я вот о чём думал: если сорвусь я или Ленка – ну, поплачут родственники, приятели... А если, братцы, Фёдор сорвётся, по нему весь Таганай каждой травиночкой заплачет. Вот какая у него должна быть ответственность – даже внизу, даже внизу...

Ну, а если нет ни одного камня надёжного, а наверх надо во что бы то ни стало? Не просто так, как мне сейчас, а человека спасти, например? Что тогда... Эх...

Влезли мы почти на самый верх, я панораму отснял. Горы еле видны в дымке, уж какой там, извините, Фёдор. Только птица дозорная летит от Откликного к Круглице. Ленка решила подождать – не замрёт ли где птица? Уж не вообразила ли Седова, что это птица Фёдора? А та круг сделала и обратно от Круглицы к Откликному. Охраняет Долину сказок, охраняет гребень, гору охраняет. Всё видно ей с высоты птичьего полёта. И где Вася проломился, и где Фёдор прошёл. Эх, полететь бы с нею!..

Когда мы спустились, обнаружили, что палатки нет,только клеёнка от дождя, консервы потяжелее, канистра с водой. К пихте топором записка пришпилена та самая, только обратной стороной, и написано: «Раз вам и без меня можно, не буду вас больше обременять. Привет Фёдору».

– Здесь был Боря, – Ленка покачала головой, вынула топор, смолой рану замазала, стоянку полила драгоценной водой, оставила нам только пару глотков.

– Пойдём домой, Вадька. Мы с тобой пока что не следопыты, а ты ещё, бедняга, со своими гландами.

– Переживут мои гланды, – сказал я. – А вдруг Фёдор опять в Долине сказок? Надо идти и его искать!

– Не твоё дело, – опять сказала она.

Не моё так не моё. Мне-то, конечно, проще не искать. Унесли мы консервы на плоский камень возле главной тропы. А хлеб, который там лежал, взяли.

– Зальёт дождём – испортится, – объяснила Ленка.

Топор в руки – и пошла, как воительница, только что без кольчуги. А надо было торопиться: последняя электричка в восемь идёт.

Неслись мы, наверное, как солдаты на марш-броске. Как мы до автобуса по пыли дотащились, как до электрички доползли-добежали – сам не знаю. Уселись на лавке, ноги вытянули и в себя приходим. А как отъехали, минут через десять Борька сияющий появился.

– Молодцы! Экзамен на выживание сдали!

Я на такое дело даже слов не нашёл. А Ленка сделала вид, что его не видит и не слышит – дескать, уснула. Только в Челябинске уже проснулась, топор на сгиб руки повесила, как заядлый дровосек – и пошла.

– Топор-то отдай, красавица, – хмыкнул Борька.

– Я его на стоянке нашла, – сказала Ленка. – Мужчина, отойдите, не загораживайте дорогу.

– Ладно, – щедро сказал Борька. – Дарю. На память обо мне.

Конечно, топор потом ко мне переехал, к брату моему, а там к хозяину вернулся. Борька с усмешкой замотал свое имущество в тряпку и унёс домой. Мне было грустно. Мне было грустно, я не мог понять, почему я не люблю Борьку, когда он столько всего для нас делал: и грузы нёс, и еду варил, и заботился, а уж на Ленку он вообще целый чан нежности излил между делом. Но потом я наконец понял, почему: потому что он всё это делал ради себя самого. Чтобы Ленка его обожала, чтобы я его обожал, чтобы он сам себя обожал...

Но это совсем не конец истории, а можно сказать, начало. Ленка с того дня сделалась великим туристом, купила топор, котелок, карту, научилась этот топор натачивать и костёр с одной спички разжигать или даже с углей. Всё за один неполный август.

В следующее лето излазила она и Таганай, и Шихан, и что только могла. Представьте себе, искала своего Фёдора! Увидит грязную стоянку – очистит, увидит чистую – бежит во все палатки заглядывать. Появилось у неё приятелей несчитано: и Миши, и Гриши, и Даши, и Маши, и кто хочешь, и даже один Фёдор, да не тот. Я сам некоторых её Миш-Гриш видел, кто челябинские были – замечательные парни и культурные туристы, и честно говоря, никак я не понимал, отчего ей этот незнакомый Фёдор так в душу запал, чтоб его настолько отчаянно разыскивать. Она уж и администрацию Таганайскую расспрашивала, но там про этого Фёдора не слыхали, зато рассказали, что вот этим-то маленьким пихтам вообще лет по четыреста бывает. И что стоять на Откликном и эти пихты на дрова брать – самое натуральное злодейство. Говорят, ставили щит, писали на нём всё это, но кто-то этот щит на дрова же и пустил. Вот люди! После них хоть потоп!

А Фёдор – знаете, когда я вижу что-нибудь чистое и красивое, мне теперь часто приходит на ум эта фраза: «Здесь был Фёдор». Фёдор – знаете ведь? – это «божий дар» означает. И во мне самом тоже с тех пор, если хотите, «был Фёдор». Был и остался, посеял себя – и пророс, не сразу, но понемногу пророс, как вот те берёзовые веточки сквозь старый ствол. И никому я его не отдам теперь. А если даст он семена дальше – это будет вообще замечательно.

«Короля на дозоре» я себе на стол под стекло положил. Чтоб помнить – и о Долине сказок с вековыми пихтами, которую охранять надо, и о всех братьях меньших, обо всём, о чём я и сказать здесь не смог. А ещё мне очень нравится, что стоит мой король спиной и лица не показывает. И потому он вне времени и вне имён – понимаете? Если не понимаете, то жаль. Значит, я не сумел рассказать. А ведь это самое главное!

Осталось написать только то, что вчера я его встретил. Искала Ленка, а встретил я.

4

Вчера было воскресенье, и я пошёл прогуляться на набережную Миасса. Там такие холмы дальше краеведческого музея, я их люблю. Загулялся и замёрз, и вздумалось мне тогда к Вечному огню прийти погреться. Может, это кому-то покажется дерзким, но по-моему, Вечный огонь для того и Вечный огонь, чтобы как солнце светить всем живым, кто в нём нуждается. Я в нём нуждался очень.

Но когда я пришёл, меня ожидало потрясение: Вечный огонь не горел! Такого я ещё не видел. Неужели у города нет денег его содержать, и его выключили? Фонтаны строим, металлического нищего посреди дороги посадили от большого ума, а вечный огонь – погасили?!?

Мне захотелось тут же пойти в администрацию с протестом, и я начал думать, работает она в воскресенье или нет. Но я недол­го волновался. Потому что скоро увидел, как быстрым шагом идёт от киоска к литой звезде человек. И с этим человеком точно целый кусок пространства невидимо приближался, пространства, полного твёрдой веры в лучшее будущее.

– Фёдор! – воскликнул я.

– Подержи, – он сунул мне в руки свой тулупчик, закатал до локтя рукава белой рубашки, вытащил из центра звезды остатки снега и мусора, кем-то туда накиданные, а потом достал зажигалку, и газ полыхнул большим факелом. Я испугался, но Фёдор только отскочил и потёр руку, которую облизнул огонь. Я подбежал посмотреть на его руку и увидел, что на ней сгорели все волоски. Фёдор поймал мой взгляд, рассмеялся и показал другую руку, которую, похоже, он опалил неделю-другую назад.

– Это чепуха, – сказал он. – Ты меня откуда знаешь?

– А помнишь, ты расчищал стоянки на Таганае?

Фёдор развеселился ещё больше, и я понял, что это для него не ориентир. Потом он пригляделся пристально и говорит:

– А ты случайно не Вадим Яшин, а?

Я так был всем потрясён, что даже забыл удивиться, откуда он моё имя знает. И с жаром принялся говорить ему про Ленку, которая его ищет по всем горам. Он слушал внимательно, а потом почему-то стал сильно улыбаться.

– Что тут смешного? – насупился я.

– Да что-то мне почему-то прохладно, – весело сказал он, и тут я сообразил, что в пылу своих речей до сих пор не отдал ему тулуп. Я застеснялся, а Фёдор оделся и говорит:

– Ну, пошли.

– Куда? – не понял я.

– Да к Ленке твоей, куда ещё?

Я подумал, что это логично, и повёл его к Ленке. Но настроение у меня разом испортилось и вся сказка пропала. Он у киоска хлебного приостановился, печенья какого-то купил.

– А почему не цветы? – ехидно спросил я. – Девушки любят цветы.

– Цветы надо любить в лесу, – сказал Фёдор. – А в городе лучше любить печенье.

Ленка дома была. Открыла и замерла.

– Два замёрзших бродяжки явились зимой и спросили горячего чаю, – нараспев продекламировал Фёдор. – Я зачем-то впустила бродяжек домой, а теперь уже выгнать не чаю...

Ленка «отмерла», рассмеялась и убежала на кухню. Я недовольно отметил про себя, что он за словом в карман не лезет. Меня вообще в нём теперь всё сердило. Он отнял у меня моего короля! Он оказался заурядным парнем, таким, как все, которые просят меня познакомить их с Ленкой!

Я повернулся и хотел уйти, но Фёдор невзначай поймал меня и ловко подтолкнул внутрь.

На кухне разговор зашёл, конечно, о самом наинтереснейшем: о художнике Стасове, репродукция которого у Ленки на кухне висела, и о каких-то передвижниках. Фёдор сидел в своей очень белой рубашке с галстуком, из которой торчали руки лесного и горного короля, тихо говорил и сиял на всю кухню. А про Ленку и говорить нечего, как сильно её интересовали эти передвижники. Из разговора я понял, что это художники, и обиделся ещё сильнее. Нельзя, что ли, о погоде поболтать и не использовать художников в целях знакомства? Тем более что Ленке вон всё равно, что он говорит, она, наверное, и слова-то ни одного не разбирает от радости.

Ленкина всезнающая мама тоже заглянула на кухню, поздоровалась, оценила ситуацию и довольно намекающе на меня поглядела. Я допил свой стакан чаю и сказал:

– Ладно, я пошёл, у меня дела.

Фёдор посмотрел на меня насквозь и говорит:

– Мальчишка ты ещё, Вадим Яшин, хоть и мастер кадра, прости великодушно. Нет у тебя никаких дел. А вот у меня к тебе есть дело. Представь себе такую книжку. На одной странице – очень крупным планом погибающая трава, безнадёжно замусоренная щепками, видно, как силится она распрямиться, но не может. А справа – та же трава наутро, ночью очищенная да политая доброй рукой, изо всей своей изумрудной силы к солнцу тянется. Если б ты знал, Вадим Яшин, как ты мне нужен. Когда бы я тебя сегодня не встретил, так встретил бы во вторник в кружке, потому что видел я сегодня в Доме творчества твои снимки...

– Да ладно, – говорю сердито, – я не маленький. Снимки снимками, а Ленка Ленкой. Позвони мне потом, она даст телефон, а сейчас я пошёл.

– Ладно, – сказал он тогда. – Раз так, до свидания. Я-то думал, ты человек и художник, а ты, получается...

Не договорил, встал, руки в брюки – померк лицом и отвернулся в окно.

С подмёрзшего окна лился снежный свет. Я смотрел на огорчённую спину моего короля в этом контровом с блёстками свете и думал, что я, может, правда чего-то не понимаю. Теперь уйти стало неудобно и остаться тоже неудобно.

– Вадька, – сказала находчивая Ленка, – не в службу, а в дружбу сделай одно доброе дело, а?

– Какое? – проворчал я.

– Если только тебе не трудно, сбегай до телефона-автомата и пригласи к нам Нику, так чтобы она обязательно поскорее пришла. Сможешь? Я тебе карточку дам.

Я взял карточку и пошёл вызванивать Нику. Ника сочиняла стихи про природу. Они бы очень подошли к такой книжке, про которую говорил Фёдор.

Что я так озлился на него? Почему он должен был оказаться каким-то необыкновенным, как я себе его вообразил? Парень как парень. Хороший парень. Что ж в этом плохого? И какой же такой он должен быть, чтоб меня это не сердило?

Не знаю...

Потом я вернулся, так они всё ещё обсуждали передвижников. Я даже засомневался: это всерьёз они, что ли? Потом пришла Ника с маленьким сыном и стихи читала. А ещё Фёдор рассказывал – столько всего, я даже не упомню. Потом завечерело, Ленкина мама нас выгонять стала, мы с Фёдором Нику проводили и опять к Вечному огню пошли.

В Вечном огне сидели два бездомных ребёнка, мальчик и девочка, грелись и нюхали пакеты. Когда мы подошли, они убежали.

– Как им помочь? – спросил я.

– Стать огнём, – сказал Фёдор. – Когда холодно, люди приходят к огню.

– Вот мы сделаем книжку, а разве они её увидят? – спросил я.

– Делай то, что ты в силах делать, – сказал Фёдор. – В мире очень много несовершенства. Ты не сможешь исправить всё, и никто не вправе потребовать с тебя этого. Главное, делай хоть что-нибудь, то, что ты можешь делать... У тебя талант, Вадим. И ты в ответе за то, чтобы суметь принести его на благо мира.

Эти слова меня потрясли. Мне говорили, что у меня талант, а я при этом обычно вспоминал Пушкина: «хвалу и клевету приемли равнодушно», – и старался просто принимать это как долж­ное. Но ещё никто не говорил мне, что я в ответе за этот талант!..

Я смотрел на Фёдора и снова видел моего короля. Куда и почему я потерял это видение сегодня днём?

Мы стояли долго и думали каждый о своём, а может быть, и об общем, одном на всех, которое не погаснет.

Но тут опять словами не скажешь. «Здесь был Вася» можно буквами накорябать, и все прочтут, и всем будет всё видно и понятно, что за Вася. А вот «здесь был Фёдор» только на другом языке внятно звучит. На том, который без слов.

август 2003

Откликной – Круглица

5. То, чего ещё нет, уже есть

Ленкина мама — доктор наук. Поэтому меня вдвойне потрясло, что эта реплика, которой нарочно не придумаешь, исходила от неё.

— Нет, что ни говори, жить с творческим человеком — поэтом там или артистом — невозможно! — сказала Ленкина мама. — Ведь у него есть какой-то свой внутренний мир, и он живёт в этом внутреннем мире и никого туда не пускает. А о чём вообще разговаривать с человеком, который живёт внутренним миром?

— Мама, — спокойно ответила Лена, оборачивая топор куском старых джинсов. — Я думаю, это кому как. Я вот представить не могу, как можно жить с человеком обыкновенным, который по ночам не подскакивает с криком «Эврика». Я думаю, что каждому своё.

— Ну конечно, ты сама такая, но ты не думай: два творческих человека — это ещё хуже! — ответила мама. — Ведь у них два внутренних мира, и оба разные! У них вообще точек соприкосновения нету! А чтоб был один на двоих — это уж настолько редко бывает, что почти и не бывает.

У неё на кухне что-то зашипело, и она убежала на кухню.

А Ленка села, спрятала лицо за рюкзак и загрустила.

— Какой бред, — сказал я, подсев к ней. — Какой бред! Ленка, это все неправда! У тебя с ним всё будет хорошо.

— Дурачок, — ласково сказала она, улыбнувшись и взъерошив мне волосы. — Я переживаю о том, что это моя мама. Моя мама!

Я вздохнул. Сложно мне вам сказать, что же именно Фёдор в нас с Ленкой изменил, после того как мы с ним подружились. Было это так помаленьку, так незаметно... Но когда я оглядываюсь на два-три года назад, я вижу, что тот, прежний Вадька, был даже не то что глупее, а как-то мельче. Теперь мои сверстники перестали меня понимать, а Ленкины — Ленку. И с родителями трудновато. Мы, конечно, общаемся с ними, и смеёмся, и гуляем, но мы уже не оттого смеёмся, что нам с ними весело, а для того, чтобы им не помешать. А в душе совсем другое живёт. Душе хочется стремиться к лучшему. Хочется делать что-то доброе, полезное. Учиться красоту постигать и с другими своими находками делиться.

Причем у тебя целые горы красоты, а делиться приходиться маленькими камушками, потому что людям пока что больше не надо. И вот когда ты богач, а поделиться не можешь, тогда рождается понемногу в сердце какая-то космическая тоска-радость, такая особая тоска по красоте, и я бы даже сказал, что это любовь...

— Ленка, я тебя люблю, — сказал я.

— Спасибо, — засмеялась она, ободрилась и стала пристраивать топор в стяжках рюкзака. Мы собирались на Шихан.

Вообще шихан — это такой особый вид гор, которые сформированы из выветрившихся округлых камней и слоев. И все эти камни составляют причудливые формы. Иногда они похожи на статуи острова Пасхи, иногда на что-то ещё. Например, на кыштымских шиханах, которые так и называются — Шихан, — есть вершинка под названием Черепаха, она очень похожа на морскую черепаху, выплывшую из глубин древности на своих каменных плавниках. А самая высокая вершина там называется Чемберлен — это каменный человек, который приподнимает ладонь, чтобы прикрыть ей глаза от восходящего солнца и посмотреть вдаль: за озеро Аракуль, подёрнутое взвихрениями утреннего тумана, за лесные массивы и дальше, дальше.

Вид с плеч Чемберлена какой-то особенный, мне всё никак не удаётся как следует заснять на плёнку неровные волны бескрайнего леса и дымчато-голубые небеса, светящиеся в любое время суток. Здесь всё как будто в мареве и свечении. Даже когда ночью этого не видно, мне кажется, что я всё-таки ощущаю это свечение. А прислушайся — и услышишь — за шумом сосновых шапок, за криками птиц, за стуком топора или даже за говором туристов — великую живую тишину. Все звуки тонут в ней, как все капли в океане, как все цвета в белом луче, и она над ними царит. Вот ещё что мне напоминают здешние места — буддийские скальные изваяния и пещеры, какие я в книгах видал. Что-то в них такое гулкое, округлое, неразгаданное...

Но это я вперёд забегаю. Пока что мы были ещё в Ленкиной квартире, и Ленка паковала в рюкзак альбом с карандашами. В последнее время она невзначай училась рисовать. Я же собирался на Шихане отснять несколько серий снимков, может быть, для новой книжки или выставки, а также с особым усердием писать дневник. Ведь в горах может встретиться так много новых мыслей, что обдумать не успеешь и запомнить, а уж рядом с Фёдором тем более нельзя зевать.

Кстати, предупреждаю тех, кто ещё не понял: если вам, как Ленкиной маме, не интересен внутренний мир, дальше лучше не читайте. Вам будет очень скучно. У меня ведь он тоже есть, и представьте себе, я в нём живу, хотя, признаться, за свои пятнадцать лет среди ночи с криком «Эврика» ещё ни разу не вскакивал. Любопытно, а есть ли такая привычка у Фёдора?

Мы были в Ленкиной квартире, в дверь позвонили, и это был Фёдор.

6

— У меня хорошие новости! — с порога сообщил Фёдор, пытаясь пристроить свой огромный рюкзак так, чтобы тот не падал, но потом махнул рукой и оставил его лежать вдоль коридора. — Некий учёный придумал дешёвую механическую установку для измельчения пластика. Я ещё пока не знаю, серьёзное это изобретение или фантазия, но идея хороша, а? Если такие установки поставить на всех пляжах... здравствуйте, Анна Семёновна... и особенно на центральных точках туристских маршрутов...

— Сядь, сядь, — сказала Ленка, усаживая его за плечи на стул.

— Мне недавно один зелёный заявил, что я природу сберегаю неумно, — продолжал Фёдор. — Сжигать бутылки, говорит, это очень вредно, а потому, если не можешь унести чужой мусор, то лучше оставь валяться. Ведь по сути, говорит, мусор мешает только вашим эстетическим чувствам, а природе он не мешает. В каком-то смысле даже полезно, говорит, оставлять чужой мусор валяющимся на поляне, чтобы другие там не останавливались и мимо проходили. Вот тут-то я и понял, в чём я с этим товарищем не схожусь. Похоже, он просто не понимает, чем гармония от красивости отличается. Мусор нарушает тонкую гармонию леса гораздо сильнее, чем видимую физически... Это путь к свалке, пустырю — к пустыне, наконец!

— Смешной ты человек, Фёдор Сергеич, — сказала Ленкина мама, взбивая шёлковую подушку на кресле. — Смешон и сам того не замечаешь. Ну не стыдно ли тебе, батюшка, а! Мусор, мусор, один мусор у тебя в голове! Да и к кому ты с такими разговорами идёшь — к девушке! Ты вообще замечаешь или нет, что перед тобой — молодая красивая девушка?

— Да, вообще замечаю, — согласился Фёдор. — Только я не совсем понял вашу мысль, уточните, пожалуйста, что именно должно быть у меня в голове, когда я это замечаю? — и настойчиво уставился на Ленкину маму в ожидании ответа.

— Это уж, сударь, сам догадайся, — ответила мама и вышла.

А Ленка покачала головой и сказала:

— Напомни своему зелёному, что говорил людям президент «Транснефти», когда чуть ли не через Байкал трубу тянуть собирался. Мол, тут и так уже всё железной дорогой испорчено, что можно было испортить, так что хуже не будет. И это на государственном уровне, воткрытую, не стесняясь! Сначала — «не беспокойтесь, мы тут аккуратно все испортим, не сильно», а потом — «да ладно вам митинговать, тут уже и так всё испорчено, так что будем портить дальше». Так что ужасно неправ этот твой товарищ, тот же сук и подпиливает, на котором сидит...

— Нет, он-то сам сам тоже на спине понемногу бутылки из лесу выносит и сдаёт куда следует, — пояснил Фёдор. — Он вообще у себя в городе раздельный мусоросбор организовал. Он молодец! Но у нас пока нет раздельного мусоросбора, а лично я не готов все бросить и этим заниматься. У меня не менее важные есть дела, которые за меня никто не сделает. А потому как умею, так прибираюсь...

Эти строки я пишу, сидя на камнях близ от вершины Чемберлен. Подо мной толщи камня, когда-то вышедшего из глубин нашей планеты, нарождавшейся в космосе. Надо мной за тонкой полоской атмосферы простираются галактики, миры, полные неведомых мне живых существ, да, обязательно живых, потому что я начинаю чувствовать, что ничего мёртвого в симфонии космоса нет. Все пронизано жизнью, и я ее частица! Зачем я на земле? Что я ей принесу? Каким светом наполню мой участочек космоса?

И вот знаете, почему я начал-то с вопроса о том, с кем жить возможно и с кем невозможно. Меня этот вопрос сейчас здорово занимает, возраст, что ли, подошёл такой. Смешно, но раньше я злился на Фёдора, что он так охотно с Ленкой познакомился, а теперь я злюсь наоборот — что он какой-то совершенно неприступный. Ленка любит Фёдора, она даже всё делает так, как будто он где-то рядом находится и оценивает её. Мне кажется, что она понимает его больше всех. И уж кому угодно понятно, что пора бы им и пожениться — даже Ленкиной маме, которой Фёдор не по душе. А вот ему это, кажется, непонятно. Он, конечно, нас любит, и все мы друзья, и Ленку он любит больше всех. Но как это всё не похоже на то, что я раньше вокруг видал...

Раньше я думал, что любовь между женщиной и мужчиной — это когда они женятся, детей заводят, ну, всё чин чином. А теперь я гляну на целующиеся в парке парочки — и с изумлением чувствую, что нет, это совсем не любовь, а что-то совсем другое. Это похоже на то, как в боулинге шары покатать или толпой побродить без толку, ну, одним словом, всё это как сон какой-то ненастоящий. Было — и исчезло. Но как же тогда выглядит настоящая любовь, и что это такое? Ну ладно, вот Ленка после встречи с Фёдором воспитала себя так, чтобы стать ему хорошей парой. Это я ещё понимаю. Ну а дальше что? Что это значит — жить счастливо и умереть в один день? Чем наполнена такая жизнь?

* * *

Лена позвала меня обедать, так что я спустился с Чемберлена, и мои мысли тоже что-то как-то спустились вместе с едой в желудок. Солнце стояло в зените, была невероятная жара. Лена за это время надумала спуститься с хребта на озеро Аракуль, искупаться и поискать по дороге грибов, а Фёдор позвал меня идти искать сухостой. Мне на этот раз не очень хотелось за дровами, а хотелось писать в тетрадке, и Фёдор не настаивал.

Я же вспоминал, как бывал на берегу одного озера с Фёдором. Я тогда купался, а Фёдор сел на берег поразмышлять, спустил ноги в воду и смотрел, как глупые смешные рыбки хватают его за волоски, думая, что это к ним прибыла новая еда.

К чему я это — это я всё думаю про любовь и про её глубину. Вы уж извините меня за это смешное сравнение, но если бы я вздумал подплыть к Фёдору вместе с рыбками и стал бы хватать его за ноги, то он бы, конечно, меня прогнал. Интересно получается: рыбки имеют к его ногам самый прямой пропуск, но не имеют пропуска к его душе. А я или там Ленка можем сколько-то понимать Фёдора, но было бы довольно неприлично с нашей стороны претендовать на то, на что претендуют рыбки, и кошки, и все прочие. Не знаю, кому как, но я бы с рыбками не хотел ролями меняться.

Эту мысль я записал, а новых мне не надумалось, так что я решил прогуляться в другую от Чемберлена сторону — на скало­дром и дальше. Скалодром — это довольно большая плоская площадка, на которой и под которой любят стоять лагерем альпинисты, хотя сейчас там никого не было. Альпинисты закрепляют наверху страховочные верёвки и начинают тренироваться на скальной стене. Там даже постоянная одна верёвка есть в самом удобном месте, чтобы снизу все могли наверх забираться, не только альпинисты. Дальше за скалодромом начинается хребет шириной в один большой камень. Фёдор мне говорил, что можно прыгать с камня на камень, пока не доберёшься до конечной большой плиты, с которой на дальнейшие зубцы уже не перебраться. Зато с неё хорошо все видно, можно снимать панораму, в особенности озёра, которые иной раз блестят под солнцем, как зеркала. Я, правда, сам там ещё не бывал.

* * *

Ну и дал же я маху на этот раз! Покарабкался по камням, дошёл до конца, потом стал возвращаться, пока не дошёл до одного такого места... Понимаете, в одну-то сторону я прыгнул сверху вниз. А вот как прыгнуть обратно, снизу вверх, я совершенно не представлял. Край того камня был выше, и между ними был порядочный провал, ничего хорошего мне не суливший. Вот в горах так нередко: путь только в одну сторону! Не заметишь вовремя — не вернёшься!

Мне казалось, я всё-таки видел на этих местах людей без альпснаряжения, да и Фёдор ни за что не отправил бы меня в опасное место. Но как эти люди отсюда выбирались? Может быть, по верёвке? Или они были вдвоём? Или у них ноги длиннее? Или они мастера прыгать в высоту?

Так или иначе, я прыгнуть обратно не мог. То есть мог, конечно, и даже вполне мог бы и допрыгнуть. Но мог бы и не допрыгнуть!

Трагедии, честно говоря, не было: если бы я сейчас громко заорал, то Фёдор бы меня, возможно, услышал и пришёл меня вытащить отсюда. Но мне было очень стыдно, и орать я не хотел, да и Фёдор был пока что где-то в лесу. Отчаявшись в своих попытках перебраться обратно, я лег на камень и записал всё это. Все равно когда-нибудь Фёдор сам хватится меня и сам сюда придёт. Ведь здесь не так уж далеко.

* * *

Фёдор меня не хватался и не приходил, я прилёг возле провала и немного задремал на солнце.

А потом услышал женский голос:

— Эй, малышок!

Ко мне на мой «остров» со «спасительного берега» прыгнула молодая женщина. Сначала я не понял, девушка это или юноша, так она была подстрижена и одета. На ней был старый-потертый сероватый костюм, в каких милиция ходит.

— Чего прямо на дороге лёг? — спросила она. — Мечтаешь или с тобой что-то случилось?

Я объяснил. Она перескочила обратно и раскрыла объятья:

— Прыгай, поймаю.

— Лучше бы вы мне руку дали.

— Нет, руку не дам. Прыгай сам. Не бойся, я ещё не таких ловила.

Я собрался с духом и прыгнул. Немного поскользнулся, но она меня правда поймала.

— Норма? — спросила она.

— Почти... Я... тетрадку оставил. Вы не могли бы...

— Нет, не могла бы. Давай сам.

Я понял, что она намерена меня воспитывать, и снова прыгнул на остров за тетрадкой. Сложил и засунул её в карман.

— Ловите, я готов.

— Нет, теперь сам прыгнешь, — ответила она и уселась неподалёку. Ей было весело. А мне не очень. Я был не против воспитания, но слишком хорошо помнил, как я поскользнулся.

— Лет семь назад на этом самом месте я встретила одного молодого человека, — сказала тем временем она. — Он был слегка постарше тебя, но он тоже не мог прыгнуть. У него была сломана нога. Вокруг шёл обложной ливень, и на этих горах не было ни души. Всех смыло домой. И дураки-товарищи его тоже оставили. У них там, видите ли, вышел конфликт, мальчик был гордый, сильный, всех дразнил, всех подгонял, только очень высоты боялся. Ну, можешь представить, как они развеселились, что над ним теперь тоже можно посмеяться. Они заставили его прыгнуть туда, где ты сейчас, он прыгнул, но он жутко боялся, поэтому упал и сломал ногу. Он этого сначала не понял, он думал, что просто ушибся. Обратно прыгнуть не смог, а дружки посмеялись и ушли. Посчитали, что раз он супермен, то и не пропадёт. Молодые были, безмозглые. А потом тут такой ливень хлынул, молнии, гром, полундра, — я тебе говорю, всех смыло отсюда.

— Он стеснялся кричать? — спросил я.

— Конечно, сначала стеснялся, он очень гордый был, да и потом, он думал, что ещё придёт кто-нибудь, и не бросят же они его совсем. А потом уже, когда всё это началось, там кричи, не кричи — там уже не слышно было. Да и видать, никто из тех ребят не рискнул по дождю на хребет полезть, они все не туристы были, а так, отдыхающие.

— А что вы делали на скалах в такую грозу?

— Экстремальничала, — усмехнулась она. — Люблю себя испытывать на прочность. И вот, представь себе, нахожу здесь несчаст­ного человека, под дождём, с распухшей ногой, который уже отчаялся дождаться помощи и собрался помирать, да главное, помирать гордо и оскорблённо. Конечно, я его отсюда вытащила, а дальше его ведь надо срочно на электричку, а как ты его дотащишь на электричку, когда вместо троп грязные реки разливаются, а он ходить не может? Я спрятала свой рюкзак вместе с его поклажей, а его самого потащила на себе до самого Силача, а там уж ладно — и до дома довезла тоже.

— Я бы в вас тогда просто влюбился, наверное, — сказал я, представив такое спасение. — Льёт дождь, а девушка бросила рюкзак и несёт мужчину на руках...

— Так и он влюбился, — кивнула женщина. — Письма писал жутко трогательные про всякую вечную любовь. Романтик был, чем-то на тебя похож.

— А где он сейчас?

— Прыгай — расскажу.

— Вы экстремалка, а я нет, — не согласился я.

— Ну и сиди тут, — усмехнулась она. — У страха глаза велики. А где сейчас тот парнишка, я не знаю. Я же вообще-то сама не с Урала. Он мне пообещал, что в память о нашей встрече будет ждать меня здесь каждый год в последние выходные июля. Романтики — они всегда что-нибудь такое выдумывают. Ну вот, давненько не знаю, где он, а нынче что-то я взяла да и надумалась проверить, выполняет ли он свой обет. А тут ты вместо него сидишь и тоже прыгнуть не можешь. Забавно. Но ты-то, малышок, здоров как сто коров, поэтому прыгай сам.

И тут мне в душу закралось страшное подозрение. Понимаете, Фёдор непременно хотел ехать в последние выходные июля. И в прошлом году он тоже в июле был на Шихане, только без нас...

Правда, Фёдор на нарисованный этой женщиной портрет нисколько не походил, но при его упрямой любви к самосовершенствованию — кто знает, каким он был так много лет назад? Так что мне захотелось поскорей направить эту милиционерку куда подальше от здешних мест, а Фёдора спрятать в палатке и не выпускать под любым предлогом. Хотя, с другой стороны, за Фёдора я тоже переживал, а не только за Ленку, и если эта история про него и если у него в самом деле «вечная любовь», то он ведь тоже имеет на это право. Я прямо-таки не знал, что мне делать.

А девушка пошла по скалам в нашу сторону.

7

— Да стойте вы, стойте! — закричал я, прыгнул через этот злосчастный провал, упал на колени и ободрал их, но в общем очень даже ничего приземлился. — А вы попробуйте его поискать вон в той стороне! Туда какой-то парень шёл сегодня днем по нижней тропе. Вдруг это он?.. Хоть бы только это был он!

— Смешной малышок, — сказала она. — Парней тут ходит предостаточно и утром, и днём, и вечером. Во все стороны, — она похлопала меня по плечу.

И вот здесь-то, ни раньше и ни позже, Фёдору вздумалось меня пойти разыскивать. И он как ни в чём не бывало появился на горизонте.

— Вадька! — сердито крикнул он, подходя. — Ты куда запропастился, не сказался никому? Ты не смотри, что тут не Эверест, это только кажется, что здесь всё просто...

После чего катастрофа всё-таки произошла. Он остановился, развёл руками, хлопнул ими по ногам, как крыльями всплеснул, и засмеялся. Уж понятно, что не мне.

— Так это твой питомец? — спросила женщина. — То-то я гляжу, застрял в том же месте.

— Какими судьбами, Роза? — спросил он. — Вот уж кого не ждал увидать!

— Не ждал? — засмеялась она и пошла навстречу. — Исправно же ты меня не ждёшь!

— Ну, дела! Послушай, я очень рад тебя видеть. Когда ж это было-то, а? Лет десять, наверное? Или больше?

— Семь, — уточнила она. — Что-то у тебя время слишком быстро бежит.

— Да, у меня время бежит быстро, — согласился Фёдор. — Ну, здравствуй! — он протянул ей руки для рукопожатия, но она вместо этого довольно-таки экспрессивно заключила его в объятья и с поцелуями тоже. Я отвернулся.

— Право, ваш темперамент... — сказал Фёдор у меня за спиной, вежливо и мирно смеясь. — Я действительно рад тебя видеть...

И тут что хотите говорите, но я вспомнил рыбок, которые щипали его за ноги, а он слегка смеялся. Он тоже был тогда рад видеть этих рыбок!

Очень уж мне хотелось мечтать, что эта Роза ненастоящая и что она уплывёт вслед за рыбками.

Я пошёл в лагерь, а они следом за мной пошли и разговаривали.

— Пойдём к нам, я здесь стою совсем рядом, — позвал он.

— Малышок, а я ведь приехала к тебе, — ответила она.

— Я очень рад тебя видеть, — в не знаю какой раз повторил он. — Ты что, в ОВД работаешь?

— По делам несовершеннолетних. А ещё у меня клуб волчат-малышат, я их из подвалов тащу и в горы, в экстремалку, чтобы было чем жизнь заполнить... Ты-то что, как?

— Преподаю. МХК. Ну и ещё там для денег тоже кое-что, не суть важно... Ты голодная, нет? Есть чай, есть суп грибной.

— Малышок, я к тебе приехала, — повторила она.

Федор помолчал, потом сказал:

— Вот что. Бросай у нас рюкзак, пойдём прогуляемся. Вадим Яковлевич! Погулял — теперь давай потрудись. Я там сосну принёс. Надо чурбачков напилить. Пила складная знаешь где — у входа слева в зелёной коробочке. Справишься?

— Куда ты пошёл и когда ты вернешься? — немного хмуро спросил я.

— На Черепаху, — сказала несколько по-королевски Роза, щурясь на солнце и переворачивая на себе кепку задом наперёд.

— Нет, на Черепаху слишком далеко — я за своих отвечаю. В общем, где-нибудь в той стороне буду, — сказал Фёдор. — Вадим, если что, лезь на Чемберлен и зови. Услышу.

И они ушли, а я остался записывать события и пилить дрова. Пила была такая интересная, как велосипедная цепь: перекинул через дерево и таскаешь туда-сюда. Только пилить было труднее, чем обычной пилой: больше на живот нагрузка, чем на руки. Я отпилил три чурбака, потом устал, и вот исписал три листа. Ленки все не было. Ну кто её надоумил пойти купаться? Эх, Ленка, Ленка! Сейчас ты там на всю жизнь накупаешься. Была б ты здесь, так может, всё было бы не так!..

* * *

Фёдор с Розой вернулись в очень хорошем настроении. Фёдор тут же стал рьяно допиливать ствол, а Роза потянулась, как кошка, взяла Ленкин топор и принялась колоть дрова. Все-таки она не поймёшь, женщина или мужчина. Ленка — видно, что женщина, даже когда она тяжёлой работой бодро занимается. А эта какая-то нарочитая была. Может, чтобы быть своим парнем среди беспризорников, я не знаю. Потом они сели есть.

Я вышел с тетрадкой и нарочно сел писать на глазах у Фёдора. Пускай знает, что я его жизнь в летопись записываю, и всё сегодняшнее тоже. Пускай думает, что делает, и знает, что это останется в истории. Как на него ещё повлиять, я не знаю. Мне это всё очень не нравится.

— Вадька, знаешь что я тебе скажу — нет у тебя никакого воображения, — внезапно сказал Фёдор.

— Здрасте! — изумился я. — Это у меня-то нет? Скажи это нашим фотографам и губернатору, который мне стипендию для одарённых детей в том году выписал.

— А ты кому больше веришь — губернатору или мне? — спросил Фёдор.

— Себе, — буркнул я. — Я сам свой высший суд.

Фёдору я верил больше, хотя наш губернатор мне нравится. И вообще при чем тут губернатор, когда стипендии комиссия присуждает. Впрочем, я верил Фёдору больше, чем комиссии, и даже чем себе. Такой вот уж я верующий. Но то, что он говорит, это довольно обидно.

— Вот сделаешь снимки лучше меня, тогда критикуй, — добавил я ещё.

— Снимки! — сказал Федор. — Что мне твои снимки? Уж понятно, что коли ты фотограф, так тебе грех не делать хорошие снимки! Это твоя профессия. А вот воображения у тебя кот наплакал. Называется — что вижу, то пою. Шёл один верблюд, шёл второй верблюд... Счастье, что ты замечаешь верблюдов, когда другие даже верблюда в двух шагах различить не в состоянии. Вадим, но ведь этого мало, чтоб стать творцом!

— Как это мало? — возмутился я. — Творец — это тот, который делает красивые вещи. Нужные людям.

— Нет уж, батенька, это ремесленник делает красивые вещи, нужные людям. А творец, милый мой, творит то, чего ещё нет! А для этого нужно сначала вообразить то, чего нет!

— Ты хочешь, чтоб я снимал то, чего нет? — развеселился я. — Призраков, что ли?

— Я хочу, чтобы ты не снимал, а творил, — сказал Фёдор. — Что ты там царапаешь без конца в своей тетрадке? — он протянул руку.

Я скорей отсел подальше. И сказал с вызовом:

— Я творю летопись. Без призраков. Что есть, то и записываю.

Он неодобрительно покачал головой:

— Ты ведь сейчас даже не видишь то, что есть, не говоря уж о воображении. Вот посмотри на неё внимательно. Ты даже не представляешь, кто рядом с тобой сидит на одном бревне.

— Кто? Главная милиционерка города Эн?

Роза стала смеяться. А так она вообще молчала и наблюдала за Фёдором. Нет, я понимал, что она, может, и распрекрасная, эта Роза, но это было совершенно несправедливо, что он любил её, а не Ленку! Это было абсолютно несправедливо.

Фёдор опять покачал головой, принялся оттирать соломой свою миску.

— Вот помнишь, Вадим, ты меня спросил: как же так, что бездомные дети-нюхачи наших с тобой книжек не прочтут, и не помогут им наши книжки? А я тебе ответил: делай, что можешь. Так вот, познакомься: Роза — это тот самый человек, который как раз-таки берёт этих нюхачей и вытаскивает их из подвалов. Ты это не можешь, я тоже не могу, а она может. Книжки они, правда, читать не очень-то начинают, потому что всё сразу не бывает.

— Да они обратно в подвалы убегают, — усмехнулся я.

— А вот это уже зависит от воображения, о котором я заговорил, — ответил Фёдор очень серьёзно. — Если Розе удастся вообразить, как побудить их тоже вообразить новую и более интересную жизнь — тогда они не убегут. А если они только задом наперёд воображать сумеют, как ты сейчас, конечно, они назад и скатятся.

— Легко говорится, да не легко делается, — усмехнулась Роза.

— Ясное дело, что не легко, — согласился Фёдор. — А что легко? Видишь ли что, вот вытаскиваешь ты их на природу, в экстремалку, ну ладно, появляются у них новые интересы. Кому-то этого за глаза хватит, для него это потолок. А вот Игорёшка, про которого ты рассказывала, что он потом с твоей экстремалкой верхние этажи грабил, — Роза, ему мало было экстремалки твоей, ему нужна была следующая ступенька, следующая, он жадный до жизни был человек, он чего-то настоящего хотел, а не игры. А ты ему толкового настоящего не предложила. Вот и мотай на ус.

— Хо-хо, легко говорится, вот ты приди и позови моих Игорёшек, — слегка возмущённо усмехнулась Роза.

— Легко говорится, а у меня вон свой Игорёшка сидит и задом наперёд воображает, — Фёдор кивнул на меня. — Два года со мной, казалось бы! Одарённый ребёнок, казалось бы! А песенка всё та же!

— Нет, я не понял, ты давай говори, чего я тебе тут обязан воображать! — совсем рассердился я.

— Вадим, я тебе показал, как книжку сделать можно, ты её сделал. Я тебе показал, как природу охранять, ты её охраняешь. Я тебе показал, как на гору лезть, ты залез. Залез и сидишь там, как сурок. Конечно, что тебе дальше делать? Дальше я тебя лазить не учил. Посидел ты, посидел на горе и обратно вниз полез, от чего уходил, к тому и пришёл. Почему ты дальше стремиться не умеешь?

Я не знаю, чего ради он принялся отчитывать меня при этой милиционерше, неужели хотел показать ей, какой он мудрый? Мне это было совсем не по вкусу.

— А ты умеешь? — спросил я. — Что ты делаешь на горе?

— Воображаю, — ответил Фёдор. — Воображаю свою завтрашнюю жизнь. Жизнь, которая вчера была невообразима.

— Конкретно? — потребовал я.

— Сегодня, например, я думал, что сделать, чтобы народ больше костёр не разводил под этой рябинкой, у неё корни от этого сохнут. И придумал, что мы завтра принесем немного дёрна из леса и закроем всё то костровище, так что люди и не догадаются, что здесь что-то было. Но это всё тоже мелкое воображение. Потом я про тебя думал, одарённый ребёнок, что делать с тобою, что ты на месте застрял. Надо мне позвать тебя куда повыше. Но чтобы позвать тебя повыше, мне сначала самому надо залезть туда и тропы разведать. И думал я: куда надо будет устремлять людей, когда все они станут беречь природу и понимать красоту? Вот легко нам убирать банки, которые кем-то набросаны. А когда не будет банок и будет чистота и красота, что мы с тобой тогда для природы сделаем, чтобы она стала лучше?

— Придумал? — спросил я.

— Я-то придумал. А вот тебе не скажу. Посмотрим, на что ты сам способен.

— Делать тебе нечего, малышок, — пожала плечом Роза. — Одним жить негде, другие дискуссии разводят: что будем делать, когда построим рай на земле. Да никогда не будет на земле рая, что за блажь? Люди веками ждут твоего рая, хотят его построить за пятилетку, как БАМ, догнать и перегнать, а воз что-то и ныне там.

— Неправда, — выпрямился Фёдор и посмотрел на Розу сверкающими глазами. — Жизнь происходит по спирали, в которой каждый виток похож на предыдущий, но это не тот же самый виток. Наша планета вращается вокруг оси, вращается вокруг Солнца, а Солнце вращается вместе с Млечным путём, и вся Вселенная в движении и изменениях, а мы боимся высунуть нос за границы пятилетки и не чувствуем себя гражданами космоса. Вадим Яковлевич, чем ты займёшься, когда станешь губернатором Марса?

— Во! — сказал я. — Ничего себе! Ну ладно, я создам программу поддержки одарённых марсиан.

— А я думал, пойдёшь фотографировать марсианские ландшафты, — поддел меня Фёдор. — Нет, братец, губернатору Марса нужно думать о том, как организовать жизнь на всей планете и как скоординировать эту жизнь с курсом Солнца.

— Я реалист, — ответил я. — И в губернаторы Марса не рвусь. У меня своя работёнка на Земле есть.

— А когда Земли не станет? — спросил Федор.

— Ты хочешь сказать, что мы её угробим? — спросила Роза. — Так все-таки, рай или конец света?

— Конечно, рай, — ответил Федор. — Но у всякого процесса должно быть свое рождение, юность, зрелость, мудрость и, наконец, смерть. Конечно, дела у нашей планеты сейчас не ахти, болеем не на шутку, но я все же надеюсь на выздоровление, на рай, на зрелость, на мудрость, а затем и на смерть, конечно, тоже, на преображение и новое рождение. Уже в качестве звезды, например.

— Тебе сколько лет, малышок? — спросила Роза. — Или это ты для художника своего сказки рассказываешь? Это что, и есть новая ступенька, на которую ты зовёшь — превращать планету в звезду?

— Я не рассказываю сказок, я сею зёрна мысли, — сказал Фёдор. — Пойдём ещё пройдёмся.

— Со мной тоже будешь зёрна сеять? — усмехнулась она, потянулась и встала.

— Может, сеять. А может, урожай собирать, — сказал Фёдор. — Вадим, дай фонарик, пожалуйста. А Лена вон под хребтом уже, сейчас поднимется, не заскучаешь.

— Ночью по горам не ходят, — сказал я и с тяжёлым сердцем открепил с пояса фонарик. — Уж давайте где-нибудь поближе... собирайте свою жатву. Никто за вами шпионить не станет, — и отвернулся.

— Жатву собирают выше, чем сеяли, — ответил Фёдор. — Ибо она прорастает вверх к солнцу. Если прорастает.

Он дождался Ленки и сказал ей, что встретил старую знакомую и хочет поговорить с ней без спешки, а поэтому вернётся только ночью, а то и завтра. Ленка кивнула ему и Розе и пообещала уложить на угли сыроватое берёзовое брёвнышко.

Кто из вас не понял, это для того, чтоб оно ещё долго тлело и прятало под собой угли, тогда можно будет быстро развести костёр для чая, когда они вернутся. А заодно оно просушилось бы и к утру уже было бы готово работать в полную силу.

Ленка забралась в палатку, а Роза похлопала меня по плечу с таким видом, будто она была прекрасная царица амазонок, а я её личный доверенный паж, и напутствовала:

— Ну, малышок Вадим Яковлевич, не скучай без нас, куда не надо не прыгай, хоть ты и орёл, а летать вниз головой тебе пока рановато.

Должно быть, она привыкла так обращаться со своими «волчатами», и им это нравилось. Я решил ничего на это не отвечать, а перетерпел. Они ушли, я сел дописывать в тетрадку то, что не успел записать, и поддерживать костёр. Потом отдал тетрадку Ленке.

* * *

Ленка почитала мою тетрадь и ничего не сказала. Она была какая-то неразговорчивая, я решил ей не надоедать и ушёл вместе с пенкой и спальником наружу, на скальный выступ. Солнце уже зашло, стало понемногу смеркаться, появились звёзды. Фёдор с Розой показались на Чемберлене, я перелёг в другую сторону, чтобы их не видеть и о них не думать, и стал смотреть на скалодром. Как-то нам повезло, что в этот раз никого на хребте не было, никто не пел и не вопил. Днём жарко было, и поэтому народ за леском на пляжах стоял: днём ещё ходили делегации по скалам, а ночью уже нет. Была одна большая стоянка на полянке внизу под Чемберленом, но у них, видать, певец уснул или ещё куда-то подевался.

Тишина стояла волшебная. Звёзды сыпались с неба — то есть метеориты, конечно... ме-те-о—ри — ты. Я представил, как они летят в космосе, как долетают до земной атмосферы — и сгорают в пути, нагреваясь от трения об воздух. Да-а, на больших скоростях и об воздух можно обтереться и оцарапаться! Вот как мы с Ленкой начали побыстрее других жить, так сразу поняли, что это такое, когда начинаешь обцарапываться об каждого, кто считает, что иметь внутренний мир — это блажь и недостаток.

А как летает свет, что он ни обо что не обцарапывается? Если это понять, то наверное, можно будет провести какую-нибудь потрясающую параллель с повседневной жизнью и понять, как жить самому. Я давно заметил, что у природы есть много чему поучиться на таких параллелях... В учебнике написано: «свет обладает волновой и корпускулярной природой одновременно». То есть он как бы и вещество, и движение одновременно. Устремлённое такое вещество. Значит, если я научусь постоянно устремляться, то из меня тоже получится что-то вроде света?.. Эх, знать бы ещё, куда именно устремляться. Фёдор прав: это ведь ещё надо правильно себе вообразить!

Я думал, а ветерок бережно колыхал три берёзовых листочка, пробившихся в щели камня, касался моих волос и лба. Я думал: странно устроен мир, в нём переплетаются самые различные природы. Вот человек и вот каменные горы. Человек как будто двигается и думает. А горы стоят себе и стоят. Но почему у меня в душе рождается нешуточное почтение к горам, особенно когда я созерцаю их в тишине? Им много-много лет. Когда-то они вышли из кипящей земной магмы, отвердели, потом их обмывали дожди, сушили ветра. И вот они стоят, древние, молчаливые, тысячелетние, повидавшие множество поколений. Каждый год на них вырастают новые юные травы, наивные и несмышлёные, и это не мешает им быть вместе — юным и древним. А я, человек, мешаю горам или нет?

Когда я не кричу грубых песен, когда ничего не ломаю и не топчу, то наверное, я не сильно мешаю горам. Ведь живут же в природе животные, и тоже бегают и едят, и всё это не страшно. Меня тоже вот сейчас укусил один комар — я на него даже внимания не обратил, потому что он всего один. Если я буду хорошо вести себя, я, может быть, не помешаю. Но могу ли я сделать что-то полезное, нужное горам?

Ведь я всё-таки человек. Ведь я всё-таки зачем-то родился на этой земле, ведь я, человек, всё-таки сын Божий, а не ошибка и не мутант. Только я никак не догадаюсь, чем же я могу быть выше мудрых гор? Что такое я могу иметь, чтобы поделиться, чего нет у них?

...Пока я так лежал, из-под камней кто-то как выскочит у меня рядом с ухом! Сначала я очень испугался в темноте, подскочил и махнул рукой, и у меня очень быстро мелькнула со страху мысль, что если зверёк на меня набросится, например, на шею, которая не защищена, то как его можно будет сбросить и убить. Но зверёк на меня не набрасывался, а нырнул под камень. Возможно, это была местная мышка. Маленькая и беззащитная. Она убежала, но скреблась где-то поблизости.

И тут мне не шутя захотелось завыть на луну. Я чувствовал себя грубейшим чужаком, который забрался куда не позволено и воображает, что он тут хозяин. Чужаком, который не умеет не только вести себя, но даже мыслить по-человечески. А если я полечу на Марс и встречу марсианина, который идет ко мне с любовью, то я ведь тут же вскину от страха парабеллум! И с чем бы я ни сталкивался в темноте, там, где я не вижу всего и не знаю, я первым делом думаю: опасность! Опасность! Почему у меня такое наоборотное воображение?! Ведь я же не в тюрьме и не в притоне, я же в горах, под звёздами, почему я принёс сюда свои тёмные мысли?

У меня на глаза навернулись слёзы, я встал на колени и долго просил у гор, чтобы они пришли в моё сердце и чтобы они научили меня воображать красоту и гармонию. И чтобы мне открылось, зачем нужен на земле человек! Чтобы я мог стать гражданином космоса, чтобы я не был чужим этим прекрасным звёздам, чтобы я стал им помощником, а не неуклюжим уродцем, которого с сожалением и состраданием кормят и держат в клетке.

Я злился на Розу — ну за что? Может, она правда детям каким-то там помогает, может, она тоже прекрасный человек, не хуже Ленки... И ничего я вообще не знаю. А может, Фёдор ни в кого не влюблён вообще, и пускай таким остаётся, каким хочет. Правильно он говорит, что я на месте топчусь. Почему я такой неумелый на земле? О чем я воображаю день и ночь? О том же самом, что крутится вокруг меня, вся эта суета сует! Когда же я начну думать о звёздах, когда захочу стать гражданином моей планеты, чтобы выстраивать её жизнь по часам Солнца? Ведь если я этого не воображу и не захочу, и если никто другой этого не захочет, то кто же будет наводить порядок в моём дворе, в моей стране, нашей Солнечной системе, в нашем Млечном пути?

Люди много веков мечтали о космосе и наконец сделали аппараты для полётов. Но ведь это ещё первые шаги, только самые первые. Потому что самое главное — это научиться воображать и мыслить в правильную сторону. Не как отбросить и убить, а как сотворить и привести в гармонию!

* * *

8

Потом мы собрались ложиться спать, и я долго изгонял из палатки скопившихся там комаров — убивать их мне нынче совсем не хотелось. Справившись с ненужными гостями, я запаковался в спальник, а Ленка при свечке принялась читать перед сном какую-то маленькую книжицу стихов. Я глядел на неё, глядел, не выдержал и спросил:

— Ленка, а ты веришь в рай на земле?

— Трудно сказать... Я на это смотрю так: смысл не в том, чтобы забраться на конкретный Эверест. Если угодно — мне Эвереста мало и рая мало. Мне нужна жизнь, которая будет постоянным восхождением внутри себя самого. А поскольку я верю в бесконечность жизни, то сам понимаешь —границ нет, всё в моих руках...

— Ну да, в твоих! Не всегда и не всё. Вот сейчас что ты делать-то будешь, а?

— Ты про Фёдора? — спросила она. — Вадь, я знаю одно: я ему нужна. Я ему нужна потому, что мы делаем вместе одно дело. Потому что я его понимаю.

— Да она же даже не местная! — воскликнул я. — Она же увезёт его в какую-нибудь Караганду, и будут они там беспризорниками заниматься. Ты ему нужна, ну что же, что же, это может быть! А ей ты будешь нужна? В Караганде? Ленка, да ты же ведь просто ему всю жизнь свою отдала, это что же за такая несправедливость?

— Смешной ты, Вадька, — сказала Ленка. — Это он мне целую жизнь подарил. Такую, о какой я и не знала никогда, что такие бывают. Это большое счастье — встретить на пути чистого светлого человека. Живого. Он мне на многое глаза открыл и маршрут наметил. И теперь я уже не заблужусь в жизни.

— Мне он тоже много открыл. Ленка, но я же видел, как ты иногда ревёшь у себя... в окне! Мы один раз когда шли с ним от тебя, мы даже оба видели.

— Какой кошмар, отныне буду реветь только в ванной, — улыбнулась Ленка, отложив книжечку и затушив свечу. — Ну что тебе сказать? По-человечески трудно... испытывать привязанность к такому, как Фёдор. Но я бы не хотела, чтобы он был другим. Понимаешь? Я бы не хотела. Он всё время меня зовёт куда-то вперёд. За это он мне и нравится. А если бы жили мы вместе, вечером он приходил бы, приносил зарплату, целовал бы меня в щёчку и садился телевизор смотреть — Вадька, для меня это пошлость.

— Ты прекрасно понимаешь, что этот человек приходит с работы не так, — горячо возразил я. — Ты прекрасно знаешь, чем он занят после работы и до работы. И если бы вы женились, то вы бы делали это вместе! Ничего бы он не перестал звать тебя вперёд. Это не такой человек.

— Не знаю. Всё-таки он человек, а не ангел, — сказала она. — И у него есть свои недостатки, только ты почему-то его представляешь всё время этаким идеальным. А я тебе скажу, что когда человек один, ему есть куда стремиться. А когда ему тепло и хорошо с кем-то рядом, возникает соблазн сидеть, сидеть, сидеть, глядеть на звёзды...

— Чепуха, что-то я ни разу не видал, чтоб вы сидели-сидели просто так, — усмехнулся я.

— Да, потому что я бегу от этого, как от худшей заразы, — ответила она. — Вадь, я для себя вот что решила: если он будет со мной, то только для того, чтобы мы могли ещё больше отдавать себя миру. Я сама не согласна ни на что другое. Такой человек не имеет права быть мужем обычной тётки.

— Но им-то он и будет, — мрачно прогнозировал я. — Потому что у него есть недостатки и потому что он, кажется, способен в такую тётку влюбиться. А она его похоронит в Караганде и все его таланты закопает. Ленка, да ты словно сама его от себя отталкиваешь! Вот когда ты сегодня села на небо поглядеть, а он рядом сел, так что в первый момент твою ладонь своей рукой накрыл почти, а ты же ведь тут же возьми и сядь по-другому! Ты понимаешь вообще, что ты натворила? Тебе нельзя не замечать таких вещей! Да он, может быть... он, может быть, как раз тебе хотел что-то сказать!

Ленка рассмеялась, покачала головой, потом вздохнула и сказала:

— Захотел бы — так сказал бы. Он просто жалеет меня, а зачем мне это надо? Для меня это всё слишком не шутки. А если у него это как у всех — ну, знаешь, приятная девушка, приятный жест... То тем более не надо! Это, Вадька, всё мир внешний, изменчивый, обманчивый, мне такого не надо, да и Фёдору таким быть... пожалуй что, и недостойно. Быть ему закопанным или нет — это его выбор, но во всяком случае, закопаю его не я.

— Ленка, ты что-то слишком много хочешь от человека, — сказал я. — Так это что, выходит, это не он неприступный, а ты? То есть ты хочешь, чтобы он был твоим мужем, а ухаживать за собой не даёшь? Это вообще как понимать? Значит, это ты виновата, что мы его теперь лишимся, и эта милиционерка его увезёт! Доотталкивалась! Толкательница ядер! Меня твоя позиция просто возмущает!

— Вадим Яшин, спи, — велела она.

Я замолчал, но спать не мог. Фёдор ушёл. Ушёл вместе с Розой, ради которой сюда приехал. Это был факт. И с этим уже нечего было делать!

Значит, у меня никакого воображения, да? Это у меня-то, который с одного метеорита целую философию придумать способен? Значит, мне надо вообразить что-нибудь эдакое, да? Ну ладно, я воображу. Я воображу! Я воображу, что Фёдор ушёл с Розой затем, чтобы приучить её среди ночи собирать в горах мусор! Ха-ха-ха! Или нет: он ушёл, чтобы научиться экстремальному ночному скалолазанью! Ну-ну! И кто бы мне говорил, что я его идеализирую!

Некоторое время я саркастически смеялся и злился внутри себя, а потом вдруг как-то внезапно почувствовал, что всё это не так уж невероятно. А может, он ушёл, чтобы... чтобы провести проверку и воспитание моего воображения! А может, он хотел показать Розе ночной Шихан, потому что опасался, что без него она полезет в такое путешествие одна, ведь она экстремалка — а это опасно! А может, у них очень серьёзный разговор про методику воспитания беспризорников! А может... а может, у Розы стрясся какой-нибудь душевный кризис, поэтому она сюда и приехала, и он это понимает и воспитывает её! Ох сколько всяких предположений повалилось на меня градом, как только я захотел их вообразить! Не скажу, что меня всё это утешило, но во всяком случае исчезло чувство безнадёжности. Пожалуй, это уже кое-что.

Между прочим, может быть и так, что в нём сейчас происходит борьба разных мыслей и мотивов. А я тут сижу и воображаю про него всякую чушь! Как же я ему тогда мешаю своими глупыми мыслями! Мне рядом с ним всегда так хорошо думается, а ему тогда, наверное, наоборот!

Я рассердился на себя и твёрдо решил воображать, как бы это ни было абсурдно, что Фёдор решил прочитать Розе наизусть эпос «Рамаяна и Махабхарата» или на крайний случай пересказать ей подробную биографию Циолковского, а заодно научить ориентироваться в звёздном небе, и с этой преупрямейшей мыслью и заснул.

* * *

Проснулись мы едва на рассвете — оттого, что покрикивала странная переливистая птица. Нет, это была не птица, это был музыкальный инструмент.

— Ленка, кто-то на флейте играет, — сказал я, потянувшись, и рассмеялся:

— Давай вообразим, что это Роза?

— Ну что ж, почему бы и нет, — улыбнулась Ленка, вылезла наружу и стала разводить костёр.

— Лен, ты чего-о, ещё совсем ра-ано, — недовольно потянул я, потому что мне без неё спать было как-то неловко, будто я засоня. Придется вставать! Вообще это хорошо. Я люблю рассвет, но к нему так неохота вставать! В конце концов я придумал компромисс: вытащил спальник наружу, на свой любимый скальный выступ, где несколько веков назад вода проточила в камне маленький бассейн, и лёг досыпать там. Вокруг приветливо шелестели тоненькие и невысокие, крепенькие горные берёзки, выросшие из щелей между глыбами.

А флейта к тому времени перестала кричать по-птичьи и играла уже песенку.

— Какие красивые мелодии играет наша Роза, — пробормотал я.

Солнце понемногу вставало над туманным озером, окрашивало верхушки скальной гряды, начиная с Чемберлена. А флейта звала его к себе и радовалось, что оно приходит. Какое-то время она так радовалась, а потом вдруг загрустила, как будто поняла: до солнца ей слишком далеко, не достать. Я дремал, и в моем воображении мелькали разные картины. Если это правда Роза, я готов простить ей её манеры. Всё равно ведь, постоянно возиться с беспризорниками — это вам не фотоснимки делать...

Я довоображался до того, что флейты у меня стало две, как будто одна разбудила другую, и они переговариваются. И тогда первая снова повеселела и снова пела гимн восходящему солнцу.

Внезапно меня обеспокоила эта фантазия, я сел и посмотрел вокруг. На скалодроме стоял человек с флейтой, и это была Ленка! Я и знать не знал, что Ленка умеет играть на флейте, она никогда мне этого не говорила! Это могло быть только нарочно. Для сюрприза...

Флейты пели на два голоса одну песню. Я окончательно проснулся, стал чудесно счастлив и смотрел, как расцветает над озером солнечный бутон, как разворачиваются его оранжевые лепестки, открывая золотое и белое сияние. Далеко друг от друга две флейты пели одну песню, и от этого поднималось над миром солнце.

...Стыдно сказать, но потом я снова заснул.

* * *

Фёдор так и не появлялся до самого полудня. Видно, много ему там надо было обсудить. А потом они появились, кстати, с мешком пустых консервных банок — куда без этого! —и сели обедать, после чего Фёдор собирался проводить Розу на дневную электричку.

Мы уже успели поесть раньше, ещё утром, поэтому занялись банками: Ленка стала обжигать их в пламени, а я принялся потихоньку плющить топором те, что уже были обожжёнными. Роза, задумчиво лежавшая на плите на краю скалы, так что ботинки её были уже где-то на весу, посмотрела на это и дружелюбно сказала:

— Сейчас вам это нравится, а пройдёт несколько лет, и всё изменится. Я ведь тоже через всё это прошла — юность, мечты, бег за морковкой по имени заманчивая идея... Поверь мне, Лен, когда ты заведешь семью, детей, у тебя уже не останется времени на романтику, и даже не в романтике дело — просто отпадёт, как сухие листья, как лепестки с отцветшей ромашки. И будут уже совсем другие мысли и заботы. Нет, это вовсе не значит, что я отговариваю тебя дудеть на флейте или собирать банки. Играй, пока играется, вырастешь — потом уже этого не будет.

Ленка наклонилась, выудила из костра горящую хворостинку и ответила:

— Вы совершенно правы. Легко мечтать и гореть, когда рядом есть кто-то солнечный и устремлённый. Многие могут даже думать, что они творческие люди, а на самом деле у них просто период подростковой романтики и подходящее под боком солнышко или костерок. Но наступают будни и ставят вопрос ребром: кто ты? И приходится отвечать на него по-настоящему...

Тем временем веточка в её руке, какое-то время трепетавшая на ветру язычком пламени, задымила и потухла. Ленка с непонятной улыбкой показала эту веточку, пожала плечом и бросила наземь.

Тогда Фёдор чуть поднял бровь, отложил ложку, наклонился и вгляделся в кучку мелких веточек. Перебрал несколько, выудил маленькую смоляную щепку-веточку с сосновым запахом, окунул в пламя. Щепка тут же вспыхнула ярко и уверенно. Фёдор отдал её Ленке и сказал:

— Ну, иные довольно настойчиво тянутся к солнцу, это у них в крови...

Пока они этак наглядно философствовали, я убрал котелки подальше от костра и приготовился жечь бутылки. Фёдор меня остановил:

— Не надо... И потом не надо. Отложи.

Я посоображал, потом спросил:

— Неужели понесёшь в город? А куда сдавать будешь? В тот же бачок кидать, откуда потом на свалку?

— Посмотрим, — сказал он. — Надо же когда-нибудь начинать.

— Ты думаешь, твой подвиг спасёт человечество и Солнечную систему? — насмешливо поинтересовалась Роза. — Чужие бутылки со всякой пакостью... Уж хоть бы закопал.

— Одну бутылку теоретически можно закопать, но не сто, — сказал он. —Поэтому нельзя ни одной.

— Малышок. Я смеюсь над тобой, а ты мне всё отвечаешь и отвечаешь. Зачем? Зёрна твои, которые ты сеешь, упадут на камень...

— А вы ведь тут не одна, — сказал ей я. — Ещё Ленка, еще я. А еще нас слушают мыши, деревья, травы, и горы... Это зерно хлеба в камне не прорастёт, а зерно мысли камень помнит и хранит. Вот приложите руку к этому камню и к какой-нибудь городской бетонной глыбе. И послушайте. У вас будут разные ощущения, потому что разные зёрна на них сеяли. Разве не так?

— За обнаружение мышино-каменной аудитории хвалю, — за­смеялся Фёдор. — Этого я тебе, кажется, не подсказывал!

Вернувшись с электрички, он тут же позвал нас пройтись по хребту в сторону Черепахи. Я отказался, спрятался в палатке от солнца и стал записывать и дописывать то, что ещё не успел.

* * *

Между тем, не помню, говорил ли я, что мы стояли на хребте неподалёку от того места, где из-под хребта идёт наверх страховка, которую наладили здесь альпинисты. Вот по этой страховке и поднялась снизу, от Аракуля, гомонящая группа пляжников. Они не могли меня видеть, остановились на том самом выступе, где я спал утром, и произошел между ними запоминающийся диалог.

— Смотрите, палатка! Ничего себе, где поставились! Ну, неплохо устроились мужчики! — воскликнул один, видимо, даже и не предполагая, что в горах могут быть женщины.

— Да, это не наши, это какие-то горные люди, — заключил женский голос. — А наши-то и от машины боятся отойти.

А третий мечтательно произнес, как о самом заветном:

— Какая красота — ах, вот где бы шашлыки жарить!

Некоторые хотели пройти по хребту дальше через нашу стоянку, но их предводитель твёрдо заявил:

— Вниз, вниз, все за мной! Нам тут не пройти — здесь нам дороги нет!

И тогда они спустились обратно вниз. А я скорей записывал их слова. И жалел, что это не заснять на снимок. Ведь вы наверняка подумаете, что я придумал такой эпизод сам, для символизма: вот, мол, делятся люди на равнинных и горных. Но в том-то и дело, что, честное слово, я слышал это собственными ушами и даже видел в щель спортивное трико их предводителя! Понимаете вы или нет, что меня так поразило? Вы только поймите: ведь дорога-то по хребту отличная! Ребёнок не споткнется! Но эти люди сами ограничили свой мир шашлыками и нижними тропами. И ушли вниз!

Я сорвался и побежал-полетел за Леной и Фёдором. По той самой тропе, по которой пляжникам пути почему-то не было.

Скоро я добрался по наклонным плитам до расщелины, по которой был путь наверх. Вода, стекая по этой расщелине, выточила в камне каскад круглых ступенек. Я не знаю, с чем их сравнить, чтобы вам объяснить. Вот если разрезать гофрированную трубу пополам и посмотреть изнутри, примерно так и получится. Только с той небольшой разницей, что труба — это инженерное произведение человека, а горы — это художественное произведение Бога...

Когда я добрался на четвереньках до верхних ступенек лестнице, то увидел рядом на вершинке Лену и Фёдора. Они мне улыбнулись, и я скорей перебрался к ним, сел и бурно пересказал то, что услышал.

Фёдор рассмеялся и покачал головой, а Лена негромко сказала:

— Кажется, Вадиму нравится, что люди из низины называют нас горными. А тебе, Фёдор? Ты сам о нас что думаешь и о себе?

Он ответил с некоторой грустью:

— Лен, я о себе в основном только то думаю, что тебя я недостоин.

— Интересно, — тут же сказал я. — А кто тогда её достоин? Ты гляди, если будешь долго думать, то дождёшься: я вырасту постарше и сам на ней женюсь.

— Давай-давай, расти, это мы не против, — опять засмеялся Фёдор и натянул мне кепку на нос. —Вырасти, Вадим Яковлевич — это не просто постарше стать...

От этих слов я вдруг загрустил и спросил:

— А как вы думаете, почему я до сих пор не встретил девушки, которую бы полюбил? Мне почему-то никак не встречается таких хороших.

— А ты готов её встретить? — спросил Фёдор, перестав смеяться. — Ты, Вадим Яшин, готов быть таким, чтобы тебя полюбила очень хорошая девушка?

Я призадумался над этимвопросом. Они молчали, потом Фёдор ещё добавил:

— Если ты хорошенько представишь, какая именно девушка тебе нужна, и будешь готов её встретить, она непременно тебе встретится. Но только смотри не ошибись. Видишь ли, какая штука, какой тут механизм, да-да, механизм... В нашей душе зарождаются желания, которые направляют свою энергию по каналам, проложенным нашим воображением. И тогда наши желания сбываются. Но сбываются они, Вадим, не там и не тогда, когда бы хотелось нам, а там и тогда, где это позволит наше воображение. Поэтому называться сбывшееся желание может по-разному. Иногда это называется — счастье, а иногда это называется — возмездие. И то и другое — внутри тебя самого.

— Я понял. Тебя посетило возмездие! — пошутил я.

— Счастье, что моё возмездие меня уже посетило, — без смеха сказал Фёдор, улёгшись на спину и закинув руки за голову. — Теперь это прошлое. А прошлое — это то, чего уже нет. И настоящего тоже, по сути, тоже уже нет. Есть только одно — будущее. А будущее подвластно нашей воле и нашему воображению, и в этом — оптимизм.

Ленка заулыбалась, подняла с камня сухую травинку, щёлкнула ей Фёдора по лбу и нараспев прочитала — это из стихов Марины Цветаевой:

«И не спасут ни стансы, ни созвездья.

А это называется — возмездье

За то, что каждый раз,

Стан изгибая над строкой упорной,

Искала я над лбом своим просторным

Звёзд только, а не глаз...»

Он всё смотрел вверх. Потом спросил виноватым голосом:

— Лен, ты случайно не мечтала когда-нибудь жить в общежитии блочного типа с постоянно не работающим лифтом и одним душем на две комнаты?

Я чуть не подпрыгнул. А Ленка подумала и ответила:

— Я мечтала, чтобы меня никогда не настигло успокоение комфорта. Пока что я к нему слишком привыкла. Можешь меня высмеивать, но жить в общежитии я действительно мечтала. Еще лет с десяти.

—Нда, ну разве что так... — раздумчиво сказал Фёдор. — А вон, смотрите, орлы.

Мы подняли головы, сидели и смотрели, как над нами в небе летают несколько больших птиц. То они опускались ниже, и можно было разглядеть их крылья и их лица, то взмывали наверх и исчезали в солнечном круге. Я даже не стал раскрывать свой готовый к труду «Зенит» и решил лучше поглубже запечатлеть их в собственном сердце. Так, чтобы там, в городе, я мог вспомнить этих птиц и взмыть вместе с ними вверх над всякой и всяческой суетой. В моей душе рождалось множество идей о новых выставках и других замыслах — и я хотел запомнить именно то состояние, в котором ко мне приходили эти идеи. Чтобы суметь их воплотить на должной высоте.

Ленка сказала, прерывая молчание:

— Я скажу, а вы не смейтесь. Однажды дома у меня хорошо пахло, я открыла форточку, а там курил сосед. Я закрыла форточку и подумала, что вот, настанет время, когда люди научатся благоухать, как цветы, и тогда они будут распахивать форточки и делиться с улицей благоуханием...

— А что тут смешного? — рассудил я. — Про святых же говорили, что после их смерти начиналось благоухание, и при жизни иногда. Почему бы и нет? Человек вообще очень много может. Вон Фёдор в одиночку за день целый хребет почистить способен. Не такое уж сверхъестественное усилие, а какой результат немаленький. А если будет больше людей, больше времени и выше цель?

Фёдор заметил:

— Когда люди научатся благоухать, как цветы, им могут и не понадобиться форточки и дома. И многое им не понадобится из того, что сейчас понастроено на Земле. Слишком многое, что даже и перечислять не станешь.

* * *

Вечером мы пошли за водой.

Я ещё никогда не ходил на ручей в сумерках. Несколько больших полян с цветами и травой в человеческий рост лежит по дороге к ручью. И когда мы шли, над травами прямо маревом стоял звон цикад и кузнечиков, и над полем плыли ароматы множества цветов. Мы шли молчаливо и слушали этот галактический звон.

Вода в ручье была ледяная, и когда я зачерпнул её, то подумал, что она не пахнет ни рыбой, ни тиной, что она очень чистая. Может быть, моя душа когда-нибудь тоже очистится, как эта вода, и моя жизнь будет ручьём сбегать с солнечной вершины и проливаться на тех, кому это нужно.

Потом мы шли обратно. Небо густо затянули облака, и оттого земля не спешила остыть, в воздухе было мягко и тепло. Стрёкот уже улёгся, и стояла тишина, колеблемая ветром. Фёдор остановился послушать эту луговую тишину, и Ленка тоже остановилась, а я ушёл дальше. Было необыкновенно хорошо вокруг. Многие цветы закрыли свои венчики, но запах их остался. Было даже как-то чудно, что я плыву в этой тишине, что так тихо и отчетливо шуршит под ногой тропинка и что в моей канистре рождаются вежливые всплески.

* * *

Один мой товарищ прочитал мои записи и сказал, что я очень наивный человек, что я верю каждому слову какого-то ходячего проповедника, что у меня глубоко несамостоятельные взгляды на жизнь и что я вообще маменькин сынок и жизни не знаю. Сначала я расстраивался по этому поводу, но потом оглянулся и понял одну вещь. У меня есть Фёдор, есть Ленка, есть те, кому нужны мои снимки и мои записки. Все это подарила мне жизнь, а я верю, что жизнь все-таки справедлива. А у моего товарища есть много самостоятельных взглядов, как он их называет, но я думаю, что это просто взгляды большинства, потому что он живёт как большинство. И я бы не сказал, что товарищ мой счастлив. А я счастлив, хотя, признаться, после встречи с Фёдором мне больше приходилось грустить, чем раньше.

Счастлив же я потому, что я знаю, зачем мне жить.

2005-2006

Бумажная книга: https://knigisibro.ru/books/detail/34097