Завтра — «Самый лучший день».

Глава 1

Завтра — «Самый лучший день».

«Самый лучший день» — это официальное название дня, который для него наступает завтра.

Название закреплено в своде правил и проходит красной нитью через весь документ. Вся жизнь — это подготовка к этому славному дню. Это означает вступление в «Четвёртую счастливую фазу бытия». Первые три — детство, обучение, работа — лишь подготовка к четвёртой и самой важной фазе. Причём подготовка — не только духовная, но и материальная.

Человек современного общества — не баловень стихии, не тот, кто рассчитывает на авось. Ему повезло. И повезло многократно. За него думает Система. Согласитесь, это удобно — когда за тебя думают о рутине. Сколько времени и ресурсов нужно, чтобы просчитать свою жизнь лет этак на семьдесят вперёд?

У Системы есть не только успешные лидеры, но и думающие машины. При расчёте светлого будущего для каждого отдельно взятого человека они способны просчитать всё. И в это «всё» действительно входит всё. Считать Система — сиречь умные машины — начинает в момент «минус месяц» до рождения. Алгоритмы супервычислителей объединяют в единое, математически выверенное будущее развитие экономики и науки, глобальные катаклизмы и вероятностные прорывные технологии… Всё и есть всё. Эти алгоритмы — не застывшие параметры, а динамически развивающиеся системы.

Человеку прошлого было сложно: законы, указы, поправки, толкования — всё менялось. Теперь эта функция делегирована Системе и её помощникам.

Подготовка к «Самому лучшему дню» включает несколько процессов:

- Здоровая жизнь (тема отдельного обстоятельного разговора);

- Баланс прав и обязанностей (в рамках этого текста не рассматривается);

- Материальное благополучие — на этом остановимся подробнее.

Каждый человек, вступая в четвёртую фазу, хочет не только сохранить здоровье, но и повысить уровень жизни. Система исходит из того, что на покое у человека появляется масса возможностей реализовать себя и почувствовать гордость. Жить хотя бы чуточку лучше, чем раньше.

Первый взнос личного ресурса делают родители ещё до рождения ребёнка. Затем — обязательные взносы на четвёртую фазу, крупные взносы по важным событиям: совершеннолетие, окончание школы и так далее. Взнос ресурсов — обязанность, долг и желание каждого…

— Тьфу ты, — подумал он. — Прямо как на экзаменах или собеседовании.

Он лежал, не открывая глаз, и, наверное, впервые в жизни предавался воспоминаниям. Сегодня был его день. День безвременья. Завтра — «Самый лучший день», долгожданная и честно заработанная пенсия. Вчера — напряжённые трудовые будни. А сегодня… Сегодня можно всё — в рамках закона и приличия, конечно. Можно было бы даже не идти на работу. Но он обязательно пойдёт. Только сегодня он записался на вторую смену и пойдёт пешком, позже, чтобы никогда не возвращаться в капсулу, ставшую второй кожей. Пешком — по маршруту выходного дня, который он когда-то разработал для себя.

А пока можно просто лежать с закрытыми глазами и вспоминать. Ведь то, что он валяется в постели, уже никак не влияет на начисление пенсионного ресурса. Сегодня он может себе позволить…

С чего всё началось?

Наверное, событий было несколько, и каждое по отдельности не имело бы никакого влияния. «Переход количества в качество» — кажется, это так называется.

Вот он с друзьями по работе решил надраться. Решили спонтанно. Точнее, немного не так: они сделали важную работу, и неожиданно на них обрушился невероятный бонус. Его можно было либо добавить в пенсионный ресурс, либо потратить — без последствий для будущего. Они были молоды и решили потратить. И потратили — ещё как!

Он очнулся в капсуле такси, которая стояла возле дома родителей. Хотя, опять же, не совсем так — возле дома, в котором родители жили с началом четвёртой жизненной фазы. Нет, конечно, каждому пенсионеру было подготовлено место в мире, известном как Парадиз. Но Система — точнее, её медики и психологи — решила, что первое время пенсионеры должны пожить в Эдеме. Это было необходимо, чтобы люди постепенно отошли от жизненной суеты и подготовились к наслаждению жизнью. И чтобы родственники подготовились к тому, что их общение вскоре приобретёт иное качество.

Эдем — это небольшой уютный домик с милым двориком и полным набором мыслимых и немыслимых удобств. В этом домике была даже кухня! И не просто кухня, как в капсуле, а место, где можно было готовить пищу самому. Естественно, был и привычный автомат доставки еды. Система заботилась о человеке и обеспечивала его сбалансированным питанием с учётом потребностей в калориях, БЖУ, витаминах и прочих мелочах. Именно поэтому в каждой капсуле — будь то холостяцкой или семейной — был «Рог изобилия», тот самый автомат для доставки еды каждому человеку.

Но дело было не в том, что он очнулся рядом с бывшим домом родителей. Вот уже пару лет как они перебрались в Парадиз. Просто мимо проходили соседи, с которыми он когда-то раскланивался при редких разрешённых посещениях. Но среди этих соседей не было ни одного знакомого лица.

Память. У него была феноменальная память. Он не знал, было ли это врождённым или плодами труда отца. Но эта память стала для него тайным окном в другую жизнь. Например, он умел запоминать и больше не забывать книги. Запоминать те редкие бумажные книги, которые попадались в музеях древностей. В этих книгах написанное сохранялось в первозданном виде навсегда — вплоть до буковки, до последнего знака препинания. Даже до ошибки, если вдруг таковые в ней оказывались.

В современных книгах всё было иначе — они были динамичными. Ежедневно и ежесекундно суперразум умных машин шерстил тексты, выискивая неточности, несоответствия и прочую атрибутику. Например, в тексте написано, что герой зашёл в парк города N и погрузился в сумерки хвойного леса. Но неделю назад парк был переделан, сосны заменены на клёны. Естественно, если человек окажется в парке и вместо иголок увидит листья — он может испытать стресс. Поэтому, если он вдруг решит открыть роман, то там всё будет как надо. В парке будут клёны.

Он про себя усмехнулся. Даже стиль не только общения, но и думания он специально сделал «ретро». Так было проще. Он был одержим — не до клиники — историей, и это не вызывало подозрений.

Он любил, сидя на лужайке, закрыть глаза и мысленным взором перебирать страницы. Вчитываться в отдельные абзацы, разглядывать иллюстрации.

Как-то отец привёл его в музей и показал фигурки, стоявшие на клетчатой доске.

— Это шахматы, — сказал он почему-то шёпотом. — Посмотри, какие они красивые. Запомни.

И он запомнил. Каждую фигурку, её положение и цвет. Доску — восемь на восемь. Цифры и буквы по периметру. А через некоторое время они с отцом уже играли воображаемыми фигурами на воображаемой доске. А ещё в одном домике-музее, где посреди комнаты стоял столик с невероятно красивыми шахматами, они с отцом листали книгу. И игра вышла на новый уровень.

— Ты неплохо защищаешься, — как-то сказал отец.

— Сицилийская защита! — гордо ответил он.

— Сицилианская, — поправил отец, улыбаясь.

Эта фраза стала их мемом.

Сначала он посещал родителей в Эдеме несколько раз в неделю. Потом — раз в месяц. А потом пришло сообщение: «Поздравляем! Ваши родители уже в Парадизе. Вы можете связываться с ними по видео или голосом. Я — чат-бот Парадиза. Я буду вам помогать».

Сначала они общались по видео — коротко, но почти каждый день. Потом паузы между общениями стали удлиняться. Затем — голосовое общение. И наступил момент, когда связь прервалась. Просто никто не ответил. На запрос «что случилось?» чат-бот думал почти сутки, а потом выдал:

— Они в Парадизе. Они просили больше их не беспокоить.

А после память выдала то, что сначала проскочило мимо внимания. Это было в последнем видеообщении. Чат-бот предупредил, что у родителей гости, и мать не может подойти к камере — или подойдёт позже. Картинка и звук были до неприятности отвратительными. Разговор шёл на фоне грохота посуды и десятка голосов. Отец нёс что-то несвязанное и вдруг перешёл на шахматы — зачем-то стал пересказывать игру Карпов—Каспаров бог знает какого века.

— Сицилийская… — грустно вздохнул он в микрофон.

— Причём здесь сицилийская! — возмутился отец. — Это была просто испанская партия.

На этом связь оборвалась. Но чувства, что оборвалась связь с отцом, не возникло. Осознание произошедшего наступило позже.

Часть 2

Причина и повод — это далеко не одно и то же. Причина всегда глубже. Конечно, иногда они совпадают, но это редкость. Обычно повод — лишь «последняя капля в бочке с порохом». Не помню, откуда это странное выражение, но, несмотря на свою нелепость, оно точно передаёт суть причинно-следственной связи. Что из чего и почему вытекает.

Сосед. В его локации был сосед. Иногда они пересекались и кивали друг другу. Просто не могли пройти мимо знакомого лица, делая вид, будто никогда не встречались. Но дальше кивка дело не заходило. Тем более, что сосед, похоже, приближался к «самому счастливому дню».

Странности начались внезапно. Он бесцельно брёл по городу, вспоминая любимые книги и мысленно разглядывая иллюстрации Билибина. Был выходной, и он мог себе позволить просто идти.

Неожиданно он чуть не столкнулся с соседом. Тот стоял напротив нелепого памятника, но смотрел не на скульптуру, а на постамент — обыкновенный серый параллелепипед грязно-цементного цвета. Вместе с фигурой наверху он образовывал нечто вроде завершённой композиции. Но взгляд соседа упирался именно в основание.

Он коснулся его плеча и спросил:

— Вам, может, нужна помощь?

Позже он тысячу раз прокручивал этот момент в памяти, не понимая, почему поступил так. Если бы соседу действительно требовалась помощь, Система давно бы подняла тревогу, и сюда примчались бы дроны всех специализаций. Но он сделал это. И этот жест изменил его жизнь. Не сразу. Позже. Сосед вздрогнул, скользнул невидящим взглядом мимо и пробормотал:

— Я, кажется, знаю, что такое Парадиз…

Голос был глухим, как шелест бумаги, без выражений и интонаций. Он ещё немного постоял и побрёл прочь — таким же серым шагом, как и бетонное «творение искусства».

Тем же вечером раздался стук в дверь. Он не сразу понял, что это — в его эпоху никто ни к кому не ходил. Причина была банальна: личные визиты исчезли. На третий стук он с лёгким испугом подскочил к двери. На коврике с номером капсулы стоял сосед с пакетом из непрозрачного материала.

— Можно я зайду? — спросил сосед тусклым голосом.

Он отступил на пару шагов и упёрся ногами в край кровати. Сосед вошёл, не закрывая дверь, и достал из пакета бутылку. Бутылка была невероятно дорогой и в ней был крепкий алкоголь.

— Я купил это сегодня. Специально для вас. Не волнуйтесь, я оплатил не только сам напиток, но и его статус — он не повлияет на ваши накопления. Я даже оплатил ваш невыход на работу после употребления.

Сосед аккуратно поставил бутылку на столик и вышел, закрыв за собой дверь.

Утро началось как обычно. Всё изменилось, когда он вышел из капсулы. Его дверь располагалась напротив огромного окна, сквозь которое он иногда видел городскую суету. Хотя облака почти всегда скрывали вид, а сама суета его не интересовала.

Окно оказалось открытым. Он даже удивился — оказывается, оно открывается. На подоконнике, спиной к городу, стоял сосед. Его лицо сияло, взгляд был ясным, он улыбался.

— Сегодня у меня «Самый счастливый день», — неожиданно, почти торжественно произнёс он. — И я знаю, что такое Парадиз!

Он поднял руки над головой и откинулся назад.

День прошёл, как всегда. Никак. Вернувшись в капсулу, он первым делом увидел ту самую бутылку. Под ней лежала записка, написанная от руки. В ней было всего пять слов: «Я знаю что такое Парадиз». Без запятой. Одним текстом.

Впервые в жизни он напился, не думая о том, сколько баллов будет списано с его пенсионных накоплений. Ему вдруг стало абсолютно всё равно.

На следующий день его вызвали в Департамент. Он читал, что раньше департаментов было множество и каждый решал свою задачу. Теперь же Система достигла такого уровня, что все ведомства слились в одно, и любой чиновник мог решить любой вопрос.

Беседу вёл живой человек — знак исключительной важности. Разговор был проникновенным, образным, длился почти час. Невероятная роскошь. Хотя суть сводилась к нескольким перемешиваемым смыслам: «Мы понимаем, что вы огорчены (испуганы, подавлены и т. д.). Такое случается. Мы внесли срочные поправки в программы отслеживания ментального здоровья. Уверены, что через пару дней всё стабилизируется».

Он кивал, возможно, даже улыбался. Но внутри происходило главное — осознание. Выходя из уютного кабинета, он понял: он не хочет на пенсию. Он не хочет в Парадиз. Почему? Он пока не знал.

Но цепь событий — от детства до сегодняшнего дня — привела его к парадоксальному выводу: он не знает, что такое Парадиз, несмотря на бесконечные разговоры о нём и ничего не знает о Четвёртой фазе.

Но он точно чувствовал: Парадиз — это **не то**, что ему внушают.

Задержавшись у лифта, он повернул к лестнице — анахронизму далёких лет — и прошёл все восемнадцать этажей пешком. Он выбрал «странность». Она, странность, не приветствовалась, но и не запрещалась. А для него странность — это путь к пониманию. И, возможно, к действию. Какому — он пока не знал. Его странности легко вписывались в последствия шока от гибели соседа и позволяли начать другую жизнь вне подозрений.

Первым шагом в странность стала медитация. Нет, он не верил, что она принесёт веру или спокойствие, как имели в виду в Департаменте. Но она дала ему главное — возможность легально думать. Столько, сколько нужно. Без лишних вопросов со стороны.

С первого и до последнего дня, с точностью атомного стандарта частоты, он приходил в парк релаксации, садился на пушистую ярко-зелёную траву и думал, думал. Размышлял. Разбирал. Планировал. Впереди у него была вся жизнь. Без четвёртой фазы и без Парадиза.

Глава 3

Первая странность, которой он обзавёлся, — отшельничество. На удивление, стать отшельником в муравейнике города гораздо проще, чем кажется. Присмотритесь: мимо вас проходят сотни и тысячи людей со своими горестями и радостями, победами и поражениями. Счастливые, не очень счастливые и абсолютно несчастные. Но вы не нужны никому из них. Главное — «двигаться в потоке». И если ваше движение никак не противоречит их потоку, то вас никто не заметит. Если вы чёрный или белый — вас сомнут. Если серый — то вас нет. Он стал серым. Как большинство.

Он понял, что, обзаведясь привязанностями — друзья, жена, дети, — он не сможет сделать то, что задумал, не причинив им боль: отказаться от Парадиза. Не это ли мучило отца? И не это ли было целью отца, когда тот учил его, казалось бы, всему подряд, не связанному между собой?

Он вздохнул, но глаза так и не открыл. Оказалось, что вот так просто валяться в постели — это здорово. И здорово вспоминать всё: хорошее и не очень. Хотя в его жизни всё было скорее хорошее. Кроме одного — сознательного одиночества.

Дав окружающим привыкнуть к своему одиночеству, он стал космическим путешественником. Нет, не в том смысле, что надел скафандр и ринулся в бездну. Надо отметить, в эту бездну человечество уже не погружалось лет сто пятьдесят. Просто в космосе болталось множество спутников, и один из сервисов предлагал погрузиться в 3D-объективность, используя взгляд из космоса. Но это было не простое убивание времени за рассматриванием безымянных гор или полуразвалившихся строений. Для начала задуманного ему была нужна привязка к точке на местности.

Кроме прочего это было и чертовски любопытно. Детализация картинки была такой, что вы запросто могли бы рассмотреть божью коровку на травинке. Но здесь он впервые столкнулся с молчаливым сопротивлением Системы. Со временем он научился отличать реальную реальность от виртуальной. Он научился задавать маршруты своего путешествия так, чтобы краем глаза коснуться Города. Он научился вычислять тех коллег-путешественников, чьи общедоступные тропы несли хоть толику информации, которая была ему необходима. Феноменальная память позволяла не только отбрасывать всё ненужное, но и из отдельных кусочков формировать карту Города и его окрестностей почти на сто километров вокруг. И вот наступил момент, когда последний осколок лёг в пазл. И это было глубочайшее разочарование: посреди карты было огромное размытое пятно. К краям за размытостью начинали проступать элементы обычного рельефа, но где заканчивается город, он так и не смог определить.

Потерпев, казалось бы, сокрушительное поражение, он не бросил путешествия. Как максимум, это его бы выдало, или, как минимум, поставило бы под удар.

Нужно было думать и нужно продолжать подготовку к Самому лучшему дню. Вывод, который он сделал из попытки составить реальную карту небольшого участка планеты: Система что-то охраняет и что-то недоговаривает. И если путь за пределы города невозможно проложить снаружи, его надо построить изнутри.

Он попытался. Оказалось, что, несмотря на огромную массу подробных планов и карт исторических частей Города, парков развлечений и растений, кварталов для мужчин и для женщин, они между собой просто не пересекались. Точнее — не стыковались. Даже два физически рядом расположенных объекта на картах практически не имели общих границ.

Так он обзавёлся очередной странностью. К странности космических путешествий добавилась странность пеших походов.

По карте, которую он составил на базе «космических» странствий, он определился с направлением. Из десятка вероятных путей он выбрал единственный: серый, блёклый и неприятно неудобный. Остальные были либо действительно невозможными, либо слишком привлекательными, как сыр в мышеловке. Хотя что такое сыр, он мог только догадываться, а вот что за зверь мышь, которая клевала только на сыр, он даже не представлял. Теперь нужно было определиться с направлением изнутри.

Теперь каждое утро выходного дня он выходил рано из дома, садился, казалось бы, в любой выбранный наугад общественный бас и отправлялся в путь. В басах не было сидений, и это опять же было на руку. Он становился, взявшись за поручни, к огромному окну и просто смотрел перед собой. Со стороны это было похоже на пустой взгляд в пустоту. Но на самом деле мозг продолжал трудиться с неутомимостью, с которой электроны вращаются вокруг ядра. Он выходил на «случайной» остановке и брёл «наугад». Хотя все эти случайности были просчитаны настолько, насколько это можно представить.

Чтобы не вызывать подозрений, он изображал заинтересованность в поиске домов с эллипсовидными фронтонами. Такие дома встречались крайне редко, и это его устраивало. Он даже открыл свою страничку в сети, и неожиданно у него появились подписчики. Они не только восторгались или хаяли, но иногда даже выкладывали координаты очередного шедевра. Под координатами, естественно, подразумевались не точка на карте, а способ добраться. Не использовать такую внезапно появившуюся возможность было бы просто глупо.

Сотни поездок — и опять не тот результат, который планировался. Всякий раз, когда он начинал приближаться к границе города, он натыкался на заборы, ограждения и предупреждения. Нет, эти препятствия не были похожи на препятствия из одной старинной книги: «Стой, проход запрещён!» или «Мины!». Таблички были добрыми, почти ласковыми, с пиктограммами, а порой и подсказывали, как можно связаться с теми, кто эту табличку повесил на заборе. Но в конце концов они означали то же, что и сотни лет назад: проход закрыт. Связываться, конечно, он не стал, так же как не обращал внимания на появление маленьких дронов, которые начинали его преследовать перед появлением преград. Ведь он честный гражданин, и поэтому он их просто не видел.

Кроме отрицательного результата были и положительные моменты. У него была подробная карта практически трети города, и он пришёл к выводу, что Парадиз не нравится не только ему, или не нравился его отцу и соседу, но и ещё кому-то.

Очередной странностью стало его увлечение диггерством. Он исходил из простой мысли: такой огромный город не мог не иметь подземных ярусов. Согласно официальной истории, Город существует на этом месте уже несколько тысяч лет и тщательно охраняет своё прошлое. Значит, что-то от него должно было сохраниться. А если на поверхности всё оказывается не старше десяти–пятнадцати лет, то прошлое, по его логике, должно было скрываться под землёй.

К этой странности он подошёл уже с большей ответственностью и с более тщательной подготовкой. Начал он скромно — с древней компьютерной игры «Диггер». После этого оказался в клубе «Риал Диггер», где по трубам и тоннелям народ увлечённо гонял небольших роботов. После этого он поднялся до «свободного охотника». Он оказался среди тех, кто бродил, виртуально, естественно бродил его робот, по подземным коммуникациям города. Он даже представить себе не мог, что под Городом существует ещё один город, без которого верхний город обречён на вымирание.

Кроме тоннелей пассажирского транспорта землю пронизывали ходы доставки всего и вся. Огромные трубы были забиты кабелями всевозможных видов и назначений. По отдельным трубам неслись воды и нечистоты. Реки и ручейки, оказывается, существовали и такие — были закованы в кандалы бетона и куда-то несли свои бурные потоки.

Но всё это хозяйство находилось под чьим-то строжайшим надзором. Тоннели, ведущие в выбранном для побега направлении, один за другим оказывались заблокированными — когда физически, когда программно. В последнем случае робот просто отказывался двигаться вперёд и, если настаивать, возвращался в исходную точку.

Несколько лет ушло на то, чтобы выйти на уровень «профи». Главное достоинство этого уровня заключалось в том, что ему разрешили модернизировать диггера, а потом и построить собственного. Он старался вовсю и вышел в экстрафинал сплава Диггера по Центральному ручью. Это были незабываемые секунды триумфа. Но главный триумф заключался в том, что он без опаски стал заказывать комплектующие для своего второго подземного я.

В одном из подземно-подводных скитаний он краем глаза зацепил что-то, не вписывающееся в общую картину. Это что-то не поддавалось анализу с наскока и было ни на что не похоже. Но на уровне подсознания он почувствовал: это то, что ему необходимо. И это необходимое было из глубины веков, случайно попавшее на глаза.

Так он стал историком. Изучая всякую историческую ерунду, он краем своего внимания цеплял то, что и было целью «исторических изысканий» — крупицы настоящей истории. Какая разница, какого цвета были панталоны на заднице никому не известного, да и ненужного псевдоисторического персонажа? Откуда этот историк знал, о чём рассуждал полководец перед битвой, которую он проиграл вдрызг? Историческую ценность составляют только две вещи: доказанные факты и кусочки материальной культуры, однозначно принадлежащие той или иной эпохе без всяких допущений.

Встреченная аномалия оказалась входом в давно забытые подземные лабиринты старого города. Даже не старого, а города предыдущей цивилизации — цивилизации, когда только начинали изучать атомную энергию, а искусственный интеллект был пугалкой для всех. В своё время первые строители техногенного мегаполиса мудро решили: надо сравнять только видимую часть города и на этой площадке построить новый город. А вот засыпать старые подземелья было не только нецелесообразно из-за бессмысленности самой работы, но и просто ненужно. Проще было запечатать имеющиеся входы, а если вдруг вход когда-нибудь откроется, то его просто повторно запечатать. Хотя, скорее всего, со временем махнули рукой и на это. Подземный мир был миром роботов, а они абсолютно не любопытны.

Синтезом всех последних лет поиска стал подземный дрон-носитель. Для окружающих, если таковые и были, он был фанатом ползанья по подземным каналам, техническим тоннелям и прочим норам, которые, как кровеносные сосуды, поддерживали жизнь города. Как фанат высокого уровня, он даже получил в пользование техническое помещение, где не только творил, но и складировал найденные артефакты. Точнее, всякую ерунду, которую случай занёс под землю. Главная цель артефактов — сохранение веса дрона-диггера по возвращению.

Теперь с завидной регулярностью он запускал своего диггера в подземный мир и, вооружившись шлемом виртуальной реальности, медленно двигался в кромешной тьме по извилистым лабиринтам минусового уровня города. На счастье, законы физики не менялись вот уже миллионы лет, и поэтому сигнал от дрона к шлему периодически пропадал. Для этого были придуманы мыши, маленькие ретрансляторы сигнала и дрон-носитель. Если вдруг после очередного поворота пропадал сигнал связи со шлемом, диггер возвращался назад, цеплял ретранслятор сигнала и брёл дальше в поисках очередного артефакта.

Но среди ретрансляторов, которые периодически ломались или пропадали в тоннеле, диггер прятал мышей. Мыши были его гордостью. Они были не только миниатюрны и всепроникающи, они были оснащены искусственным интеллектом для поиска ответа на главный вопрос: как далеко за город можно проникнуть по подземным коммуникациям. Алгоритм мыши был построен таким образом, что она двигалась только там, где мог бы пройти обычный неподготовленный человек. Учитывалось всё: размер тоннеля, наличие воздуха, освещённость, аварийный выход и прочее. И ещё одной особенностью мыши было то, что она была как божественный ветер. Сделав своё дело, она погибала. Но перед тем как исчезнуть, она разыскивала точку, откуда сигнал мог быть отправлен на поверхность, и коротким цифровым выстрелом передавала на поверхность пройденный маршрут и последнюю точку подземелья, соответствующую искомым критериям.

Всё ещё не открывая глаз, он неожиданно подумал:

— А может, все его ухищрения по маскировке были на грани фобии? Может, он никому и никак не интересен? Почему он вбил себе в голову, что на пути к старости без Парадиза стоят какие-то препятствия?

Но всё позади. Маршрут построен. Прошедших лет не вернуть. Да и если быть честным, это были увлекательные годы борьбы с противником, в существовании которого ты не уверен до конца. Вместе с тем есть глубокая вера в то, что проигрыш равносилен смерти.

Но хватит нежиться, завтра — «Самый лучший день». И он готов к этому дню. Маршрут до выхода за городом умозрительно пройден неоднократно. В глубине, под центром развлечений, его ждётдрон-мул, загруженный всем, на его взгляд, необходимым для путешествия по подземелью и первых автономных дней жизни.

Он даже не представлял, что его ждёт за небольшим проёмом, появившимся когда-то на месте обрушения старинной кирпичной кладки и плотно закрытым дикой растительностью. Из предосторожности последняя мышь погибла именно здесь, перед плотным лиственным занавесом, так и не узнав, что там впереди…

Однако пора. Он поднялся, как это делал на протяжении всей своей жизни тысячи и тысячи раз. Обтёрся бодрящей салфеткой и аккуратно опустил её в утилизатор. Проверил все места хранения — не осталось ли чего личного? Но вещи были собраны ещё вчера и помещены в изящный контейнер с надписью «Парадиз». Как контейнер окажется там, его не интересовало — таков был ритуал.

Завтрак, идеально сбалансированный по всем возможным показателям, он провёл перед огромным окном информатория, прослушивая последние новости жизни города. Эти новости его никогда не интересовали, но это была часть обязательного ритуала благонадёжности.

Аккуратно переместив остатки трапезы в утилизатор, он, не торопясь, подошёл к выходу и за те мгновения, пока дверь сдвигалась в стороны, молниеносно мысленно пронёсся по маршруту, который проходил сотни раз. Но сегодняшний раз — последний.

Глава 4

Капсула лифта домчала его от выхода из блока до остановки баса буквально за несколько секунд.

Сегодня он совершит свой последний поход тем путём, который проходил сотни, тысячи раз — путь из персональной капсулы до работы. Он будет совершать те же самые действия, что и всегда, добавив толику грусти. Ведь сегодня этот путь он преодолевает в последний раз. Его ждёт Парадиз.

Он зашёл в самый неторопливый бас, который следовал в нужную сторону, и встал возле окна. Последний день в мире, к которому он привык, в мире, который привык к нему. Интересно, о чём думали родители, отправляясь в Парадиз?

Сегодня будет очень медленный и сентиментальный день. Наверное, так и должно быть, и он ничем не должен выдать себя. Всё как всегда — только чуть медленнее, с грустинкой, а возможно, и с непрошенной слезой. Хотя, если честно, притворяться особо и не приходилось.

Последняя остановка — центр времяпрепровождения. Огромное звенящее здание с гостеприимно распахнутыми дверями. Оно трудилось, не останавливаясь ни на мгновение. Любой житель города находил здесь всё, что только можно было представить.

Сначала он прошёлся по аллее, глядя сквозь практически незаметное стекло на зелень трав, яркие краски цветов и невероятные формы листьев деревьев.

Насытившись сине-зелёной гаммой, он спустился в своё любимое кафе. Экран суперреальности изображал море. Он присел за уединённый столик из настоящего пластикового дерева и, прихлёбывая свой любимый настоящий пурпурный кофе, отдающий сладостью перца, вдыхал аромат моря. Сегодня проигрывали тропики — его любимый запах. До начала последнего рабочего дня оставалось более трёх часов. Он почти бесцельно побродил по этажу визуализации и спустился на уровень хобби.

Огромные, отгороженные друг от друга прозрачными стенами зоны были воплощением мечты любого, кто хотел украсить свою жизнь ещё одним смыслом до наступления Парадиза. Он помнил, как мать собрала в специальный бокс своё рукоделие и как торжественно поместила его в контейнер для отправки в Парадиз. Здесь было всё: самонастраивающиеся схемы и роботы-кулинары, зародыши скульптур и интеллектуальные краски. И его любимая зона — «Сотвори робота». Именно в этой зоне для него было важно два момента. Во-первых, у него был собственный шкафчик, где он хранил своего диггера. А во-вторых — здесь, что было редкостью, был живой человек. С ним можно было поболтать о том о сём, не используя ИИ-запрос, поинтересоваться новинками. Да и просто на контрасте «робот — человек» зона смотрелась потрясающе.

Они обменялись парой ничего не значащих фраз, после чего он сказал смотрителю, что заглянул в последний раз. Попросил на завтра определиться со шкафчиком и выслушал в ответ, что через пару лет они обязательно пересекутся в Парадизе.

Забросив за спину рюкзак с оборудованием и с любовью обняв диггера, он грустно улыбнулся смотрителю и отправился на минус двенадцатый этаж — в точку запуска дрона в последнее путешествие.

Лифт с чуть заметным толчком остановился, и приятный женский голос сообщил, что это самый нижний уровень города. Пройдя с десяток маршей по тускло освещённым лестницам, он оказался на небольшой площадке перед тоннелем из первичного бетона. Чёрный зев тоннеля буквально в паре шагов круто поворачивал в сторону — именно это место было точкой старта дрона в темноту подземелий.

Он не торопясь облачился в видавший виды непромокаемый комбинезон, надел шлем контроля диггера и шагнул в тоннель. Небольшой ручеёк, струившийся по дну, сердито прошипел, и они вместе повернули за угол…

Он настроил диггера на стандартный поход, который уже не имел смысла, и, слегка похлопав робота по спине, отправил его в путь. На этом сентиментальная часть дня закончилась.

Теперь он вступал в другую жизнь. Лучше или хуже — он не знал. Но то, что жизнь будет другой, не такой, как ему пытались навязать, — он был уверен.

Пару мгновений спустя из-за угла неслышно вышел мул. Мул был его гордостью. Этот робот был заточен только на одну задачу — вывести его за пределы города. Но выполнить её он был обязан безукоризненно. Специальное устройство гасило случайно возникающие при движении шумы. Система визуального наблюдения передавала в шлем картинку окружающего пространства, а встроенный интеллектуальный анализатор подсвечивал потенциально опасные участки подземелья. Этот же анализатор получал данные костюма и регулировал темп движения. Система подавления источников опасности позволяла глушить радиосигналы, на мгновения ослеплять камеры и датчики, если вдруг такие появятся на пути.

Не мешкая, он двинулся за роботом. Идти было довольно легко — и это даже начинало беспокоить. Но через пару часов окружающий мир резко поменялся. Вместо ровных стен с бесконечными трубами и кабелями, вместо пола, по которому стремился невесть откуда взявшийся ручеёк, его окружил хаос заброшенного подземелья.

Стены стали мокрыми и скользкими. Сползающие по старинным кирпичам капли пополняли некогда беззаботный ручей влагой, и уровень воды поднялся почти до колен. Несколько раз пришлось перебираться через груды какого-то мусора. Идти стало гораздо сложнее, но, как ни странно, и гораздо спокойнее. Это было подземелье первичного города, и вряд ли оно интересовало кого-либо сейчас.

Мул, увешанный непромокаемыми боксами, заботливо поменял очередной кислородный баллон на костюме и продолжил своё неумолимое шествие.

Он потерял счёт времени, двигаясь в абсолютной темноте и петляя только мулу известными ходами. Виртуально этот путь он проделывал сотни и сотни раз. Но ни он, ни его роботы не знали, что ждёт его там, в конце тоннеля.

Поворот, ещё поворот — и… Небольшая лестница возле стены, ведущая к отверстию, затянутому странной растительностью.

От увиденного сердце чуть не выскочило из груди. Хотелось тут же броситься вперёд, туда, где… Но он знал из старинных книг, что многих беглецов погубила именно эйфория.

Он взял себя в руки. Анализатор воздуха светился успокаивающим зелёным светом. Аккуратно сняв шлем, он сделал осторожный вдох. Воздух был наполнен странными запахами и звуками. Он не напоминал ничего из прежнего опыта, но и не вызывал отторжения. За шлемом последовал костюм. Аккуратно сложив экипировку под лестницу, он облачился в комбинезон для похода в неизвестность.

Преодолев десяток ступенек, он на мгновение замер перед стеной из листьев. Зачем-то закрыв глаза, как перед прыжком в воду, упёрся руками в края дыры в кирпичной стене — и рывком высунулся наружу.

— Ну наконец-то, — раздался ехидный шёпот.

Он открыл глаза — и его взору предстала странная картина. Картина, абсолютно не вписывающаяся в то, что он себе представлял столько лет. Он оказался внутри небольшой палатки, а перед ним лежал человек в одежде, утыканной пучками травы, веток и листьев. Человек приложил палец к губам, призывая молчать, и протянул руку.

***

Они сидели в глубокой пещере возле небольшого очага, в котором теплился голубоватый огонёк. Это был вечер вопросов и ответов, хотя говорил только один человек — тот самый, который встретил его у входа.

— Наверное, начнём издалека. Сложно сказать, когда всё началось…

Первое, что удивляет людей, когда они оказываются за городом, — это небо. Во-первых, оно, скажем так, всегда не в том времени. По вашим расчётам вы должны были достичь цели к вечеру, а оказались в палатке в полдень. И здесь нет никаких чудес — в городе сутки длятся двадцать астрономических часов. Нет-нет, на часах всё как надо — двадцать четыре. Но час в городе меньше, чем час за городом. Вот и всё. Зачем? Кто-то решил, что при таком раскладе выше продуктивность… Кстати, значит, и лет вам несколько меньше, чем вы считаете.

Над городом — купол. Купол — это экран невероятной величины, на котором показывают кино под названием «небо». Смена дня и ночи, солнечно и пасмурно — это всё картинки. Вы слышали, что есть такое явление — дождь?

Он кивнул. Это слово часто встречалось в старинных книгах, но он понятия не имел, как это выглядит на самом деле.

— Вот именно, — продолжил встречающий.

Парадиз. Никто не знает, где это и что это. И куда деваются люди. Во всяком случае, за пределами города — километров на двести вокруг — его нет. Да и город сложно назвать городом. Скорее, это формикарий. Только для людей.

Они помолчали.

— А как вас зовут?

Он задумался. Странно, но эта мысль никогда не приходила ему в голову. Действительно, как его зовут? И зовут ли его вообще хоть как-то? Отца он звал Отец, мать — Мать. К нему обращались «ты» или «вы», в зависимости от ситуации. А ещё — «малыш», «милашка», «придурок»… У него был ID. Но у него никогда не было имени.

— Кстати, а в чём ваша ценность?

— В смысле? — не понял он.

— Что вы умеете? В чём вы уникальны?

— Я думаю, память. Я помню всё.

И он рассказал, как с отцом играл в шахматы, как рисовал план города, как разрабатывал побег, как запоминал книги…

— Вот и великолепно! — широко улыбнулся встречавший.

Вам пока надо пройти адаптацию, и вы займётесь тем, что умеете. Остальное — потом. Вы действительно помните книги?

— До запятой. Даже до ошибки и опечатки.

Спустя полчаса он сидел в старом кресле без колёсиков перед странным устройством, состоящим из малюсенького — не больше метра — экрана, микрофона и плитки с буквами.

— Это ваше рабочее место на ближайшее будущее, — проговорил встречавший.

Вы удивитесь — у нас хватает физиков, а вот с лириками…

— Когда вы начнёте?

— Прямо сейчас!

И ему вдруг показалось, что если он не начнёт прямо сейчас, то забудет всё, что так долго хранил в глубинах своей памяти.

— И об имени. Вы не будете возражать, если мы будем звать вас Писатель? Меня, между прочим, зовут Следопыт, — встречавший приветливо взмахнул рукой и скрылся за дверью.

Писатель с каким-то странным волнением подошёл к креслу. Присел. Подвинул кресло поближе к микрофону. Затаил дыхание. И заговорил. Сначала робко, спотыкаясь через слово. Но голос всё креп, речь набирала уверенность, а на экране начал появляться текст:

Бах Ричард.

Чайка по имени Джонатан Ливингстон

Невыдуманному Джонатану-чайке,

который живёт в каждом из нас.

Настало утро, и золотые блики молодого солнца заплясали на едва заметных волнах спокойного моря.

В миле от берега с рыболовного судна забросили сети с приманкой, весть об этом мгновенно донеслась до Стаи, ожидавшей завтрака, и вот уже тысяча чаек слетелась к судну, чтобы хитростью или силой добыть крохи пищи. Ещё один хлопотливый день вступил в свои права…