Обложка Заводские байки

Заводские байки

Алексей Токарев

0% прочитано
Стандартный
Алексей Токарев

Заводские байки

Народное средство

Дождавшись обеденного перерыва, я направился к кофейному автомату. От чая уже начинало тошнить, и я решил порадовать кишки чем-то повкуснее. Пока стоял, ждал, когда аппарат сварит, нальёт, подсластит и подаст, — и услышал разговор, доносившийся из мужской раздевалки за стеной. Узнал голоса.

Один был Дима-механик. Парень двадцати девяти лет, ростом под два метра. Мало что длинный и худой, как шпала, — у него ещё были нарушены пропорции тела. Руки и пальцы на них были чертовски длинные. Здороваясь с ним за руку, казалось, он обвивал твою руку, будто осьминог щупальцами. Сверх того макушку его украшала лысина, обрамлённая от затылка к вискам полоской волос шириной в пару сантиметров. От чего к нему быстро приклеилось прозвище «Цезарь».

Вторым был мой коллега-токарь Семёнов Владимир Ильич. Мужичек на первый взгляд лишённый чувства юмора от слова совсем. Это тучный, невысокий мужчина с солидным пузиком, свойственным человеку шестидесяти лет, с хорошим аппетитом до пивка и сала. Его всегда грузное и серьёзное выражение лица давало безупречный контраст с его настоящим характером. Он не мог пройти мимо кого бы то ни было, чтобы не подшутить. Жёсткость и пошлость шутки для него значения не имели.

И вот эти двое стояли и беседовали в ожидании обеденного перерыва, чтобы пойти в столовую. Разговор шёл о внешности Димы. И Владимир Ильич, зная наивность молодого механика, вёл такую речь:

— Димка, всё спросить хочу, да как-то из башки вылетает, — Протасий Ильич.

— Чего? — ответил Дима.

— Вот. Ты вроде молодой ещё, уж моложе меня, уж точно, а вот скажи мне, — Ильич растягивал слова, — чего ты лысый-то такой? Мне уж седьмой десяток, а вон какая шевелюра, — и действительно у Ильича были густые, каштановые волосы с редкой сединой, — а ты вон как шар бильярдный.

— Ну… а чё я сделаю, — с досадой ответил Димка, — если не растут, как я их… нету и нету, чё поделаешь-то, — Дима слегка гундел при разговоре из-за какого-то дефекта носовых пазух.

— Вооот, — поднял вверх палец Ильич, — я как раз тебе и хотел рассказать, как волосы завести.

— Да нет, не надо, — отмахнулся механик, — парики мне не нужны.

— Какой хер «парик-то»? Я тебе про волосы говорю. Средство есть одно. Работает безотказно.

— Ну-ка? — Димка заинтересовался. — Где купить-то?

— Да не надо ни чё покупать, это народное средство, — он провёл по густым волосам, — видал? Я те говорю: сто процентов поможет.

— Ну давай рассказывай! — Жест Ильича Дима не упустил, и его уже заинтриговало это: у Ильича шикарные волосы, а вдруг и у него так будет.

— У тебя деревня то есть?

— А как же, мать там живёт.

— Ездишь часто?

— Ну так! Каждые выходные.

— Вооот. А фермы там есть?

— Ну есть, свиней держут.

— Неет, свиньи эт не то, — махнул рукой Ильич, — коровы нужны.

— А! Ну так в соседнем селе коров держут на ферме, могу туда съездить.

— Вооот! Видишь, полдела уже есть.

— Ну и чего на ферме надо-то?

— Мёд нужен.

— На ферме что ли? На кой он там? — у Димы глаза от удивления стали как царский рубль.

— Говорю, мёд нужен тебе с собой, — продолжил задумчиво Ильич, — только смотри, чтобы свежий был.

— Ну у матери чать найду. С того года есть ещё.

— Да не. Свежий говорю, чтобы прям вот-вот, хотя бы полгода.

— Ммм, ну у пасечников куплю, если что.

— Вооот. — Ильич кивнул.

— Ну и чё дальше делать?

— На ферму идти с мёдом. Только смотри: ночью идти нужно. Чтобы прям вот темень была. И Луна.

— Луна обязательно что ли?

— А как же! Луна — это очень важно. Средство-то народное. Без Луны никак.

— Так, ладно. А дальше-то чего?

— Лопату не забудь.

— Чего? А она-то мне на хера? Чё я на ферме с мёдом и лопатой делать-то буду?

— Да ты слушай, не перебивай. Вообще могу ничего не говорить — так и будешь всю жизнь зубной щёткой причёсываться.

— Да говори, говори, слушаю я.

— Вооот. — Продолжил Ильич. — Выходишь ты, значит, из дому за темно и на ферму идёшь. Говоришь, у вас свиней разводят?

— Ну да.

— В принципе и свиной пойдёт, — махнул Ильич рукой, — чтобы уж тебе в соседнее село не бегать.

— Так, давай ближе к делу.

— Ну я и говорю. Выходишь, значит, за темно и на ферму. Мёд взял?

— Ну.

— Лопату тоже не забыл?

— Ну, взял, взял, — не выдержал Дима, видимо, уже воображая себя на ферме со всем перечисленным инвентарём, — всё взял, стою на ферме.

— Вооот, — протянул Ильич, — выходи на навозную кучу.

— И?

— И копай.

— Что копать? Червей?

— Какой червь в свином навозе? Ты же не на рыбалку идёшь, а за волосами, — подчёркнуто сказал Ильич, — яму копай.

— Ну и? Глубокую?

— Ну это уж тебе как самому удобно, — пожал плечами Ильич, — хочешь в полный рост, а хочешь так, посидеть.

— Так, выкопал. Что дальше?

— Вооот. Теперь тебе в неё надо забраться и закопаться по шею.

В этот момент я уже еле сдерживался, стоя за стеной, чтобы не расхохотаться.

— В говно? По шею? На хера?

— Ты слушай.

— Ну давай.

— Лысину только не забудь мёдом сперва намазать.

— Мёдом?

— Угу. Мёдом. Только смотри: мёд свежий, он жидкий, может быть, его прям по чуть-чуть наноси. И смотри, чтобы уши не испачкать.

— Чёт я ничего не понял, — вздохнул Дима.

— Чего ты не понял-то? Приходишь на ферму, на навозную кучу. Копаешь яму. И голову — мёдом. Потом садишься и закапываешься в яму по шею.

— И что? В говне и мёде сидеть?

— Угу, — кивнул Ильич, — ждёшь, пока солнце встанет.

— Так ведь…

— Ну да, — оборвал его Ильич, — в говне сидеть надо, что поделаешь? Замерзнуть-то ты не замёрзнешь: навоз преет, там тепло всегда, даже зимой.

— Не понял, это зимой что ли надо делать?

— Да нет, это я так, к слову. Летом, конечно, иначе не получится. Зимой-то какие мухи?

— В смысле мухи? Они тут при чём? — раскрыл рот от удивления Дима.

— Так для волос же. — Ответил Ильич.

— Вообще ни хера не понимаю уже…

— Ну ты тупой, — вздохнул Ильич. — Даром что длинный. Я же тебе объясняю: мажешь голову мёдом. Намазал и зарылся в говно.

— Угу, — кивнул Дима.

— Сидишь до солнышка.

— Угу.

— Утром, как солнце встанет, осторожно вылезаешь.

— Угу.

— Что угу, угу? Заладил как филин. Рукой над головой так вжик! — Ильич махнул по своим волосам пятернёй. — И всё: у тебя волосы.

— Угу… — по привычке кивнул Дима, потом опомнился. — Погоди-ка. Какие волосы? Откуда?

— Ну, дурак… Говорю же: мухи налетят, на мёд сядут. Приклеятся. Ты рукой махнёшь. Они напугаются и улетят.

— И?

— Что и? Мухи-то улетят, а лапки-то останутся. Вот тебе и волосы.

Все ожидавшие обеда и слушавшие этот совет мужики в раздевалке в голос начали хохотать. До слёз. До коликов в животе.

Всё это Владимир Ильич говорил тоном читающего энциклопедию ректора. Ни намёка на смех на его лице не было. Даже лёгкая улыбка не проскользнула на губах. От этого было ещё смешнее. И его последняя фраза, брошенная перед выходом из раздевалки, добила хохочущих окончательно.

Он остановился на пороге, заложив руки за спину, повернулся и, проведя одной рукой по густым волосам, сказал:

— Пользуйтесь. Совет хороший.

Приступ страсти.

В один из дней проснулся я с болью в шее. Такие жуткие прострелы, что головы не повернуть, плечами не пошевелить. Деваться некуда, на работу надо ехать. Так я с такой бедой сел в машину и поехал.

Работать было тяжко. От перенапряжения воспалённых мышц, связок или чего там ещё — боль перешла от шеи на всю спину и плечи. По итогу работал словно в гузно швабру сунули, причём стороной, куда тряпка надевается.

Таким вот, на одном из перекуров, меня и застал дядя Толя, слесарь-наладчик с соседнего цеха. К нам пришёл он по делам и пришёл покурить, пока ждал начальника снабжения.

— Ого, чего это тебя так скосоебило? — удивлённо спросил он.

— А бог его знает, — ответил я, держа трубку в зубах и сидя на стуле, будто меня к нему пристегнули. — Где-то, видимо, продуло.

— Думаешь? — с сомнением сказал он. — А может, сердце?

— Сердце-то тут при чём? У меня шея не «волокает», сердце тут каким боком?

— Ну! Не так скажи. — Он сел рядом. — Бывает, знаешь ли.

— Как?

— Э-э, брат. — Он достал папиросу «Беломорканал», смял гильзу гармошкой. — Дай-ка спичку.

Я с трудом вынул зажигалку и еле протянул ему. Прикурив, он выпустил облако дыма. Задумался, а через минуту выдал:

— Бабу как-то навещал. — Закинув ногу на ногу, сказал он и улыбнулся воспоминаниям. — Эх, горячая была… Вот меня тогда бабахнуло так, что я думал: мне кранты.

— Чё, так страсно было?

— Ну и это тоже…

Вечер быстро перешёл в ночь, хотя часы показывали ещё только семнадцать сорок шесть. Зимой темнеет быстро. Особенно когда снега нет. На улице был тёплый для декабря ветер. Термометр показывал плюс шесть. Как одеваться — было большим вопросом.

Толя собирался в гости к своей подруге Инне. Оделся по-осеннему. «Полегче оденешься — быстрее разденешься», — подумал он, натягивая и поправляя тёплую кепку.

Приглашение поступило неожиданно. Только зайдя домой, он застал звонящий телефон. Успев схватить трубку, он услышал знакомый женский голос, говоривший томным шёпотом:

— Толя? Это ты?

— А ты куда звонишь?

— Толе.

— Ну так кто же должен ответить-то? Кто это?

— Толь, ты не узнал что ли? Инна, я. Помнишь?

— Ох… Не узнал. — Сменил Анатолий раздражение от вопросов на неуклюжую игривость. — Теперь да, узнал. Что-то случилось?

— Да. — Голос даже через трубку выдавал пылающую женскую страсть. — Моего в командировку отправляют от правления. Два дня его не будет. Я про тебя вспомнила.

— Ого. Два дня за счёт конторы — везёт. А чего ты вспомнила-то про меня?

— Толь, приезжай, а? Мне одной скучно…

— Ну, чай, подругу позови.

— У меня бар, Толь. Приезжай? Я тебя ласкать буду, как мужа никогда не ласкаю.

— Кхм. — У Анатолия аж в горле дыхание перехватило. — Ну, давай. Приеду. Чё не приехать-то. Только помоюсь и к тебе, ага?

— Жду, Толь. Давай быстрее, только… а то я вся горю уже. — Послышалось шуршание, будто трубку облизали.

Анатолий повесил трубку и поправил «перчик» в штанах.

— Дура баба, — пробормотал он. — Мужик есть богатый, а её на водилу тянет. Ай, по хрен. С меня не убудет. Он пошёл в душ.

Выйдя распаренным и красным как рак, он начал перебирать чистые вещи, выбирая, что надеть. Решив не тратить время на наряды («всё равно надеваться»), он обошёлся без рубашек. Натянул тонкий свитер, застегнул брюки и ремень. Порылся в носках, нашёл те, что были менее «стоячие» и без дыр. «Ну и ладно, что один чёрный, другой синий, — подумал он, глядя на ноги. — Если с этой стороны смотреть, то и не сильно заметно». Надел осеннюю куртку и ботинки, поправил кепку.

Подумал: «За цветами заскочить?» Вынул бумажник, там лежала мелочь. «М-м-м. Разве что на пиво. Ладно, перебьется». Он сунул кошелёк во внутренний карман куртки и вышел в подъезд. Запер дверь. Вызвал лифт. Пока стоял, подумал о предстоящем вечере, почувствовал неудобство в штанах. Сунул руку в брюки и снова поправил «перчик». Лифт открыл двери.

Выйдя на улицу, он поежился. Ветер усилился, стал холоднее. Может, из-за того, что он не успел обсохнуть и остыть, — он чувствовал, как ветер задувает ему за шиворот. Шагая по тёмной улице дворов к остановке, Анатолий думал, что зря так легко оделся. «Вчера на погрузчике задрог. Сейчас вот ещё: из душа на холод… Как бы не заболеть…»

Ждать трамвай пришлось недолго. Десять минут езды на холодном и твёрдом сиденье окончательно дали ему понять, что он зря так оделся. До дома Инны нужно было пройти вглубь района. Благо тут фонари горели — не то что у его дома. Однако ветер тут был сильнее и пробирал до костей. Он был влажный, холодный, а ещё, для полного комплекта, пошёл мелкий противный дождь.

Когда Инна открыла дверь, на пороге стоял Анатолий: мокрый, продрогший и в грязных до колена брюках.

— Боже мой! Ты где лазил? Заходи скорее, пока не заболел, — огненно-рыжая женщина с красивыми формами втащила Толю в квартиру.

— Да погодка-то чё-то прямо испортилась, пока шёл, — ответил он, снимая промокшие ботинки. — Ещё и после душа сразу вышел.

— Сейчас будем тебя лечить, — женщина игриво заулыбалась, затащив Толю в спальню и толкнув его на кровать. — Я знаю очень действенное лекарство.

Брюки и свитер упали на пол. Анатолий остался в одних трусах и носках разного цвета. Инна села на него сверху, склонилась над ним. Он почувствовал аромат духов, от которых у него всегда трепетало сердце и «наливался кровью инструмент». Он обхватил её руками, пытаясь обнять, но она отстранилась, убирая их. Игриво показала пальчиком, что нельзя. На лице играла похотливая улыбка. Глаза блестели. Толя уже изнемогал от желания.

Он почувствовал жар внутри себя. Ощущение тесноты отозвалось в трусах. Инна, сидя над ним, расшнуровала коротенький халатик и, распахнув, явила его жадному взору шикарное тело тридцатилетней женщины. Её красивую и пышную грудь подчёркивал новенький чёрный бюстгальтер с тонкими бретельками. Руки Анатолия обхватили манящие округлости и начали медленно и нежно их сжимать. Инна издала сладкий вздох, запрокинув голову. Она сунула руку себе за спину — и раздался тихий звук застёжки. Тёплая и приятная на ощупь ткань упала на грудь Анатолия. Руки нащупали две маленькие набухшие от желания «горошины». Пальцы осторожно гладили их подушечками, чтобы не причинить боль. Протяжный, наполненный страстью стон вырвался изо рта Инны. Она страстно встряхнула головой, растрепав рыжие волосы. Толя изнывал от желания. Внутри горел огонь. Почему-то больше с левой стороны.

Женщина встала с него и выключила свет. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь светом уличных фонарей, высвечивавших силуэт с манящими очертаниями. Анатолий услышал шуршащий звук. Инна избавилась от халата. Он почувствовал, как его трусы съехали к коленям, и «перчик» ощутил приятную свободу, расправляясь на всю длину. Горячее дыхание в промежности вдруг превратилось в сладкий плен для «прибора». Он чувствовал неземное блаженство, которое Инна ему дарила. Рукой он нащупал её волосы. Они приятно щекотали ноги и живот. Женщина довольно замурчала. Толя нашёл руками её грудь. Она чуть подвинулась, чтобы руки могли полностью охватить её округлости. Он нащупал твёрдые, как два камешка-горошины, и начал их сжимать, слегка скручивая. В ответ он ощутил, как его «стержень» погрузился в тёплый влажный плен до упора. И что-то мягкое и тёплое влажно касалось его «бубенцов».

Чувствуя скорое приближение кульминации, Инна решила порадовать и себя. «Поршень» Анатолия был извлечён из объятий нежного и влажного.

— Иди ко мне, Толя. — Жадно потянула она его за руки, взгромождая на себя и удобнее устраиваясь под ним, разводя ноги.

При этом Толя ощутил неприятный укол с левой стороны. Будто в мышцу вонзилось что-то тонкое и острое. Но когда он почувствовал её влажный жар своим «прибором», то забыл про спину.

Стены комнаты потрясли стоны блаженства, слившиеся с мужским низким порыкиванием. Анатолий двигался, вколачивая в Инну свою окаменевшую от желания плоть. Она стонала, и Толя чувствовал, как её наманикюренные ноготки впились ему в спину.

Вот уже подступал момент истинного блаженства и восторга. Вот-вот Анатолий должен был взорваться фейерверком блаженства…

Но он замер. Не от того, что достиг пика. Он замер, а Инна сама уже двигалась, заталкивая часть Анатолия в себя. А он не дышал, стоя над ней на вытянутых руках.

— Толь, ты что, всё? — разочарованным тоном спросила Инна. — Толь, ты всё? В меня что ли? — Разочарование смешалось со злостью и страхом. — Толь, ты чё наделал?!

Толя не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. Если бы горел свет, Инна бы увидела его покрасневшее от натуги лицо и тело. Сильный, невообразимый, острый как нож, как удар плети, спазм скрутил всю левую сторону Анатолия. Женщина поняла, что что-то не так. Осторожно столкнув «напарника по удовольствию» на бок, на кровать, она поспешила зажечь свет.

— Толя! Толенька! Что с тобой?! Дыши, дыши, милый! Толенька, чем помочь? — Она заметалась в панике.

Не зная, что делать, первая мысль, что ей пришла в голову, — звонить мужу. Вторая мысль перебила первую. «Какому там хрену мужу?! Что я ему скажу? „У меня любовник умирает в нашей постели, что делать, приезжай?“ Дура. В скорую. Точно. Быстрее!» Циферблат на диске телефона сделал два оборота.

— Скорая, слушаю вас. — Раздался усталый и безразличный женский голос в трубке.

— Девушка! Здравствуйте! Быстрее скорую на Плешкова, 38. Мужчина, 34 года, плохо стало.

— Что случилось? — Раздался из трубки голос, лишённый сочувствия.

— Не знаю, кажется, сердце. Скорее, пожалуйста.

— Информацию передадим. Ожидайте.

— Сколько? Что сейчас мне делать?

— Ожидайте. Скорая выезжает. — Беспощадные прерывистые гудки оборвали разговор.

Спустя примерно пятнадцать минут зазвенел дверной звонок. От этого у Анатолия аж в жар бросило. Ещё бы: в чужой постели, с чужой женой, в одних носках разного цвета. Даже не скажешь, что он сюда трубы чинить пришёл. И так всё видно.

Инна открыла дверь. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти. Он смотрел на неё, выдавая удивление лишь одной поднятой бровью.

— Сколько лет на выездах, а так радушно впервые встречают. Женщина, вы бы оделись. — Он прошёл в квартиру.

Инна только сейчас сообразила, что до сих пор без одежды. В панике из-за произошедшего она забыла про это.

— Где больной? — Голос доктора не отличался эмоциями.

— Там, в спальне, — указала Инна, прикрывая ногти руками, и шмыгнула в комнату, чтобы накинуть халатик.

Врач вошёл в спальню. На кровати, раскинув руки, лежал Анатолий, с трудом делая хриплые вздохи.

— Что случилось? — Он надевал на руку Анатолию манжету тонометра, затем — стетоскоп.

— Ну… — начала смущённо Инна. — Вроде как… во время этого… он упал.

— Хмм. — Врач усмехнулся. — Это ещё повезло. Если быу меня упал во время "этого", жена бы убила насовсем. А тут — так, лёгкий нокаут.

— Не «он упал», а… ну, в общем, он потерял сознание. И упал. — Инна покраснела.

— Я так и понял. Просто пошутил, — Врач светил фонариком в глаза Анатолию. — Вы меня слышите? — обратился он громким голосом к Анатолию. Тот кивнул.

Врач проверил пульс, прощупал шею и плечи, осторожно повернул его на бок, ощупал спину.

— Ну, всё ясно. — Он закрыл чемоданчик. — Машину водит?

— Он водителем на заводе работает, — ответила Инна.

— На погрузчике, — простонал Толя.

— Ну, вот и «доездился». Были сегодня переохлаждения?

— Дома… в душе был. Потом вышел. На улице под дождь попал. — Толя говорил с трудом.

— Короче. Застудил ты, друг мой, мышцу. Это не сердце, а межрёберные мышцы и раздражение межрёберных нервов. Проще говоря — межрёберная невралгия. Переохлаждение, неудобная поза — классические триггеры. Боль идёт по ходу нерва, — врач провёл пальцем по спине Анатолия, поясняя причину, — от позвоночника к грудине, может локализоваться слева и очень сильно напоминать боль в сердце. При глубоком вдохе усиливается, так же при повороте корпуса, при нажатии на конкретную точку между рёбрами. — Он открыл чемоданчик, достал шприц и ампулу, посмотрел на Инну. — Муж когда вернётся?

Женщина покраснела до кончиков рыжих волос.

— Послезавтра. А вы…

— Я тридцать лет на вызовах. Это не первый подобный случай в моей практике. — Он смазал спиртовой ваткой правую ягодицу ближе к пояснице и сделал укол. — Завтра сможете ходить. А пока — полный покой и сухое тепло.

Дядя Толя затушил сигарету о край урны.

— Вот так вот «покувыркались», — хохотнул он.

— Да уж. Есть что вспомнить и внукам рассказать, — усмехнулся я.

— Во-во. Один урок я усвоил...или два... Короче: если жена чужая — то лучше в номере, от греха, как говорится. А второй… ну, если такое повторится: пусть она сверху, а ты лежи и не напрягайся.

Он развернулся и со смехом ушёл. Я лишь проводил его взглядом.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге