Зарисовки из жизни средневековья
Отец
- Папка! Папка вернулся!
Марыська опрометью бросилась в прихожую и прижалась к отцу всем телом. Тёплые, ласковые руки легли ей на затылок. От папки вкусно пахло дымом и чем-то ещё родным и тёплым. А ещё папка никогда не возвращался без подарка. То печёное яблоко в меду, то горсть слив, необычайно крупных и вкусных. На этот раз перед её носом возник громадный глазированный пряник. Марыська взвизгнула от восторга и схватила лакомство.
- Балуешь ты её! – заметила мать.
Вроде бы голос строгий, а глаза матери улыбались.
Отец ещё раз ласково потрепал Марыську по затылку и прошёл в горницу. Бережно снял рабочую одежду и переоделся в домашнее.
- К столу, к столу! – позвала мать, – вечерять пора!
Ужинали скромно, но сытно. И мать – мастерица! – умела так приготовить самые обычные блюда, что хотелось есть и просить добавки. Марыська уплела шесть оладушков и окончательно обессилела. Фу-у! Больше не влезет! Или ещё одну попросить?
- Нет! – окончательно решила она, – Не войдёт в неё ещё одна оладушка. Нипочём не войдёт!
- Марыська, спать пора! – позвала мать, взбивая подушку, – Живо!
Марыська быстро разделась и юркнула под одеяло. Хорошие девочки должны быть послушными.
- Молодец, – похвалила мать, – Теперь закрывай глазки и спи.
- А сказку? – закапризничала девчонка, – Хочу сказку!
Отец улыбнулся и подошёл к постели. Сел рядом. Марыська счастливо замерла. Сейчас отец расскажет что-то новое и необыкновенное! Ни одна сказка отца не повторялась. Хотя начинались они все одинаково: «Жил-был на свете еретик. И был этот еретик коварнее всех прочих, хитрее всех остальных еретиков …». И в животе холодело и замирало, а вдруг этот еретик окажется и вправду хитрее всех? А вдруг он погубит весь мир божий?
Нет! Все сказки кончались хорошо. Как бы хитрые еретики не пытались всех обмануть, как бы они не ловчили, всё равно их всех ловили и наказывали по заслугам.
Такая уж у папки работа!
Капитан
Капитан грохнул по столу кружкой. Дрянное вино! Дрянная посудина! Дрянной экипаж! Сейчас распахнётся дверь в каюту …
Додумать он не успел. Дверь в капитанскую каюту распахнулась и в неё шагнул старший помощник. Уже хорошо. Было бы хуже, если бы ворвались матросы.
- Сэр! – почтительно начал старпом, – Вы вероятно догадываетесь, с чем я пришёл. Команда волнуется. Команда требует вернуться.
- Да вы что?! – вспыхнул капитан, – После стольких трудов? После стольких потерь? Вернуться? Из-за чего? Потому что кто-то струсил?!
- Сэр! – старпом был вежлив, но твёрд, – Напугана вся команда. Признаться, и офицеры напуганы. А вы сами сэр? Вы не боитесь?
- Ну-у … – капитан растерялся, но быстро пришёл в себя, – Я тоже испытываю тревогу. Но я умею держать себя в руках!
- Значит, вы железный человек! – подольстил старпом, – Однако не все такие храбрецы, как вы, сэр! Подумайте сами: мы шли по океану долгие месяцы и океан был океаном. Всё было привычно. А сейчас?! Я молчу о летающих рыбах! Хотя, вряд ли это создания господа нашего! Я молчу о морском змее, которого с завидным постоянством вперёдсмотрящие замечают прямо по курсу уже третью неделю. Но, океан начал течь, как река! Сэр, подумайте сами, почему океан начал течь и куда он течёт? И вы согласитесь сэр – мы приблизились к краю Земли! И океан стекает за край!
- А если это не так? – хмуро бросил капитан.
- А куда же?! Куда же тогда течёт океан?! Не в горы же он ползёт? Нет, сэр, против фактов не попрёшь! Если вода куда-то течёт, то она течёт всегда вниз! И если мы немедленно не повернём назад, и нас туда же утянет! Прошу прощения сэр, но команда на грани бунта. Я не могу поручиться ни за что, если вы откажетесь возвращаться! Ни за вашу жизнь, ни за вашу честь! Я знаю вашу непомерную отвагу, сэр, я знаю, что вы не дорожите жизнью, но быть обесчещенным взбунтовавшимися матросами …
- Что же вы требуете? – устало спросил капитан. Ему внезапно стало всё равно.
- Сэр, команда требует одного – повернуть назад. Прочь из этого страшного места. Домой. И я гарантирую вам повиновение команды.
- Мы же не дойдём обратно! – снова вспыхнул капитан, – Без пополнения запасов пищи и воды мы не сможем вернуться! Мы все сдохнем из-за вашего ослиного упрямства!
- Господь защитит нас! – ответил твёрдо старпом и лицо его закаменело, – Господь не допустит смерти верных рабов своих!
- Идиоты! – подумал капитан с отвращением, – Господи, какие же они идиоты!!!
Однако, выхода действительно не было. Капитан вновь отхлебнул глоток дрянного вина и отвернувшись, хрипло выдавил:
- Хорошо. Передайте команде, что мы возвращаемся.
Корабль продолжало увлекать североатлантическим течением Гольфстрим. Всего в двух днях пути прямо по курсу находились, такие недостижимые, Малые Антильские острова.
Диспут
Воскресным вечером площадь заполнялась народом. Нет, сегодня никого не вешали, не бичевали и не колесовали. Сегодняшний вечер должен был быть скучный. И магистрат разрешил местному университету проведение диспута. Под надзором епископа, разумеется. Городские чиновники подсуетились и на площади появился помост. Нет, он не попадёт в статью «неоправданные расходы», он пригодится в следующее воскресенье, когда будут прилюдно проводить процесс аутодафе с группой еретиков.
Посередине помоста установили высокий стул с подлокотниками, больше похожий на трон, для епископа и пару лавок для его помощников. С обоих сторон помоста сделали небольшие барьерчики, из-за которых должны были выступать диспутирующие. Барьеры сделали подальше друг от друга, наученные горьким опытом. Ибо господа студиозусы, войдя в раж от полемики, частенько схватывались врукопашную, пытаясь отстоять свою точку зрения любыми способами.
Его преосвященство господина епископа возвели на помост, бережно поддерживая под руки, и помогли усесться на стуле. Ближайшие помощники выстроились сбоку и чуть позади. Епископ обвёл собравшихся ласковым взглядом и махнул платочком. И тотчас же с одной стороны помоста показался один из диспутирующих. Высокий, худощавый, веснушчатый, задиристый.
- Господа! – высоким, срывающимся голосом закричал он, – Я утверждаю, что драконы живут и существуют! Вспомните книгу пророка Даниила! Вспомните: «Был на том месте большой дракон, и Вавилоняне чтили его. И сказал царь Даниилу: не скажешь ли и об этом, что он медь? вот, он живой, и ест и пьёт…».
Капитан городской стражи с опаской покосился на епископа, нет ли тут крамолы? Дозволительная ли тема для диспута? Как-то более привычно, когда диспутируют о количестве ангелов, которые на кончике иглы поместиться могут. Епископ успокоительно прикрыл веки. Тема любопытная. Требующая знания святого писания. Это хорошо. Пусть диспутируют, а мы посмотрим, чему их там в университете учат.
С другой стороны помоста живо взобрался оппонент. Невысокий, плотный, черноволосый, похожий на молотобойца.
- Это ложь! – громыхнул он густым басом, – Не слушайте провокатора! Дракон сей есть образ диавольский! Образ змия, Адама с Евой совративший! Вспомните откровения Иоанна Богослова: «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную…». А? Что? Кому непонятно столь ясное изложение святого писания?! Дракон, он же змий, он же сатана!
- Тоже молодец, – отметил про себя епископ, – Ну-ка, ну-ка, любопытно, что ему худощавый ответит?
- Да! Диавол принимал образ дракона! Согласен! – возвысил голос худощавый юнец, – Но откуда он этот образ взял? Не сам же он его придумал и сотворил?! Ибо всё, что есть на земле, сотворено господом всемогущим! А значит, есть драконы! Сатана препротивный лишь воспользовался образом твари божьей, созданной нам в устрашение и наказание!
- Молодец, – возликовал про себя епископ, – Прекрасная доказательная база!
- Ха-ха! – не растерялся низенький, – Всем известно, что до проклятия божиего, змей был с ногами! Вот и весь образ драконий! Толстый крылатый змей с ногами! А после проклятия такого образа не стало! Нет теперь драконов! Нету!
- Тоже молодец! – обрадовался епископ, – Прекрасная смена растёт! Кого угодно переспорят! Любого, прости господи, сектанта или иного раскольника! Что худощавый придумает?
Худощавый задумался и поднял глаза к небу. И вдруг …
- Берегись!!! – заорал худощавый не своим голосом, – Дракон!!! Летит!!!
Всеобщее «ах!» прозвучало громом, а все головы вжались в плечи и вздёрнулись кверху. Не исключая и епископской головы. С безоблачного неба светило ласковое солнце и не было даже птицы, которую спьяну можно было бы принять за дракона.
- Ага!!! – закричал худощавый победно, – Все головы подняли! Это ли не доказательство! Если бы вы в живых драконов не верили, вы бы наверх и не взглянули бы!
Люди растерянно переглядывались, а епископ внутренне восхитился:
- Гениально! Нет, это действительно, гениально! «Если бы вы в живых драконов не верили, вы бы наверх и не взглянули бы». Это святая церковь непременно должна взять на вооружение! Ради таких моментов и стоит проводить подобные диспуты! Это же … психология! Точнее, психология толпы.
Вот так придут, к примеру, прихожане молить в засуху о дождике, а епископ им: «Не будет вам дождя, маловеры! Если бы вы истинно верили, вы бы плащи с собой захватили!». И каждый – каждый! – в этой толпе почувствует лично себя виноватым и маловером. А вот к примеру, ещё …
Епископ чуть прикрыл глаза и лихорадочно стал продумывать ситуации, когда можно воспользоваться подсказанным способом. Со стороны диспутирующих слышались привычные уху возгласы: «А в третьей книге пророка Ездры …», «А в притчах Соломоновых …», «А в псалмах Давидовых …», но епископа диспут уже больше не интересовал, несмотря на то, что дело там решительно шло к потасовке и мордобою.
Кузнец
Заказчик появился под вечер, как и договаривались. Кузнец степенно вытер руки о фартук, огладил бороду и прищурился. Заказчик тоже торопливости не выказывал, не мельтешил. Такого на мякине не проведёшь. С таким самому надо ухо востро держать.
- Готова работа? – спросил заказчик.
- Готова! – пророкотал басисто кузнец и вытащил из деревянного ящика, стоящего в углу, заказ. Косу.
Заказчик косу принял и внимательно оглядел. Щёлкнул пальцем по металлу. Прислушался. Щёлкнул ещё раз. Кивнул головой.
- Хороша! Видна рука мастера! – похвалил он, – Только … металл на косу пошёл не весь! Должен был остаться!
- Твоя правда! – согласился кузнец и положил перед собой ножик.
Хороший ножик, в меру толстый, в меру длинный. У заказчика в глазах вспыхнул огонёк, кузнец его явственно углядел. Пальцы заказчика ласкательно пробежали по лезвию, погладили рукоять … Ну, что ещё?
- Это весь металл? – подозрительно спросил заказчик.
- Весь! – ответил кузнец с самым честным видом.
- Побожись! – потребовал заказчик.
- Не поминай имени божьего всуе! – не полез за словом в карман и кузнец, – Мы, чай, не в храме, чтобы божиться беспрестанно!
- Побожись!
- Да, вот те … Слушай, чего тебе не хватает? Ты просил косу? Я сделал косу! Хорошо сделал! Ей сносу не будет! А из остатка металла я тебе ножик смастерил. Тоже хороший ножик. Я плохих делать не умею! Бери, да радуйся!
- Побожись!
- Ну, вот пристал, как паутина к мухе! – кузнец сделал вид, что нахмурился, – Говорю же тебе, весь металл извёл! Ты, что, думаешь, сколько металла в горн положил, столько его и вытащил? Как не так! А окалина? А ковка? Да на одной заточке сколько металла ушло!
- Побожись!
Кузнец окончательно насупился и с минуту разглядывал заказчика. Тот взгляда не опустил, тоже хмурил взгляд.
- А, да пропадай ты пропадом! – не выдержал кузнец и вытащил шильце, – На! Забирай! Всё! Вот теперь побожусь, коли хошь!
Заказчик улыбнулся и бережно спрятал ножик с шильцем за пазуху. Поднял весёлый взгляд на кузнеца.
- А теперь и нет надобности! Спасибо тебе, мастер за работу! Сколь я там обещал? Две медяшки?
- Три. Да пару грошей за ножик с шильцем. Тоже, чай, труда потребовали.
- Ну, три – так три! А ножик с шильцем я тебя, мастер, делать не просил. Стало быть, и платить не за что!
- Как так, «не за что»? Да я только угля на пару грошей дополнительно извёл! Не считая своего труда и времени.
- Так ведь я их не заказывал!
- Тогда верни!
- Не-е-ет, мастер! Это моего металла остатки! Чего же я буду добрым металлом разбрасываться?
- Металл, говоришь? Ладно, будет тебе металл! Отдавай шильце с ножиком, я тебе такого же веса подкову дам!
- На что же мне подкова?! У меня и коня нет. Пусть уж ножик с шильцем моими останутся!
- Ну, нет! – кузнец размашисто шагнул к заказчику, так, что тот попятился, – Не хочешь за дополнительную работу платить, бери остатком то, что я сам дам!
- Да ладно тебе горячиться-то! – пошёл на попятный заказчик, – Изволь, грошик добавлю!
- Два грошика!
- Один! Больше у меня с собой всё одно, нету!
- Должен будешь!
- Ну, нет! Так, приятель, не пойдёт! Хочешь грош – бери, не хочешь – не бери, а в долги меня загонять не смей!
- А-а-а! – кузнец размашисто махнул рукой, – Хитрован египетский! Давай деньги да катись отсюда!
Заказчик бережно вытащил из-за пазухи кошель с мелочью и тщательно отсчитал сумму. Кузнец пересчитал её дважды. Хлопнули по рукам и улыбнулись друг другу. Заказчик вышел из кузни и посвистывая пошёл своей дорогой.
Кузнец сперва выглянул в низенькое, покосившееся оконце, потом, как бы невзначай вышел из кузни. Поглядел вслед заказчику, вернулся обратно. И вытащил завёрнутую в тряпицу иголочку. Добрую такую иголочку, по размеру, пожалуй, что и с жало для шильца. Поглядел, вздохнул, размашисто перекрестился. Дорог нынче хороший металл, ой как дорог! Без обмана и не прожить вовсе рабочему человеку. Вот, поди-ка пройдёт лет сто, станет всего у всех много, вот тогда рабочий человек в почёте будет. Тогда заживём! Не сами – так потомки наши!
Монах
Монах был неимоверно толст и дороден, хотя носил обличие нищенствующего ордена францисканцев. Пришёл он в деревню, толкая перед собой пустую деревянную тележку, поздним вечером, когда уже коров по дворам разбирали. Выйдя на площадь монах осанисто перекрестился, повернувшись на восток, и начал проповедь. Темой проповеди монах избрал добродетель воздержанности и усмирения плоти. Сельчане слушали и усмехались.
- А расскажи-ка нам, человек божий, как ты сам плоть усмиряешь? – не сдержался один из слушателей, под общие смешки.
Монах посмотрел на вопрошающего очень серьёзно и так же серьёзно ответил:
- Видно, наказание такое мне господь дал, за грехи мои тяжкие! Ибо дано мне послушание: ходить от села к селу вот с этой тележкой и собирать дары от сердца идущие, ради спасения бессмертной души дарителей! И везде, и всюду я рассказываю, что угодны господу нашему подношения доброхотные от чистого сердца идущие. Воистину угодны! Но, вдесятеро, в сотни раз более угодны богу подношения тайные, когда дарующий скрывает лицо своё. Только от бога ничего не скроется! Всё видит господь наш всевидящий, всё ценит полною мерой вседержитель всемилостивый!
А в результате получается мне соблазн и искушение!
Рассудите сами. Каждый хочет от господа нашего милость получить побольше, и прощение грехов бывших и будущих. Да ещё и сторицей. Вот и несут добрые люди мне дары свои в темноте ночной. И выбирают не горбушку чёрствую, а дары богатые: окорока и колбасы, сыры и сметану, дичь и рыбу всякую. Потому что знают, что воздастся им за это в будущем и тысячекратно, и больше! А мне как быть? По послушанию своему, должен я дары эти в той же тележке братиям отвезти для прокормления их. Напоминаю, орден святого Франциска – это орден нищенствующий! Не подобает монахам нашего ордена вкушать яства, а подобает утолять голод со скромностью. Ну, не могу я, права не имею, везти такую тележку в монастырь! И выбросить не могу! Ибо от чистого сердца подношения! Что же мне делать, люди добрые?! Стыдно признаться, но приходится мне самые лучшие куски … самому поедать, дабы не совращать других своих собратьев. На себя грех беру, чтобы братьев в искус чревоугодия не вводить.
Будь те подношения сделаны днём, я бы с твёрдостию от подобных даров отказался бы! Но ведь несут ночью! Каждый хочет за милость свою получить не десятикратное, а тысячекратное воздаяние! И я каждого понимаю. Только … только каждый раз поутру, когда вижу тележку свою переполненной, сердце моё стискивает тоска и печаль. Ибо за благо для каждого из вас приходится мне расплачиваться своими грехами и провинностями! На себя взваливать тяжесть порока и греха!
Умоляю вас, добрые христиане, войдите в моё положение! Пусть вам не тысяча лет адских мук простится, а только десять, но не приносите яств богатых, не носите их в темноте ночной! А я всю ночь за вас грешных здесь молиться буду! Дабы помыслы ваши очистить. Дабы утром вновь в искушение мне не впасть!
После такого ответа деревенские расходились в большой задумчивости. Каждый оказался перед трудным выбором. И только старик Теффан, как бы про себя пробормотал:
- Он монах. Он свои грехи, авось, отмолит!
И лица сельчан просветлели.
Всю ночь на площади было слышно, как монах распевал псалмы и читал молитвы, да порой тихое шарканье чьих-то ног, а утром, лишь только рассвело, упал монах на колени с громким стоном:
- Опять! Опять, в который раз, наказуешь меня, господи! Опять вижу я, что даруешь людям прощение грехов их, а мне вновь посылаешь искушение и соблазн! Спаси, господи, душу мою!
Чуть не плача, ухватился монах за ручки переполненной всяческим добром тележки и покатил её, стеная, в сторону леса. Деревенские смотрели ему вслед и трудно было понять их мысли, не то сочувствовали они монаху, не то стыдились небывалой своей щедрости.
Едва дорога повернула за околок, к монаху присоединились ещё двое, тоже в рясах, подвязанных белыми верёвками, как у всех францисканцев. Монах покосился на них неодобрительно и проворчал:
- Нехорошо это, братья, одевать рясы монашеские, не будучи монахами! Грех это, как ни крути!
- Про свои грехи больше думай, – развязно ответил один из встречающих, – Пошли быстрее, тебя отец ждёт!
Отец действительно ждал, сидя на пеньке у шалашика. Монах до земли поклонился.
- Здравствуйте, батюшка!
- Здравствуй и ты, – рассеянно ответил отец. Глаза его светились алчным блеском и не отрывались от тележки.
- Молодец! – повернул он наконец голову к монаху, – Умеешь же языком чесать! С детства умел. А больше от тебя и проку не было. Потому в монастырь и отправили. Тебе, когда возвращаться, напомни?
- Через четыре дня, батюшка, – смиренно ответил монах и помолчав добавил, – Впору бы сегодня в путь отправиться. Иначе можно не успеть.
- Успеешь, – отмахнулся отец, – Ещё в одном селе проповедь прочитаешь, и с утра пойдёшь. Ты мне вот что скажи, ты, когда проповедь читал, не впал ли в грех? Ну, скажем, не обманул ли кого?
- Нет, батюшка, – взглянул на отца монах чистыми голубыми глазами, – не обманул. Говорил только истину. Про то, что послушание мне дано собирать подаяние – истина. Про то, что подаяние я везу братиям – истина. Я только не стал уточнять, что это не братьям по вере, а братьям по крови. Нет, батюшка, не было лжи в моих словах …
- Жаль, – огорчился отец, – Мне тут недавно один такой же, как ты, сладкоречивый проповедник все мозги запудрил. Сам не понял, как я у него индульгенцию купил. Если бы ты согрешил, я бы тебе её … продал бы! Ну, да ладно, ложись пока отдыхай, а вечером пойдёшь в другую деревеньку.
- А вы, олухи, чего рты раззявили?! – прикрикнул он на подошедших братьев, – Разгружайте тележку!
Клоун
- Интересно, какой же сумасшедший придумал этот идиотизм, под названием цирк?!
Старый клоун плотнее привалился к тележному колесу и прикрыл глаза. Темнело.
Делать ничего не хотелось. Даже думалось лениво в этом южном городишке, где остановилась цирковая повозка. Зато воздух был прямо медовый. Его хотелось не только вдыхать, а пить вместо киселя.
- Добрые люди сейчас уже поужинали, сидят в трактирах да вино потягивают, –продолжал размышлять старик, – А цирковым даже такой малости нельзя. Для них даже пара глотков вина равносильна самоубийству. Ибо ежедневно каждый из них рискует жизнью. И ошибка с пьяных глаз всего на миллиметр может оказаться последней ошибкой. А как вы хотели? Попробуйте встать пьяным на руки, вверх ногами, на натянутой верёвке!
А работа?! Вы думаете, что у крестьян самая тяжёлая работа? Или у молотобойца в кузне? А как вам по две дневных репетиции, чтобы вечером ещё и выступать? И репетиции не абы как, а в полную силу. Скажем, силач жонглирует гирями так же, как и на выступлении – даже больше. А, уж если на репетиции или на прошлом представлении что-то не так пошло, так это вообще, считай до тех пор, пока майка насквозь не просолится, да раз десять номер на бис не получится, никто репетировать не бросит. Так уж у цирковых заведено, всё должно быть подготовлено только по высшему разряду и никак не ниже.
Зато и на представлении у публики постоянно «А-а-ах!!!» да «У-у-ух!!!». Каждый зритель понимает, что такого никому из них не повторить. Что для такого выступления особая тренировка нужна. Даже, вроде бы для такой простой вещи, как цирковая борьба. Вон сколько могучих мужиков вокруг: и кузнецы, что целый день молотом ворочают, и мукомолы, что по два мешка зараз поднимают, да носят, а кто из них рискнёт против циркового борца выйти? А если и рискнёт, лежать ему на лопатках, к арене припечатанному, под смех зрителей. Потому что у циркового борца ежедневная тренировка не в пример сложнее да тяжелее. Отсюда и упорство невиданное. Клоун вдруг усмехнулся. Он вспомнил, как в городе Туске сорвался с натянутой верёвки канатоходец Ланс и сильно разбился. Местный доктор, пытаясь нащупать обломки костей и сложить их правильно, только бледнел и покрывался испариной. Нечего там было складывать. И цирк, как назло, уже собирался в путь. Вы думаете, что цирк бродячий, потому что цирковым на одном месте скучно, или им нравится цыганская жизнь? Как бы не так! Нет, конечно, есть и такая причина, что выступление зрителям приедается, народу ходит с каждым днём меньше и скоро становится нечего кушать ни людям, ни животным. Точнее, наоборот, сперва кормят животных, а потом людей. Если, к примеру, медведя пару раз не покормить, он может на ближайшем представлении покормить себя сам. Не к радости дрессировщика. Но, эта причина не главная. А главная – это зима. Когда зима приходит, цирк должен быть уже в тёплых краях. Когда зима уходит, цирк колесит где хочет. Вот и тогда цирк торопился в тёплые края. И взять с собой Ланса не было никакой возможности. Решительно никакой. Лансу повезло, его согласилась приютить одинокая вдовушка. Цирковые повздыхали, расставаясь, а делать нечего. Уехали. Сколько же с тех пор прошло лет? Шестнадцать? Семнадцать? Уже и не вспомнить. Только у Ланса теперь восемь детей, старшие трое вполне могут отца в работе заменить. И упорные до невозможности. А чего им не быть упорными, если у них пример отца каждый день перед глазами? Лансу, для того, чтобы утром с постели встать, чуть не час разминаться приходится, да ещё не меньше получаса, чтобы первый шаг сделать. А он не только встаёт и ходит, пока
дети не подросли, он всё хозяйство на себе тащил! Это весь переломанный! Вроде бы уже семейный человек и хозяйством обзавёлся, но каждый раз, когда в Туск заезжает цирковая повозка, Ланс приглашает к себе цирковых, угощает, чем бог послал. А когда повозка уезжает, у него всегда в глазах слёзы. Всегда.
- Дядя клоун, это ты? – послышалось совсем рядом.
Старик приоткрыл глаз. Мальчишки. Шестеро. Самый вредный народ, между нами говоря. Всё-то им надо до последней мелочи докопаться. Как же они его узнали, он же без грима? И без парика. Ах, да, он же в клоунских штанах! Ну, от таких не отвяжешься.
- Да, это я – распрямился он. Ответ прозвучал сухо.
Всё равно у мальчишек глаза загорелись.
- А правда, что все артисты безбожники? – вырвалось у одного. И маленький негодяй тут же спрятался за спины других.
- Почему? – удивился клоун, – Мы все добрые католики ...
- А почему вы тогда такое можете, что другие не могут? – прозвучал из-за спин тот же голос, – Почему через голову прыгаете, и хоть бы что? Душу дьяволу продали?!
- Потому, что тренируемся с детства! – твёрдо ответил клоун, – И начинаем не с прыжков через голову, а сперва полегче чего, а уж потом ... Да чего там! У нас, у цирковых даже свой святой есть, Юлиан Странноприимец! И богородица за цирковых заступается!
- А можно с вами? С цирком? – с замиранием сердца спросил кто-то.
- Сколько же тебе годиков? – прищурился клоун.
- Семь!
- Стало быть, года на четыре опоздал! – клоун улыбнулся, – косточки твои уже не такие гибкие, как для нашей профессии требуется.
- Дядя клоун, – спросил вдруг самый старший из ребят, – А вы ведь на самом деле всё умеете, ну, что другие делают? А падаете и роняете всё понарошку? Правда?
- Правда, – вздохнул старик, – работа клоуна самая сложная. Надо всё уметь, а делать так, как будто не умеешь. Тут ведь вот какая хитрость. Вот берёт, к примеру, жонглёр кинжалы и начинает ими жонглировать. И так у него получается всё легко да ловко, что со стороны кажется, будто и не трудно это всё. Чего там, кинул да поймал! А ведь на самом деле он этому искусству много лет учится. Мало того, всякий раз может произойти ошибка. И останется наш жонглёр без пальца. Как же нам, цирковым, зрителю показать, что это трудное дело? Не зрителя же приглашать! Не приведи господь, зритель поранится! Вот и приходится клоуну как бы пытаться сделать то же самое, но неуклюже. Чтобы зритель видел и сравнивал мастерство и дилетантство. Заодно и посмешить зрителя.
- Дядя клоун, а покажи что-нибудь, только по-настоящему, – загорелся паренёк.
Старик пожал плечами и поднял с земли несколько камушков. Подбросил один камушек. Поймал. Снова подбросил. Поймал. Потом подбросил один камушек и почти сразу другой. А когда ловил первый, из ладони выскочил третий камушек. Так все три камушка и летали по кругу, жонглируемые одной рукой. Старик на ладонь почти не смотрел. Он вдруг вспомнил, что в повозке, почти сразу над колесом, лежит огромная
груша. Если тихонько встать и как бы невзначай протянуть руку под навес фургона ... Да, пожалуй, можно достать грушу совершенно незаметно. Клоун приподнялся с земли на одно колено и летающих камушков стало четыре. Потом клоун ещё приподнялся и камушков стало пять. Ребята заворожено следили за их полётом и даже рты пооткрывали. Клоун встал окончательно и камушки один за другим ссыпались в его ладонь. Рука протянулась к ребятам.
- Ну, кто хочет попробовать так же? – весело спросил старик.
Никто не решился. И так всё было ясно.
- Тогда ещё один трюк! – объявил клоун торжественно и поочерёдно ткнул пальцем
в двоих из ребятишек, – Вот он хочет дать вот тебе подарок!
- Мне? – не поверил один из мальчишек.
- Я? – не поверил другой, – Да у меня и нет ничего!
- Обманываешь! – хитро погрозил ему пальцем клоун и сунув руку за пазуху мальчишки, вытащил оттуда громадную грушу.
- Отдай! Моя! – завопил вдруг тот.
- Да пожалуйста! – не стал возражать клоун, – Бери!
И разжал руку. Рука была пуста.
- А где груша? Где моя груша? – воскликнул жадина.
- Испарилась, – очень серьёзно объяснил клоун, – Потому что ты пожалел поделиться с друзьями. Если бы не пожалел, может и не испарилась бы.
- А я больше не пожалею! – буркнул мальчишка, – Я поделюсь!
- Гм-м-м. Ну, давай ещё раз поищем. Может, она снова появится?
И снова груша появилась у мальчишки из-за пазухи. Делили грушу сосредоточенно и молча. Ровно на шесть одинаковых частей. А потом мальчишки пошли по своим делам. Только самый старший неловко замялся и вдруг протянул клоуну ладошку. В ладошке лежали два гроша.
- Вы эта ... возьмите. У меня отец мельник, мы живём не бедно. Пару грошей всегда найдём, если что. Я же понимаю, что груши за пазухой не растут ... В общем, спасибо вам, дядя клоун! И мальчишка опрометью бросился прочь.
Клоун смотрел ему вслед и думал, что завтра непременно купит новую верёвку для канатоходцев. Старая совсем поистёрлась. - И всё-таки, кто же тот гений, который цирк придумал? – вновь подумалось ему.
Фехтовальщик (бретёр)
- Эй, хозяин! Ещё кружку! – фехтовальщик постучал монетой по столу и, как из-под земли вырос хозяин трактира с кружкой вина. Поставил кружку на стол, схватил монету и снова растворился.
Профессионал. Почти как фехтовальщик. Почему «почти»? Потому что трактирщик нарабатывал навык, рискуя деньгами, а фехтовальщик – жизнью. Вот и вся разница.
Фехтовальщик отхлебнул из кружки, подпёр щёку рукой и задумался. Мысли были невесёлыми. Пора бы позаботиться о будущем. Только вот уже третий месяц заказов не было. Радужные мечты об открытии своей школы фехтования рассыпались ещё месяц назад. Жаль. Он бы смог. Он чувствует, что смог бы. Только надо было … нет, и тогда денег не хватило бы. Загибайте пальцы: землю под школу купи, школу построй, пошлину заплати, оборудование закупи … Одних тренировочных мечей с затупленным краем надо штук пять! А ещё нужны мечи утяжелённые, мечи облегчённые, защита всякая … А, ещё поди-ка взятку придётся кому-то давать. Нет, и тогда не хватило бы.
Фехтовальщик ещё раз сделал хороший глоток и снова задумался. Ему бы три-четыре заказа подряд, он бы тогда поднялся. Он же много не берёт. Только в этом городишке его знает слишком мало народа. Но, с другой стороны, не выйдешь же на центральную площадь, чтобы проорать во весь голос: «За умеренную плату убью любого вашего недруга!». А он готов. Любого. Даже самого благородного сословия. Ибо сам из очень даже благородных. Из графов.
А всё закон майората. Наследство не делится между наследниками, а достаётся целиком и полностью старшему сыну. Старшему. А он третий. Даже, если со старшим что-то случится, перед ним на очереди ещё один брат стоит, который второй. Вот он-то далеко от дома не отъезжает. После смерти отца ушёл в разбойники и крутится где-то поблизости. Всё надеется, что старший или на охоте шею свернёт или на турнире выступит неудачно, так что жизни лишится. Ну, пока тот сына не родил. Тогда второй из лесу выйдет и свои права на наследство предъявит.
Ну и пусть ждёт. Фехтовальщик уехал из дому, не дожидаясь смерти отца. Потому и снарядил его отец достойно. Конь, оружие, снаряжение, всё как подобает. Даже пару золотых монет дал, не пожадничал. Нет, на отца обижаться – грех, если уж кого и проклинать, так это судьбу. Хотя …, пожалуй, и судьбу проклинать не стоит. Иной за всю жизнь и половины таких приключений не испытает, какие фехтовальщик пережил за каких-то восемь лет. Всё было. И битвы, и сражения, и друзья, и женщины, и поединки, и вино рекой … И деньги были, правда тогда ума не было и опыта. Было и безденежье. Был и голод. Были такой голод и такая безнадёжность, что … Лучше не вспоминать. Фехтовальщик помотал головой. Всё было, кроме семьи. Семьи у него не было никогда. А пора уже. По всем законам божеским и человеческим, пора. Пора позаботиться о будущем. А он всё ещё по миру одиноким шляется.
Фехтовальщик вновь поднял кружку и обнаружил, что она пуста. Ещё выпить? А почему бы и нет? Работы на сегодня не предвидится. Фехтовальщик выудил ещё одну монету и постучал ей по столу. Кружка волшебным образом снова наполнилась вином.
- Всё, – твёрдо сказал себе фехтовальщик, – на сегодня это последняя! Иначе и спиться недолго!
И как раз в это мгновение в трактир ввалились ещё двое, уже слегка пьяные. «Золотая молодёжь» – определил опытным взглядом фехтовальщик. Самоуверенные и наглые. Не считающие медяки. И не считающие людьми тех, кто эти самые медяки считает. Кто ниже по положению. Вон тот, справа, вроде как сын городского казначея, а слева … нет, того кто слева не угадать. Ну, по любому – не ниже. Потому что держатся между собой на равных.
Вошедшие окинули взглядом таверну и, не сговариваясь, пошли прямо к столу фехтовальщика. Тот неторопливо выцедил половину кружки и поставил её на стол. Как раз те двое и подошли.
- Хозяин! – заорал тот, что слева, – Вина и закуски! Живо! И протереть тут всё! Развёл грязь, понимаешь! Не трактир, а свинарник!
- И свиней разгони! – поддержал его тот, что справа, недвусмысленно косясь на фехтовальщика. И оба гнусно захохотали.
- Нарываются, – подумал фехтовальщик, – Ну-ну.
Серой тенью появился хозяин трактира с мокрой тряпкой и усердно принялся тереть стол. Занятие совершенно бессмысленное, потому что стол засаливался долгие годы и как тут не три, толку не будет. Тут ножом отскабливать надо, и не один час.
- Господин, здесь опасно!.. – не поднимая глаз, одними губами прошептал отчаянно хозяин и принялся возюкать тряпкой с удвоенным рвением.
- Долго нам ждать?! – рявкнул у него над ухом тот, что слева, – Вина тащи!
- А ты брысь отсюда! – цыкнул на фехтовальщика тот, что справа, – Убирайся прочь, рвань подзаборная!
Фехтовальщик не шелохнулся. Подобным выходкам он перестал вести счёт уже лет пять назад. Сидел себе с каменным выражением на морде, распрямив спину и расправив плечи. Впрочем, он так всегда сидел, даже в одиночестве. Это ему с детства вбили.
- Кому сказано, проваливай! – поддержал друга тот, что слева, и небрежным жестом смахнул со стола кружку с вином. Попытался смахнуть. Кружка была уже надёжно придавлена к столу ладонью фехтовальщика. Тот, что слева, только палец ушиб о глиняный край.
- Ах ты! … – рука левого потянулась к кинжалу.
- Вот это, – негромко, но твёрдым голосом сказал фехтовальщик, – лучший меч в нашем королевстве.
И потянул меч из ножен. Оба приятеля заворожено смотрели как медленно вытягивалась сияющая полоска стали. Полуторник. Он тянулся и тянулся, не позволяя взгляду оторваться от себя. Наконец наружу выскочил кончик и меч тихонько лёг на стол плашмя. Рукоятью в руке фехтовальщика.
- А лучший он потому, – закончил фехтовальщик свою короткую речь, – что он в руке лучшего в королевстве мечника! Не рискуйте своей жизнью, господа!
- Ты нам что, угрожаешь?!! – оторопел правый, – Да я тебя! ...
Договорить он не успел. Прекрасно отточенный меч фехтовальщика уже прижался к его шее. Очень плотно прижался, так, что даже глотать было затруднительно, вдруг шея порежется, когда кадык вверх-вниз движется? Глаза правого пыхнули ненавистью, но от резких движений тот благоразумно воздержался. Не настолько видимо опьянел, чтобы совсем уж забыться. Зато левый серьёзности ситуации не оценил. Он выхватил свой меч и с рёвом бросился в бой. Идиот.
Фехтовальщик легко уклонился от удара и меч со свистом врубился в доски стола. Там и застрял. Левый успел потянуть за рукоять только раз и отдёрнул руку, когда меч фехтовальщика просвистел над застрявшим мечом.
- Ты, негодяй! Ты рубишься в тавернах, но побоишься открытого боя! – выплюнул вдруг из себя слова правый. Вообще-то совершенно несправедливые слова. Рубиться начал как раз не фехтовальщик. Как и задираться. Но, если ему так уж хочется …
Фехтовальщик не торопясь допил своё вино и только потом убрал меч от горла.
- Ну, пошли … если жизнь не дорога! – и резким рывком выдрал меч левого из столешницы.
Едва выглянув из трактира, фехтовальщик понял, что не ошибся. Его уже ждали. Тот, что был слева, выскользнул впереди них и позвал подмогу. Естественно, такие важные господа, как эти засранцы, не могут ездить без сопровождения. Не по чину. Двое матёрых мужиков, упакованных в дорогую кольчугу, стояли, обнажив оружие, возле лошадей. Где-то раздобыл замену своему утерянному мечу и тот, что был слева. А тот, что был справа и вышел вместе с фехтовальщиком, сделал шаг в сторону и тоже потянул меч из ножен, злобно оскалившись.
Фехтовальщик кротко взглянул на небо и мысленно попросил помощи господней. Не для боя, а только, чтобы не убить и не нанести серьёзной раны никому из этих придурков по неосторожности. Крутанул в воздухе обоими мечами, зажатыми в руках. Тут и началось.
В принципе, всё было ясно с первого взгляда. Да, два молокососа, как бойцы не стоили выеденного яйца. Хотя мнили себя птицами высокого полёта. Учили их, конечно, классные бойцы, родители на это денег не жалели, только ученики были … чересчур высокого мнения о себе. Научились паре приёмчиков и возомнили о себе невесть что. С такими же сосунками, как они сами, пару раз пофехтовали и убедились в своей исключительной подготовке. Тьфу! На них стоило обращать внимание только для того, чтобы не ткнули исподтишка в спину. Вот оба их охранника когда-то были серьёзными воинами. Когда-то. Но теперь изнежились, разжирели и, главное, потеряли навык боевой рубки. Хвалиться прошлыми победами они, конечно, могли заслуженно, спору нет, но вот будущими победами им, пожалуй, уже не похвалиться. Разве что, над такими сопляками, как их хозяева.
Ага! Один из охранников сделал неосторожный выпад и фехтовальщик, сделав шаг в сторону вынудил того оступиться, провалиться вперёд. Вторым шагом фехтовальщик оказался в непосредственной близости от атакующего и нанёс сильнейший удар рукоятью в голову, возле виска. Охранник упал не вскрикнув. Минус один.
Мечи лязгали и звенели, сталкиваясь в воздухе, но фехтовальщик слышал не звон, а музыку. Восхитительную музыку, в которой каждая нота была выверена, словно по камертону. Когда фехтовальщик впервые эту музыку услышал, он даже испугался, не сходит ли он с ума. Но теперь для него ничего слаще этой музыки не было. И восхитительнее всего было не только слышать эту музыку, но и управлять ей, словно дирижёр оркестром. Теперь настал черёд мелодии для второго охранника. Звяк, звяк, звяк, пауза, шаг влево, звяк, звяк, шаг вперёд и чуть вправо, вынуждая соперника слегка попятиться, теперь ускоренно звяк-звяк-звяк-звяк, ещё полшага ближе и на замахе противника резкий удар снизу-вверх. Опять же рукоятью. Голова охранника дёрнулась, в шее у него что-то хрустнуло, и второй охранник тоже упал. Минус два. Остались два недоумка. Интересно, убегут или честь не позволит?
Оба остались, хотя и побледнели, а тот, кого фехтовальщик для себя прозвал «левым», попятился назад. Пора, пожалуй, и заканчивать.
В два движения фехтовальщик вынудил «левого» потерять равновесие и с размаха рубанул его по спине его же мечом, который он в трактире потерял. Плашмя. Если бы остриём, не стало бы на свете дурака, несмотря ни на какие кольчуги. А так, просто улетел куда-то под забор и затих. Может и сломал себе что-нибудь. Ребро, к примеру.
Ещё два движения и меч «правого» оказался надёжно прижат к земле одним из мечей фехтовальщика, а второй прижался к его горлу.
- Брось меч, – посоветовал фехтовальщик. Он даже не успел запыхаться, – Брось меч и останешься жить. Зачем тебе умирать в цвете лет?
Меч «правого» зазвенел под ногами. Фехтовальщик распрямился.
- Кинжал тоже на землю! – скомандовал он.
Кончик его меча выписывал сложные узоры вблизи лица «правого». Когда-то фехтовальщик сам пугался подобного. Когда-то давно.
Кинжал зазвенел рядом с мечом.
- Ну, и проваливай себе! – добродушно посоветовал фехтовальщик, – И не лезь впредь к добрым людям.
- А оружие? – не понял «правый».
- А оружие теперь моё. По праву победителя, – фехтовальщик развёл руками, – Это ещё что, если бы мы с тобой бились на турнире, ты ещё и доспехи мне бы отдал и коня … Так что, уматывай, чтоб я тебя не видел, и радуйся втихомолку! Ну?!
«Правый» молча попятился, потом быстро вскочил на коня и выкрикнул:
- Ты – покойник! Ясно тебе?! Ты – покойник!
И рванул коня в галоп куда-то в сторону.
Медлить, пожалуй, не стоило. Фехтовальщик быстро и профессионально вытащил кинжал у «левого», который так и валялся без памяти под забором. Пальцы нащупали на груди тугой кошель и на мгновение у фехтовальщика возник соблазн, но фехтовальщик себя поборол. Нет, он не дурак. Если взять деньги, то это уже разбой, а если взять только оружие, то это по праву победителя. Фехтовальщик снял свой плащ. Аккуратно увязал два меча и два кинжала. Подумал и присоединил к ним оружие охранников. Взял свёрток под мышку и быстро пошёл прочь узенькими улочками и дворами.
Он шёл и улыбался. Если отодрать все украшения и камушки, украшающие рукояти захваченных трофеев, да продать их ювелирам, пожалуй, хватит денег и на открытие школы. Его школы. Его мечты.
А, судя по задиристости сопляков, у них впереди ещё не один враг объявится. Авось, кто-то закажет у фехтовальщика услугу? Тогда он убьёт негодяев. С большим удовольствием убьёт. И, главное, не бесплатно! Какая ему выгода, если бы он убил их сейчас? Никакой! Только проблем бы прибавилось. А оттого, что оставил в живых – возможная выгода в будущем!
- Всегда, – подумал про себя фехтовальщик, – всегда надо помнить о будущем. И заботиться, чтобы это будущее не было голодным!
Вор
Глаза стражника сузились, и грубая рука схватила его за ворот рубахи. Срезанный кошель жалобно звякнул о мостовую. Выбросить заточку не удалось. Другая рука, не менее грубая, перехватила его кисть и резко выкрутила снизу-вверх.
- Ага! – басовито громыхнуло над ухом, – Попался!
Вор отчаянно рванулся из рук, так, что хрустнули суставы и вскинулся над постелью. Сон. Опять тот же сон. Господи, за что же наказываешь?
Рука болела в суставе, там, где во сне его хватали цепкие руки стражников. Наверное, отлежал. Вор поднялся с кровати и начал прохаживаться по избе, растирая сустав. Выглянул в низенькое оконце. Светает. Скоро рассвет. Скоро работать.
Руку отпустило, кровь быстрее побежала по венам. Вор опустился на колени перед распятием на стене и вознёс горячие молитвы господу богу, богородице, а пуще того, заступнику воров Николаю-чудотворцу. О ниспослании удачи и прибыли.
Однажды вор беседовал об этом с одним хитрым монахом и тот ему всё растолковал. Дал господь десять заповедей? Дал. Есть среди них заповедь «Не кради»? Есть. Но есть одно жирное «но». Господь не включил воровство в смертный грех! Стало быть, воровство, конечно нехорошо, но не так, чтобы слишком. Отмолить не проблема. Особенно, если на церковь жертвовать не жалея. И не надо думать, что пахарь для бога предпочтительнее вора. Как говорил господь? «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а Отец ваш Небесный кормит их». О чём это господь говорит? О том, что не в работе спасение, а в вере! Если ты искренне веришь – поможет тебе господь в любом деле, хотя бы и в воровстве! И опять же монах напомнил слова Иисуса: «Вера твоя спасла тебя». Кому он сказал эти слова? Ну, к примеру, женщине, страдавшей кровотечением. Прикоснулась та к краю одежды господа и исцелилась. Вера её спасла. А кроме этого эпизода, в святом писании ничего не написано, кем она была, почему поражена была болезнью, за какие такие провинности … Может воровка была, а может и похуже чего. Неизвестно. Но вера её спасла.
Да, что там, воры! Рядом с крестом господним ещё два креста стояли, на которых распяли не просто воров, а истинных злодеев! Душегубов! И что же? Достаточно было одному из них сказать: «Помяни меня, господи, когда приидешь в царствие твоё» и Иисус тут же ответил: «Нынче же будешь со мною в раю»! Тоже, стало быть, вера его спасла …
Вор веровал истово. Мало того, от каждой добычи десятину на церковь жертвовал. И верил, что господь его защитит, укроет. Не сам господь, так через святых заступников. Вот, к примеру, воровской святой, Николай-чудотворец. Как-то вору довелось видеть целое представление … как бишь, его?.. ах, да, миракль. Ну, в общем, представление о житии святого. Так в этом представлении Николай спас вора, за которым уже погоня была! Правда, позже отчитал сурово и призвал к спасению души. И вор этот позже раскаялся. Да.
- Ну, позже, может и я раскаюсь, – подумал вор, – Или дары богатые в церковь пожертвую. Потом. Когда работать по профессии не смогу. Может даже в монастырь уйду!
В этих благочестивых размышлениях вор оделся, подпоясался, проверил заточку и вышел на улицу. Почти совсем рассвело. Вор неторопливо и достойно шёл в сторону площади. Там сегодня должны были прилюдно рубить руки всяким злодеям, убийцам, ворам, конокрадам и прочему сброду. Народу будет!.. Самая работа в такой толпе. Когда люди друг дружку толкают и не чувствуют, как мягкая рука подбирается к их кошелькам.
Народу на площадь шло немало, хотя час был ещё ранний. Каждый стремился занять место поближе к помосту, на котором будет происходить это … гм, зрелище. Потому что позже будет вообще не протолкнуться! Но вор очень хорошо знал, что как бы плотно не набивался народ, в конце концов у помоста окажутся самые богатые и влиятельные горожане. Ну, и те из простых, кого не смогут оттеснить. Вор собирался приложить все силы, чтобы остаться у помоста. Среди богатеньких. И вот тогда …
Вор даже зажмурился, представляя картинку, когда взлетает вверх отточенный до синевы топор палача, вся толпа народа с громким «а-ах!» делает непроизвольное движение к помосту, и именно в этот момент рука вора делает движение к кошельку. Мя-а-а-конько, не-е-ежненько. И, когда рука с заточкой, зажатой между средним и указательным пальцами, уже готова срезать заветный кошель, нужно наоборот, как бы случайно, сильно толкнуть жертву в противоположный бок. Тогда, отвлечённая более сильным воздействием, жертва совершенно не обращает внимание на более слабое.
Вор шёл и улыбался, а его пальцы, совершенно бессознательно, раз за разом повторяли привычные, заученные движения.
Тамплиер
Обвинения были дикими, вздорными и несуразными, уговоры добровольно признать прегрешения – короткими. После того, как тамплиер с негодованием отверг все обвинения, инквизитор показушно вздохнул и кивнул палачу, мол, приступай, милый человек к работе.
Первой пыткой инквизитор назначил бичевание, но предупредил палача, чтобы без излишнего усердия, без членовредительства. Палач подвесил узника за руки к крюку и добросовестно отсчитал пятнадцать ударов плетью. Действительно, не в полную силу. Можно считать, что так, спину почесал. Хотя, багровые рубцы по всей спине вздулись.
- Ну, что – сонно посмотрел инквизитор на тамплиера, – будем продолжать запираться или облегчим свою душу честным покаянием?
После того, как рыцарь вновь отказался признаться в преступлениях, инквизитор назначил вторую пытку, дыбу. Палач привязал к ногам тамплиера груз, связал руки за спиной и перекинул верёвку через блок, прикрученный к потолку. Медленно поднял рыцаря на верёвке вверх и отпустил, но почти у пола дёрнул верёвку вверх. От рывка суставы в локтях и плечах тамплиера вывернулись в обратную сторону. Рыцарь сдавленно зашипел сквозь зубы. Оба, и инквизитор, и квалификатор, помощник инквизитора в определении еретичности высказываний испытуемого, напряжённо прислушались. Зря. Рыцарь промолчал, только презрительно изогнул губы. Писарь разочарованно опустил уже занесённое было перо.
Палач повторил рывок ещё раз. И ещё. И ещё. После пятого раза рыцарь перестал чувствовать свои руки. И вновь скривил губы в ухмылке. И вновь отверг вздорные домыслы о поругании святой веры.
Инквизитор задумчиво почесал нос и назначил третью пытку – преломление мизинца. Левую руку рыцаря зажали в специальном приспособлении, и палач с хрустом сломал палец. Боль хлестнула по всей руке. Но это было ещё не всё. Палач взялся за кончик сломанного пальца и принялся двигать им во всех направлениях. Казалось, что рука до плеча объята огнём. Рыцарь стиснул зубы и не издал стона. А ведь, после дыбы, он почти поверил, что руки утратили чувствительность!
Инквизитор зевнул и сказал:
- Обвиняемый Шарль де Жуа! Повторно предлагаю добровольно признать свои прегрешения! Правда ли, что рыцари ордена бедных рыцарей Иерусалимского храма, именуемые в просторечии храмовниками и тамплиерами, во время посвящения должны плюнуть на крест? Что вместо божественной литургии они предаются гнусному разврату? Не соблюдают мессу? Не освящают Святых Даров? Что поклоняются не господу нашему Иисусу Христу, а дьяволу Бафомету, чей идол установили в своём храме? Что все тамплиеры во время своих гнусных оргий должны коснуться этого идола короткой верёвкой, которую затем носят на теле под рубахой?
Инквизитор посмотрел прямо в глаза тамплиеру и добавил сочувственно, самым проникновенным голосом:
- Если ты скажешь «да», или хотя бы согласно кивнёшь головой, пытки немедленно прекратятся! Клянусь! Присутствующий здесь врач окажет тебе помощь, вправит твои суставы, и ты отправишься отдыхать в свою камеру. Ну, стоит ли запираться? Нам же всё известно! Итак?
- Отрицаю! – прохрипел тамплиер, – И заявляю, что эти измышления являются ложью от начала и до конца!
Инквизитор опустил взгляд, сцепил руки на пузе и задумчиво покрутил большими пальцами. Вновь поднял взгляд и спросил скучающе, вроде как меняя тему:
- Скажи мне … Когда тебя разоружали, у тебя отобрали четыре ножа. Разве устав ордена не предписывает носить их только три?
- Не меньше трёх, – поправил его тамплиер, – один для боя, один для того, чтобы резать мясо во время еды, и один – кинжал милосердия, тонкий и узкий, чтобы можно было убить рыцаря, закованного в доспех, не причиняя ему излишних мучений. У меня же был ещё засапожный нож, что уставом не возбраняется.
- А, что, – невинно поинтересовался инквизитор, – разве перепутать ножи нельзя? Случайно? Что такого ужасного случится, если порезать мясо для еды боевым кинжалом?
- Это будет грех! – непреклонно заявил рыцарь, – И никто из известных мне братьев на это не пойдёт! Мы не людоеды, чтобы резать мясо для еды тем же самым ножом, которым людей режут!
- А если наоборот? – не сдавался инквизитор, – Ну, скажем, во время охоты ты решишь разделать зайца ножом для еды? Это же не возбраняется? Он же всё равно для еды? В смысле, заяц, а не нож?
- Ты плохо знаешь наш устав – скривился в усмешке рыцарь, – или специально хочешь меня запутать. Ты должен знать, что рыцарям нашего ордена запрещено охотиться на всех животных, кроме львов!
- Значит, ты хорошо владеешь оружием? – спросил инквизитор нейтрально.
- Моё главное оружие – слово божье! – не сдержался тамплиер, – И вера! Этого тебе у меня никогда не отнять!
Инквизитор вновь покрутил большими пальцами у пуза. Бросил быстрый взгляд из-под бровей. И сказал уж совершенно неожиданное:
- Я попрошу оставить меня с испытуемым наедине.
Видимо, это оказалось для всех неожиданно. Потому, что переглядывались недоумённо. Но всё же покинули комнату. Инквизитор встал, передвинул стул почти к самому рыцарю, по прежнему зажатому в специальные тиски, и сел рядышком, буквально глаза в глаза. И говорить стал тихо, едва слышно, очевидно, опасаясь подслушивания:
- Ты необычайно везучий человек, рыцарь Шарль де Жуа! Знаешь, почему? Отвечу. Только скажи мне, почему ты прибыл сюда так поздно? Мне точно известно, что ты покинул пределы Франции почти два месяца назад!
- Что тебе до этого? – удивился тамплиер, – Но тайны здесь нет. Лихорадка свалила меня на половине пути, и я долго не мог даже встать. Благодарение богу, что со мной был прислужник, который заботился обо мне и не дал умереть.
- Я так и подумал, – кивнул головой инквизитор, – Знай же, что французский король Филипп IV провёл секретные переговоры с папой римским Климентом V, требуя провести расследования о деятельности тамплиеров. Только расследования, уверял он, и ничего более! После долгих колебаний папа согласился, хотя ему очень не хотелось, чтобы один из королей проводил расследования с рыцарским орденом, подчинённым лично ему, папе.
- Но, почему?! – не выдержал тамплиер, – Что послужило причиной? Поводом? Предлогом? Должен же был король опираться на какие-то факты!
- Поводом послужил донос двух человек, – ответил инквизитор, – бывших твоих братьев Скина де Флориана и Ноффо Деи, которые наплели всяких небылиц и подтвердили их под присягой.
- Минутку! – всполошился рыцарь, – Скин де Флориан? Уж не тот ли это Скин де Флориан, который был комтуром нашего ордена в Монфоконе, однако проворовался и помимо прочего был уличён в некоторых пороках? И за преступления свои был изгнан из ордена и приговорён к вечному заточению в темнице? Но, ведь ему нельзя верить! Ни единому слову!
- Именно тот, – подтвердил инквизитор, – И не думаю, что король ему поверил. Это был именно предлог. Повод, чтобы обратиться к папе. А папа, как тебе должно быть известно, сильно зависит от французского короля. Чересчур сильно зависит!
- И что же дальше?
У тамплиера даже в животе похолодело от нехорошего предчувствия. И не зря. Как оказалось, под видом подготовки к расследованию, король Филипп IV провёл тайную операцию и в пятницу 13 октября одновременно во всей Франции святая инквизиция арестовала всех тамплиеров. Абсолютно всех, кто только находился на французской территории! Включая великого магистра ордена Жака де Моле.
- Боюсь, что эта дата на века войдёт в историю, – мрачно подумал рыцарь, – И все люди на земле будут бояться такого стечения обстоятельств, когда пятница тринадцатое …
А инквизитор рассказывал, что к арестованным применили такие неслыханные пытки, что многие закалённые воины не выдержали и дали признательные показания. Не выдержал пыток и великий магистр. Признал себя виновным.
У рыцаря даже голова закружилась от избытка чувств.
А инквизитор всё шептал, как Филипп IV разослал письма христианским королям с призывом сделать то же самое, но не посмели другие короли посягнуть на подчинённых папы римского. Тогда король показал папе признательные показания и великого магистра и генерального визитатора ордена Гуго де Пейро и ряда других высоких чинов ордена. И в конце ноября папа сдался и издал булу, в которой предписывал всем христианским королям произвести аресты тамплиеров и конфискацию их земель и имущества.
- Так вот в чём истинная причина! – вскричал рыцарь, к счастью тоже шёпотом, – Я понял! Королю Филиппу не дают покоя наши богатства и собственные долги! Так знай, что король Филипп IV должен нашему ордену пятьсот тысяч франков, которые он занял на свадьбу, ещё двести тысяч флоринов, которые занял для себя, и ещё две с половиной тысячи ливров, которые орден выдал ему для проведения крестового похода, который так и не начался! А ещё есть долги королевской семьи и эти долги тоже не малые! А ещё должны быть платежи по прежним долгам!
- Пожалуй, ты прав, – согласился инквизитор, – Можешь приписать сюда же ещё двести тысяч ливров, которые были конфискованы одновременно с арестом великого магистра. А уж сколько денег поступило ему из конфискованных замков и от продажи ваших земель и имущества – то знает один господь!
Повторюсь: ты везучий человек! Ты очень вовремя покинул благословенную Францию и прибыл к нам в Германию. Если бы ты задержался во Франции, ты бы уже давно испытывал муки гораздо более тяжкие. Это раз. Ты попал не просто в Германию. В Германии относятся к тамплиерам по-разному. В Марбурге, к примеру, пытают и жгут на кострах твоих друзей по ордену, как и во Франции, а может ещё и хуже. Но ты попал к нам. А здесь ещё помнят, как тамплиеры в голодный год кормили тысячу человек ежедневно и совершенно бесплатно! Здесь не забыли, что тамплиеры построили по всей Европе бесплатные и безопасные дороги! Удивительное дело! Ни один король такого не сделал бы! Здесь все знают об обычаях тамплиеров, когда каждый рыцарь обязан трижды в неделю разделить свою пищу с нищими и обездоленными. Это два. Так вот, сейчас сюда скачет посланник папы римского с предписанием передать расследование в руки Бурхарда III Марбургского, который уже сжёг тамплиеров из четырёх монастырей. Догадываешься, что ждёт тебя и твоих друзей? По счастью, почтовые голуби гораздо быстрее коня. Мы поговорили об этом с местным епископом … не буду углубляться. Но сегодня я всех тамплиеров объявляю невинными и выпускаю на свободу. Это три. Через несколько дней сюда прискачет посланец папы и всех снова арестуют. Ну, в смысле тех, кто не успеет скрыться. Лично я советую вам держать путь в Португалию. Там король Дениш I очень благодарен тамплиерам за оказанные ему услуги. Время у вас есть. Это четыре. Ты понимаешь теперь, насколько ты везучий человек, Шарль де Жуа? А теперь я позову своих помощников.
- Подожди, – сурово перебил его рыцарь, – Хочу, чтоб ты знал. Мы не сбежим. Мы чисты перед богом и своей совестью и будем это доказывать всеми способами, не считаясь с опасностью для жизни. Но, меня интересует другое: если ты наперёд знал, что меня отпустишь, зачем пытал?
- Да, разве ж я пытал?! – искренне изумился инквизитор, – Или ты всерьёз веришь, что мог бы выдержать пытки в полном объёме? На сумасшедшего ты, вроде бы, не похож. Нет, голубчик, то, что довелось тебе испытать, в нашем кругу именуется «мягким обращением». И заметь, про многие вещи я не задавал вопросов. К примеру, у тебя нашли три бумажки с написанной суммой денег, на обратной стороне которых был красный оттиск твоего пальца. А я не задал вопроса, не продал ли ты душу дьяволу за эту цену и не является ли красный оттиск подписью кровью. Нет, я конечно знаю, что это … как вы говорите? вексель? дорожный чек? ну, типа долговой расписки ордена. Знаю, что очень удобно: сдал денежки в одном месте и путешествуй налегке. В любом другом тамплиерском замке тебе по этой бумажке сполна отсыплют звонкой монеты. А налетят в пути лихие люди – и взять с путника нечего. Даже если этот … ах, да, чек отобрать, всё одно бесполезно, деньги дадут только тому, у кого оттиск пальца совпадёт. Я это знаю, но всё равно, спросить был обязан. И проверить твой ответ под пыткой. А я не спросил. Но и совсем тебя не допрашивать тоже ведь нельзя было. Это же, как ни крути – следствие!
Инквизитор вдруг ухмыльнулся и добавил:
- А, кроме того, лично я до назначения на должность инквизитора был скромным монахом странноприимного ордена святого Иоанна…
- Госпитальер?!...
- Монах странноприимного ордена святого Иоанна, – повторил инквизитор с расстановкой, – Мы с вашим орденом всегда конкурировали! Не мог же я мимо такого удобного случая пройти! Чтобы конкурента и под пыткой не помучить?!
Тамплиер тоже ухмыльнулся. Он понял, что инквизитор шутит. Хотя … тамплиер скосил глаза на лыбящегося инквизитора. Нет, точно шутит!
Доклад
Перед дородным кардиналом почтительно скрючился невзрачный, аскетического вида человечек в серой монашеской рясе.
Кардинал отщёлкал несколько бусин на чётках и переспросил:
- Значит, они поголовно язычники?
- Не совсем так, – замялся монашек, – Просто у них не возбраняется поклоняться любым богам. Католик может свободно общаться с иудеем, тот не брезгует мусульманином, встречаются и православные, и буддисты. Много язычников. А есть и такие, которые вообще ни в кого не верят.
- А храмы? – не понял кардинал, – Во всех просвещённых странах храмы строят те, чья религия является господствующей. Чьи храмы они строят?
- Всякие, – выдохнул монах, – самые разные храмы стоят в непосредственной близости и никого это не смущает. Никто никого не обижает, зная о том, что тот другого вероисповедания.
- Странно … – пробормотал кардинал и отщёлкал ещё несколько бусин, размышляя, – Впервые слышу о таком. Ну, ладно, это в городе, а на периферии? Как относятся к иноверцам в глубинке?
- Так же, – пробормотал монашек, – Даже ещё более лояльно, если можно так выразиться. Как сказал один из селян, простите за выражение, им всем наплевать, кто в кого верует, лишь бы человек был хороший!
- Варвары! – не выдержал кардинал и бусины чёток защёлкали быстрее, злее и отчётливее, – Одно слово, варвары! И, наверняка, варварские обычаи! Мужеложство, скотоложство, пьяные оргии, распутства … Не так ли?
- О, нет, ваше высокопреосвященство! – монах, кажется, даже испугался такого предположения, – В этом отношении они скромный и целомудренный народ … Никаких вольностей! Разве, что, на гуляниях …
- Что такое «гуляния»? – не понял кардинал, – Они что, имеют привычку все вместе сообща прогуливаться?
- Нет, нет, ваше высокопреосвященство! Это просто такой термин. Означает, что в дни больших праздников эти люди выходят на открытое место, где-нибудь на лугу, и веселятся. Поют, танцуют, молодёжь играет в игры …
- В дни праздников следует молиться, а не песни петь! – наставительно сказал кардинал, – а в дни больших праздников – тем более! А игры? Не удивлюсь, если что-то отвратительное и богомерзкое!
Монах замялся, очевидно, подыскивая слова, и, наконец выдавил из себя:
- Они так не считают, ваше высокопреосвященство. Гуляния проходят под наблюдением самых старых и самых уважаемых людей, и никто не позволяет себе никаких излишеств … пока не стемнеет …
- А когда стемнеет? – кардинал упёрся суровым взглядом в монашка, так, что тот даже поёжился.
- Тогда … тогда игры становятся более … откровенными. И раскованными. Например, молодые люди прыгают через костёр. И в одиночку и парами. И при этом смеются. А, когда совсем стемнеет, некоторые пары … уединяются. Но учтите, ваше высокопреосвященство, – засуетился монашек, – что подобные продолжения забав дозволяются только вполне взрослым юношам и девушкам, с разрешения родителей. Всех отроков, не достигших зрелого возраста, перед тем, как стемнеет, родители загоняют по домам и не разрешают им участвовать … э-э-э … в продолжении гуляний!
- Дикари! – выпучил глаза кардинал и бусины чёток защёлкали часто-часто, – Варвары! Родители разрешают молодёжи такие забавы, что … просто волосы дыбом встают! И, уверен, после таких мерзостных «гуляний» неженатые девушки рожают! Вне брака! Или будешь отрицать?!
- Не буду, – плечи монаха опустились, – Бывает. В этих случаях говорят, что девка ребёнка «нагуляла». Или ещё, что ветром надуло … Только должен заметить, что всегда это происходит с согласия девушки. Никогда насильно. Только, как они говорят, по любви.
- «По любви»! – передразнил кардинал, – а потом девушка всю жизнь одна горюет! Кто же её с ребёнком замуж возьмёт!
- Наоборот, – поднял удивлённый взгляд монах, – Наоборот, у такой девушки шансы на замужество выше! Во-первых, тот юноша, от кого она ребёнка «нагуляла», старается всеми силами на этой девушке жениться, чтобы ребёнка узаконить, а во-вторых, даже если этого по каким-то причинам не произошло, девушка считается более предпочтительной, чем другие. Я спрашивал, почему, и мне ответили, что если, мол, она от кого-то здорового ребёнка родила, значит и мужу здоровое потомство принесёт! Многочисленное!
- Дикость! – поморщился кардинал, – Дикость и варварство! Даже говорить об этом противно! После таких разговоров не меньше трёхсот раз надо «Отче наш» прочитать, чтобы душу очистить!
Монах молча склонил голову и упёрся глазами в пол. Его мыслей совершенно нельзя было разобрать. Молчание затянулось, только равномерно щёлкали бусины чёток. Наконец, кардинал вновь задал вопрос:
- Охарактеризуй мне основные качества этих варваров … в нескольких словах. То, что наиболее тебя поразило.
- Честность, – немедленно ответил монашек, – Безукоризненная честность, до щепетильности. Однажды купец, с которым я ехал, заболел и не смог продолжать путь. В это время рядом оказался со своими товарами другой купец, совершенно не знакомый моему, и даже другого вероисповедания. Мой попросил того взять на продажу и его товар. Рассказал, что и по какой цене следует предлагать, на сколько можно сбавить цену и прочие особенности своего товара. Второй согласился и уехал с товаром первого. При этом ни расписок, ни обязательств никто не писал и даже устно не произносил. Я воспользовался болезнью купца для своих дел и тоже задержался в той местности. Разумеется, я был уверен, что второй купец уже исчез навсегда. Какого же было моё удивление, когда через две недели приехал второй купец и передал всю выручку за товар первому купцу! А мой купец нисколько этому не удивился, как будто такое в порядке вещей! Оказалось, что часть товара второй купец вынужден был продать ниже цены, назначенной первым купцом. Я, было, начал догадываться, что не настолько уж они честны, но оказалось, что другую часть товара второй купец продал дороже, чем рассчитывал первый и итоговая сумма оказалась даже больше ожидаемой. И второй купец отдал всё, не взяв себе ни гроша за труды! Махнул только рукой, мол, вдруг придётся и мне к тебе с просьбой обратиться, авось не откажешь!
Позже я узнал, что это принято повсеместно. Достаточно двум купцам хлопнуть по рукам, как считается, что договор между ними заключён. И соблюдается неукоснительно, даже если одного из них может ввергнуть в убытки. И это среди всех, а не только между купцов и прочих торговых людей.
- Варвары … – проворчал кардинал, – Одно слово – варвары! Всё не как у порядочных людей. Что можешь рассказать про обычаи?
- Странные обычаи, – замялся монашек, – для нашего глаза странные. Даже могут показаться дикими. К примеру, по большим праздникам, во время гуляний, у них обычай друг с другом драться. Даже одеваются для того покрасивее! И дерутся. Сначала один на один, а потом всей толпой. У них это называется «стенка на стенку».
- И женщины?! – обомлел кардинал.
- Нет, женщины и дети стоят в стороне и смотрят, кто самый, как они говорят, «удалой». Как я понял, к такому «удалому» все девки льнут, как мухи к мёду.
- Гм, – кардинал задумался и бусины чёток защёлкали быстрее, – И как часто там дерутся до смертоубийства?
- Никогда! – твёрдо ответил монашек. Это для них не столько драка, сколько забава. Хотя бьются по-настоящему, без скидок. И синяки бывают весьма, хм … весьма! Но при этом строгие ограничения: руку не утяжелять, лежачего не бить, вдвоём-втроём на одного не нападать … Нарушителя карают строго, и после он долгие годы ходит всеми презираемый и к последующим боям не допускается. Порой до самой старости. Простить могут только, если он какой-то уж очень благородный поступок совершит. Рискуя жизнью.
- И … часто они так? Бьются?
- Каждый большой праздник, – признался монашек, – Четыре раза в год, это минимум. А зимой, когда работы в поле нет, то и чаще. Специально для этого расчищают место где-нибудь на озере или на пруду.
- Варвары! – повторил с отвращением кардинал, – Биться на скользком льду?! Это, как у нас рыцарское упражнение – вести бой, стоя на скользком бревне. А если у простолюдинов рыцарские забавы, да ещё и с рыцарскими правилами, значит варвары! Но не возникает ли после таких … гм, боёв, раздоров между дерущимися?
- Нет, ваше высокопреосвященство. После боёв братаются, идут вместе пиво пить. Никогда друг на друга не обижаются! Ещё и похваливают друг друга: мощно, мол, ты меня сегодня приложил! Еле на ногах устоял!
- Действительно, мощно? – рассеянно полюбопытствовал кардинал.
- Да, – развёл руками монашек, – Это настоящие бойцы. По-местному – богатыри. Не поверите, ваше высокопреосвященство, они медведей голыми руками перебарывают!
- Не поверю! – улыбнулся кардинал, – Эту забаву и у нас на ярмарке посмотреть можно, как цыган с медведем борется.
- На ярмарке это забава, – уныло согласился монашек, – а я видел, как в лесу медведя из берлоги подняли, да голыми руками задавили. Чтобы, значит, шкуру не попортить. Только в самом конце, чтобы медведь был не удавленным, а зарезанным, уже подыхающему медведю ножом по горлу чикнули.
- А медведь? – не поверил кардинал, – Неужто не смог себя защитить?
- Плечо только охотнику оцарапал, – совсем повесил голову монашек, – Так потом друзья над охотником посмеивались: стареешь, мол, коли дал медведю себя поцарапать. А тот краснел только, да бурчал что-то невнятное.
- Ну, ладно, – кардинал снова задумался и бусинки чёток стали щёлкать с завидной размеренностью. Наконец кардинал поднял глаза и подвёл итог, – Сила есть, ума не надо!
- Не совсем так, – пискнул монах, – Эти люди весьма разумны и сметливы. Почти поголовно грамотны. Над неграмотными смеются. Многие знают иностранные языки. Некоторые по два-три. И это никого не удивляет.
- Вот как? – удивился кардинал, – Сметливы? Приведи пример.
Монах на секунду задумался и поднял глаза. Глаза улыбались. Лицо оставалось серьёзным, но глаза улыбались.
- Я расскажу один эпизод, которому сам был свидетелем. На севере страны высадились викинги. Те самые, которые почитают берсерков. И сами же их боятся. Высадились большими силами и потребовали у города дань, угрожая сжечь его в случае отказа. В городе была только малая дружина. Ну, расклад для меня был ясен, и я только ждал, что жители будут торговаться о количестве выкупа. И что же?
- И что же? – заинтересовался кардинал.
- Я сам видел, как один из ратников, молодой парень, с трудом отломил кусок своего щита, приставил кусок обратно и место облома залепил глиной, а затем покрасил всё так, что это стало совершенно незаметно. Затем он взял кольчугу, разрубленную чуть ли не напополам, и связал звенья тонкой ниточкой. Так, что даже вблизи кольчуга казалась целой. И вышел навстречу викингам вместе с малой дружиной.
Викинги хохотали, видя какие слабые силы стоят перед ними. А дружинники потребовали перед боем поединка.
От викингов вышел здоровенный детина, весь в шрамах, который вертел двуручным боевым топором, как тростинкой. А от дружинников вышел тот самый молодой парень.
А теперь, ваше высокопреосвященство, попробуйте взглянуть на всё глазами викингов. Идёт в бой их лучший боец, вдруг противник наливается кровью, ревёт, подобно дикому зверю, в порыве бешенства откусывает и выплёвывает кусок собственного щита и отбрасывает щит в сторону, хватает себя руками за кольчугу и одним рывком разрывает её от ворота до пупа! Голыми руками! Кольчугу! И с диким рёвом несётся на всё их войско! В одиночку! Ах, ваше высокопреосвященство, видели бы вы, как викинги улепётывали! Они бежали до самых кораблей и взбежали на борт, побросав оружие и пожитки на берегу. И, когда дружина прибежала по их следам к берегу, ни один из викингов не посмел пустить в их сторону стрелу! Они уплыли прочь, как побитые собаки.
Бусины в руке кардинала щёлкали с лихорадочной скоростью.
- И ты думаешь, что это честное ведение боя?!
- О, нет! Разумеется, нет, ваше высокопреосвященство! Но вы просили привести пример их сметливости!
- Это не сметливость! Это дикарская хитрость!
- Вам виднее, ваше высокопреосвященство, – поклонился монашек, – Но я уверен, что, если бы против них были бы не викинги, а кто-то другой, эти люди придумали бы другую хитрость. Они не используют шаблоны, они каждый раз придумывают что-то новое.
Кардинал снова надолго задумался. Бусины размеренно отщёлкивали время. Монах не смел шевельнуться.
- Ты выучил их язык? Насколько он примитивен? – спросил вдруг кардинал.
- Язык мелодичен, со множеством гласных звуков, обилие которых делает его даже напевным, – замялся монах, – И правила языка не сложны. И в то же время язык очень труден. Я знаю восемь иностранных языков, ваше высокопреосвященство, но этот был самым сложным. Я до сих пор не уверен, что изучил его досконально. Видите ли, в этом языке обилие слов, которые означают вроде бы одно и то же, но с разными смысловыми оттенками. Приведу пример. Понятие «красный» в немецком, английском, французском … ну, в общем, в наших европейских языках, обозначается одним словом. Если необходимо дать дополнительное пояснение к этому понятию, то добавляются другие слова. Получается, например, «тёмно-красный» или «светло-красный». А в этом языке масса слов, которые обозначают красный цвет, но несут совершенно другие оттенки и значения: красный, алый, бордовый, багряный, багровый, малиновый, пунцовый, морковный, рубиновый, коралловый, киноварь, карминовый … или, к примеру, девушка краснеет, как маков цвет. И это далеко не полный перечень. И применяются эти слова не абы как, а в соответствии со сложившимися понятиями и стереотипами. К примеру, «багряный», это цвет одежды князей, а когда кто-то краснеет от гнева, то он становится багровым. Вроде бы, корень слова одинаков, но если перепутать в речи эти однокоренные слова, то значит нанести обиду. Либо князю, либо тому, кто гневается.
- Что тебе в них показалось необычным в первую очередь? – перебил кардинал, – Когда ты только начал знакомство с этим народом? И продолжало оставаться для тебя необычным все эти годы твоего пребывания среди них?
Монах даже затрепетал перед ответом.
- Они … они … Ваше высокопреосвященство, они … моются!
- Они … что?! – кардиналу показалось, что он ослышался.
- Они моются, – повторил упавшим голосом монах, – Часто.
- Да это же … ересь! – задохнулся кардинал, – Быть окроплённым святой водой, а потом эту святость самому с себя смывать?! Это … это за гранью разума! Эти варвары не заслуживают снисхождения! Они должны быть уничтожены! И чем скорее, тем лучше!
- Они не католики, – заикнулся было монах, – Они не ведают, что творят!
- Не важно! – взвизгнул кардинал, вскакивая, – Не важно! Сказано в писании: «Прах ты и в прах возвратишься»! Кто же мочит прах в воде?! А они моются, как … как звери лесные! Это … это хуже каннибализма! Нет, я сейчас же иду к папе и прошу, нет, требую организовать новый крестовый поход! В эти дикие края! Немедленно, пока зараза не расплодилась многократно! Пока другие не заразились!
Кардинал внезапно взглянул с подозрением на монаха, медленно сел в кресло и спросил, как бы невзначай:
- Скажи мне, какое чувство ты испытываешь сейчас? Какое желание?
И остро взглянул прямо в глаза монаха. Чётки замерли в руках беззвучно.
Монах взгляд выдержал. Не отвёл. Его и не такому учили. На самом деле сильнейшее желание его в настоящий момент было хорошенько вымыться или, хотя бы, вдоволь почесаться. Привык, признаться, в диких краях к чистоте. Но сказать такое кардиналу … Монаха даже морозом прошибло. И он ответил, с тонкой, заискивающей улыбкой:
- Я испытываю восхитительное чувство блаженства, оттого, что вернулся в пределы, где царит и правит наша мать – святая католическая церковь! И наисильнейшее желание моё – оказаться ей полезным, настолько, насколько это вообще в силах человеческих!
И поклонился в пояс, одновременно стараясь незаметно передёрнуть плечами, которые почему-то стали чесаться вообще невыносимо.
Мельник
Мельник сидел у запруды, закатав штанины выше колена, опустив ноги в воду и изредка шевелил пальцами. Со стороны казалось, что он полностью отрешился от бренного бытия и наслаждается душевным спокойствием. На самом деле мельник был в бешенстве.
Нет, ну, подумайте сами, старик Пехт вслух заявил, что он с русалками шашни водит! И окружающие мерзко захихикали. А всё почему? Потому что без жены живёт и без детей. Умерла жена ещё в позапрошлое лето, а детишек нарожать не успела. И вот уже два года с лишним мельник живёт бобылём. Нет, не потому, что незамужних и вдовых баб нету, а потому, что к тем, кто есть, душа не лежит. А к той, к кому лежит … Нету её. Уехала. Вышла замуж, ещё до того, как мельник женился, и уехала. В другое село. Далеко.
Мельник вздохнул и опять пошевелил пальцами ног. От пальцев в разные стороны прыснули любопытные мальки.
Вот ведь, как случается в жизни, жили в одном селе парень с девушкой, любили друг друга. Парень девушке букеты цветов носил, девушка на парня томные взгляды бросала. А родители девушки – бац! – и выдали её замуж на дальнюю сторону. И добро бы за богатого или влиятельного. Так, нет же, за обычного пахаря, как все вокруг. И всё, у парня как отрезало, ни на одну другую девушку глядеть не может.
И русалки здесь не при чём!
Знал мельник, что плакала девушка, в ногах у родителей валялась, умоляла всеми святыми. Не помогло. Парень был тогда незавидный жених: и отец-мельник ещё жив был, и брат старший, наследник, стало быть. Какая тут ещё любовь с нищебродом?! Кто же нищей жизни своей любимой дочурке желает? И кто же мог знать, что в одно и то же лето и отец и старший сын из этой жизни в жизнь вечную уйдут? Сначала старший сын утонул. Нет, русалки тут не при чём. Перепил вина как-то вечером, да поскользнувшись, в реку и угодил. Почитай, прямо под мельничное колесо. И выбраться не смог.
Может, и косились бы на мельника с подозрением, да только не было его в этот день в селе. Далеко он был. Отец послал в город с подводой муки, проследить за доставкой. И не один он был, постоянно на глазах у людей. Нет, тут не придраться, не заподозрить.
А через пару месяцев и отец отдал душу на суд божий. Этого разбойнички подстерегли, когда из города с выручкой от продажи муки возвращался. Всех тогда лихие люди порешили, и отца и тех, кто с ним был. От горя и мать в две недели угасла. А мельник остался один. Наследник. Вот, поди-ка, родители девушки локти себе от досады искусали! А только всё зазря. То, что господь соединил, человеку разъединить невозможно. Не вернуть замужней женщине воли!
Поселился мельник прямо на мельнице, чтоб от односельчан подальше. Никого ему видеть не хотелось. А девки сельские на мельницу зачастили. То того им надо, то этого до зарезу необходимо. А мельник и не замечает, что все, как одна, в нарядах новых, да причёсаны волосок к волоску. Словно и не на мельницу собрались, а на смотрины.
Год так прошёл, ни на кого мельник глаз не положил. Тут-то первые слухи о русалках и поползли. Даже священник приходил, вроде как муки намолоть, а сам туда-сюда шастал, высматривал всё. И на исповеди всё допытывался, не грешил, мол, с кем-то, рода нечеловеческого?! Но, слухи слухами, а вот так, при всех, вслух, как сегодня … Обидно!
Через год священник стал мельнику пенять, дескать не блюдёт тот заповеди господней, которая «плодитесь и размножайтесь». А мельнику всё равно было. Вернулся на мельницу и первой же девке, которая на помол муки приехала, предложение сделал. Ну, понятно, на этот раз отказа не было. Женились. Жить стали. Только, безрадостно. Без любви. Видно, в наказание господь детей не дал. Два года жили, а всё без детей. Опять слухи по селу. Опять про русалок. Дескать, все силы мужские мельник на русалок тратит, на жену не остаётся ничего. Враки! Жил мельник с женой, как все люди живут. А, что детей нет – так ведь дети от бога. Не виноват мельник, что не даёт ему бог наследников.
А в прошлом году жена занедужила. Молился мельник об исцелении, от чистого сердца молился. А всё одно, прибрал господь жену. Вот с той поры мельник и ходит, как бирюк. А слухи ширятся.
И всё одно, до сегодняшнего дня никто вслух такого говорить не смел!
Русалки! Нет, вы сами подумайте – русалки! Кто этих русалок видел?!
Вот, к примеру, о том, что старая Герта ведовством занимается, с колдунами всякими на шабаш летает, а те её своему колдовству учат, про то каждый в селе знает. Иначе, как она лечит? Что людей, что коров? Ясное дело, без колдовства не обошлось!
Все знают, что графский лесник Тиль умеет волком оборачиваться. Это местный дурачок, пастушонок Винс, своими глазами видел. Выгнал он поутру стадо на луг – а тут и Тиль! Поглядел на коров кровавыми глазами, облизнулся, обернулся волком и в лес убежал. Да, чего там, этот Тиль и в человеческом облике на волка похож. Такой же косматый, взъерошенный, вечно к чему-то принюхивается.
Этот Винс ещё гномов видел. Только не разглядел, как следует. Увидел только, что маленькие человечки идут по тропинке друг за другом, и вроде как мешочки на спине несут. Он к ним побежал, а они гусями обернулись, сделали вид, будто к озерку идут. Звал их Винс, звал, но так они и не откликнулись. Только гоготали по-гусиному.
Вот это всё правда истинная, и про то всё село знает доподлинно. А про русалок – враки. Брехня! Выдумки!
Мельник опять представил ехидное лицо старика Пехта и не выдержал, повернулся в сторону села, погрозил кулаком и громко крикнул:
- Враки это про русалок! Нету их здесь! Понятно?! Нету! – пару мгновений помолчал и буркнул себе под нос, – А жаль!
Хворь
До города оставалось не более версты. Конраду показалось, что он уже слышит, как жарится на вертеле молодой поросёнок, а в бокал льётся молодое вино. Конрад даже облизнулся, и чтобы отогнать соблазн повернулся к спутнику:
- А, как вы думаете, святой отец, почему сарацины так бьются за гроб господень? Отдали бы нам без боя, и нет проблемы! Это же для нас святыня великая, а для них что?
Отец Браун, в который раз уморительно наморщил лоб и смешно зашевелил бровями. Собственно, ради этого момента Конрад его и спрашивал. Чтобы хихикнуть про себя, глядя на задумавшегося спутника. Всё ехать не так скучно будет.
А путь лежал дальний. Оба возвращались со святой земли. От самого Иерусалима. Сперва вместе с другими воинами и паломниками, возвращавшимися из Палестины, а потом группки людей стали разбредаться по разным дорогам, каждая в свою сторону. И вот уже четвёртые сутки Конрад с отцом Брауном ехали вдвоём. Старый воин на боевом коне и монах на муле. Монах привёз в Иерусалим какое-то тайное письмо. Передал его, кому следовало и, стало быть, выполнил свой долг. А Конрад … После того, как Конрад в бою потерял три пальца на правой руке, и стал неспособным держать меч, он считал, что тоже выполнил свой долг сполна. Слава богу, ехать было не скучно. Монах оказался весьма образован, начитан, религиозен в меру, в общении прост. И, уж очень смешно шевелил бровями и морщил лоб, когда о чём-то раздумывал. Поэтому Конрад задавал вопросы часто.
Наконец, брови монаха взлетели вверх, как всегда, когда он приходил к какому-то решению, и монах поднял голову.
- Я так думаю, это потому, что сарацины бьются не собственно за гроб господень, а за Иерусалим. А город этот для них, для мусульман, весьма важен. И не только для них, но и для иудеев. Так уж распорядилось провидение господне, что в Иерусалиме собрались важнейшие святыни трёх религий! Вот и бьются, вроде бы каждый за своё, а на деле – за общий город. Потому, что ни одну из святынь, от города отделить нельзя!
- Почему же нельзя? – тут же спросил Конрад, предвкушая очередное раздумье монаха, – Почему же нельзя перенести в христианские земли гроб господень?
Ожидания воина не сбылись. Монах не стал раздумывать, а ответил сразу:
- Гроб перенести можно! А склеп? А саму скалу, в которой выдолблена пещера? А сколько ещё святынь рядом с этим местом святым? Взять хотя бы Голгофу! Как её перевезти в христианские земли? Да и сам Иерусалим! Там же, что ни камень – то святыня! Может, именно по этому камню ступала нога Спасителя! Может, именно к этому дереву прикасался Христос перстами своими!
- А, почему тогда … – начал было Конрад и осёкся.
Поперёк дороги возвышался массивный барьер. Мало того, что из толстых брёвен, так ещё и ивовыми прутьями заплетён, вроде деревенской изгороди. На прутьях жирной чёрной краской были начертаны какие-то буквы. Какие именно, Конрад не знал, ибо был не учён, вот отец Браун наверняка их разобрать сможет. Но и без букв всё было понятно.
Чего уж тут непонятного? Дальше хода нет. Город закрыт. Чума.
Отец Браун остановил мула и благочестиво перекрестился. Конрад тоже наложил на себя святой крест. В боевой перчатке было совершенно не заметно увечной руки. Вот тебе и поросёнок с молодым вином!
Монах растерянно оглянулся на воина.
- И что же теперь делать будем? – читалось во взоре.
- Придётся в объезд ехать, – буркнул Конрад, – вёрст двадцать лишних. А в город лично я не сунусь. Мне ещё жить не надоело!
Монах согласно кивнул и повернул мула в сторону. Туда, где вилась свежая проторенная дорога, избитая копытами совсем недавно. Конрад тоже тронул своего коня.
- А скажите, святой отец, – внезапно пришёл ему на ум вопрос, – а почему чума свирепствует только в христианских землях? Я, вот, никогда не слышал, чтобы чума у мусульман-сарацин города вычищала!
Наконец-то! Опять отец Браун сморщил лоб и зашевелил бровями. Конрад тихонько хихикнул, на всякий случай, отвернувшись в сторону.
- Вообще-то, – выпрямился, наконец, монах, – чума была не только у христиан. Вот, к примеру, в Египте, лет пятьсот-шестьсот назад, был эпидемия под названием Юстиниановой чумы. Хотя Египет – это больше язычники, а не мусульмане …
- А у мусульман? – не отставал Конрад.
- А у мусульман что-то не припомню.
- Так, почему?
- Бог весть! – развёл руками отец Браун, – Может, это только нам кара такая! Из-за неверия или маловерия нашего!
- Ересью попахивает! – не согласился воин, – У нас, значит, маловерие, и вот тебе чума! А у них, значит, полное безверие, и никакой чумы! Не получается, святой отец!
- Гм, действительно, – у монаха снова зашевелились брови.
Задумался и Конрад. И рискнул задать вопрос:
- Может, у них быт не такой? Ну, там, живут не так, молятся не так? Или, из-за того, что ездят по пустыням? А может, – хохотнул он, – из-за многожёнства мусульманского?! А что? Позволит, к примеру, римский папа добрым христианам иметь по четыре жены, и у нас чума пропадёт?
- Не кощунствуй! – строго оборвал его монах и снова глубоко задумался.
Конраду думать надоело. Он ехал, весело наблюдая за шевелящимися бровями отца Брауна и улыбался.
- Не знаю! – распрямился монах с недоумением, – Не знаю! Всё у них такое же, как у нас. Ну, не совсем такое, но похожее. И обычаи похожи, и уклад жизни. И животные возле человека живут те же. Разве, что, кроме свиней. Единственное отличие, которое на ум приходит, это то, что перед каждой молитвой мусульмане совершают омовение. А, так как намаз они совершают не менее пяти раз в день, то не менее пяти раз в день омываются. Может, всё дело в этом?
- Ха-ха! – искренне развеселился Конрад, – Ха-ха-ха! Ой, уморили, святой отец! Омовения! Ха-ха-ха! Вы ещё учёный трактат напишите! Под заголовком «Чистота – как залог здоровья!» Ха-ха-ха-ха-ха!
Отец Браун сперва нахмурился такой излишней весёлости спутника, но и сам через миг прыснул со смеху. Действительно, ерунда какая-то получилась. Чистота – залог здоровья! Обхохочешься!
Так оба и улыбались, пока чумной город объезжали по кругу.
Собеседник.
- Что вы, с-с-сударь, на меня так смотрите? Небось, думаете, почему бы этот добрый х-х-христианин с утра пьян? Да ещё и не в церковный праздник? А в-в-вот есть причина!
Что? Нет, не именины. И не крестины. И не поминки. Хе-хе! Не старайтесь, сударь, не догадаетесь. А я вам ещё загадку загадаю! Какая такая профессия не входит ни в одну из гильдий?
А-а-а? З-з-задумались, сударь? Хе-хе! И в самом деле – загадка! Потому что всё у нас по цехам расписано. Медник? Иди в гильдию медников! Рыбак? Значит в гильдию рыбаков твой путь! Мыловар? Прямая дорога в гильдию мыловаров! Даже женщины, которые… ну, вы понимаете, сударь? Ну, про которых папа римский… который из них, не помню… который сказал, что пусть в крестовом походе лучше будут проститутки, чем разврат и содомия… Даже они в свою гильдию записываются! И это замечательно. Потому что один человек что? Пушинка он, ветром гонимая! А гильдия – это сила! И за каждого своего, который в гильдию записан, эта гильдия горой стоит! Возьмите тех же женщин, которые… ну, вы понимаете. Будь такая женщина одна, поди-ка пропадать ей пришлось бы. Мол, срамота и грех. А так, если целая гильдия за неё, то и не грех вовсе, а уважаемая профессия. Сами, поди-ка, сударь, знаете, что на всех городских праздниках первой именно эта гильдия выступает. Так сказать, задаёт темп, хе-хе! И то сказать, в таком виде, в который они при этом наряжаются, не всякая почтенная дама рискнёт…
О чём я? Ах, да, о гильдиях. Очень полезная вещь! Обижает тебя, к примеру, рыцарь, который, положим, сторговал коня на десяток монет, а потом сунул три монеты и всё. Ускакал. Шалишь!!! За тебя гильдия вступится! Из под земли рыцаря достанут и заставят денежки вернуть. До короля, если надо, с жалобой дойдут. И король рассудит по справедливости. Потому – сила! Или, опять же, не приведи господь, война. Попрятались от войны и местные и дорожные люди в замке, за толстыми стенами. А вдруг среди них вражина засланный? Вон, сколько незнакомых харь вокруг! Местные понятно, их все знают. А ежели пришлый? И сразу – ты кто такой? Какой гильдии? Суконщики мы… Какой такой суконщик?! Якуб из Перуджо… Ага! А ну-ка, пойди сюда Петро из Ганновера! Ты же тоже суконщик? Ну-ка, поговори с этим Якубом! И начинает Петро Якуба допытывать. И ведь, допытает! Найдут и общих знакомых, и учителей, и про примеры своего мастерства поговорят. И тот Петро, хорошенько расспросив Якуба, будет за него ручаться. Да не сам по себе, а от имени гильдии! Во-о-от!
Что говорите, сударь? Рыцари не в гильдии? Хе! Может у них и не гильдия, а сословие, но почти то же самое! Друг дружку знают, вожаки общие и дело одно. Так что ваша стрела мимо пролетела, сударь, хе-хе!
Крестьяне? Бог с вами, сударь, да разве крестьяне – это профессия?! Я же про профессии спрашивал. Нет, не шутил я. Есть такая профессия! Которая не образует гильдий.
Э-э-э, сударь, вы так до вечера перечислять будете! И у всех гильдия есть! И у трубочистов, и у подметальщиков, и у фонарщиков, и у извозчиков, и у торговцев… От торговцев-то говорят, все гильдии и пошли! Священники? Ну, это тоже сословие. С общим делом и общими вожаками. Ну, что, славную загадку я вам загадал?
Ладно, не буду томить. Мытари. Да, те самые, которые мыто за проезд через мосты берут или дорожные подати. Да, сударь, и я из них…
Почему не в гильдии? Да где же вы, сударь, такую гильдию придумаете? Каждый из нас своему сеньору служит, кому, значит, мост или дорога принадлежит. Нас, таких, у него человек пять только и наберётся. Какая уж тут гильдия? И к двору сеньора мы не принадлежим. Не дворня, чай! Вот так и живём. Одно слово – мытари!
Нет, солдаты с нами, конечно, дежурят. Как же без них? Без них никак нельзя! Хоть пара алебардейщиков, а всегда рядом! Только они-то, как раз, в военное сословие входят! А мы – нет. И опять же, солдаты регулярно меняются. А мы постоянно на посту.
Э-э-э, сударь, не говорите ерунды! Поручить солдатам! Вы думаете, наша работа так проста, как кажется? Да она сложнее, чем сотни других профессий! Ювелирная работа, вот что я вам скажу! Ну, как «почему»? Вот меня, к примеру, на мост поставили. И за проезд через этот мост я должен денежку с проезжающих брать. Чтоб, значит, славный рыцарь Колдуин – храни его боже на долгие годы! – получил компенсацию за расходы, которые он понёс, этот самый мост делая. Нет, это ерунда, что ещё его дед тот мост строил. Всё одно, время от времени мосту ремонт требуется. Значит, проезжий человек должен свою малую лепту на это дело внести. Весь вопрос: сколько?
Ох, сударь! Много всяких теорий на этот счёт! Кто говорит «с ноги и колеса». Дескать, сколько ног и колёс прошло и проехало, столько монет и подавай! Ага! И у коровы четыре ноги и у козы! Что же, одинаково платить? А ежели, у рыцаря конь захромал, да он с ним рядом пеший идёт, он больше платить должен, чем ежели верхом? И про колесо тоже. Одна телега едет порожняя, другая гружёная. Одинаково платить будут?..
Говорят ещё «за груз». Дескать, за корову одна цена, за козу другая, за петуха третья. Ну-ну! А как с телёнками быть? С них брать, как за корову или как за пару баранов? Не знаете? Опять же, положим, установили цену за мешок зерна. Ан, мешки-то разные бывают! Порой, что один в три мешка положит, другой в двух везёт. Как же быть прикажете?
Или, ещё говорят «за вес». Это как же, прошу прощения, я корову взвешивать буду? На глаз? Я прикину на глаз, что в ней двадцать девять пудов, а хозяин божится, что не больше двадцати шести! Что же нам, на базар бежать, чтобы ту корову на базарных весах взвесить и правильное мыто назначить? Во-о-от!
Как я мыто начисляю? Хе-хе! Да уж, умею начислить! Уже глаз пристрелялся. Бывает, ещё телега с горки не спустилась к мосту, а я уже знаю, сколько с неё взять!
А ещё, как бы я то мыто ни начислял, должен я так извернуться, чтоб все довольными остались! Чтоб жалоб на меня хозяину не было. Зачем ему на меня жалобы слушать? Ни к чему ему лишние жалобы! Я, сударь, знаете какой фокус придумал? Вижу я, к примеру, что с этого проезжающего положено семнадцать пражских грошей. А я такой хожу, и вслух считаю, чтобы слышно было. И насчитываю… девятнадцать! Понятно, у проезжего человека рожа печальная, но лезет под рубаху, достаёт кошель… И тут я ему: славный ты, дескать, человек! Понравился мне, как сын родной! И-эх, так и быть! Скину-ка я с тебя пару грошей! Только семнадцать возьму! Хе-хе! Вы, сударь, и не представляете, как его харя в улыбке расплывается! А я свою цену беру и тоже доволен.
Бывает ещё с деньгами беда. У одного венецианские дукаты, у другого австрийские гульдены, у третьего польские злотые, у четвёртого арабские дирхемы… И должен я точно знать, сколько, к примеру, дать сдачи с двойного дублона в пражских грошах! Чтоб не обидеть. На базаре, поди-ка этим делом специальные менялы занимаются. Только этим, сударь, заметьте! А для меня это так, между прочим. Издержки профессии.
А сколько разных хитрозад… прости господи! И вы, сударь, простите! Невольно вырвалось! Я хочу сказать, сколько хитрецов тебя надурить пытаются! То медную пуговицу вместо монеты сунут, будто сослепу, то свинцовый кругляш, вместо серебрушки… Двадцать лет я, сударь, на том мосту стою, а всё же нет-нет, да обманут. И-эх!..
Хитрое это дело, сударь! Сложное. С одной стороны, должен я славному рыцарю Колдуину – да славится его имя в веках! – денежки отдать, а с другой, вся моя семья с этого мыта тоже кормится… По уговору со славным рыцарем – пусть господь ему крепкое потомство даст! – одна десятая часть со сбора мне положена. Так ведь, раз на раз не приходится! И от сезона зависит. Порой и поголодать семья вынуждена. Хорошо, разве что, когда обоз купцов проедет. Тогда у меня в семье и сыты, и веселы, и жена в обновках. И пару монет на чёрный день отложить можно.
А что же вы, сударь, думаете? Разве я нехристь какой? Есть у меня и жена, и детки есть. Трое парнишек и две девки. Девки, что? Девки, что птицы, рано ли, поздно ли, из родного гнезда улетят. А парни другое. Один, средненький, как четырнадцать ему стукнуло, так в солдаты пошёл. Пикинёром. Ну, бог ему в помощь! Ещё один, младшенький, ещё маловат для службы, но тоже в солдаты метит. Наслушался рассказов среднего. А старшенького я сызмальства на свою смену готовил. С восьми лет он всегда со мной. Присматривался, прислушивался, все детали нашего дела я ему растолковывал. Почему отец-настоятель с десятью повозками проехал, а я с него ни монетки не взял? А потому, что церковники от всего мыта освобождены! Почему прошли двое с коровами, а с одного я взял больше? Потому что корова стельная. Считай, прошли и корова и телёнок. А раз телёнок не родился ещё, то за него только половину цены… Эх, да сколько таких мелких деталек, про которые годами учиться надо!
И вот… и вот, сегодня сынок один на мосту стоит! Вместо меня, стало быть. Всему я его обучил, да и в возраст он вошёл подходящий. А я пошёл и напился. Даже не знаю, с горя ли, с радости ли?
Я ить, к чему разговор про гильдии завёл? Потому – гильдия о своих заботится. Вот, каменщики делают стену, затаскивают наверх бревно, да вдруг верёвка оборвалась и бревно рухнуло! Кого подавило, кого покалечило. Так, гильдия каменщиков и похоронит своих по-людски, и пенсион калекам определит. За счёт тех взносов, которые остальные в гильдию вкладывают. Так ведь? Так! А мы, мытари? А у нас гильдии то – фьють! Нетути!
А значит, всё теперь от сыночка зависит. Вот, вернётся он сегодня, ближе к ночи, домой, да скажет, мол, дорогие папа и мама, денежки, которые я сегодня заработал – это мои денежки! На мою семью! Он, видите ли, сударь, с месяц назад, обженился. А вы, дескать, дорогие родители, как знаете, так и живите!
И никакая гильдия за нас не вступится. Никто пенсиону не положит. И даже славный рыцарь Колдуин – пусть господь всегда дарует ему победу на ратном поле! – и он в наши семейные дрязги вмешиваться не будет. Он и выслушать-то откажется. Ик! Потому, он рыцарь! А я кто?..
И что же – ик! – что же, сударь, делать прикажете? Ну, положим, год-два мы со старухой проскрипим. Пока – ик! – пока отложенные деньги не кончатся. А потом? Ик? А потом либо в монастырь, либо по дворам – ик! – христорадничать. А ведь ещё двух девок замуж выдавать, приданное – ик! – собирать.
А может, всё – ик! – к добру обернётся? Придёт сынок к ночи, упадёт папе с мамой в ножки и скажет: ик! В смысле, спасибо скажет, папа-мама за науку, вот и деньги, что сегодня заработал. Берите, да тратьте как раньше тратили. И будем жить – ик! – вместе да дружно!
Что-то я разикался, сударь! Нешто вспоминает кто? Пойти, может – ик! – глотку промочить? Пойду! Прощайте, сударь! А будете – ик! – какой мост проезжать, вы вокруг повнимательнее оглянитесь! Уверяю: много – ик! – интересного увидите!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге