Зарисовки

Город, где сдохла лошадь Шрёдингера (линия 1)

2022 год, Питер

Впереди шла девушка. Она укрывалась от дождя под зонтом. На его белой поверхности красной краской кто-то написал пару слов. Неровные буквы местами перетекали друг в друга засохшими кровавыми ручейками. Казалось, что этот зонт чужд обладательнице делового костюма, уверенно преодолевающей лужи. Будто человек в такой одежде совсем не совместим с баллончиком краски.

Никак не могла наступить весна. То снег, то дождь, то лёд, на который снова падают белые хлопья. В этом северном городе я недавно. Изучаю местную плотную историческую застройку.

Сейчас я вдыхал сырой воздух, натягивая капюшон, чтобы дождь не залил очки. Я думал про фразу, которую часто слышал лет десять назад, но её перестали произносить в моём окружении сейчас. Звучит она так: «Лошадь сдохла — слезь». Может и моя лошадь сдохла? Но что же теперь делать?

Я ничего не умею другого. На днях я остался без работы. А в регионе практически нельзя найти работу по моей профессии за привлекательную зарплату. Почему почти все вакансии журналистов нацелены на привлечение студентов, пока ещё согласных работать за эквивалент $300?

— Эй, курьер, — остановил меня молодой человек. — Не из Фетаксы заказ несёшь?

— Из неё, как вас зовут?

— Мирон, — ответил клиент.

Так у меня было написано в приложении и адрес совпадал. Погрузившись в мысли, я и не заметил, что пришёл. А клиент игнорировал дождь, спрятавшись в арке. Он курил. И даже не задумывался о том, что выдыхает дым мне в лицо. Теперь мокрая маска будет ещё и вонять табаком.

— Ваш заказ, приятного аппетита, — проговорил максимально безэмоционально я и поспешил покинуть арку и снять маску.

Первая встреча (линия 2)

2020 год, Севастополь

Мы договорились встретиться в самом центре на набережной в полдень.

Я приехал немного заранее, прошёл от остановки, миновал солнечные часы и спустился к воде. Хотел немного походить, успокоить себя и, что самое важное, точно прийти раньше девушки.

Остановился у подпорной стены — в её тени было прохладнее. Слева — два переплетённых якоря, похожих на кости с пиратского флага. Справа — подъём к смотровой площадке, откуда море видно повыше и подальше. Я повернулся к подъёму.

Вода была близко. В ней — памятник, будто специально поставленный для фотографий. Но его фотографируют с верхней площадки — там ракурс совпадает с изображением на недавно введённой в оборот двухсоткой.

Я стоял на нижней площадке, у стены. Плитка под ногами выглядела уставшей. Морская вода, шторм за штормом, лупит по ней — осенью, весной, даже в летние грозы, но сильнее всего зимой, когда море особенно злое. Каждый сезон что-то забирает.

Я ждал её, время от времени посматривая на туристов.

«А вдруг это она? А вдруг я её не узнал?.. Или она меня?..» — думал я, пока кто-то очередной пробегал мимо. Я видел несколько фоток на её странице, а она, надеюсь, внимательно рассмотрела аватарки с моей страницы.

Под ногами — гранитная плитка, ещё почти целая в тот год. Тогда ещё всё держалось: и бетон, и плитка, и я. Позже, зимой 2024 года, шторм всё же добрался и сюда. После него гранитные ячейки разлетелись, и плитку смыло, как иллюзии. А в тот момент она ещё была — красная, серая, надёжная. Я крутился в одном из квадратиков, разглядывал стыки, водил по ним ногой.

И тут она появилась.

Я увидел её сразу.

Она шла по верхней площадке, мимо солнечных часов. Солнце было у неё за спиной и подсвечивало её вьющиеся волосы — так красиво, что захотелось моргнуть — проверить, не придумал ли.

Она тоже меня заметила. Спустилась вниз, подошла, улыбнулась:

— Я Валерия.

— А я Ян, — ответил я. — Привет!

Вот так всё и началось.

А штормы… ну, кто их знает. Может, и нам когда-нибудь придётся держаться за что-то посреди бьющих волн. Но в тот день море было тихим. И жизнь — тоже. И никто не знал, как сложатся те отношения: она приехала в отпуск, а я круглый год любуюсь закатами над морем.

А правда ли лето? (линия 3)

23 июня 2018

О том, что за окном лето, знали только двое: календарь и парень, который сейчас работал с документами у себя дома.

Уже третий день солнце изредка сменяло грозовые тучи и более частый, чем лучи звезды, град. Некоторые деревья зацвели только к началу июля, часть в тот год вообще не распустились. Вот и сейчас по крыше стучал дождь.

Мне доводилось с Димой много раз пить кофе. Он редко делился своими мыслями, он обычно рассказывал о событиях, делясь фактической информацией. Вот и сейчас, перекладывая немного бессмысленно документы, он думал о чём-то своём, о чём не расскажет никому, кроме дневника. Хотя о наличии у него дневника тоже не знает никто. Может быть, его и нет. Точно знаю: свои самые ценные мысли он записывает в заметки телефона. Одна из последних, которую я у него видел, гласила:

«белые хризантемы — знак дружбы; розы либо любимым, либо сильно старшим по возрасту».

В этой заметке было ещё что-то. Возможно, тоже про цветы. Но продолжение подло скрылось за многоточием.

Дождь по-прежнему стучал в окно. Однако впускать его не торопились. Не обращая внимания на уличную прохладу, Дима включил вентилятор.

Он взял листочек из стопки для записей и написал пару строк. Писал медленно, меняя почерк. После этого достал из кармана рюкзака шоколадку, сложил бумажку в три раза, на глаз заранее поделив записку на трети. И длинную узкую трёхслойную полоску аккуратно засунул под этикетку.

Пора спать.

***

Женя подбирала фотографии и видео для сегодняшних публикаций на сайте. Она снова забыла позавтракать и поэтому клевала купленную по пути на работу шоколадку с кофе из автомата. На сегодняшнем плане уже появилась уточка. Если Женю спросить, когда она её нарисовала, то ответа не последует.

Дима наблюдал за ней через стеклянную дверь, с причмокиванием потягивая из большой кружки залитый водой из кулера молотый кофе. Он пытался вспомнить, видел ли когда-нибудь, чтобы Женя ела что-то, кроме шоколадки. Вспомнить не удалось, зато проанализировал воспоминания и установил: больше всего Жене нравятся шоколадки с кокосом, печеньками и с высоким содержанием какао.

— Женя, привет! — Дима вошёл к ней.

— Привет! — отозвалась она, продолжая рисовать на листочке.

— Я хотел тебе сказать, что мне понравились вчерашние иллюстрации к моим материалам, — очень быстро и запинаясь промямлил Дима. — Спасибо.

— Не за что.

— А что у тебя там? Ну, на листочке, — Его руки предательски сцепились друг с другом и потели.

Интересно, станет ли он лучше говорить, если руки будут выбрасывать меньше влаги?

— План.

— Красиво рисуешь, — проговорил Дима. — У меня сегодня несколько новостей про недвижимость. Подберёшь свежие фотографии новостроек?

— Да, — Женя не открывалась от клюва очередной уточки.

— Ладно, хорошего дня, — дверь за Димой бесшумно закрылась. И теперь девушку никто не отвлекал от поистине важного занятия.

Дима вернулся к своей работе. С его рабочего места хорошо видно рабочее место Жени.

Дождавшись вечера, когда Дима увидел, что она собирается домой, он подошёл к девушке и спросил:

— Ты домой?

— Нет, я на такси к подруге.

— Ладно, — выдохнул он. — Пока.

***

Утром всё пошло не так. На столе бильдредактора лежала плитка. Когда Женя нашла в шоколадке записку, она сначала удивилась, потом прочитала — и улыбнулась. Дима, наблюдавший за ней исподтишка, не увидел ни радости, ни смущения. Увидел только улыбку.

И ему показалось — слишком широкую.

Как будто над ним смеются.

Как будто она поняла, что послание «Давай погуляем вместе. Дима» несёт что-то более глубокое, и теперь обсуждает это с кем-то в переписке. Или просто добавит в коллекцию странных подарков, которые получает почти каждый день.

Он весь сжался. Не надо было. Зачем? Дурацкая шоколадка. Дурацкая записка. Дурацкий он.

К обеду он уже несколько раз мысленно увольнялся, переезжал в другой город и удалял все мессенджеры.

И тут произошло непоправимое. Женя шла прямо на него. Судорожный вдох. Она подошла сама.

— Пойдём, — сказала она тем самым тоном, который не допускает обсуждений. — Нам нужно сменить обстановку.

Дима чуть не уронил телефон. Просто кивнул.

Женя уже надевала своё летнее пальто и, проходя мимо, бросила:

— Возьмём кофе.

Он метался между столом и рюкзаком, забыв, куда дел карточку, зачем вообще кофе и как говорить.

Они вышли через чёрный вход. Между редакцией и кофейней была четверть сигареты или семь шагов, но сегодня этих шагов хватило, чтобы Дима успел зацепиться взглядом за её руку.

Женя заказала себе американо и попросила его забелить сливками, Дима же выбрал латте. Большой латте. Очень большой и очень молочный латте. Такого нет в меню, но ему каждый раз делали в стакане на 600 миллилитров: двойную порцию молока и одну порцию кофе.

Поставив готовый напиток с каким-то цветком на пенке на полку для сумок, Дима пытался справиться с крышкой. Он приложил крышку, чуть надавил, но сегодня пластик ему не поддавался. Ещё через полминуты парень справился.

Она держала бумажный стакан за верх, чуть прижав пальцем крышку. И когда она, чтобы не пропустить его вперёд и привлечь внимание, чуть коснулась его локтя, он едва не выронил свой кофе.

Женя это заметила. И, не обратив внимания на его бурое смущение, произнесла с лёгким, почти ласковым ехидством:

— Ну-ну, соберись. Это просто кофе и обед. Не бал. Нам повернуть надо, вот туда.

Он хотел что-то сказать. Или хотя бы кивнуть. Получилось что-то странное: внешне — между глотком и глубоким вдохом.

Они дошли до небольшого сквера, где уже распускались липы. Женя присела на скамейку. Дима сел рядом, оставив между ними уважительное расстояние. Она говорила что-то про иллюстрации, про планы на выходные, про смешной заголовок, который утвердили утром.

Он слушал. Пил кофе и не знал, можно ли дышать. А потом она взяла его за руку. Нежно. Спокойно. Будто так и должно быть. Он даже не сразу понял — просто замер, как будто поток мыслей в голове остановился. Он посмотрел на её пальцы — они были тёплые и уверенные.

Женя ничего затихла. Просто держала.

К концу обеда, на обратном пути, набравшись всех возможных видов мужества, Дима позволил себе робко — с заминкой, почти испуганно — взять её за руку первым.

Она не отдёрнулась.

***

Вечером они снова вышли из редакции почти одновременно. На улице неожиданно потеплело.

— Может, пройдёмся пару остановок пешком? — предложила Женя.

— Давай, — ответил Дима, стараясь не выдать, насколько ему хочется этого.

Они шли медленно. Говорили о ерунде. Смеялись над новостью из зоопарка: Жене очень понравился на видео пингвин. Она говорила, что птица очаровательно дёргала головой при ходьбе.

Маршрутки одна за другой проезжали мимо, но они не спешили садиться. В тот вечер город казался другим — мягким, не таким шумным. Потянул тёплый ветер с запахом каких-то цветов.

И Женя вдруг сказала:

— А ведь лето-то… настоящее.

Дима сжал её руку чуть крепче. И она не возражала.

Мандаринки (без ожидаемого продолжения)

3 февраля 2017 – 21 июля 2017

Семья у нас большая, много родственников в разных городах, регионах и странах. Сам я из небольшого пригорода, поступил в вуз в областном центре, перебрался в дом к бабушке.

До меня туда уже переселились тётка, её дочка и сын — мой двоюродный брат. Нам с ним выделили одну комнату. Я там работал, он спал. Сёма был очень худой, даже в армию не взяли — «недобор веса». Ни еда, ни спортзал не помогали. Я же, наоборот, весил почти вдвое больше него и на соревнованиях по борьбе обычно шёл в самой тяжёлой категории. Кандидат в мастера спорта, между прочим.

Виделись мы редко, хоть и жили в одной комнате. Он всё время был на репетициях — Сёма актёр, увлечённый, даже в чём-то одержимый. Я работал полный день и учился, возвращался поздно и сразу шёл спать.

Как-то январским утром, когда я собирался на работу, бабушка сунула мне пару мёрзлых мандаринок. Я поблагодарил, поехал. Вечером, после ужина, выдала ещё пару. Я сказал «спасибо» и ушёл читать. Сёма играл в какую-то стратегию — она его затянула по уши и все новогодние каникулы проходили за компом. Даже от свиданий отказывался, что для него было почти неестественно.

Позвонила мама. Мы разговариваем почти каждый вечер. У неё новостей, как правило, больше, чем у меня.

— Привет! Как дела? — спросила она.

— Привет! Нормально, а у тебя как? — ответил я как всегда.

После рассказа о новостях сельской жизни, мама поделилась тем, что ездила в областной центр. Сказала, что купила рыбу и фрукты. Похвасталась и тем, что вчера ей знакомый торговец предложил фрукты не лучшего вида за бесценок.

— Кстати, а тебе достались мандарины? Они чуть подмёрзли, но сладкие.

— Уже четвёртый ем, — поделился я, раскрывая мандаринку. — Мне не сказали, что их ты привезла. Действительно вкусные. Спасибо! А что из рыбы приготовишь?

В ответ узнал, что щука очень большая, не влезла в морозилку и поэтому пошла на пельмени. Разговор ушёл в сторону: что делать со остатками рыбы, какие планы на завтра, как заводить завести автомобиль январским утром, не занося аккумулятор в дом. Пока мы болтали, Сёма куда-то вышел. Я не придал значения — мало ли.

Минут через десять ко мне подошла бабушка:

— Зачем ты назвал Семёна пидорасом?

Я даже не сразу понял, о чём речь.

— Когда? — спросил я в ответ, не понимая ни вопроса, ни его формулировки.

— По телефону.

— Я с мамой говорил. Ни слова про Сёму. Где он?

— На втором этаже. У своей матери, — сказала она.

Я пошёл к лестнице, крикнул:

— Сёма, когда я тебя обозвал?

Спускаясь по лестнице, он ответил:

— Когда по телефону разговаривал.

За ним спустилась тётка.

— Да? — удивился я. — В какой момент?

— Когда про мандарины говорил, — выпалил он, срываясь на крик. — Скажи, что такого не было, и я всеку!

Он сделал вид, что пытается меня ударить с расстояния двух метров, от чего тётка решила его удерживать.

— Не было, — почти безразлично к его словам, ответил я. Но кулаки на всякий случай сжал.

— Врёшь! — заорал Сёма. Я даже поверил, что он действительно бы кинулся меня бить, если б его мать не стояла между нами.

— Ты рехнулся? — спросил я, развернулся и ушёл к себе в комнату.

Минут через пять хлопнула входная дверь. Наутро он вернулся, спал весь день. Компьютер перетащили ко мне — теперь у меня была часть коридора. Монитор встал на комод, рядом мышь и клавиатура. Места в моём распоряжении было немного, и приходилось складывать кровать, чтобы поставить возле комода стул. Работать было неудобно — места под ноги не было всё равно.

Мы больше не общались. Даже к столу нас звали в разное время. Он будто исчез, хотя жил под одной крышей.

Осталась его чашка с трещиной. Стоит на полке. Пустая. Никто не трогает. Иногда бабушка заходит в ту комнату, поправляет покрывало, как будто ждёт кого-то с дороги. Говорит теперь меньше. По утрам — только «ты поел?», и опять тишина.

Сёма переехал к девушке. Он вообще всегда был ревнивый, и там, кажется, тоже не сложилось — приревновал к сокурснику. Знаю, что недавно тётка передала ему бинты и... мандарины. Подмёрзшие.

Поток воспоминаний влюблённого (без ожидаемого продолжения)

11-12 февраля 2017

И с этими людьми я теперь учусь. Какая милая девочка скромно прячется во втором ряду. Не запомнил её имя. Спряталась за подругу, не подойти. Ещё четыре года я буду её видеть, успею познакомиться. Интересно, какую историю соседки она так увлечённо слушает. Милая девочка, так по-детски краснеет от смеха. Улыбка не даёт отвернуться. Лицо не испорчено косметикой. Странная она. Выделяется из рядов первокурсниц. Не пытается быть взрослой. К доске продолжают выходить мои новые однокурсники. Безразличны.

Голубые глаза и аккуратный кошачий носик царапают моё сердце каждую пару. Как бы уличить момент, когда она будет одна? Всегда она приходит на занятия и уходит с них со своей подругой. Недавно к их компании присоединилась ещё одна. А если даже и встречу её, что сказать? Придумаю при встрече, всё равно я всё испорчу. Да и наверное есть у неё кто-то. Или нет. Или да.

Ура! У нас совместное задание. Нельзя себя выдать, надо больше узнать о ней. Кстати, как её зовут? Хорошее имя. Но сейчас надо задание выполнить. Как мило она зажалась, когда я прикоснулся к её плечу. Надо повторить. Тебе куда потом? Удивляется! Как мило на несколько мгновений искривилось лицо. Да знает она зачем я спрашиваю, притворяется. Сходим куда-нибудь? Как хочешь, потом ещё предложу. Чего она так испугалась?

Подруга её поделилась со мной, что она свободна. Свободна. Что ей сказать? Так и скажу. А если откажет? По башке же не даст. Как быть, если откажет? Не откажет. А если откажет. Значит откажет. Мир не перевернётся, ты продолжишь жить. Не бойся ей признаться. А если откажет? Её подруги сразу узнают о твоём позоре. Не позоре, и не о твоём, а об её успехе. Одна из них уже и так знает о тебе. А если откажет? Мои знакомые об этом не узнают. Смотри! Вон она в телефон уткнулась. Знаешь, ты мне давно симпатична. Что ты сказал, дурак! Неудивительно, что она над тобой посмеялась. Сейчас она встретит свою подружку и по пути домой эта пара перемоет все твои косточки. А вечером результаты этого расскажут третьей подруге. Чего ещё было ожидать? Дурочка она. Нет, дурак я. Надеялся, что смогу привлечь её внимание, заинтересовать собой. Заинтересовать кого-то, а тем более её. Чем только думал?

Не рассказала. Она не рассказала подругам. Так разве бывает у девушек? Странная она. Может просто мне врут, ожидая подробностей от меня. Их нет. Не может быть. Сказал глупость, получил такой же глупый ответ, обтекаемый такой отказ, вроде и не послала, вроде и не запретила, только сказала зря. Что зря? Зря она мне симпатична? Зря сказал об этом? Странная она.

Мы на работе. Нельзя. На работе надо работать. Зачем она здесь? Милый ребёнок. Тебе помочь? Какое забавное выражение лица. Будто я заговорил на незнакомом языке. Нет, так нет. Пора домой, я закрываю. На остановке попрощаюсь с ней. Или провожу. Лучше провожу. Что значит пока? Я только решил тебя проводить. Ладно. Мне всё равно через дворы. А вот и снова она. Топает в ту же сторону, что и я. Подойти. Нет. Подойди к ней. Нет. Слабак. Мы же попрощались. Слабак. Интересно, а она знает, что мы идём в одну сторону?

Послушный десятиклассник (без ожидаемого продолжения)

20 июля 2017

Снова проспал. Это я понял с одного взгляда на пыль на моём окне точка через неё в комнату пробивалась солнце. Она заглядывало в моё окно после обеда.

Компьютер гудел. В ногах спали два мопса. Я проснулся в одежде, не помню во сколько лёг спать. Встал, пошёл умываться зубы чистить. В туалете вечно пахнет табаком. Как меня бесит этот запах!

Вернувшись в комнату, я сел в кресло возле компьютера. Включил телевизор. Вести. В Москве почти полдень, значит у нас скоро два часа дня. Половинку вчерашней пиццы запил холодным кофе. Собак — в руки, и на улицу. А то потом забуду про них.

У плоскомордых любимая аллея начинается сразу от подъезда. Зачастую мне даже не приходится их контролировать — так хорошо они её знают. Что им надо сделать на прогулке, они тоже знают.

Как обычно, я пошёл качаться на качелях. Минут через десять мы вернулись в квартиру. В миски я положил вчерашнюю кашу. Вообще, я готовил её для себя, но вечером мне захотелось пиццы.

Каждый день я меняю бинт у одной из собак. Ему недавно сделали операцию. Теперь у него на лбу дырка, и в неё — в полость между кожей и костью — необходимо запихивать марлю, чтобы она впитывала выделения. При замене промываю полость перекисью водорода. То ещё удовольствие.

Ритуал выполнен. Сел к компьютеру. Вчера я остановился на вёрстке нового меню своего блога. На htmlbook открыта статья по элементу <li>, а в справочнике по CSS — про его стилизацию. По моей задумке, каждый пункт меню должен быть отмечен чернильной точкой. Я уже сфотографировал её на листе тетради, скинул изображение на компьютер и вырезал точку с прозрачным фоном. Сделал её маркером.

Теперь надо подогнать под новый дизайн и другие элементы меню.

К шести вечера я погрыз остатки каши и вывалил остатки в собачьи миски.

Вечером внизу страницы появилась фотография карандаша. Теперь мой бложик стал походить на тетрадный лист, внизу которого валялись карандаш и ластик с забавной надписью.

Полночь стремительно приближается. Без десяти одиннадцать пошёл в магазин. Я всегда прихожу в продуктовый минут за восемь до его закрытия. У меня всё просчитано: при входе беру шоколадку, дальше — крупу, каждый день одну и ту же. В последнем зале — молоко. Иногда, по настроению, пиццу — сантиметров 15 в диаметре. Минуты за четыре до закрытия расплачиваюсь на кассе и иду готовить ужин.

Каша варится 20 минут. Обычно в это время я слушаю выпуск новостей. Поел. Ещё раз полюбовался на результат своей работы.

Блин! Косяк. В превью одного из постов картинка требуется больше, чем она есть в оригинале. Прописываю условие. Проверяю — успех: теперь браузер не растягивает картинки меньше пятисот пикселей.

Ещё раз любуюсь дизайном. Вроде идеально. Можно спать.

Но сначала — запостить в Твиттер, что я не зря работал два дня. Последний твит — фотка вчерашнего кофе. Ещё горячего на момент съёмки. И уже слитого. Мочой.

Пора в кровать, у меня ещё есть шанс сходить завтра на уроки.

Дома никого. Иногда я думаю, что они уехали. Или умерли. Или были, но давно.

Родители.

Мама вроде бы есть, где-то. Кажется. Папа — не знаю. Как будто был, но давно.

Смотрю на стену, на которой висел его портрет. Теперь пусто. Наверное, сняли. Или он и не висел.

Иногда я представляю, как возвращаюсь домой, а там... никого. И только тишина.

Пыль на подоконнике. Затхлый воздух.

Чаще всего так и есть. Работают они за пару тысяч километров. Ну, хоть от меня отстали. А то у них новая мода: «Когда с девушкой познакомишь?».

Была бы она. Сами ж говорите: «сначала диплом, а потом семью заведёшь».

Когда поздно ложусь — бывает, что вырубаюсь сразу. Тогда всё нормально. Но если не повезло и организм бодрствует — начинается шоу.

Мысли, вялость, попытка отвлечься, чаще всего — до непристойных действий. Хоть какая-то разрядка. И никаких образов, просто механические действия.

Но даже тут — неловко, стыдно. Нельзя же.

Я же послушный.

Я должен быть послушным.

Судороги. Иногда во время всего этого сводит ноги. Настолько, что приходилось вставать, хромать по комнате, искать, где опереться.

Не ищу девушку.

Я знаю, что нельзя. Не то время. Не та цель. Не та жизнь.

А если бы и можно — что я ей скажу?

«Привет, я хороший мальчик. Я всё делаю правильно. Только иногда не могу встать с кровати из-за бессмысленности существования. Иногда ненавижу себя. Иногда не хочу идти в школу. Но ведь я же должен, правда?..»

Вот такие мысли.

— Доброе утро! — пожелал я храпящим собакам.

Час до начала уроков. Неохотно открыл дневник на одной из первых страниц — там, после первой недели сентября, середин ноября и января, начинался апрель.

Примерно нужные тетради уже были в рюкзаке. Я добавил к ним дневник, взял ключи и пошёл в школу. До неё идти три квартала.

Можно, конечно, доехать на трамвае, но тогда мне не хватит на шоколадку. После уроков всё повторится: плоскомордые, еда, компьютер.

День в поезде

сентябрь 2018 года

Вокзал. Подъезжает поезд. Нумерация начинается с четвёртого, мой — пятый. Нахожу вагон, пока разговариваю с проводницей — выходят спортсмены, встают в круг, начинают тренировку.

Поезд Красноярск — Анапа, забит сибиряками. Я сел в Челябинске — было пять свободных мест, после южноуральской столицы осталось три. Полночь, все спят — у них дома сейчас ещё позже. Мне принесли бельё. Застелил свою верхнюю боковушку и лёг спать. Вскоре храп соседки перестал мешать, а каратист лет четырнадцати на полке подо мной уже видел сны.

Проснулся от суматохи и запаха приправ.

Семь утра — в вагоне уже кипит жизнь: очередь в туалет завидует тем, кто уже достал завтрак.

Поворочался, поборолся с шумом. Протянул ещё минут тридцать, сдался — пошёл чистить зубы

Егор, мой сосед, ещё спит: видно, ночная тренировка сказалась. Я захомячил «Язычок» — солёную булочку с сахарной посыпкой — и вернулся на полку.

Проснулся снова минут через тридцать — уже в Уфе.

Сосед мой тренировался с другими ребятами. Стол собран. Пока стояли, я приготовил минимальный набор для еды: железную миску, вилку, кружку и пакет с лапшой. Принёс в кружке кипяток, залил. Поехали. Помыл посуду.

Дети разбились на кучки: четверо делили три кубика Рубика и секундомер, мой сосед с другом на другой боковушке играли в шашки.

Я читал.

Ко мне то и дело приставал сосед — мужчина лет за 55. Его удивляло, что телефон ловит только в городах, а в полях — нет. Злился: за прорвавшийся звонок из Омска с него сняли деньги, интернет не работает, WhatsApp молчит. Я же удивился, что в Башкирии теперь Полосатый оператор не пускает абонентов Синего. Можно попытаться вручную переключиться к Зелёному — но и это не гарант связи.

Прочитал по 50 страниц из двух книг. И вместе с поздним обедом (в 16:00) на меня напала дремота. Вроде не хочу спать, но зеваю. Читать уже устал.

Достал сваренные вкрутую яйца. Пока складывал скорлупу в силиконовую крышку от кружки, возрастной сосед тоже достал обед — тоже яйца. Помимо него и юного каратиста рядом со мной едут две женщины-близняшки лет пятидесяти пяти и ещё одна постарше. Все трое темноволосые, в очках.

Спортсмены заняли почти все боковушки. Их тренеры — на 33 и 35 местах — у туалета.

Молодёжи в вагоне, кроме ребят, меня и пары девушек лет 14–19, почти нет.

Соседки разговаривают так тихо, что не мешают слышать разгневанный голос из соседнего купе:

— В олимпиаде по греческому участвуют дети греков! Куда нам, русским, с ними тягаться?

За пыльными окнами — леса, поля, деревни и города. Иногда — невесть откуда взявшиеся одинокие хозяйства. Иногда возникает желание найти себе такое. Или построить. Чтобы сбежать, когда наступит усталость от городской жизни.

Но пока что поезд везёт меня от города к городу.

Около религиозные заметки (без ожидаемого продолжения)

Знакомый в разговоре:

почему все истории про монастырь начинаются с мата?

-----

— Почему ты влюбляешься либо в лютеран, либо в мусульман?

— Не знаю. Среди православных нет подходящих

— В России? Ты влюбилась в большее число лютеран, чем иной россиянин встречает за всю жизнь

-----

— У неё блог интересный, такой атмосферный. А кто она?

— Она раньше в порно снималась, а теперь блог ведёт и на какой-то обычной работе трудится.

— Но у неё цитаты из Библии...

— Когда с партнёром по порно они разошлись она скрыла все ролики и стала прихожанкой пятидесятнической церкви.

— Ролики сохранил какие-нибудь?

12 «зайчиков» (без ожидаемого продолжения)

2022 год, Минск

За много лет жизни на съёме я повидал всякого, но эта история, пожалуй, самая комичная. Наверное, потому, что в её основе лежит какой-то совершенный абсурд.

Время шло к Новому году. Была середина декабря. Ещё пара дней и я поеду домой в отпуск, а потом ещё неделя праздничных каникул.

Мы жили в том доме на Пушкина уже несколько месяцев. Обычная советская пятиэтажка с дурацкой планировкой двушек: из прихожей попадаешь в большую комнату, а из неё — либо на кухню, либо в дальнюю комнату. В общем, вроде две комнаты, но с ребёнком жить нельзя: либо родителям не уединиться, либо у ребёнка не будет личного пространства.

Хозяйка была гражданкой России, но осела в Минске насовсем. Муж у неё — местный. С оплатой сразу возник нюанс: мы оба — граждане РФ, а значит, по закону любые расчёты между нами в валюте (а белорусский рубль — это валюта) — это риск нарваться на валютный контроль и конские штрафы. Это не шутки. Поэтому договорились на российские рубли. Хозяйка сама предложила оплату в них в крупный банк с фирменным синим цветом или отдавать наличкой, ей они нужны были для каких-то дел в России. Снимали мы за 16 тысяч российских рублей. В Минске это вообще не проблема: если у тебя есть деньги на российской карте, снять их или обменять на нал не составляло труда. Карты (российские или местные), переводы прям из российского банка в приложении — всё работало. За всё время в Минске и Витебске я местные «зайчики» держал в руках раза три. Повсюду терминалы.

Потом начались странности. Она стала просить оплату в белорусских рублях. Я снова и снова объяснял про закон, про валютный контроль, напоминал, что ей же самой удобнее на российский счёт получать. Кивала, соглашалась, но через время всё повторялось.

В этот раз хозяйка выразила желание получить деньги наличкой. Я её попросил приехать на пару дней раньше срока оплаты, так как скоро мы с женой уедем в отпуск и сможем только перевести.

С коммуналкой вышла совсем глупая история. Все счета были у неё, она постоянно путалась в цифрах, что-то там не сходилось в её расчётах. В какой-то момент я просто сказал:

— Слушайте, давайте вы спокойно сядете, всё посчитаете и к следующему платежу выставите итоговую сумму. Я всё закрою.

Она ответила «окей» и ушла. А на следующее утро — звонок. В трубке истерика, крики.

— Вы мне до сих пор не перевели за коммуналку! — кричит она, хотя вчера мы договорились о паузе. И только тут выясняется сумма. Оказалось, я «задолжал» ей что-то около 12 белорусских рублей. Это примерно 350 российских. 350 рублей при аренде в 16 тысяч.

Она требовала деньги «сегодня же вечером» и обязательно местные. Я пытаюсь объяснить, что перевести их не могу из-за того самого закона, что мы договорились на «потом», но там было бесполезно. Фотку квитанции для оплаты она тоже отказалась прислать.

Я пошёл к банкомату и первый раз за всё время в стране снял местную наличку. Вечером приехал к ним. Дверь открыл муж — он гражданин Беларуси, так что формально, отдавая деньги ему, я закон не нарушал. Передал ему эти несчастные бумажки, достал из кармана ключи и положил на тумбочку. Хозяину мы почему-то нравились, а про истерику своей спутницы он кажется не знал. Чтобы он не пытался нас уговорить остаться, я решил подводя разговор к точке наврать:

— Мы решили не возвращаться из отпуска и остаться в России. Снимать мы у вас больше не будем.

Из этой квартиры мы действительно съехали в тот же день. Нашли вариант в доме напротив. Путь до метро практически не изменился, а дорога на работу стала, может быть, на минуту дольше.