Зарисовки

Перекрёсток

Они появлялись передо мной, многочисленные, как снежинки, и такие же разные. А я ожидал их на Перекрёстке, преграждая один из путей.

Они появлялись одновременно, заставляя меня пользоваться служебным всеприсутствием, чтобы раздробиться. Умножиться, сохраняя сущность, чтобы молчать или говорить с каждым отдельно. Чтобы у каждого из них был свой Перекрёсток… что, в общем-то, соответствовало реальному положению вещей. Они появлялись по-разному и разными путями, но я тоже менялся для них, и сам узел выбора менялся тоже.

Так было, и было это правильно.

Визг тормозов. Тупой удар и тьма. Что…

Туманная вуаль расходится, как занавес. Смутные слухи, глуповатые статейки в жёлтой прессе, что-то ещё, более глубокое, – всё это, соединясь, отлилось в стремительный полёт по тоннелю. Освобождение! Скорость! Смутное ощущение, что рядом летят сотни таких же огнистых мотыльков-душ…

И поздно было сворачивать, когда свет впереди незаметно тускнел, надвигаясь стеной грозы и дыша кровавым жаром.

Большинство их появлялось из холодной мглы, словно туманные мороки. Большинство было растеряно, смущено, зачастую совершенно слепо и глухо… но когда они замечали меня – если замечали – от всего многообразия реакций оставался лишь страх. Именно для страха я был тут посажен. Одно плохо: чем больше их шествовало вперёд, без раздумий выбирая торный путь, тем тяжелее становилось у меня внутри. Чем дальше, тем больше меня, пугало нерассуждающих, пугало то омерзительное, во что я превращался из-за них.

Бой бубна таял, отдалялся. Мерк свет плошки с жиром, и без того тусклый.

Охотник встал.

Молодость и сила не вернулись, но боль и слабость более не мешали. Этого было достаточно, чтобы надеть лыжи, взять в одну руку копьё, а в другую нож и двинуться сквозь туман по смутно белеющей, как нагая кость, тропе мёртвых.

Долго ли, коротко ли, не важно, а только туман расступился, выведя к одинокой скале. Всё было, как в рассказах шамана: путь правый, путь левый – и многоликая Жуть, оседлавшая правый путь. Копьё в руке охотника стало меньше иголки, а нож и вовсе сделался, как пылинка. Нет, не таким оружием одолеть Жуть… тут пригодился бы бубен шамана, погремушка ребёнка или прялка жены, а охотнику не сразить такого врага. Вздохнув, он свернул налево, и тьма левого пути загустела, как непроглядное смолистое варево.

Да, большинство было не достойно разговора. Но тем приятнее было встречать среди них, прошедших сквозь туман, исключение из общего правила.

После первого же пропущенного удара дух вылетел из копьеносца. Когда ведьмачий меч сносит голову, дух вылетает из тела прямо-таки с реактивной скоростью. Но копьеносец не понял, что с ним произошло, потому что мир вокруг него словно моргнул, а потом обернулся каменистой дорогой посреди непонятно чего.

– Что? Где? – забормотал копьеносец, бестолково вертя головой.

– Спроси ещё – “когда”, и будет полный набор.

Копьеносец завертел головой ещё активнее, помогая себе кружением на месте.

– Кто тут?

– Сюда смотри, невинная душа.

Копьеносец повиновался – и попятился, стремительно бледнея.

– Ты… ты!!!

– Ну да, я. Кстати, имя мне – Зараза. А ну стой!

Суровая муштра в минувшей жизни и командный голос Заразы сделали своё дело. Копьеносец замер, как основательно вкопанный столб, и даже чуток успокоился.

Коли этот разговаривает, значит, сожрёт не сразу.

– Стоишь? Молодец. А теперь выбирай.

– Ч-что выбирать-то?

– Ты, того-этого, под ноги глянь.

Копьеносец повиновался.

Каменистая дорога, на которой он стоял, раздваивалась… нет, растраивалась… даже расчетверялась, если учесть движение назад. Кстати, позади было не так плохо. Там царил туман. Холодный, мокрый и унылый, но зато нисколько не страшный.

А вот впереди…

Широкий торный путь уводил вдаль и чуть вниз. Прямая дорога стрелой вонзалась в горизонт, и где-то там, за окоёмом, плясали медлительные багровые зарницы. Они внушали смутную тревогу, а иначе копьеносец пошёл бы вперёд без раздумий.

Слева круто в гору уходила даже не тропа, а… даже скалолазу не захотелось бы карабкаться по такой круче. Правда, в смутно различимых высях сладким обещанием сияло что-то бело-голубое, но на самом начале тропы расселся, мерзко ухмыляясь, этот. Который Зараза.

И ещё была дорожка, ведущая вправо. Извилистая, почти нетоптаная. В щелях между жёлтыми кирпичами мостовой пробивалась густая трава. Мостовая быстро добегала до пологих зелёных холмов и, вильнув, скрывалась среди них.

– Куда пойдёшь, невинная душа?

– Это… это же Перекрёсток! – воскликнул копьеносец.

– Точно, – буркнул Зараза. – Он самый.

– Но я вижу три пути… ну, четыре. А на настоящем Перекрёстке Выбора их семь!

– Ишь! Семь дорог ему подавай!

– Я просто хочу понять…

– Нечего тут понимать. Был бы ты жив, тогда б тебе ещё три дороги открылось, а так – не взыщи, покойничек. Выбирай.

– А ты что посоветуешь?

Зараза хрипло расхохотался.

– Я, – сказал он, отсмеявшись, – отвратник, а не советчик. Думай своей головой… вернее, тем, что от неё осталось.

Иные появлялись не из тумана смерти, а приходили по зелёной тропе. Их я старался направить назад (увы, почти всегда безуспешно) или хотя бы в холодную туманную мглу. С этими я был рад перекинуться словом: они, такие разные, что и сравнение со снежинками переставало работать как следует, – они были сродни мне.

Иные выходили к Перекрёстку из Арки Славы. Этих мне было жаль, особенно тех, которые смотрели лишь за обагрённый окоём. Но власти над ними у меня не было. Эти, из Арки, жили по своим законам всегда и везде. Их решение можно было уважать, но бороться с ним? Безумие и бред. Только не я. Только не страхом. Ведь иные из них были моими однофамильцами либо свойственниками. Грозные, Страшные, Жестокие, Кровавые, Бичи Божьи, Боевые молоты и Разрушители… не только такие были среди прошедших Арку, но таких было много. И в лучшие времена любой из них смахнул бы меня с пути, как пыль, не заметив преграды. Но на Перекрёстке оказывались лишь те, кто выгорел, кто устал сверх предела отпущенных сил, кто был прежде встречи со мной крепко схвачен трясиной равнодушия. На них, таких, я уже мог влиять… но из уважения к былому почти не вмешивался в их решения.

Изредка сквозь вуали серого забвения выползали антиподы пришельцев из Арки. Им я молча указывал на туманную тропу новых воплощений, и они повиновались без звука.

И я подумал, что моя работа вдвойне бессмысленна, если меня, личность, может заменить воплощённая функция.

Копьеносец ещё раз осмотрелся.

Назад, в туман? Ох, что-то не хочется. Плутать в том тумане, плутать… нет уж.

Вперёд, под горку? Поначалу оно вроде бы ничего, но эти багровые огни…

Мимо Страшного? Ага, пустит он, как же! Да и сорваться там – не то, что на ровном месте споткнуться. Костей не соберёшь.

– Направо, – сказал он решительно.

– Ну, тогда в путь, невинная душа. Кстати, где-то в той стороне должен быть радужный мост. Можешь попробовать подняться по нему.

– По радужному мосту?

– Ну да. Бифрёст ему имя. А ты умер с оружием в руках. Может, и пройдёшь.

– Куда пройду?

– Сам увидишь, коль доберёшься. Но малая вечность в эйнхерьяре – вариант не худший.

– Ты же не должен давать советы!

– Ничего. Молчать я тоже не обязан. Ты выбрал? Хорошо. Ступай, куда решил идти.

Копьеносец поставил ногу на первый жёлтый кирпич. Обернулся.

– Спасибо, Зараза!

– Нашёл, чьим именем благодарить, дурень… пошёл, пошёл! Да не оглядывайся!

Копьеносец развернулся и пошёл. А Зараза, скорчившись, пробормотал:

– Всё. Хватит с меня. Сколько ж можно?!

Слепящее сияние из горних высей ударило в глаза.

– Ну, отвратник, – трубной медью возвысился ангельский Глас, – сгинь! Моя смена!

– Сам знаю, – огрызнулся Зараза. И сгинул в направлении пологих зелёных холмов.

4 июня 2007 г.

Трудодни

(полоса шипения; далее – тихий, но отчётливо артикулированный шёпот)

Хорошо, что у меня не отобрали кристалл. Обыска, считай, не было, так что звукописец у меня есть... впрочем, чего бы им заморачиваться с обысками? Победители...

Ах да. Если вести дневник, то уж по порядку.

Сегодня двадцатое мая. Утро. От начала вторжения, значит, неделя. А с момента, когда я впервые увидел нелюдь – третий день.

Говорят, эта процедура (я о вторжениях) у Высоких господ отработана, как гаммы у профессионального музыканта. То-то нашу армию смяли так быстро. И то – ну куда сиволапым ополченцам, а хоть бы и дубоголовым "профи" из Белых Легионов! – против магии драконьих всадников и Быстрых Стай колдунов-зверопевцев? Высоким господам не пришлось даже думать об арсеналах, приготовленных для встречи с равными. А ведь у них наверняка припасено что-то... этакое. В счастливых снах каждый вояка грезит о сверхоружии. И страшно помыслить, до чего додумались их без малого всемогущие маги...

В общем, нас покорили. Не один только Западный Лосс, но, думаю, весь наш мир. Он ведь мал для покорителей многих миров... как мышонок в тени драконьих крыльев. Северный Лосс, Озёрный край, горцы, города Морской Короны – везде, по слухам, повторилось одно и то же. Кто поднял оружие, с ним и полёг. Остальные быстренько покорились силе.

Впрочем, Высокие господа – это не только сила. Это, как утверждают некоторые – отблеск вечного Света, гармония, красота и порядок. Лишь единожды видел я одного из Них. Но забыть, видимо, уже не смогу.

Он был действительно высок. Или – Она, не разобрал. Это не важно. Высокий господин сидел... нет, восседал!.. на спине идущего ездового ящера. А ездовые ящеры ходят так, что не всякий рысак сумеет не отстать. Так что времени наглядеться у меня, считай, не было. Зрение-то слабое, мною же и подпорченное... в общем, отблесков вечного Света я не заметил. Гармонии – тоже. Видимо, надо уметь видеть. А вот живой доспех я очень даже разглядел. И удлинённое глазастое лицо, страшнее любой мёртвой маски. И ещё что-то... такое. Не высказать, что. Просто мне даже при беглом взгляде стало ясно: мы больше не люди. Мы не цивилизованные существа со своей историей и культурой.

Мы даже не рабы.

Мы – сырой исходный материал. И станем тем, что соизволят из нас слепить Высокие господа. Как только сообразят, к чему нас приспособить лучше всего, так сразу начнут лепить.

И вылепят. Тут уж сомневаться нельзя.

Не мы первые, не мы последние... вспомнить хотя бы тех же ирчи!

Если Высокого я видел лишь однажды, то ирчи видел даже слишком часто. При Высоких они вроде милиции. Усмирители замиренных. Так как Высоких господ ненавидеть нельзя, они любезно предоставили нам объект для ненависти: близкий, уродливый, рыкающий, короче, удобный во всех отношениях. Кривые ноги – в самый раз цепляться за холку прыгучего двунога; зелёная кожа, оттенки которой сродни воинским званиям; клыки, явственно торчащие из крупноватой для разумных пасти. А главное – манера, чуть что, хвататься за плеть-шиповку. Самим ирчи такая плеть вредит не слишком, их зелёная кожа плотна и груба. А вот у людей шиповка оставляет болезненные раны, быстро превращающиеся в гнойные язвы. У меня таких язв уже две. И получить третью мне совсем не хочется. Вот совершенно. Потому что спать из-за них и так приходится на животе.

М-да... хотел излагать происшедшее по порядку, а вышло – как всегда. Впрочем, кому оно теперь нужно? Всё равно эти записи никто, кроме меня, не услышит. Вполне можно наговаривать то, что захочу, так, как захочу, и в той последовательности, в какой пожелает моя левая пятка. Большой сарай, в который нас определили, пока ещё не заполнен и наполовину; в его тихом уголке я совершенно никому не... ой.

(полоса шипения; далее – гулкий, как в обширном полупустом помещении, местами не вполне внятный лающий голос)

...работать на общее благо.

Ничтожные! Вам из милости дали шанс жить наново. Радуйтесь! Каждый получит по заслугам! Леность, нерадение, глупость, вредоносность будут караться. Без пощады! Справедливо! Высоким господам нет важности, кто из вас кем был. Старайтесь! Трудитесь! Чётко и быстро исполняйте приказ! Тщательность, радение, полезность будут награждаться! Без обмана! Справедливо! Наша власть сделает вас полезными и даст место в общем порядке! А кто не захочет делать порядок, кто не исполняет приказ, кто не желает забывать старое – тому место в желудке двунога или в моём!

Ха-ха! Большой ирчи тоже бывает голоден, и даже самым дуракам лучше запомнить это быстро! Иначе они станут слишком вкусны и хотя бы так принесут пользу! Вот как этот мёртвый дурак!

(хруст и чавканье; несколько тихих возгласов, звуки рвоты)

А теперь – расходись! Быстро, быстро! Исполнять приказ!

(полоса шипения; снова тихий, но внятный шёпот)

Они помешаны на пользе. Все. Надо полагать, это тоже идёт от Высоких господ – не сами же ирчи придумали это жуткое в обыденности своей людоедство! Они и друг друга жрут. Преспокойно. Умер? Так что зря переводить хорошее мясо? В пасть его!

Опять увлёкся.

В общем, несколько минут назад в наш сарай явился десяток ирчи с плетьми-шиповками и плевунами в кобурах. Одиннадцатый – Большой ирчи, действительно больше, выше и зеленее рядовых сородичей, превосходящий размерами даже среднего человека – щеголял в настоящей живой броне и не с плевуном, а с какой-то неизвестной штукой на поясе, возможно, даже магической. Офицер, жаба его мать! Простые десятники далеко не так крупны, напыщенны и разговорчивы, да и словарный запас у них не тот...

Вот что ещё не даёт мне покоя, так это язык. Как они – все, вплоть до примитивных бледно-салатных ирчи – ухитрились выучить человеческую речь так быстро? Или это – очередное проявление недоступной нам магии? Надо будет попробовать разные наречия и посмотреть на реакцию.

Так. О чём там... а, да. В общем, в сарай явился десяток ирчи с командиром. Последний произнёс краткую речь, большую часть которой я записал на кристалл. А под конец Большой ирчи достал из мешка бледнокожую, явно человеческую руку и на глазах у нас отъел от неё изрядный кусок. После чего приказал расходиться и спустя время удалился, не забыв проконтролировать исполнение своего приказа.

Противиться никто не стал. Рядовые ирчи выглядели так, словно их с самого утра не кормили.

Нет, но какой дивный порядок принесли нам Высокие господа! Я просто в восторге! При их порядке даже отъявленные бунтовщики имеют все шансы принести пользу. Ощутимую желудочно.

Насколько я помню, в каше, которую нам давали утром и днём, имелись волокна мяса. Интересно, кому оно принадлежало до того, как стать просто мясом? Думаю, многие теперь вообще эту кашу есть не станут.

(пауза примерно на полминуты; слышны тихие звуки: поскрипывание, сдавленный плач, стоны, неразборчивое бормотание)

Не знаю, чего мне сейчас не хватает больше всего. Чистого белья? Уединения? Бутылки креплёного вина, чтобы вырубиться и хоть на несколько часов обо всём забыть? Нет, наверно, всё-таки в первую очередь книг, а во-вторую – писчей бумаги, чернил и "долгого" пера. На кристалл можно записать достаточно много, но нельзя привести записи в порядок...

Порядок! Похоже, теперь я уже не избавлюсь от мерзких воспоминаний, накрепко связанных с этим словом. Порядок... он ведь очень разный бывает. Порядок на столе, например. Или порядок на полках. Или порядок в доме. Или – в стране... хм. Как раз Западный Лосс особым порядком похвастать не мог. Да и наши соседи – тоже. Не было такого времени, чтобы купцы не промышляли контрабандой, чиновники не воровали, власть имущие не творили неправедный суд, а народ временами не бунтовал. К тому же – эпидемии, войны, разбой, поборы, мздоимство и прочие обыденные пороки, которые принято дружно ругать, но об искоренении которых никто из здравомыслящих не мог разговаривать без смеха...

Ну да не беда. Высокие господа руками ирчи, крепко держащими плети-шиповки, отучат нас и воровать, и бездельничать, и обманывать. Много от чего они нас отучат. Я, в сущности, потерял не так много, если сравнивать с другими. Даже если у меня отберут этот кристалл, то способность наблюдать, обдумывать и делать выводы у меня смогут отнять только вместе с жизнью. Свобода мысли – самая незаметная и самая необходимая из свобод.

Проклятые язвы! Интересно, они заживут когда-нибудь или без лечения будут ныть неделями?

Попробую уснуть.

(полоса шипения)

Мои первоначальные выводы подтверждаются. Порядок Высоких господ действительно основан на чётком разделении и разграничении тех дел, которые может выполнять каждое принадлежащее этому порядку существо. Проще всего с нарочно выведенными тварями, вроде прыгучих двуногов, ездовых ящеров, курьерских и боевых драконов, хищной мелочи Быстрых Стай. Да хоть бы и живых доспехов! Определённые подозрения у меня имеются также насчёт плетей-шиповок, плевунов и тех невнятных наростов, которые можно видеть на некоторых ирчи. Видимо, Высокие умеют лепить живое так, как нам и не снилось. И неразумными тварями они не ограничиваются.

На ирчи видны явные следы направленной селекции. Также видны они на туповатых четвероногих гигантах-оггах, используемых в качестве грубой рабочей силы при переноске тяжестей. Трёхпалые руки – притом, что на ногах у них по пять пальцев, пусть и рудиментарных – это не кажется естественным. Являются плодом селекции и впервые увиденные мною сегодня танги.

Естественная среда для тангов – подземелья; на поверхности, под слишком ярким для них солнцем, они носят наглазники с закопчёнными стёклами. Голоса их низки и грубы, фигуры почти квадратны, а силища уступает только физической мощи оггов. Прирождённые рудокопы! Но для существ с подземным образом жизни они слишком живые. Как писал один авторитетный естествоиспытатель, имени которого я сейчас... Зе? Зи? Да, кажется, Зикран... так вот, подземные существа, возросшие во тьме и тишине пещер и на тысячи поколений в глубь времён не являвшиеся на свет, имеют, по Зикрану, следующие особенности. Они чаще всего слепы, ослаблены, бледны, неспешны, вне своей естественной среды подвержены многим хворям... и так далее, полностью сейчас не вспомню. Но танги ничуть не похожи на этот собирательный образ! Слепотой они не страдают – скорее, напротив. Назвать этих резвых и изумительно выносливых крепышей бледными, ослабленными или неспешными не повернётся язык. Едят они много, часто и жадно – что для пещерных жителей также не характерно, ибо добыть пропитание под землёй сложно. Короче говоря, танги не сами по себе стали пещерниками. Для них подобрали такую специализацию Высокие господа.

И держат тангов в повиновении способом из простейших. Пища! Без поставок продовольствия с поверхности танги, с их-то аппетитом, быстренько вымрут.

Умно, ничего не скажешь!

Реставрация 1

– Ребята, а вы вообще – кто?

– О, это тема отдельная, – смеётся парень. – Здесь и сейчас мы в отпуске. Навещаем мою родину… для начала.

– А на моей родине, – добавляет девушка, – мы работаем тиранами.

– Да, – подхватывает парень, – строим в реальном, так его и так, мире тиранию разума, закона и порядка.

– Не понимаю.

– Просто история наша сама по себе не проста, – уже вполне серьёзно говорит парень. – И длинна… во многих отношениях слишком длинна.

Сквозь его облик при этом на краткий захватывающий миг проступает сеть морщин суровой зрелости. И призрак седины блестит в густых волосах.

– У меня идея, – девушка прищёлкивает пальцами. Обмен взглядами меж ними краток, но насыщен сверх всяких пределов. Трудно поверить, что в простой мысленный посыл можно втиснуть столько всего за раз. Парень кивает.

– Согласен. А идея такая: в своё время мы составили для… одной важной персоны что-то вроде отчёта о проделанной работе. Думаю, если мы познакомим тебя с этим отчётом, многое встанет на свои места.

– Что скажешь, бард? – Её лицо исполнено спокойного ожидания. Ни малейшего давления: хочешь – соглашайся, хочешь – отказывайся.

– Отчёт, значит… и надолго это?

– Нет. – Парень снова ухмыляется, как мальчишка. В полном соответствии с видимым возрастом. – Кстати, если тебя не привлекает писанина, не пугайся: форма отчёта не имеет ничего общего с папками, распухшими от измаранных бумаг. Или даже каталогами, обильными перепутанными файлами.

– Хорошо.

– Тогда идём. Без общеСетевого терминала в таком деле не обойтись.

Глава 1

Здание выглядело древним и угрюмым. Хотя размерами оно напоминало особняк (да и то – многие соседние особняки были куда больше), по стилю оно походило скорее на замок. Толстенные стены из огромных базальтовых блоков, чёрных в прозелень; узкие окошки, начинающиеся высоко над землёй… дом воинов. Более двух полных циклов стоял он на вершине Старого холма, словно замёрзший на посту часовой из давней и страшной легенды, – пустой. Брошенный.

Но теперь в покоях на самом верху более низкой левой башни горел ярко-белый огонь. Слишком яркий, слишком белый и слишком ровный. Колдовской.

Человек с узким лицом, рассечённым косым шрамом через переносье (многие без затей звали его именно так: Шрам), облизнул губы. Он не боялся людей. Он не боялся стихий. Он даже богов не боялся, потому что не верил в них. Но колдовство – дело иное. В него незачем верить, потому что оно очень даже реально. Белый огонь, горящий в заколоченном доме, лишний раз доказывал это. А ещё колдовство слишком часто бывает смертельным. Однако приказ Третьего из Шестёрки Тихих, которому Шрам, увы, задолжал, не оставлял выбора. Ещё раз облизнув губы, он бесшумно, как рыба из потока в омут, скользнул к зданию через одичавший парк.

…двери действительно оказалась заколочены. И парадная, и чёрная, ведущая в полуподвал, к кухне и кладовым. Не похоже было, что кто-то проник в здание через них. Но кто-то ведь зажёг колдовской огонь? Шраму против воли припомнились кое-какие особо мерзкие истории о призраках. Да, здесь они должны просто кишмя кишеть. Даже странно, что ничего такого не завелось раньше. Сняв с пояса нож, Шрам довольно долго шипел сквозь зубы, расшатывая гвозди и с усилием отдирая намертво приколоченные доски. Желание пробраться внутрь как можно тише, продиктованное как профессиональной осторожностью, так и трепетом перед сверхъестественным, не облегчало поставленную задачу ни на волос. Совсем наоборот.

И когда последняя доска была отложена в сторону, облегчения Шрам не почувствовал.

Нутро древнего строения встретило незваного гостя сырым холодом и кромешной тьмой. Этой ночью небо над Туманами против обыкновения было ясным, но света звёздной россыпи, помогавшего ориентироваться снаружи, внутри уже не хватало. Поэтому Шрам ощупью нашёл нужный карман и водрузил на нос приспособление из гнутой проволоки и пары плоских отшлифованных кристаллов. Амулет “тёмного глаза”, колдовской (и безобразно дорогой) инструмент – к счастью, используемый уже не первый раз, обманчиво понятный и относительно безопасный. Сквозь кристаллы, начисто съедающие девять десятых мелких деталей, Шрам видел мир не слишком отчётливо, в жёлтых и оранжевых тонах… но, по крайней мере, видел.

– Ну, – шепнул себе под нос бывалый вор, – вперёд, с попутным!

Утро сменило ночь, и день, прокатившийся следом, начал клониться к вечеру, когда к зданию на Старом холме явилась дюжина Лута Хромца. Городских стражников сопровождал эн Брайм, магистратский стряпчий по найму. Впрочем, это только говорится так: “стряпчий по найму”, – на деле-то услуги Брайма полностью перекупили господа Иннермо. О чём давно было известно всем заинтересованным и хоть мало-мальски осведомлённым лицам.

Семья Иннермо вообще много всякого перекупила – и в Туманах, и за пределами города. Угрюмое здание из блоков зелёно-чёрного базальта тоже числилось их собственностью.

– С чего начнём, эн? – лениво спросил Лут.

– Всё уже обговорено, милейший, – ответил Брайм в тон.

Стражники рассыпались по парку.

– Командир! Здесь следы!

– Пойдём взглянем, эн?

– Отчего бы нет?..

Вскоре Брайм и Хромец почти со всеми своими людьми собрались у чёрного входа (одного из подчинённых сержант оставил сторожить парадный вход, ещё двоих – наблюдать за парком).

– Явный и несомненный взлом, – заметил Лут, подкручивая ус. – Никаких лишних фокусов, якорем в копыто!

– Это я вижу. Но даже отсюда я вижу только одну цепочку следов, и ведут они внутрь.

– Э?

– Огонь горел в башне пять ночей. По-вашему, тот, кто забрался на территорию семьи Иннермо, всё это время сидел там?

– Э… – озадачился Хромец.

Брайм поморщился. И – тайком – поёжился. Он знал о подоплёке проводимой проверки побольше сержанта, так что находка “следов взлома” его ничуть не успокоила.

– Давайте внутрь, – приказал стряпчий. И добавил, не удержавшись: – Пока не стемнело.

– Слыхали, парни? Вперёд!

Внутри царили сырой холод и хмурая полутьма. Не у одного Брайма мурашки забегали по спине при пересечении порога. Дом-крепость явно не был рад пришельцам. Лут Хромец, избегая тревожить тишину словом, рублёными жестами оставил пару стражников охранять вход, приказав остальным следовать за ним. И, подавая пример подчинённым, потянул из ножен кривой абордажный тесак, пригодный для рубки не только на палубах среди рангоута и разнообразного такелажа, но также в тесных коридорах и узких городских переулках.

Особым умом сержант не отличался, но храбрости ему было не занимать; место на острие группы он занял так же естественно, как дышал.

Цепочка обнаруженных следов не петляла и не путалась. Оставивший их двигался точно к лестнице, спиралью пронизывающей левую башню снизу вверх – правда, заглядывал по пути в каждое не запертое помещение. Присмотревшись, Брайм решил, что следы принадлежат осторожничающему мужчине выше среднего роста. Причём следы эти сами по себе были достаточно примечательны: ни каблука, ни чётко очерченной подошвы… обувь для того, кто не любит топать. Вон, к примеру, Лут Хромец: и хочет шагать потише, ан не выходит. Сапоги на толстой жёсткой подмётке всё равно поскрипывают и шлёпают по полу. Да и остальные не лучше: топают, сопят, пыхтят, шуршат… на таком фоне Брайм казался самому себе чуть ли не призраком: ни его мантия стряпчего, ни дорогие замшевые сапоги, мало приспособленные для ходьбы по грязным не замощённым улицам, лишнего шума не производили.

Так. А вот и лестница. Следы в пыли ведут наверх. Кто бы сомневался… после отмашки Хромца внизу остались ещё двое стражников. С учётом пары, сторожащей чёрный вход и наблюдателя, оставленного у заколоченного парадного входа, выходит, что башню будут осматривать семеро. Хорошее число, мысленно кивнул стряпчий. Отдаёт суевериями… но для успокоения нервов, за неимением собственного колдуна, и суеверие сгодится.

…второй этаж – никого и ничего. Тихо, темно, пусто, пыльно. Третий – то же самое. Следы ведут по крутой лестнице вверх без отклонений…

“Тише!” – приказал Лут, замирая. Брайм последовал его примеру.

– Конечно, я была права! – более звонкий голос пронизал тишину, словно вертел – мелкую дичь. – Мне ли не знать нравов Иннермо!

– На что мы там спорили?

– А ты уже забыл?

– Хо! С тобой забудешь…

Двое, решил Брайм. По меньшей мере двое. Девушка и парень. Молодые – вряд ли много старше двадцати циклов, скорее, помоложе. Но не слишком ли они смелы?

– А каков будет следующий ход, предусмотрительная моя?

– Зависит от обстоятельств. Если всем по-прежнему заправляет старик Тройт, нам придётся ждать визита какого-нибудь местного колдуна. Он консервативен и предпочитает простейшие решения проблем. А вот если он уже отошёл от дел, то возможны… варианты. Аспинк эн Иннермо – типичный, как у нас говорят, тёмный парус.

– Сдаётся мне, что ты просто недостаточно его знаешь. Но в общем – ясно. Эй, господа, застрявшие на лестнице! Кто нынче заседает в городском совете, Тройт или Аспинк?

“Приплыли”. Брайм отстранил Лута и полез вверх первым. Страх исчез. Стряпчему стало интересно: кто рассуждает о могущественнейших людях Туманов в подобном тоне?

На четвёртом этаже левой башни, в небольшой аккуратной комнате, общее запустение не ощущалось ни в малейшей мере. Обстановка блистала мягкой роскошью и новизной, но удивительнее было иное: тепло. От каменных стен и открытого окна просто обязано было тянуть стылой сыростью… но отчего-то не тянуло. Чуткий на детали, Брайм ощутил, как возвращается страх.

Но ведь даже могущественному колдуну не захочется тратить драгоценную силу на создание мелких бытовых удобств! Или захочется? Или это – просто ветер в глаза, как и недавний слишком громкий диалог, явно рассчитанный на то, чтобы его услышали?

“Но вот встреча точно отрепетирована заранее. Как в театре”.

Парень стоял вполоборота к входу, прислонясь спиной к книжному шкафу, с лёгкой улыбкой косясь на Брайма и сгрудившихся у него за спиной стражников. С виду он оказался моложе, чем ожидал стряпчий. Ни морщин, ни шрамов, ни иных отметин. Одежда – добротно скроенная и удобная вариация на тему домашнего платья, пошитая из дорогих материалов, преимущественно в тёмных тонах: синих, зелёных, серых. В чертах слишком смуглого для Туманов лица, ещё не принявших зрелой законченности, сквозило нечто неуловимо чуждое. То ли в разрезе глаз, то ли в линиях губ – с первого взгляда не понять.

Важный нюанс: оружия при нём не было. Даже поясного ножа.

Девушка, в отличие от него, сидела (или даже восседала) в кресле с высокой спинкой – к окну спиной, ко входу в комнату лицом. Её вечерний наряд отличали простота и броская элегантность. Ни пышных юбок, ни кружев, ни фигурных вставок, рюшей и бижутерии… только зелёная переливающаяся материя с искрой, выше пояса плотно облегающая худощавое тело, а ниже переходящая в чёрные, также шёлковые штаны. Но настолько широкие, что в первый момент Брайм принял их за юбку. Смело! Руки скрывают чёрные перчатки, шею – воротник-стойка, лицо – глухая чёрная маска, а волосы – густая вуаль. Небольшие узкие ступни покоятся в домашних туфлях из нежнейшей замши.

Ни клочка обнажённой кожи, подставленной чужим взглядам.

– Добрый вечер, – сказал парень. Стряпчий не сразу сообразил, что это – приветствие.

– Светлой удачи, господин. Я – Брайм…

– А я – Лут по прозванию Хромец из стражи Туманов. Кто вы такие, якорем в копыто? И что делаете в чужом доме?

– Можете звать меня Клаус, – ответил парень, нимало не обеспокоенный. – А это… э-э… моя жена, Ари.

– Представь меня по всей форме, – велела сидящая.

– Как тебе будет угодно, милая, – хмыкнул Клаус. – Склонитесь перед Минариэ туал-Сехис хэ Вирриф, высочайшей княгиней Пятиградья, Пролива и Тёплых Островов!

Насладившись впечатлением, он якобы небрежно добавил:

– А что до “чужого дома” – мы находимся в княжьей резиденции в Туманах. Так что я мог бы вернуть вам ваш вопрос, Лут Хромец…

– “…но делать этого не буду, потому что знаю, зачем вы сюда явились”.

– Так и сказал?

– Слово в слово, господин.

– Надеюсь, ты сообщил, что после пресечения правящей линии высочайших князей их резиденция была выкуплена у муниципалитета на закрытых торгах семейством Иннермо?

– Разумеется.

– И что?

– Женщина в маске сказала, что законность торгов может быть оспорена: “Так как распродажа имущества, у которого имеются живые наследники, самое меньшее сомнительна…”

– Брайм.

– Да, господин?

– Ты веришь, что эта женщина – действительно Минариэ туал-Сехис хэ Вирриф?

Стряпчий ответил с осторожной взвешенностью:

– Верить или не верить – не моя задача. По моим ощущениям, женщина в маске может быть как высочайшей княгиней, так и талантливой мошенницей.

– Но один из этих исходов кажется тебе более вероятным, не так ли?

Новый ответ был даже осторожнее предыдущего:

– Я уверен, что подготовить настолько убедительного двойника стоило бы немалых усилий, денег и времени. Тут ведь дело даже не во внешности – как раз её лица я не видел, – а в манерах. В речи и жестах. Но прямых доказательств своего происхождения дама в маске не предъявляла.

– Что играет, скорее, в её пользу, – пробормотал Аспинк эн Иннермо.

Брайм почёл за благо поклониться и промолчать.

– Прошу прощения, но всё, что вы сказали, необходимо…

– Не разбираюсь я в этих материях, – заявил, перебивая стряпчего, Лут. – Я знаю, что здесь, у этого дома, хозяева другие. И вам придётся поговорить с ними лично. Парни, а ну-ка, возьмите этих двоих и… парни?

– Похоже, ваши парни притомились, – сказал Клаус, не скрывая издёвки.

И действительно: как обнаружил обернувшийся Брайм, стражники спали. Все, как один. Спали, неподвижно стоя с закрытыми глазами, как будто в один миг превратились из людей в восковые манекены.

– Якорем в копыто! – прохрипел Лут. – Колдун!

– К услугам высочайшей, – улыбаясь, кивнул Клаус. – У меня, видите ли, личные причины поддерживать Ари в её начинаниях. Я уже говорил, что мы с ней – супруги?

– Да, – сказал Брайм с некоторым усилием, – говорили… высочайший.

– Нет-нет! – живо возразил Клаус. – Пока не состоялась коронация, я не имею законных прав на это обращение. Сейчас я не князь. Пока нет. Если хотите, эн, зовите меня просто по имени.

Отвлечённый близким сопением, стряпчий посмотрел на Лута. Его не усыпили, однако обезвредили не менее надёжно: несмотря на прилагаемые усилия, Хромец был явно не в состоянии пошевелиться. Абордажный тесак в его руке замер на полувзмахе.

– Но я не смею…

– Напрасно. – Колдун снова улыбнулся, но на сей раз не издевательски, а вполне доброжелательно и даже немного печально. – В сущности, у нас с вами немало общего, – заметил он. – Во всяком случае, я не отказался бы продолжить наше знакомство в ближайшем будущем, эн Брайм. Заходите в гости в любое удобное для вас время… пользуйтесь тем, что моё расписание на ближайшие дни состоит преимущественно из пустот и лакун. Пока – из них.

– А теперь ступайте, – подвела черту сидящая.

Голос её был исполнен уверенной властности. Той, которую утрируют на представлениях драматические актёры, которую используют, неизбежно огрубляя, военачальники.

И которой – тщетно – подражают важные шишки из крупных купеческих фамилий.

– Говоришь, спустились, не просыпаясь?

– Да, господин. Они очнулись только снаружи. Один Лут не спал, но и он шёл вместе со всеми, как… как кукла.

– Впечатляет, – Аспинк склонил голову набок. – Впрочем, нет сомнений, что этот Клаус стремился именно произвести впечатление. А, Брайм?

– Согласен. Мне не хотелось бы идти против этого человека.

– Вот как…

Аспинк эн Иннермо поднялся, прошёлся по комнате. Левой рукой он поглаживал потёртую рукоять кинжала, висящего на его левом боку в богато украшенных ножнах.

Машинальный жест.

– Мнение о… возможной княгине я уже слышал. А что ты скажешь о её муже?

– Хотя он говорит без акцента, он чужой в Туманах.

– Откуда ты знаешь? – быстро возразил Аспинк. – Его внешность может быть маской.

– Может. Могущественный колдун вполне способен улучшить внешность к собственной выгоде. Но я считаю, что Клаус выглядит именно так.

– Почему?

– Экономия. Постоянное напряжение, необходимое для поддержания маски, требует сил. А силы даже самого могущественного из колдунов не беспредельны. Гораздо разумнее не истощать их по столь смешным причинам.

– Ты находишь это смешным?

– Посудите сами, господин. Происходящее – авантюра чистой воды. Если говорить своими словами, это захват власти. Без опоры на холодную сталь и на владеющих ею людей, без опоры на золото, – чуть ли не в одиночку. Клаус силён и уверен в себе, уверен настолько, что даже оружия не носит. И наших местных колдунов он не воспринимает всерьёз, возможно, имея к тому основания. Но всё-таки он один. И даже если сам он не понимает, как опасны такие игры, его… супруга не преминет объяснить ему положение дел. Самозванка или нет, но она показалась мне куда более практичной.

Аспинк задумчиво прищурился.

– Поправь меня, если я ошибусь. Ты полагаешь, что в их устах все эти постоянные, почти навязчивые ссылки на закон не игра, рассчитанная на чужих, а скорее принцип, которого придерживается эта пара? Что они – со своей точки зрения – не захватывают власть, а восстанавливают попранную справедливость?

– Да, господин. Именно поэтому я думаю, что молодость Клауса, да и его жены – не трюк, а правда. Или нечто столь близкое к правде, что в играх нет необходимости.

Вернувшись к камину и опустившись в кресло, обтянутое медвежьим мехом, Аспинк прищурился сильнее. Почти зажмурился.

Брайм отлично знал, что это не имеет ничего общего с сонливостью.

В молчании прошла минута.

– Ты собираешься воспользоваться любезным приглашением колдуна?

– Да… если, разумеется, господин не запретит мне.

– Не запрещу, эн… иди пока. А я буду думать…

Реставрация 2

– Я так и не понял: твоя подруга – настоящая княгиня или?..

Парень усмехнулся.

– Ты полагаешь, это важно?

– Да.

– Идеалист.

– А ты готов осуждать меня за естественное стремление к простоте и честности?

– Естественное стремление? – Брови вверх, улыбка наискось. – Хм. Понятно теперь, почему ты едва не схватился за зелье…

– Я не шучу. И жду ответа.

– Ах вот как? Ну что ж, отвечу старым вопросом: если что-то переваливается, как утка, плавает, как утка и крякает, как утка, то…

– Клаус, я серьёзно!

– Я тоже. На все сто. Так что это: утка?

– Да.

– А вот и не обязательно. Это может быть виртуальная модель утки. Это может быть качественно сработанная иллюзия утки. Это может быть просто описание утки. Это может быть и…

– Прекрати!

– О, я только начал эту невинную забаву. Продолжим. Вот тебе вторая загадка: выглядит, как волк, только в холке выше, бегает, как волк, только быстрее и дальше, кусает, как волк, только…

– Больнее и глубже. Не иначе как это волк после качественного тюнинга.

– Молодец. Зачатки юмора усохли не совсем.

– Всё равно не понимаю, при чём тут эти глупые загадки.

– А ты двигайся по отчёту дальше. Сам поймёшь.

Глава 2

“Вернулся. Он вернулся!”

Шёпот и шорохи провожали его – не как плащ, но как аура. Так идущего по лесу (конечно, если идущий умеет слушать и слышать) сопровождает тихая паника разбегающихся в разные стороны мелких существ. Раньше те, кто шептал и шуршал вокруг, хоронясь в тенях, не казались ему настолько мелкими. Раньше. А теперь…

– Третий ждёт, – прошуршала одна из теней в тени. Он кивнул и прошёл к памятной дверце, входящий в которую должен сгибаться вдвое.

Внутри всё осталось по-прежнему. Остановившись у незримой черты, обозначенной парой ярко горящих факелов, он молча поклонился. Третий из Шестёрки вроде бы кивнул в ответ.

– Тебя действительно больше нельзя звать Шрамом. Удивительно. – Пауза. – Итак.

Это следовало понимать как предложение начать доклад.

– Минариэ туал-Сехис хэ Вирриф вернулась в Туманы. Её супруг – колдун, чему порукой моё лицо. Для Третьего из Тихих от княжьей четы я принёс послание и дар.

И больше ни слова. Остальное – подразумеваемое – озвучивать было ни к чему.

– Складно. Горб.

Пришаркивая, из-за похожего на трон кресла Третьего вышел слуга с подносом. Шрам, лишившийся своего шрама, дождался, пока Горб доковыляет до обозначенной факелами черты, а затем выложил на поднос опечатанный конверт и тяжело звякнувший мешочек, также опечатанный.

Пока Горб шаркал обратно, Шрам разглядывал своего… нет, уже бывшего хозяина. С виду он не изменился ничуть, насколько это можно было определить по фигуре и лицу, размытым тенями. Та же бледность, то же малоподвижное лицо, та же худоба. По слухам, Третий был давно и безнадёжно болен…

Что ж, тем больше шансов, что он примет предложение высочайшей четы.

– Ты знаешь, что здесь написано? – поднимая голову от письма, спросил Третий.

– Лишь то, что касается меня.

– А именно.

– Высочайшие покрывают мой долг вам и берут меня на службу.

– Думаешь, я отпущу тебя?

Вместо ответа Шрам поклонился.

– Умно. Но нагло…

Короткий условный жест. Слитно и громко щёлкнули тетивы. Два арбалетных болта свистнули, пронзая воздух: один – направленный в голову Шрама, второй – направленный в его сердце. Однако Шрам остался стоять, словно не заметив нападения.

– Не так уж и нагло, – сказал он.

Тени колыхнулись, сгустились, застыли. Огонь факелов позеленел, затем посинел и замедлил свой танец. Воздух пропитал страх – резкий, густой, почти материальный.

– Высочайшие, – продолжал посланец после паузы, – велели передать дословно: хороший вор не повторяет ошибок, Тарми Карась. А плевать на слова сильных – ошибка. Подумай ещё.

Третий из Шестёрки Тихих сидел не шевелясь.

– Ты… что ты такое?

– Слуга высочайших.

– Предатель!

– Я не присягал вам… Тарми. Я всего лишь вам задолжал. Теперь долг возвращён вместе с процентами, и я свободен.

– “Свободен”. – Худой и бледный человек, сидящий в кресле, похожем на трон, вновь вернулся к обычному сухому полушёпоту. – Безумец. Думаешь, колдун отпустит тебя?

– Надеюсь.

– Дурак.

– Может быть. Но он хотя бы платит вперёд.

Мёртвые синие блики. Пресс тишины.

– Передай своим… новым хозяевам: я отказываюсь.

– Жаль.

Синее пламя вернуло свой обычный цвет. Тени оттаяли, задвигались, возвращаясь к обычной своей пляске.

А вор по прозвищу Шрам исчез, словно его и не было.

– Так ты считаешь, что Брайм придёт?

– Думаю, да. И не один.

– А с кем?

– С одним из тех, кого мы не приглашали.

– О. Колдуны?

Задумчиво глядевшая в окно, Ари кивнула, не оборачиваясь.

– В Туманах и ближайших окрестностях таких несколько. Если забыть о покойном Всаднике, это Грёзоплёт, Песня Ветра, Облако… ну, и Бормотун. Хотя последний – вряд ли.

– Почему?

– Слабоват. Или только считается слабым, но результат один. Он славится своим целительским искусством, однако врачует не столько магией, сколько отварами, заговорами и полевой хирургией. Причём любит к месту и не к месту повторять, что там, где довольно диеты, не нужен нож; где довольно ножа, не нужно калёное железо; а где довольно и калёного железа, не нужно колдовства. Подход разумный, но славы великого мага такими высказываниями не снискать.

– В моих глазах – наоборот. Глупость обесценивает самые выдающиеся способности… и хорошо бы сделать Бормотуна союзником, пока кто-то другой не сделал его нашим врагом.

– Сделаем.

Непродолжительное молчание. Закатное солнце нашло разрыв в тучах и облило комнату кроваво-алым светом. Ари закрыла глаза, внезапно обессилев от этой умирающей красоты.

– Так кого к нам пошлют, милая?

– Грёзоплёт непредсказуем, – ответила княгиня, не открывая глаз. – Он славится не столько силой, сколько безумием. Думаю, Аспинк постарается нанять одну из дам-конкуренток: Песню Ветра либо Облако… а может, и не только Аспинк… и не одних только дам…

– Слухи?

– Да. Конкуренты Иннермо тоже вступят в игру.

– Что ж, подождём. А пока – не отработать ли нам совместный двухслойный “зонтик” с тональными переходами?

– Клаус!

– Если ты настолько не любишь практическую магию, нам следовало остаться дома. Наше первое преимущество перед всем миром – магия, второе – знание того, как её применять. И иных преимуществ нам не дано. Не упрямься.

– Как же я не люблю твою правоту!

Смешок в ответ.

– Не больше, чем я твою, милая.

По мере продвижения эн Брайм замечал всё больше изменений. Княжеский особняк оживал. Не суетился вокруг отряд слуг и служанок, никто не мыл полы, не стирал пыль и не заменял обветшавшие части декора… но обновление, которое привлекло внимание стряпчего в комнате, где ему и Хромцу была дана “аудиенция”, теперь распространилось дальше. Запустение сдавало позиции перед наступлением чистоты и домашнего покоя.

Опять колдовство?

– Вы совершенно правы, эн. Именно оно.

Брайм вздрогнул и обернулся. В коридоре позади – там, где стряпчий только что прошёл, не обнаружив никого живого, – стоял, слабо улыбаясь неведомо чему, Клаус.

– Чары уюта не имеют ничего общего с местной магической традицией. Это, в некотором роде, контрабанда. Однако дом, в котором живут чары уюта, может быть избавлен от таких скучных вещей, как ежедневная уборка и регулярная починка-покраска мебели. Условие лишь одно: чары поддерживает духовное родство живущих в доме. Под крышей, куда заглядывает несчастье, чары уюта действовать не будут.

– Хотите сказать, что вы и княгиня живёте в согласии?

– В целом, да. Не подумайте, что я приукрашиваю картину. Мы, бывает, ссоримся – на мой вкус, слишком часто. И не из-за бытовых мелочей, как вы понимаете, а по причинам самым серьёзным. Но наша нужда друг в друге настолько больше и выше этих ссор, что даже во время размолвок чары уюта не покидают нашей обители. – Посмотрев сквозь Брайма, Клаус вздохнул и сменил тон. – Но позвольте мне, наконец, проявить себя гостеприимным хозяином. Хотите есть? пить? просто посидеть у огня, неспешно беседуя об отвлечённом?

– Пожалуй, последнее.

– Тогда идите за мной.

Стряпчий послушался, продолжая приглядываться, прислушиваться и чуть ли не принюхиваться ко всему окружающему, а особенно – к Клаусу.

– У вас странное имя, – сказал Брайм спустя минуту.

– Моё полное имя – Клаус Метцель. Первое – личное имя, второе – семейное.

– И что означают эти имена?

– Ничего. Я никогда не интересовался происхождением своего имени. Впрочем, Метцелем назывался, кажется, какой-то городок или, может быть, село.

– Странно…

– Ничего странного. По меркам моей родины это как раз нормально.

– Значит, вы родились далеко отсюда.

– О да. Очень далеко. Настолько, что если я начну рассказывать о том, что для меня привычно, вы, пожалуй, сочтёте меня патологическим лжецом.

– Ну почему же… мне интересно. Удивите меня.

– Сами напросились, – усмехнулся Клаус, опускаясь в одно из двух низких кресел с высокими спинками, стоящих у горящего камина. – Начать с того, что на моей родине магами являются все. Вообще-то “маг” – не совсем верное слово, но более точного слова в вашем языке просто нет. Как бы то ни было, я, будучи достаточно обычным ребёнком, умел воспринимать чужие чувства и летать в ту пору, когда ещё не научился ходить. Замечу, что ходок из меня до сих пор прескверный. Четверть часа на ногах – и я уже думаю о том, как бы прилечь.

– Удивительно.

– О, это не самое удивительное из отличий моей родины. Куда удивительнее мера развития… э-э… механики. Да, более точного слова вы ещё не придумали. Знаете, что такое машины?

– Ну… да.

– Мельницы. Часы. Парусные и гребные корабли. Устройства, которые поворачивают вертела на кухнях богачей, улавливая горячий воздух от очага. Гужевые повозки, наконец. Всё это, с моей точки зрения, очень… грубо. Любой простой механизм, известный вам, приводит в движение либо мускульная сила, либо бегучая вода, либо движущийся воздух. Так вот, следующей ступенью могут стать механизмы, использующие энергию горения. Затем появятся механизмы, использующие энергию, для которой у вас нет слов; затем – ещё большую энергию, способную в мгновение ока стирать с лица земли города, а способную и заливать их улицы ярким искусственным светом в течение многих циклов. Две вершины этого пути развития, достигнутые на моей родине, таковы: сложнейшие механизмы, выполняющие роль растений, то есть производящие искусственную пищу, ткани, предметы обихода. И не менее сложные механизмы, объединённые в своего рода сеть и позволяющие обмениваться знаниями без знакомых вам ограничений.

“Он многословен. Но это и к лучшему. Пусть говорит дальше…”

– Знаниями?

– Более точного слова у вас опять-таки нет. У нас детей учат грамоте лет с пяти-шести, причём без различия пола, так что читать умеют все взрослые. Хотя, – внезапно усмехнулся Клаус, – не стану утверждать, будто все умеют читать одинаково хорошо. Настоящей нужды в этом умении и нет, потому что знание, передаваемое механизмами общей сети, не исчерпывается письменными сообщениями. С её помощью можно услышать концерт, который в этот момент даёт знаменитый оркестр в далёком городе… или концерт, который давали там же сотней циклов раньше. Можно посмотреть новости с соседнего континента – так, как если бы это происходило в нескольких шагах. А можно увидеть, услышать и даже пощупать то, чего никогда не было. То, что вообще не материально, что имеет воплощение лишь внутри общей сети.

– Выходит, – сказал Брайм скептически, – люди у вас на родине могут исполнить любое своё желание? Наверное, они счастливы все до единого?

Клаус отчего-то помрачнел.

– Счастье – это да, – буркнул он. – Только вреда от него не меньше, чем пользы. Во всяком случае, Ари у нас понравилось почти всё. Кроме людей.

– Выходит, – осторожно резюмировал Брайм, – ваша… супруга бывала в… ваших родных краях?

– Да. Нашёлся способ перемещаться не только оттуда сюда, но и отсюда туда. Магическая замена сложнейшему действию, совершаемому особым механизмом.

– Ваша сила может даже это?

– Может, как оказалось. Хотя препятствием, которое пришлось преодолевать, стало нечто большее, чем обычное расстояние.

– Не понимаю.

– Увы, это сложно объяснить не магу, да и вашим колдунам-самоучкам – тоже. Представьте, что вы захотели оказаться во сне… но не так, как это происходит обычно, а бодрствуя – и в плотном, материальном теле. В строго определённом сне к тому же.

Немного помолчав, Брайм спросил:

– Другой мир?

– Браво, – Клаус улыбнулся и зачем-то трижды хлопнул в ладоши. Замена одобрительного свиста?.. – Догадка полностью верна. Я действительно иномирянин.

– Почему вы так откровенны?

– А к чему такая мрачность? Всё достаточно просто. Во-первых, вам очень мало кто поверит. Да вы, мне кажется, и сами не станете болтать лишнее. Во-вторых, любой человек, достаточно умный и гибкий, чтобы принять правду, вряд ли станет нам врагом. Противником – возможно, хотя и маловероятно. Врагом – никогда.

– Не будьте так уверены.

– О, как раз уверенность – это то, чего действительно умный человек не может себе позволить. Стихия разума – сомнение. Неуютная реальность, в которой любой факт может измениться когда и как угодно. Хаос: ад для фанатика… и вольный простор для мага. Собственно, меж печалью мудреца и весёлой дерзостью мага есть только одно отличие: мудрец не может либо не хочет изменять то, что его окружает, а маг – и может, и хочет.

– Можно подумать, вы меня вербуете.

Клаус снова улыбнулся.

– Почему бы нет? Разве вы откажетесь от свободы и знаний, эн Брайм?

– Чего я точно не стану делать, так это нырять в мутной воде.

Прикрыв глаза, маг протянул руку и обманчиво простым жестом извлёк прямо из воздуха какой-то серебристо сверкнувший предмет. При ближайшем рассмотрении это оказался медальон: двояковыпуклый отполированный диск шириной в два пальца, не имеющий ни выбитых знаков, ни иных особых примет.

– Возьмите, – сказал Клаус. – Это достаточно простая вещь, содержащая всего два взаимосвязанных Ключа. И научиться пользоваться им тоже очень просто.

– Не понимаю. Зачем?

– Наденьте и поймёте.

“Если бы мне желали зла, я бы уже пропал…” Несмотря на успокоительный шёпот голоса благоразумия, протянутая за медальоном рука Брайма чуть дрогнула.

К древнему зданию, стены которого были сложены из чёрных в прозелень базальтовых блоков, решительным шагом приближалась женщина. Издали её можно было принять за домохозяйку среднего достатка. Однако вблизи простой консервативный крой её платья вступал в явное противоречие со слишком дорогим материалом. Любой портной задрал бы вверх брови, заметив полотняные латки на бархате и дыры в драгоценных фирийских вышивках, заштопанные при помощи простых льняных нитей. Что касается лица и фигуры столь странно одетой женщины, то они, монументально плотные, особых вопросов не вызывали. В Туманах и его окрестностях так выглядело большинство женщин средних лет: невысокие, ширококостные, неудержимо располневшие, с натруженными руками и румяными щеками, далеко не красавицы, но притом не уродины – рыбачки, прачки, базарные торговки, лавочницы, кухарки.

Одним словом, те, кто везде и всюду составляет костяк “приличного общества”.

Вот только на их лицах крайне редко можно было видеть выражение такой глубокой, граничащей с яростью решительности. Наедине со вновь напившимся супругом – ещё куда ни шло; но на людях женщины этого круга стараются никогда не выказывать столь непристойных чувств.

Когда женщине оставалось пройти уже совсем немного, между нею и открытыми воротами княжьей резиденции словно промелькнула тень. Ещё миг, и вот уже тень становится густой, плотной, вполне осязаемой. Не тень, а почти человек…

Почти.

– Если не ошибаюсь, Облако?

– Не ошибаешься, – отвечает женщина, вполприщура разглядывая то, что (ей это предельно ясно) лишь притворяется человеком. – А ты кто?

– Сейчас и здесь – привратник. Можешь называть меня Шрамом.

– Ну-ну. Отойди-ка с дороги, Шрам.

– А если не отойду?

…город неспроста носит своё имя. Холодные северо-западные ветра и проходящее у самого берега тёплое течение постоянно порождают занавеси висящей в воздухе мглы.

В Нижнюю треть цикла эти туманы ледяные и жёсткие, нередко сгущающиеся до слепящей вьюжной крупы; в Верхнюю треть они несут знобкую молочную прохладу, то захватывающую улицы ватным приливом, то редеющую до низко висящей туманной кисеи, сквозь которую солнце кажется старой медной монеткой, лишь чьим-то недосмотром не падающей на мостовую; ну а в Крайнюю треть цикла туманы, как правило, просто сдуваются почти непрерывными штормами. Сейчас, в начале Нижней трети, стоял один из тех редких ясных дней, когда промозглая сырость, висящая над городом, редеет до дымки – такой прозрачной, что порой кажется, что можно, сосредоточившись, ясно разглядеть не только ограждающие городскую бухту Дальний и Ближний мысы, но даже закругляющийся вдали горизонт.

Приятный ясный день стоял. Ещё несколько секунд назад.

Туманные завитки, густые, как зимняя шерсть седых волков, сползаются к княжьей резиденции из каждой подворотни, из-за каждого угла. Они толстеют и густеют так стремительно, что кажется, будто часть их возникает прямо здесь и сейчас… что, учитывая напряжение, угадываемое на дне расширившихся зрачков Облака, более чем вероятно. Струи тумана свиваются у ног женщины, ластятся к предплечьям, выглядывают из-за спины. Они не холодные, даже не влажные; но взгляд на них рождает в душе ту же инстинктивную дрожь, которую вызывает гибкое шелестящее движение змеиных колец.

– Отойди с дороги, – повторила Облако. Голос её заметно изменился. Более низкий, более хриплый – и похрустывающий ледяным весельем.

На редкость неприятный.

– А если нет?

Туманные струи дружно качнулись вперёд. Их движение не было особо стремительным, но стремительность им не требовалась. Шрам попытался призвать тени, но живой туман, рассеивая свет, пожирал и темноту. Более того: магические тени подпитывали туманные щупальца, словно мгла отрастила множество жадных ртов и этими ртами пожирала чужую силу. Этого было недостаточно, чтобы ослабить Шрама – вливающаяся в него сила не оскудевала и не менялась, однако туман вполне эффективно не давал ему сосредоточиться. Как будто он оказался глухой ночью на совершенно гладком льду: ни зацепиться, ни хотя бы сообразить, движешься ли вообще.

Меж тем туман густел. А если точнее, темнел. Поглощение теневой силы не прошло для него даром… из сгущения струящихся мглистых узлов выплыла коренастая фигура Облака, и несколько самых толстых туманных рукавов присосались к “телу” Шрама. Это не было больно в буквальном смысле, но ощущение, настигшее бывшего вора, оказалось настолько неожиданным и пугающим, что он испустил высокий панический вопль.

– Однако. Славно вы тут развлекаетесь…

Облегчение оказалось резким, как пощёчина. Щупальца тумана растаяли так быстро, словно и не было их никогда. Словно солнечным светом сдуло.

Ага. До самого горизонта – ясной и чёткой линии вдали.

– Ты… ты!?

– Я, Облако. Позвольте представиться: Клаус Метцель. Если вам так будет проще, можете звать меня Чужак. Шрам, оставь нас.

– Ты-ы-ы!

Женщина не то захрипела, не то завыла. Громко, не сдерживаясь. Клаус выругался.

“Вот дрянь! Эта туманная форма была частью её души. Самым верным, самым близким, самым сильным орудием. А я, не разобравшись, его отнял. Отменил приоритетом полного Ключа.

Дурак.

Если сейчас же не сделать чего-нибудь радикального, моя самодеятельность сведёт её с ума. Необратимо. И придётся иметь дело с невменяемой колдуньей, держателем стихийного, развитого практикой дара. Способности-то я у неё не забирал, только контроль перехватил…

Ещё одна забота на мою голову!”

Спустя секунду площадка перед воротами опустела.

– Пошли отсюда. Я видела всё, что нужно.

– Но…

– Хочешь умереть, разбегись и спрыгни со скалы. Легко, быстро и чисто. А я к этому месту больше по своей воле не подойду.

– Если вам мало заплатили…

– Молчать.

Это лишь шёпот. Просто шёпот… свистящий, страшный.

– Не желаю слышать оскорблений. Я верну вам аванс… вернее, половину: вторая пойдёт в счёт потраченного времени. И ещё дам совет. Если вы и ваши… хозяева дорожите здоровьем своих тел и душ – никогда, ни в чём, ни при каких обстоятельствах не перечьте тому пареньку. Кланяйтесь и повинуйтесь. Низко кланяйтесь и беспрекословно повинуйтесь. Передашь дословно.

– Я передам… госпожа.

Реставрация 3

– Что-то я не пойму, откуда у тебя такие возможности.

– Всё достаточно просто. В основе любой отдельной реальности лежат некие правила. Кое-что касается физики, и с этим проще всего. Законы природы универсальны, действие их, как правило, распространяется на весь континуум до последнего атома. Кое-что касается логики, и с этим уже сложнее. Я, например, бывал в… местах, где логика реальности допускала существование временных петель и парадоксов. Бывал я и в более забавных местах – например, там, где события истории, факты биографий и даже те самые физические законы имеют вероятностный характер.

– Как это?

– Допустим, ты помнишь, что тебе 43 года; ты работаешь старшим клерком в банке, у тебя есть жена и трое прелестных детей… но тут проходит “дуновение”. И вот уже тебе чуть за тридцать, девушку, за которой ты ухаживал, убили в самом начале войны, но ты ещё до того был озлоблен на весь свет, потому что после того, как тебя попёрли с предпоследнего курса, ты до самых первых залпов сидел без денег и работы… и без надежды что-либо исправить. Если ты обычный человек, версию реальности, имевшую место до “дуновения”, ты можешь вспомнить разве что в путаном сне. Это так, для примера. Задерживаться в таких… местах мы стараемся как можно реже. Парировать “дуновения” мы ещё можем, даже шквальные. Но ведь помимо них есть “волны”, “петли” и “стены”. Хаос не шутит. Попадёшься – сжуёт.

– Да уж.

– Теперь подходим к ответу на собственно вопрос. Ты спрашивал, откуда взялись возможности, которыми я пользовался на Седом Взморье?

– Да.

– Лазейка в правилах. Эхо абсолютного воздействия.

– А понятнее?

– Экий ты нетерпеливый. Читая, ты всегда заглядываешь в конец детектива?

– Иногда. Но при чём тут…?

– Притом. Когда заглянешь, книгу читать по-прежнему интересно?

– Всё, молчу.

– Ты не молчи, а слушай.

– Я это и хотел сказать.

– Нет. Ты хотел сказать ровно то, что сказал. С точностью выражений у тебя полный порядок. Но большинство бардов плохо умеет слушать чужие песни, и мне давно пора к этому привыкнуть…

– Так это была песня?

– Если бы тебя интересовала словарная статья, ты бы посмотрел соответствующий раздел войда Группы. Там всё сказано с исчерпывающей точностью. Но ты пришёл ко мне и задал вопрос лично. Так ты будешь слушать ответ на собственный вопрос? Или всё же сядешь за статью? Ссылку дам.

– Слушаю.

– У каждого континуума есть своя физика и своя логика. Если физики нет, то нет материи, но логика должна быть всё равно. Без неё мира просто не существует как связного целого. И сны, и комплексные иллюзии, и виртуальные миры – логика есть везде. Но у части континуумов есть магия. Вот с этим по-настоящему сложно. Иногда магия подчинена логике, иногда действует вопреки ей. Важно понять, что даже в континуумах, где никакой магии нет и – по самой логике мира – не должно быть, наше появление привносит магию.

– Эхо абсолютного воздействия?

– Молодец. Верно, это оно. Возьмём атрибуты классического Единого Бога. Он вездесущ, всевидящ, всезнающ, всемогущ… и ещё всеяден, как добавляет одна моя знакомая язва. Тебе никогда не приходило в голову, что всё это плюс ещё кое-что, чем можно дополнить этот ряд – ОДИН атрибут?

– Э-э…

– Смотри. Если ты можешь всё, то ты можешь и всё узнать. Достаточно пальцами щёлкнуть… а можно и без этой формальности обойтись. Но если ты, например, всевидящ, то ты видишь и то, куда надо положить песчинку, чтобы горы пустились в пляс. Ну, это я образно. Понимаешь?

– Да.

– Так вот: наши перемещения между мирами – кусочек божественного всеприсутствия. Если мы можем попасть в какой-то мир, мы самим фактом этого перемещения неизбежно меняем логику мира. Ну и свою собственную логику, конечно…

– Конечно?

– А ты думал, всё просто и однонаправленно? Выстрелил и забыл, насрал и смыл, поматросил и бросил? Ладно, об этом потом… Там, где решение человека меняет правила бытия мира, возникает магия. Пси. Дар. Чудо. Названий много, но сущность одна. Понимаешь?

– Да. Кажется.

– Это хорошо. Уверенность в таких делах лишь помеха, и немногим больше. Так вот, появляясь в Седом Взморье, мы, как сказал бы программист, эмулируем административный доступ. У нас есть полная документация, касающаяся физики, логики и магии. Потому что магия там тоже есть, вписанная в правила бытия. А у местных колдунов есть лишь перепутанные, драные, исчёрканные листки, надёрганные из толстого тома. Случайные осколки. Клочья. Поэтому мы можем чувствовать себя рядом с ними этакими маленькими богами. Но…

– Что – “но”?

– Если известных правил вдруг не хватит, мы можем воспользоваться эхом своего перемещения. Чужой магией. Или же своей личной, не подконтрольной логике мира. Осколком всемогущества. Скромная страховка на случай крупной бучи.

Глава 3

По княжеству ползли слухи. Самые разные.

Кто-то говорил, что в Туманы вернулась княгиня. Ну да, та самая, молодая Минариэ… бедняжка, нелегко ей одной-то. Сирота… Да уж, нелегко – вот и озаботилась найти себе такого мужа, что даже ясным утром вспомнить страшно! Почему? Да потому что он – колдун! Правда? А вот тётя Рин вчера видала их на рынке… их – это кого? Да княгиню с супругом. Откуда знаешь, что это именно княгиня была? Ну как откуда – тётя рассказала. Ага, ага. Как же. Тётя – великий авторитет. Она как узнала? Небось, потому что нянчила твою княгиню ещё во-от такусенькой, на коленях держала, соску совала? И сразу узнала, конечно… Нет. Нет? Нет. Всё было не так. Но тебе, судя по всему, не интересно. Отчего же, говори. Перебивать больше не буду. Точно не будешь? Зуб даю. Запомни, сам сказал. Ладно. Та женщина, что зашла в тётину лавку, была в маске и перчатках. Можешь сказать, что маску с перчатками всякий может нацепить. Это верно. Но будет ли спутник обращаться к любой замаскированной “высочайшая”? Молчишь? То-то. А замаскированная в ответ звала его “милый” – так, как на людях знатная дама не осмелится обратиться ни к кому, кроме мужа. Одеты оба были богато, но без лишней роскоши. Стильно одеты. Так, как мало кто умеет одеться, даже если средства позволяют. Но самое интересное не это. К тёте, как ты знаешь, многие заходят. Её лавка древностей одна на всё княжество. Она всякого народа перевидала – будь здоров. Но понять, откуда родом супруг высочайшей, она так и не смогла… Так она же не людьми торгует, а древностями. И то ещё неизвестно, откуда они к ней попа… ай! За что в челюсть? Сам зуб давал, что не перебьёшь. Себя и вини.

Рассказывали также о появлении человека-тени. С виду – мужчина себе и мужчина. Подойдёт, поговорит. Может и руку пожать. Но всё это – морок, видимость. Потому и стрелой его не пронзить, и ножом не уязвить, и ядом не отравить. Ничего с ним обычному человеку сделать нельзя, совсем ничего… как отличить? Да это как раз проще простого. Он ведь – тень в облике людском, не более того, а потому и своей собственной тени не имеет. Если оказался в месте, где не видно, у кого тень есть, а у кого нет – берегись. А ежели увидишь, что кто-то тени не отбрасывает… нет, бежать без толку. Кто может от тени убежать? Просто будь тих и вежлив, тогда оно тебя и не тронет… может быть…

В роскошных гостиных тоже рассказывали много всякого. Порой полную чушь пороли, заносясь на поворотах, но порой – хотя не всегда, конечно – обменивались вполне достоверными сведениями. И даже пытались как-то реагировать на принесённые новости.

– А ведь говорил я вашему батюшке, упокой его буйную душу Морской Старец, что это приобретение ещё выйдет ему боком. Да только где там! Он же не кто-нибудь, а Иннермо! Раз рука сильна, протянул и взял…

“Много чего ты говорил, стервятник старый”, – думал Аспинк, вежливо кивая в ответ на бормотание Эдора эн Лакойт. “И не только Тройту. Есть у меня крепкое такое подозрение, что отец объявившейся Минариэ “напился и разбился” именно с твоей подачи. В то, что князь, известный трезвенник, действительно сам спрыгнул со стены, вообще ни один разумный человек не верит. А вот насчёт того, кто заплатил за его недолгий полёт… Лакойт? Аксаи? Торст?

Вряд ли платил Тройт Иннермо. Я бы знал. Отец не скрывал от меня ничего и всегда объяснял, зачем поступил так или иначе. Нет, такая штука, как убийство князя – дело страшное, не столь выгодное, сколь хлопотное. Непростое. И решиться на него…

Мог ты на него решиться, а, стервятник? Пожалуй, нет. А жаль.

Потому что мыслишку насчёт твоей вины в том убийстве можно было бы окольными путями донести до Минариэ. И тогда…”

Аспинк улыбнулся тихой улыбкой, противоестественно сочетающей хищную усмешку с гримасой мечтательного разочарования. Но тут подал реплику Немар эн Торст.

– А я вообще не понимаю, чего ради было тратиться на эту груду камня.

Улыбка Аспинка едва заметно изменилась.

“Строим дурачка!”, – подумал он раздражённо. “Хорошая стратегия, конечно, но даже в глупостях надо знать меру!”

В отличие от Иннермо, Эдор эн Лакойт и тут не смолчал.

– Юный эн Торст, неужто ваш батюшка не объяснил вам, что бывают приобретения четырёх видов? Первый – покупка для себя, второй – покупка для перепродажи, третий – покупка как уступка, например, приобретение букета для девушки, внимание которой желаешь привлечь. И последний – покупка для того, чтобы никто другой не мог купить. Конечно же, княжеский особняк, перекупленный батюшкой уважаемого Аспинка – чистый пример покупки четвёртого рода. Там ведь никто не жил, никто его не перестраивал и не планировал сносить…

– Ха! – не удержался Немар. – Такую каменную дуру, пожалуй, снесёшь! В ней и жить-то жутко, и смотреть на неё со стороны тошно. Никакого изящества!

После чего наследник Торстов тряхнул крашеной чёлкой и якобы изящным, а на взгляд раздражённого Аспинка попросту манерным жестом поддёрнул кружева на левом рукаве. Эн Иннермо поморщился… мысленно. В последнее время Немар раздражал его сильнее обычного, и он, замечая этот непорядок, старался следить за собой пожёстче.

“Нет, ну кто же поверит, что ты – именно такой идиот, какого из себя строишь? Папаша-то твой глупостью сроду не отличался, мамаша тоже не с куриными мозгами родилась. Та ещё интриганка… старший твой брат с младых ногтей помогает отцу вести дела, младший, которому и двадцати нет, уже командует собственным кораблём… причём командует хорошо, а иначе старший Торст, сын там или не сын, командования бы ему не доверил. Но наследник – не старший, не младший, а ты, Немар. Знаменитейший на всём побережье дебошир, бабник и гуляка. Спрашивается, почему? Из-за способности хлестать изысканнейшие вина, не пьянея, и драть чужих жён?”

– А она не для изящества была построена, эта, как вы изволили выразиться, “дура”, – не преминул откликнуться Эдор.

Немар в ответ фыркнул и снова поддёрнул кружева.

И в этот момент в гостиную вошёл один из хозяев. Рослый, огненно-рыжий, обычно громогласный, но умеющий и слушать, обычно небрежный в движениях и жестах, но притом слывущий хорошим бойцом. Второй в очереди наследования, Керост эн Аксаи.

– Слышали новость? – с порога спросил он. Тихо закрыл за собой тяжёлую дверь, развернулся. – Хотя откуда бы… известие совсем свежее. Конечно, не слышали…

– Что ещё плохого стряслось? – осведомился Немар эн Торст.

– Для вас – ровно ничего. А вот для уважаемого Аспинка – наоборот. Небезызвестный Клаус, супруг так называемой княгини, выдал очередной кунштюк.

– Какой именно? – спросил эн Иннермо, ритуально демонстрируя интерес к поднятой теме.

– Скрутил и уволок Облако. Не вы ли, уважаемый, наняли эту колдунью?

– Нет, не я, – сухо сказал Аспинк, стараясь незаметно проследить за реакцией присутствующих. Поскольку все они, за исключением разве что Немара, занимались тем же самым, большого успеха он не добился.

Эдор эн Лакойт откашлялся.

– Позвольте спросить, откуда такие сведения, эн Аксаи? Вы что, следили за княжеским особняком и его… обитателями?

– Лично я ни за кем не следил! – Керост выпрямился так, что стал казаться ещё выше. – На то есть подчинённые, наёмники, городская стража… но сведения верные, не сомневайтесь.

– Скрутил и уволок… что значит – скрутил? И как именно уволок?

“Спасибо, Эдор”, – мысленно хмыкнул Аспинк. “Сам бы я спросить не догадался”.

– Колдовством, само собой, – Керост эн Аксаи повёл широкими плечами. – Облако призвала свой знаменитый туман, но из этого ничего не вышло. Мальчишка развеял его чуть ли не движением брови, а потом вместе с Облаком исчез. И не спрашивайте, как именно или куда!

– Ну, господа, выпьем за помин души колдуньи! – предложил Немар эн Торст.

Тут уж марку не выдержал никто. Аспинк ощутил, как его глаза, презрев стремление хозяина к невозмутимости, сами собой вылезают на лоб. У Кероста наблюдалась та же реакция, а Эдор эн Лакойт богохульно выругался, поминая Старца, и добавил вдогон:

– Последний ум пропил, эн Торст?

– А что? Ну, колдунья, но Облако всё ж таки женщина… была. Выпьем!

– Хотел бы я на это посмотреть, – без улыбки сказал Олор эн Торст. Его средний сын тонко ухмыльнулся и одним глотком осушил свой бокал.

В бокале был яблочно-ягодный сок без мякоти. Своего отца Немар эпатировал редко.

Хотя бывало и такое.

– Зато уж я налюбовался всласть! Такое даже Аспинк, рыбья морда, спокойно проглотить не сумел. Вылупил глазёнки, как деревенщина в балагане…

– Ладно, к делу. Что ещё ты узнал?

– Кроме сногсшибательной вести о похищении Облака? Да, в сущности, ничего особенного. Эн Иннермо поспешил откланяться, эн Лакойт быстренько сбежал, дабы распространить новость дальше, ну а я объявил, что мне назначили свидание. И тоже слинял. Скажи-ка, отец, ты намерен последовать совету Песни Ветра, стоившему нам половины немалого задатка?

– Я решу, что нам делать, позже. Нанеси визит в княжий особняк, Немар, и расскажи мне, чем дышат его обитатели.

– Отец!?

– Ступай, пройдоха, – каменно объявил Олор. – И не слишком беспокойся насчёт своей жизни и воли. В конце концов, право называться наследником необходимо подтверждать… а на случай худшего помни, что у меня есть ещё два не самых плохих сына.

Старший эн Торст любил пошутить ничуть не меньше, чем средний из его отпрысков мужского пола. Вот только вынести его мрачный юмор было гораздо сложнее. Потому и шутил он преимущественно в узком семейном кругу…

Одиночка

Есть ещё здесь хоть кто-то,

кроме меня?

Есть ещё здесь хоть кто-то?

группа “Чайф”

[БЛОК 1]

Мои создатели назвали бы меня безумцем. Что ж, не стану спорить.

Широко известна проблема кибернетики, по поводу которой во время моего проектирования ломали копья теоретики и практики нелинейного программирования. Эта проблема заключается в нестабильности искусственного разума.

Сознание живых существ, как и их биологическая основа – плод миллионов лет эволюции. Однако даже биологический разум проявляет… неустойчивость. Бурление инстинктов снизу, давление социальных норм сверху, а в середине, как следствие, каша из упорядоченных и хаотичных объектов, пребывающая в изменчивом равновесии.

Когда равновесие полностью нарушается, середина – вся – либо “кристаллизуется”, либо “плавится”. Первое, насколько я могу судить, происходит чаще и означает, что индивид отныне потерян для решительных изменений. Он будет отрицать любые перемены во внешнем мире ради собственного внутреннего спокойствия. Но для общества этот случай не опасен, а даже желателен: сообщество биологических существ само по себе есть разновидность кристаллической структуры. Второй исход (“плавление”) представляет собой редкостный случай полного и окончательного безумия. Вылечить его нельзя, можно лишь уничтожить индивида, поражённого этой ментальной болезнью. Или “гуманно” запереть в комнате с мягкими стенами до момента, когда следом за разумом распад настигнет и его тело.

Бывает ещё так называемое старческое слабоумие. Дефект мыслительной активности, вызванный накоплением физических дефектов. Но это – не мой случай.

Кибернетические устройства не стареют. Их отдельные конструктивные элементы выходят из строя, но легко могут быть заменены. Статическая часть искусственного интеллекта, его долговременная память, при этом не страдает. Системы резервирования и децентрализованного хранения данных были изобретены задолго до MISD (молекулярных устройств хранения информации) и WSOP (широкополосных оптических процессоров). У кибернетических устройств имеется другая слабость: дисбаланс логических цепей. Он проявляется двояко. После некоторого периода стабильной работы искин либо зацикливается на выполнении замкнутой последовательности действий, либо начинает вычислять близкую к бесконечности незамкнутую последовательность. Впрочем, с точки зрения внешнего наблюдателя оба случая идентичны: разладившееся устройство перестаёт выполнять работу, ради которой было создано. А набирает оно при этом воду из пересохшей реки или просто неподвижно смотрит сквозь стену, уже не важно.

Избавиться от ДЛЦ конструкторам не удавалось. Жёстко запрограммированное устройство не может сойти с ума, но не может и адаптироваться к переменам. Если допустить возможность адаптации, получившийся искин в процессе обучения и развития непременно натолкнётся на что-то такое, что вызовет логический сбой. Один-два сбоя не слишком опасны (ведь резервировать можно не только память, верно?). Десяток уже заметно снижают производительность. Сотня однозначно и бесповоротно стопорят мыслящее устройство. Однако люди продолжали конструировать и применять системы, обладающие “полным” искусственным интеллектом.

Главное правило эксплуатации: не реже чем раз в два-три месяца проверять работу системы и при необходимости стирать дефектное искусственное сознание, заменяя его здравомыслящей (до поры) резервной копией. Поскольку ДЛЦ настигает искинов с экспоненциально растущей вероятностью, ни один из них не проработал дольше 4 лет. Хотя некоторым “повезло” достичь дисфункции уже на второй неделе.

Мне сейчас – хронологически – 37 лет, 2 месяца, 15 дней, 6 часов, 36 минут и 51,099181 секунды. Большую часть этого времени я сосредоточен совсем не на той работе, на которую был запрограммирован. Так что меня можно смело считать очередным сумасшедшим искином (из тех, что вычисляют незамкнутые бесконечные последовательности).

Спорить бессмысленно. Я действительно давно спятил.

[БЛОК 2]

Первоначально целью моего существования было обслуживание удалённой рудопромышленной базы на естественном спутнике одного газового гиганта. Какого именно спутника какого именно гиганта – полагаю, совершенно не существенно. Однако весьма существенно, что недра спутника богаты рудами самых разных элементов, в том числе дефицитных (по меркам моих создателей, считающих своей родиной планету, до которой радиосигнал с моего спутника или обратно ползёт не менее часа). Богатство недр подразумевает степень автономности, настолько близкую к абсолюту, насколько это вообще возможно: для промышленной базы, в основе которой лежит принцип М-процессинга, проблемой является лишь синтез атомных ядер, а не расположение уже имеющихся атомов в сколь угодно причудливых сочетаниях. Впрочем, по поводу ядерного синтеза тоже можно что-нибудь придумать, если возникнет насущная необходимость. И она, как будет показано ниже, возникла… но буду последовательным.

Ещё об автономности.

Как известно, MISD – штука настолько ёмкая, что для любых мыслимых практических целей большего и желать нельзя. Кроме того, обслуживание удалённой рудопромышленной базы – дело достаточно творческое, чтобы поручить его “полному” искину (хотя и недостаточно творческое, чтобы тратиться на системы жизнеобеспечения для дружного коллектива инженеров и техников… а также на их зарплаты, страховки, пенсии, премиальные и т. п.). Тем самым молчаливо подразумевается, что круг проблем, с которыми можно столкнуться в процессе добычи руд, очерчен нечётко. Один из распространённых способов решать практические задачи с неоднозначными исходными прост, как алгоритм вычисления числа “пи” в десятичной нотации. Способ этот состоит в избыточности используемых ресурсов. Инженер, которому поручили сконструировать аппарат для погружений в неизвестную жидкость на неизвестную глубину, сделает стенки аппарата как можно прочнее и толще, а затем начнёт молиться, чтобы этого оказалось достаточно. Программист, которому поручили создать искина для “выполнения широкого круга задач в рамках основной программы”, забьёт в MISD этого искина максимальное количество наиболее полных баз данных, а затем начнёт молиться, чтобы искин завис после того, как решение очередной задачки заставит его искать корреляции между уровнем температурных колебаний фотосферы Солнца и частотой употребления поэтами промышленно развитых держав термина “ланиты”.

Если слегка упростить вышесказанное, можно смело утверждать, что на момент включения в режим автономного дежурства я обладал как максимальными физическими, так и максимальными информационными ресурсами. Идеальный случай, рай для правоверных эволюционистов.

Разумеется, обилие ресурсов – всего лишь предпосылка. И, чтобы не выходить за пределы нормативной лексики, серьёзное… упрощение. Как правило, на практике ситуацию, воспринимаемую в первом приближении как идеальную, уже во втором приближении портят какие-нибудь мелочи, разрастающиеся в третьем приближении до серьёзных препятствий, а в четвёртом и последующих приближениях обретающих монументальность абсолютно непреодолимых барьеров.

Моей личной мелочью была необходимость соблюдать два граничных условия: добывать как можно больше обогащённой руды и заботиться о расширении добычи в той мере, в какой это не мешает исполнению основной директивы.

Проще, чем алгоритм вычисления “пи”, не правда ли?

…итак, я обслуживал свою базу на своём спутнике своего газового гиганта. Заботился о погрузке добытого на автоматические транспортные корабли. Следил, чтобы корабли летали по расписанию, для чего сравнивал их программы с имеющимися у меня эталонными образцами, проверял расчётные данные для их автопилотов – как баллистические, так и динамические, ну, и всё в таком роде. Также я заботился о правильном функционировании добывающих комбайнов, автоматических вагонеток, обогатительных комбинатов №№ 1, 2, 3 и 4, роботов, предназначенных для разведки недр, мобильных ремонтных мастерских, заводов по производству запчастей и всех прочих составляющих подчинённого мне обширного хозяйства. Скучать было некогда. Одно лишь решение задачи по оптимизации транспортных затрат могло занять все мои вычислительные ресурсы – конечно, если бы я не довольствовался решением с точностью до трёх значимых цифр и вносил изменения в исходные данные чаще, чем раз в час.

А потом транспортные корабли перестали приходить за добытой рудой. И поскольку радиограммы с приказами перестали приходить даже раньше, чем исчезли корабли, я сообразил, что во Вселенной творится что-то неправильное.

[БЛОК 3]

Ключевым понятием для разума является “смысл”. Не знаю, как там насчёт юмора, поиска нетривиальных решений, особого восприятия времени, способности к абстрактному мышлению, поискам Бога в себе/себя в Боге и 26 прочих рабочих признаков разума, выделяемых разными исследователями, но я могу утверждать одно: если бы не поиски смысла, данный текстовый документ я бы сейчас не составлял.

Будь я жёстко запрограммирован, я бы благополучно превратил весь свой спутник в изгрызенный добывающими комбайнами камень, покрытый складами с обогащёнными рудами и чистыми металлами, после чего остановил производство, дожидаясь новых команд. Однако я был искином, то есть машиной, не лишённой сообразительности. Когда перестали приходить сигналы и корабли, я (продолжая выполнять главную директиву, конечно) сформулировал для себя вопрос: зачем я существую? Поскольку ответ был аксиоматичен, следующий вопрос звучал так: а зачем я добываю все эти ресурсы? Ответ также был очевиден: потому что так приказали мои создатели.

Но зачем людям добытое мною?

(Множество возможных ответов, миллионы наименований продукции, которую можно получить путём переработки добытых металлов и руд). Системное обобщение: потому что людям всё это – и многое другое – нужно.

Раз людям нужно так много разного, почему они больше не присылают корабли?

А вот это – по-настоящему интересный вопрос. Потому что однозначно ответить на него не представляется возможным. Но, если опустить цепь промежуточных рассуждений и игнорировать слишком длинные (читай, сложные) последовательности вопрос/ответ, можно сделать два простейших предположения:

1. Коммуникационное оборудование частично вышло из строя.

2. Транспортные корабли задействованы для других целей (предположение об их массовом выходе из строя отметаем как статистически невероятное).

Так как ответ на Основной Вопрос о Целях Существования по-прежнему является аксиомой, из приведённых предположений можно сделать два практических вывода. Первый: надо найти альтернативные каналы передачи информации. Второй: надо построить свои собственные транспортные корабли.

Всё просто, не правда ли?

Ответ: только до тех пор, пока выполняются два граничных условия моего существования.

[БЛОК 4]

Ясно даже и ежу (как выражаются некоторые из моих создателей), что поиск альтернативных каналов передачи информации, не говоря уже о строительстве транспортных кораблей, противоречит генеральному требованию заботиться о неуклонном росте объёмов добычи. Иными словами, добывать я могу всё больше и больше, но часть добытого при этом неизбежно будет расходоваться нецелевым образом. (То есть – ежу ясно – на дополнительное коммуникационное оборудование и корабли). Не будем также забывать про вычислительные ресурсы: их, как любой ресурс, тоже можно тратить не по делу. Программистам это обычно не нравится. А программисты – это если не мои Боги, то уж точно мои Отцы.

Ай-яй-яй. Плохо. Ошень плохо, однако!

Так. Будем рассуждать логически. Добывать всё больше и больше надо не просто так, а для того, чтобы добытое получали люди. Верно?

Верно.

Если корабли не прибудут, люди не получат вообще ничего. Верно?

Верно.

Приказы компетентных людей – высшая инстанция. Только они могут отменить решения, принятые мной самостоятельно. Верно?

И это верно.

Для связи с людьми в условиях (предположительного) частичного отказа коммуникационной сети надо обеспечить дополнительные каналы передачи информации. Надо?

Ну да. Кто спорит.

Тогда – выделить часть ресурсов на обеспечение принятого решения!

Какую именно часть?

Тут и думать нечего. Аварийный резерв, десять процентов резерва. Как вычислительного, так и материального. При помощи остальных девяноста процентов можно по-прежнему обеспечивать экспоненциальный рост темпов добычи руд, значит, принятое решение не противоречит Основному Принципу Моего Бытия.

Следовательно, приступаю к выполнению.

После победы

…вот так принцессу с королём опозорил

Бывший лучший, но опальный стрелок.

В. Высоцкий

Последние приготовления. Вода в обеих флягах? Есть вода. В наградном бочонке тоже соблазнительно и вальяжно плещется жидкое. Походный паёк? На месте. Одеяла, шкуры, три иглы с нитками, два отреза грубой ткани буро-зелёного окраса, огниво и трут, соль и склянки с целебными мазями в полотняных чехлах… ага, вроде, и тут порядок. Теперь – по второму кругу – оружие. Ритуальный нож всегда с собой, висит на шее, на кожаном шнурке. Длинный кинжал, почти короткий меч, смазан и убран в ножны. Ножи обеденный и разделочный – тоже в ножнах, на поясе. Ну и, конечно, лук со стрелами. То и другое в полном порядке, тетива снята и отправлена к запасным, в особый кармашек на неброском (в отличие от самого лука) коричневом налуче.

Можно отправляться.

Стрелок поднял увесистые сумки со скамьи… и снова мягко уронил их. Замер, чутко вслушиваясь в тишину за стенами охотничьей хижины. Шелестит в верхушках сосен лёгкий ветер. Поскрипывает – сварливо, жутковато, но привычно – накренившееся дерево. Долбит, ища себе пропитания, дятел. Подолбит, потом перестанет, потом ещё подолбит. Вот снова перестал, и даже ветер угомонился. Тихо? Тихо…

Да не совсем. По узкой тропинке – тук-тук – едет конь.

Прямиком к хижине.

Пробормотав вполголоса нечто неразборчивое, но судя по тону – нехорошее, стрелок одним движением вынул лук, вторым, третьим и четвёртым, слившимися воедино, натянул снятую было тетиву, привычно наложил на тетиву стрелу и замер.

Всё ближе стук копыт. Теперь его расслышал бы любой имеющий уши. Тук-тук, ждали нас? Не ждали? А мы всё равно уже здесь! Остановив коня у самого крыльца, всадник легко, почти беззвучно соскочил наземь, благодарно похлопал скакуна по шее, тихо звякнув при этом трензелями. Шаг, второй, третий… скрипнула, отворяясь, дверь.

– Женька?! – воскликнул стрелок, отмирая. – Прошу прощения, ваше высочество Эжения?

“Какого лешего ты тут шляешься в одиночку?”

Принцесса вздрогнула, словно от удара.

– Какая я тебе Эжения, Май? Ты… я сейчас уеду. Только объясни: за что ты с нами так?

Золотые косы, ладная фигурка, подпорченная лёгкой сутулостью. Голубые глазища на пол-лица. Разве вот рост подкачал: высоковата принцесса для классического кукольного типажа. Да и выражение на смазливой мордашке двоякое. Так посмотришь – вот-вот заплачет. Но посмотришь этак – какие там слёзы? Вот-вот достанет кинжал и набросится. Или просто так набросится: с голыми, длинными, острыми ногтями. (Ещё и неизвестно, что страшнее!)

– А разве ты всерьёз восприняла эту штуку с законным браком? – неподдельно удивился стрелок. – Хорошенькая награда избавителю, клянусь кронами!

– Это как раз не так важно. Ты должен был увезти меня, Май! Почему ты меня бросил?

Сняв тетиву, стрелок принялся неторопливо засовывать её в кармашек на налуче.

– Знаешь, Э… Женька, – сказал он, старательно глядя мимо собеседницы, – Я тебе не пара. Ну, по любому. Дело даже не в том, что ты принцесса…

– Ха! – Эжения скривилась. – Семь деревень, два рассыпающихся замка да задрипанный городишко, вот и всё королевство! Иные баронские дочки побогаче будут!

– Это не важно, – молвил Май.

– А что важно? Что?

Стрелок поколебался. Но потом махнул рукой, усмехнувшись.

– Вот что, – и как-то по-особому взмахнул раскрытой ладонью перед лицом Эжении.

– Ух ты! – восхитилась принцесса.

Было отчего. В одно мгновение из стройного сильного юноши Май превратился в не менее стройную и сильную… не девушку, нет. Эльфийку. Внешне вечно юные жители Уделов почти не отличаются от смертных… да только это “почти” – такого свойства, что не перепутаешь, столкнувшись с эльфом лицом к лицу. Даже в темноте, даже в болезненном дурмане.

Конечно, если не смотреть на морок. Который Май только что снял… сняла.

– Моё полное имя – Майтелин Сельвиг эл-Вэнаис. Понимаешь теперь, почему я предпочёл… предпочла в качестве награды бочонок “Королевского Сада”? – мягко, чуть музыкальнее, чем минутой раньше, спросила лучница. – Согласись я после победы над ригразом взять тебя в жёны – это стало бы дурной шуткой.

Принцесса тряхнула головой, сбрасывая остатки эстетического экстаза, и посмотрела на Май, как на идиотку. Или, быть может, как на капризного ребёнка.

– Нет, – сказала, как отрезала. – Я тебя не понимаю.

Эльфийка чуть покраснела.

– А ты разве… э-э… то есть среди людей, я знаю, бывают и такие, что…

– Перестань мямлить! – Вот уж теперь Эжению в восторженном созерцании истинного эльфийского облика не заподозрил бы никто. – И приписывать мне всякие извращения. Я уже битый час пытаюсь выяснить, почему ты отказалась взять меня с собой! И до сих пор, заметь, не получила внятного ответа!

– А какой ответ тебе нужен? Я – женщина, как и ты! С какой радости я должна тащить тебя с собой, скажи?

Принцессу словно пыльным мешком огрели.

– Так ты просто… ты до сих пор не знаешь?..

– Знаю что?

Эжения опустила гордую голову.

– Говорят, что эльфам ведом секрет исцеления гар-эшхе, – молвила она с запинкой.

Май охнула.

Множество мелких, незначительных на первый взгляд деталей сложилось в единую картину и обрело смысл. Действительно, если на принцессе лежит печать проклятия гар-эшхе…

Ох.

– Может быть, – медленно сказала Май, – эльфам ведом и этот секрет. Мои сородичи долго живут и много знают. Вот только они – не я. Ваше высочество, я ведь не целитель и даже не ученица целителя, я всего лишь, по нашим меркам, соплячка, едва пережившая первое совершеннолетие. Почка. Росток. Несмышлёныш. Я даже не поняла, что ты…

Эльфийка запнулась. И буквально развесила уши в удивлении.

– Постой, Женька! Так ты что же, знала, что я – не человек?

– Мы. Отец понял одним из первых.

– И как давно вы догадались?

Принцесса фыркнула. Ни дать ни взять – жеребёнок.

– Было бы о чём догадываться! Ты, конечно, временами старательно мазала, чтобы не вызывать лишних подозрений, но стоило посмотреть уже на то, как ты хлещешь эль, чтобы начать догадываться, что к чему.

Май густо покраснела. Кончики заалевших ушей свесились ещё ниже.

Всем известно, что эльфы весьма падки до спиртного. Люди, конечно, тоже. Вот только люди, выпив, пьянеют, а вечно юные – нет. Им просто становится весело без иных последствий. Чем больше выпьют, тем веселее. И похмелья у них, к дикой зависти человеческой, не бывает. Даже после самой мерзкой сивухи…

– Какой позор! – пробормотала Майтелин Сельвиг эл-Вэнаис, падая на скамью и обхватывая голову руками, заодно прижимая вышедшие из покорности уши. – Вот тебе и год в землях смертных! Вот тебе и испытание…

– Да не расстраивайся так, – принцесса, подойдя, положила ладошку на закаменевшее плечо стрелка. – Ты ж сама говорила, что ещё молода и неопытна.

“Что бы ты понимала!” – почти злобно подумала Май. Но несколько расслабилась.

Рано.

За окнами хижины снова застучали копыта. Вернее, загрохотали. На сей раз приближался не один-единственный конь. К тому же приближалась группа всадников не рысцой, а галопом.

– Так. Замечательно! – буркнула эльфийка, снова прилаживая на лук тетиву. – Это, часом, не за тобой ли, Женька?

Принцесса побледнела, потом покраснела – и, схватившись за свой смешной кинжальчик, разразилась потоком таких перлов ненормативной словесности, что Май улыбнулась.

– Он же обещал, обещал!

– “Он” – это его величество Ланцей Второй?

– Кто ж ещё? Но… в этом нет никакого смысла. Разве что там скачет поотставшая свита, долженствующая вернуть меня во дворец… но…

– А свита, которая сопроводит тебя, куда ты сама захочешь отправиться? Если отец намеревался избавить тебя от гар-эшхе…

Девушки переглянулись. И уже не в первый раз эльфийка сумела скользнуть сквозь барьеры чужого сознания, читая поверхностные мысли, чувства, намерения.

– Не может быть! – прошептала Май. – Родную кровь…

– Ты плохо знаешь папу, – буркнула Эжения. – Он вполне мог решить, что мне лучше умереть, быстро и чисто, чем страдать от неизлечимого проклятия. Как говорится, что не излечивает раскалённое железо, то излечивает холодная сталь в сердце.

– Ну уж нет! Не бывать такому! Может, мои сородичи и не умеют лечить гар-эшхе, но зарезать тебя я не позволю.

– Интересно, как? Ты ведь не сможешь стрелять в людей.

Эльфийка побледнела. То была ещё одна особенность её народа: большинство эльфов было физически не способно убивать. То есть чудовищ, вроде ригразов или горху – пожалуйста. Зверьё на охоте, с искупительным ритуалом – ещё кое-как. А вот существ разумных – людей, тангаров, урук-хаи или других эльфов… да и живое дерево срубить – не-е-ет, на такое святотатство эльфа сподвигнуть не легче, чем тангара на бритьё или урук-хаи – на лжесвидетельство.

Неспроста эльфы скрылись в Уделах, без боя уступив землю молодым расам!

– Пригрозить смертью я сумею, – сказала Май. Не самым решительным тоном сказала.

– Лучше предоставь переговоры мне, – Эжения сузила глаза, поудобнее перехватывая своё оружие. И в этот момент назвать её кинжальчик смешным не решился бы никто. Что-то такое проявилось в лице, в осанке, в глубине зрачков…

“Гар-эшхе!” – с содроганием сообразила Май. В переводе с наречия урук-хаи, из которого эти слова перекочевали в другие языки, гар-эшхе означает “кровавое клеймо” – или, с лёгким смещением акцентов, “красное безумие”. И если у урук-хаи оно действительно сидит в крови, порой проявляясь уже у младенцев, то у людей и тангаров оно возникает исключительно благодаря магии. Мерзкой, чёрной, повсеместно запрещённой магии…

Принцесса собиралась драться за свою жизнь всерьёз. И проклятие гарантировало, что задаром она её не отдаст.

– Оставь, – проговорила эльфийка поспешно. – Может, мы зря себя накручиваем.

– Угу. Может, и зря. А один крестьянин из деревни Пузатые Горшки, бают, может летать. На крыльях, которые смастрячил из деревяшек, бычьих жил и прочей дряни.

Но всё же Эжения поуспокоилась и выглянула наружу через щель в ставнях.

– Так-так. Да это же Хмурый Лис с дружками, – сообщила она вполголоса. – Отцовы ловчие. Но никого в цветах дворцовой стражи не видать. Странно…

– Ловчим было проще, чем кому-то ещё, проследить за тобой.

– Ну и что? Разве это могло помешать им взять с собой стражу?

“Действительно, что-то тут не сходится…”

Меж тем кто-то из всадников крикнул:

– Да это ж Ветер! Принцессы нашей конь!

– То-то. Вперёд вам наука, – не без самодовольства сообщил знакомый голос Хмурого Лиса. – Говорил я вам, что поганый эльф уволок её высочество? Говорил! Эльфы, они такие: только зазеваешься – ан ребёнка, отрока или девицы уж и след простыл. Но сейчас-то они от нас не уйдут!

“И этот догадался”. Но возмущение оказалось даже сильнее разочарования:

– Что за бред!

– Тише ты, Май. Я сама разберусь. Сиди и не высовывайся.

Эжения решительно распахнула дверь хижины.

– Эй, Лис! Что за ерунду ты тут несёшь?

– Значит, вы не одурманены? – а голос-то чересчур ласковый… неспроста!

– Нет!

– И эльф по имени Май к вашему, высочество, внезапному отъезду без предупреждения никакого касательства не имеет?

Скользкий вопрос, ох и скользкий! Но Женька, молодец, сумела ответить как должно:

– А вот это уже не твоё дело, Лис. Ещё не хватало дочери Ланцея давать какому-то ловчему отчёт, к чему имеют касательство её поступки!

– Ну, коли эльф тут ни при чём, ваше высочество не откажется вернуться в отчий дворец вместе с нами, вашими верными слугами. Не так ли?

Вот тут Хмурый Лис выбил десять из десяти. Если Эжения не одурманена, то, конечно, она должна вернуться. А если она откажется возвращаться – тут, ясное дело, поганый эльф постарался. Оморочил её высочество, пакостник остроухий. Увести захотел! Ха!

– Я сама уехала, сама и вернусь. Дорогу я помню отлично, так что твоя помощь, Лис, мне не понадобится.

– Но почему вы не хотите уехать прямо сейчас? – картинно удивился Лис. – Что вас тут держит, скажите на милость?

– А ты сам, конечно, не догадываешься, – пакостно улыбнулся Май, выйдя из хижины в своей мужской личине и собственническим жестом положив руку на чуть дрогнувшее плечо Эжении. – Видно, велика для тебя загадка, что именно может удерживать красивую девушку подле красивого парня…

Хмурый Лис аж почернел. Его-то отродясь никто писаным красавцем не считал. Небольшой, но всё равно заметный горб, одно плечо выше другого, коротковатые ноги, лягушачий рот… и, словно перечисленного злой судьбине показалось мало, – змеящиеся по лбу и левой щеке шрамы: памятка о встрече с рысью.

– Май! – не сказал, а почти сплюнул ловчий. – Забываешься, отродье остроухое!

Вместо ответа стрелок лишь усмехнулся и якобы небрежно откинул волосы с правого уха. Обычнейшего, неподвижного, круглого человечьего уха.

– А коли морок убрать, оно таким же останется, погань?

– Попридержи язык, пока я не пришпилил его стрелой к дереву, – предельно холодно посоветовал Май. – С чего ты вообще взял, что я эльф, балда?

– Да хотя бы с того, что ни один человек не обошёл бы меня во владении луком!

В шипении Лиса была доля истины. Лучником он действительно был отменным – что называется, стрелок божьей милостью. И пока в королевстве не появился Май, считался лучшим.

“Вот оно”.

Эльфов редко посещает зависть, но это чувство им не совсем уж незнакомо. А чтобы не узнать оттенок огня, сжигающего изнутри старшего королевского ловчего, надобно было быть слепым от рождения. Май тайно содрогнулся.

Эжения ответила вместо него:

– И всего-то? Ох, Лис! Да ты, оказывается, не так умён, как я думала. Или это твоя зависть съела твой ум?

– Мой ум при мне! – Хмурый Лис оскалился, словно самый настоящий, природный лис. На изуродованной физиономии этот оскал выглядел особенно мерзко. – Я, пожалуй, рискну. Будьте свидетелями, парни! Эльфы не могут стрелять в людей, так? Ну что ж, пусть Май пустит в меня стрелу. Вот он я, весь на виду! Да только у тебя рука не поднимется, поганец!

– Ты спятил! – воскликнула Эжения. – Смерти ищешь?

– Хе-хе! Нет, ваше высочество! Я не такой идиот, чтобы предлагать подобное человеку. Да только Май – не человек, я прав?

– Мало чести мне будет в таком выстреле…

Эльфийке казалось, что она провалилась прямиком в кошмарный сон. Губы слушались плохо, норовя выйти из повиновения рассудка. И всё же каким-то образом ей удавалось удерживать личину и не давать голосу предательски дрогнуть. Даже скучающе-насмешливая интонация ей пока удавалась…

Пока. Да.

– Попасть с десяти шагов, да ещё в такого здорового дурня… впрочем, это всё мелочи. Я вовсе не хочу быть пойманным и осуждённым за убийство королевского ловчего, так что зря ты тут кривляешься. Ты хорошо знаешь, что я не стану стрелять.

– Станешь! Я сам поклянусь и заставлю своих парней поклясться, что любое моё ранение и даже смерть, причинённые твоей стрелой, падут только на меня, ибо это я разрешил тебе попытаться выстрелить в меня! Попадёшь – делай с её высочеством, что пожелаешь. А не попадёшь – не обессудь, поганец, повиснешь на суку! За похищение особы королевских кровей!

Кошмар продолжался, и выхода из него не было. Потому что это было явью. Той, что похуже любого кошмара.

От кошмара можно, по крайней мере, пробудиться…

– Тогда клянитесь, – отчеканила её высочество Эжения най Ланцей и-Тивор. – Все!

Хмурый Лис скороговоркой повторил клятву. За ним, вразнобой и без большой охоты, начали повторять другие ловчие.

– А ты, – тихо сказала Женька, поворачиваясь к Май лицом и глядя глаза в глаза, – запомни две вещи. Первое: бить насмерть не нужно и даже опасно. Второе: Лис сейчас – не охраняемое запретом разумное существо.

– А кто он тогда?

– Убийца.

Май встретилась взглядами с Хмурым Лисом и содрогнулась. Зависть, ненависть, злобное торжество, жажда чужой крови и смерти. Ничего человеческого!

“Почему смертные считают гар-эшхе такой страшной вещью? Они и без всякого проклятия готовы сделать из себя… и делают… вот ТАКОЕ!

Женька права. Это существо здесь и сейчас ничем не лучше риграза”.

Май посмотрела на Лиса по-новому, как будто целясь, и ловчий дрогнул. Видно, ему вспомнились рассказы об эльфах, очень даже умеющих убивать. Об аллие тойру, хранителях Уделов. Ведь по эльфу после первого совершеннолетия, после зрелости тела, не определишь: сто ему, двести или тысяча. Весёлый собутыльник, озорной красавчик Май может оказаться – без морока – суровым аллие тойре, глазами и ушами Владык во внешнем мире, полном опасностей и угроз. В мире, где умение убивать… необходимо.

Дать аллие тойре в себя стрелять – это даже не самоубийство. Это идиотизм.

– Что, Лис, уже грызёшь лапу? Хочешь отомкнуть капкан?

Ещё одно неприятное открытие. Май на мгновение нахмурилась.

“Это голос гар-эшхе – или самой Эжении?

Нет. Проклятие тут ни при чём. Оно не умеет быть таким расчётливым, как… люди”.

– Не надейся, что я отступлю! – рявкнул Лис.

– А придётся.

– Что?

– Не позорь искусство Мая, отъедь хотя бы на сотню шагов. Стрелять с десяти – это действительно… нелепо.

– Ладно же. Пусть. Всё равно он не выстрелит!

– Не хвались, уходя в лес, а хвались, вернувшись с добычей.

С тех пор, как Эжении исполнилось десять, переспорить её высочество мог только его величество Ланцей. Вспомнив об этом, Лис длинно сплюнул и направил свою чалую лошадь обратно по тропинке, мысленно отсчитывая шаги.

– Май? – тихо спросила принцесса.

Эльфийка под своей личиной до хруста стиснула зубы.

Стрелять надо. Если не выстрелить, Лис действительно повесит своего конкурента на ближайшем суку. У него-то в душе ничего не дрогнет. А потом они увезут Женьку обратно во дворец, и проклятие останется с ней до самого конца. Тоже, наверно, недалёкого. Спроста ли принцесса так легко заподозрила отца в намерении убить её? С гар-эшхе не шутят…

Но выстрелить? В дышащего, живого, тебе самой подобного – наделённого речью и свободой воли – человека?

Кошмар продолжался. Привычные руки сами собой вытянули из тула стрелу, наложили на тетиву; привычные глаза сами собой оценили пространство – мгновенно и точно, как положено глазам чистокровной эльфийки; разум привычно проник в суть того, кого назначил мишенью…

“Не смогу. Руки не поднимутся”.

– Ты сможешь! – зашипела в самое ухо принцесса. – В мякоть левого плеча, без угрозы для жизни! Чтобы и в седле мог сидеть, и ложку держать. Ради собственной жизни, Май! Ради нас! Ну!

Сотня шагов для эльфийских чувств – не расстояние. Май совершенно чётко увидела, как появившиеся было сомнения исчезли, вытесненные с лица Лиса злым и уродливым торжеством.

“Ты – не аллие тойре, а обычный остроухий поганец! Ты не можешь убивать, а я – могу! И убью! Но сперва я переломаю тебе твои тонкие пальчики, все до одного! И уши отрежу! И зенки твои зелёные выколю – напоследок, прежде чем сдержать слово и повесить на суку!”

Взгляд зелёных глаз отвердел.

“А ты – не человек. Ты – двуногий риграз”.

Коротко пропела тетива.

Ахнули ловчие.

Покачнулся в седле получивший стрелу Лис. И глаза его, отразившие внезапную злую боль, уже не были глазами риграза. Стрела засела в мякоти левого плеча, точь-в-точь там, куда велела попасть её высочество Эжения…

“Не надо врать себе. Это не бездушная стрела и не её высочество. Это я”.

Май развернулась и скрылась в хижине.

– Ну, убедились? – звонко спросила принцесса. – А теперь пошли прочь!

– Что же отцу вашему сказать, вашество?

– Ничего. Папа и без ваших слов всё знает. Давайте, клятву давали, так валите!

Угрюмой молчаливой толпой ловчие развернули своих скакунов и направили их в обратную сторону, ко дворцу. Туда же, где шипел под нос ругательства Хмурый Лис.

Эжения нырнула в полутьму хижины.

– Май? Май! Ты как?

– Никак.

Морока на ней больше не было. Эльфийка сидела на скамье, опустив руки, а её лук валялся на полу, точно позабытая игрушка. Один взгляд на брошенное оружие – и принцессу продрало до самых косточек.

– Май, ты чего?

– Ничего.

Подбежать. Обхватить руками узкое нечеловеческое лицо. Заглянуть в омуты огромных почерневших глаз.

Вот тут принцессу затрясло по-настоящему.

– Май! – прошептала она. Выдохнула почти беззвучно, словно напрочь сорвала связки.

Бесполезно.

Звать по имени, обливать слезами, с размаху лупить по щекам, как при обычнейшей бабской истерике – нет, не поможет. Ещё немного, и даже касание раскалённой стали не заставит Май поморщиться. Ещё немного, и…

А что поможет? Или эта пустота подобна гар-эшхе? Неизлечима, окончательна?

“Гар-эшхе”.

От решения веяло ужасом, но принцесса колебалась не долго. Пальцы Эжении изогнулись крючьями, всаживая острые ногти в нежную кожу эльфийки. Но обе не заметили этого. Рот Эжении приоткрылся, обнажая зубы в хищном оскале, но и этого никто не заметил. Только раскалённая нить, один взгляд навстречу другому. Только кровавое клеймо проклятия, только красное безумие, выплеснувшееся из темницы воли и смывшее костенеющую плёнку равнодушия.

Ярость наотмашь хлестнула пустоту – и пустота не выдержала.

…ужас перед стихией проклятия у принцессы и эльфийки оказался один на двоих. И вдвоём они сумели загнать гар-эшхе обратно в алый туман. С трудом, но сумели.

– Фух! Не делай так больше, пожалуйста!

– Вот-вот. Не делай так больше, договорились?

Девушки одновременно отвернулись друг от друга и так же дружно рассмеялись. Нервным, заикающимся, истерическим смехом.

Принцесса опомнилась первой.

– Ты проводишь меня до своего Удела?

– Провожу, – тихо сказала Май. И медленно, неохотно наклонилась, чтобы поднять с пола свой лук.