Записки пациента
Глава 1. Начало.
ЗАПИСКИ ПАЦИЕНТА.
Предисловие.
Ну вот и случилось. И прошло-то всего каких-то шесть с небольшим месяцев, как «Записки самоизоленца» плавно перетекли в «Записки пациента».
Догадались? Да, пришлось, к сожалению, пережить эту трансформацию: из задумчиво - философствующего созерцателя в активно вовлеченного в процесс шествия коронавируса по планете Земля.
И если весной-летом еще можно было порассуждать о каких-то вещах скептически-снисходительно со стороны, то сейчас, с двусторонней пневмонией, которая взялась-то, вроде, из ниоткуда, просто так не посозерцаешь, поздно! Ты внутри процесса, внутри системы, а значит и взгляды, и акценты смещаются, становятся более жизненными и актуальными. Не до жиру, как говорится!
Давайте попробуем посмотреть и оценить происходящее с этой новой стороны. Вдруг что-то, да окажется полезным...
Сейчас, сидя на больничной койке около огромного во всю стену окна, всматриваясь в голубое морозное московское небо, залитые солнцем дома, деревья, снег на них и под ними, невольно вспоминается лето — начало июля.
Мы — только-только отпущенные на свободу, рванули в давно запланированный Крым, еще в масках по-привычке, но уже с радостным ощущением: «Пронесло!». Тем более, температуру перед посадкой в самолет всем измеряют, за надетыми масками внимательно следят, так что вирусный враг не пройдет. А впереди - отдых, море, солнце и даже рыбалка на ставридку в день рождения в качестве одного из подарков... Лепота!
На этой самой рыбалке неожиданно дозвонился до меня старый друг. Причем не сразу, звонки то проходили, то нет, уже бы и смс-ку поздравительную написать и отделаться, но он был весьма настойчив. После дежурных поздравлений, первым из близких рассказал о перенесенном весной коронавирусе и всех жизненных перипетиях с ним связанных: высокой температуре, проблемами с госпитализацией (хоть, и сам врач), проведенных нескольких тяжелых днях в реанимации на ИВЛ...
- Ну а коллеги чего?
- А чего коллеги? - он все время переспрашивал, может тоже после «ковида». - Как лечить, чем лечить — никто ведь не знал толком: ни протоколов, ни лекарств, так... все на ощупь, то одно пробовали, то другое, смотрели, что помогает. В общем, серьезно это все, будьте осторожнее...
А вас никогда не удивлял (скажем мягко) вот этот посыл: «Будь осторожнее...». Что после этого пожелания измениться-то должно? Мы что, аккуратнее переходим дорогу или едем — нет. Скромнее себя ведем — тоже, нет. Значит, пожелание просто, чтобы пожелать... И что надо сделать здесь в Крыму, чтобы быть осторожнее? Итак все в масках чураются друг друга... Совсем заизолироваться, что ли? Но как?
- Будем, - отвечаю
- Ну ладно, давай!
- Давай!
Что кому «давать» мне никогда не было понятно, но так принято между своими, вот и «давали» друг другу на прощание...
Глава 1. Начало
Все эти мысли проносились с равнодушием московских придорожных фонарей, через равные промежутки времени заглядывавших в окна «Скорой», везущей меня в больницу прямо после компьютерной томографии — других вариантов развития событий в моем случае не предполагалось.
И вот за окном - начало третьего ночи (или утра уже), внутри — мы с доктором и водителем, самочувствие, на удивление, нормальное, а думается прежде всего о том, как же я в больнице без вещей-то буду? На улице -15, одет соответственно. С собой: кошелек, паспорт, полис, да телефон с наушниками. Все. И как быть: в чем в больнице ходить, есть и пить из чего, и вообще, когда вещи можно будет привезти, вдруг тотальный карантин и полная изоляция?
Странно устроен человек: ему только что про тяжелый ковид сообщили и я тут же, до того довольно бодро шагавший, вдруг с осторожностью начал спускаться по заснеженным ступенькам в сопровождении врача скорой. Ее обычные слова: «Аккуратнее, при головокружении или тошноте сразу говорите, мало ли что», и правда, вызвали сомнения - «мало ли что...». И уже радуюсь, что везут не в специальный противоковидный госпиталь, а в многопрофильную городскую больницу, там, поди и «травма» есть, если что...
«Тьфу ты, типун тебе на язык,» - сам себя одергиваю.
Ан нет, несмотря на всё сопутствующее, не об осторожности думается, а о том, как по палате и в туалет в утепленных джинсах, да зимних ботинках вышагивать...
Вот думается и все тут. А и правда, как? Может в носках? Говорят, ковид еще и на мозги влияет... Вдруг началось уже?..
Надо их тренировать, мозги то есть, и вспомнить, как все начиналось. Все равно пока едем делать нечего... Врач скорой, в костюме космонавта, формуляры какие-то заполняет, тряска ей совсем не помеха, я в окошко поглядываю расслабленный... А чего напрягаться? Поздно: раньше думать надо было, а теперь... Самолет взлетел и дальше до посадки от тебя ровным счетом ничего не зависит...
Итак, как оно начиналось-то все? А никак. Ничего не предвещало. Знать бы когда, где и от кого, да еще и заранее, чтобы не ходить в это гиблое место и не встречаться с этими недобрыми людьми. Тем более, что большинство из них люди вполне себе добрые, которые и знать не знают, что заболели или переболели уже. Но нет, история, как и внутренний голос, обычно умалчивают. Да и кто его слушает — голос этот? Прям, как в анекдоте про идущего мимо пивной мужика, когда внутренний голос его спрашивает: «Зайдешь?». Мужик гордо: «Нет!». Голос: «Ну ты как хочешь, а я зайду...».
Вот и я зашел: в небольшую температуру и общее простудное недомогание, на которые еще год назад внимания вообще бы не обратил (в этот раз насторожило, правда, абсолютное нежелание есть устриц с шампанским в рождественские праздники — ну извините, у каждого свои настораживающие симптомы ), а тут врача-таки вызвал.
Врачи, конечно, все герои, как герои и эти молодые и совсем неопытные ребята и девчонки: кто их там разберет под защитой — врачи они или еще студенты-старшекурсники...
Да и не важно, задача у них одна: отсеять ковид от всего остального, не одним ковидом люди-то болеют...
У моего молодого доктора с первого раза отсеять не получилось — все напоминало обычную простуду.
Зато получилось со второго, когда встретились уже как родные... И антибиотики бесплатно выдал, и записал на компьютерную томографию, заподозрив чего-то. Правда, эта самая запись вызвала у меня замешательство — он пощелкал у себя в планшете и говорит довольный:
- Ну вот, есть место прямо сегодня, ну то есть, формально, завтра в 00:20 в Новокосино.
- Где? Это ж далеко от нас... - я искренне не понимаю. - Во сколько?
- В Новокосино, - терпеливо объясняет он, - в Центре компьютерной томографии, ближайшее время в двадцать минуть первого.
- Ночью, что ли? А они работают? - я отчаянно туплю, не зная еще, что это вирус по мозгам лупасит. - Может с утра как-нибудь или днем, чего ж до ночи-то сидеть, день еще...
- Работают сейчас все круглосуточно, а время и место автоматом из системы выскакивают. Если отказываетесь, надо по новой запрашивать, но куда и во сколько — не угадаешь. Так что лучше езжайте — и место не самое неудобное, и не тянул бы я на Вашем месте.
Ишь ты, каламбурчик, но прозвучало как-то угрожающе.
- Так что, соглашаетесь?
Вот всё-таки, избалованные мы, москвичи — тебе и лекарства бесплатные выдают, и КТ день в день предлагают, да и уговаривают еще... Ээх, даже стыдно стало!
- Да-да, извините, соглашаюсь конечно. Результаты к вам в поликлинику отправят?
- Нет, на месте получите, и с врачом побеседуете. Если нормально все, то с рекомендациями домой, ну а если не так чего, могут в больницу сразу. Но Вы вправе отказаться, конечно, дело Ваше.
- Ну, да, хотя бы до утра...
- Да что Вы раньше времени засобирались-то. Сделайте сначала, а там видно будет, - говорит он уже в коридоре.
И вот — начало первого. У входа в оживленное семиэтажное здание несколько скорых, двигатели работают — холодно, народ снуёт туда-сюда, будто и не ночь вовсе. В коридоре встречают в полном защитном облачении, даже не по себе как-то, а с другой стороны, кто нас знает с чем пожаловали, уж лучше так.
- На КТ?
- Да.
- Фамилия?
- Имярек.
Сверка со списком в планшете — цифровизация здравоохранения в действии.
- Проходите прямо и направо, лифт на четвертый этаж.
- Спасибо!
- Выздоравливайте!
Потом я понял, что теперь у всех работников здравоохранения пожелание такое стандартное: «Выздоравливайте!». Хоть и ясно, что произносят по привычке, но все равно добрее и теплее как-то...
Лифтер опять же в защитной форме. Здоровается первым.
Что происходит? Кто из нас не знает этих суровых служителей служебных больничных лифтов — и не подойдешь, а тут:
- Добрый вечер! Проходите.
Двери уже открыты. Всё безукоризненно-вежливо, с ума сойти.
- Поехали! - и впрямь, на космонавта похож, может это теперь профессиональная шутка такая?
- Не укачивает? - даже под маской чувствуется, что он улыбается.
- Пока диагноз не узнал — нет, — улыбаюсь я в ответ как-то невесело...
Народу в холле человек десять, дверей еще больше, кто куда понять трудно. Спросил, очередь занимать или вызывают? Вызывают. Ну и славно! Достал телефон, наушники, расположился в кресле поудобнее, а тут и очередная «космонавтка» выходит из кабинета:
- Кто на 12:20?
- Я, - отвечаю.
- К нам пациента по скорой привезли, не возражаете, если мы его сначала посмотрим, а потом сразу Вас?
Слушайте, а я вообще туда попал-то? Не пугайте, люди добрые — привыкну же, избалуюсь, потом еще и требовать начну, чтобы было не как всегда, а как сегодня. А может теперь так всегда и будет, тьфу-тьфу-тьфу...
- Да нет, конечно не возражаю, - опять это наше российское «да нет», как вот понять цивилизованному европейцу «да» все-таки, или «нет»? Хорошо хоть добавил, что «не возражаю...».
- Ну что ж, - врач в кабинете после обследования поднимает на меня красивые раскосые глаза и я вижу в них реальное сочувствие, - с Вашими результатами мы однозначно направляем в больницу.
- Когда? - машинально спрашиваю я.
- Прямо сейчас. Лечение надо начинать немедленно.
Всё, пендыкс цурипопикам, приплыли))). И почему из всех возможных сценариев срабатывает всегда самый нежеланный? Хотя, может, еще и не самый, чувствую-то себя нормально.
- Какие еще варианты?
Она смотрит мне прямо в глаза и отрезает.
- Никаких.
И отворачивается, уйдя в компьютерные лабиринты, тактично давая мне время прийти в себя и осмыслить происходящее. И то, и другое дается с трудом.
- Так что, согласны?
- Нууу, если вариантов больше нет, согласен.
- Хорошо. - она облегченно вздыхает. Видимо, по-разному народ на такие сообщения реагирует. Да и я в коридоре видел: кто-то вздыхает, кто-то всхлипывает, а кто-то сидит вполне безразлично рядом с собранной в больницу сумкой...
- Тогда сейчас ЭКГ, анализ крови и ПЦР еще раз. - И в рацию - «Скорую» на выезд, ковид в больницу.
Все четко, без лишних слов, уже заученными и отработанными движениями.
И вот сижу я в той самой «Скорой», смотрю на редкие уже машины, светофоры, прохожих и тренирую свою, атакуемую вирусом, память по пути в обычную многопрофильную городскую больницу...
(продолжение следует...)
Глава 2. Больница
Записки пациента.
Глава 2. Больница.
Конечно, они бывают разными, эти самые многопрофильные городские больницы, но в главном очень похожими — минималистский советский стиль. Шлагбаум, на сей раз показавшийся неожиданно гостеприимным, подскочил вверх, как будто меня только этим утром и ждали. От разыгравшегося самомнения спасли другие скорые, хотя с чем они въезжали и выезжали еще не известно, может, и не с коронавирусом вовсе...
А представляете, что кроется за этими безликими корпусами? Поселок городского типа, а то и вовсе средний российский городок. Со всей разветвленной инфраструктурой, своими жителями, администрацией, образовательными и лечебными учреждениями, магазинами, прачечными, управляющими компаниями, кафе и столовыми и даже, увы, своим собственным кладбищем. Любой главный врач, пройдя такую профессиональную школу, легко смог бы управлять административной территорией в любом российском уголке...
Господи, причем тут это?.. А просто долго едем от шлагбаума между многочисленными корпусами, вот и подумалось...
В приемном отделении, куда я прошел все также аккуратно в сопровождении врача «Скорой», было почти пусто. Была еще пара пациентов. Один, как потом окажется, мой сосед – пожилой мужчина на инвалидной коляске, и второй — среднего возраста, сходу заявивший:
- А я Вас в центре томографии видел. Что тоже дела не ахти?
- Ну, видимо, да, если нас с Вами сюда отправили.
- Что ж, значит, вместе лежать будем! - как-то даже радостно объявил он.
Вообще-то, я его понимал, у меня у самого было чувство отгороженности от «них» - из окружающего мира в защитных костюмах и за больничными стенами — и заединства со «своими», заболевшими...
- Посмотрим... - торопиться в этот болезный мир, отчего-то, совсем не хотелось.
У врачей и сестер, однако, этого разграничения вообще не ощущалось: все также четко и профессионально, действуя по отработанным алгоритмам, они провели меня по всем необходимым процедурам — ЭКГ, давление, кровь, мазок, опрос дежурного доктора — и вот уже всё такой же, несмотря на раннее время, гостеприимный лифтер везет меня на четвертый этаж в урологическое отделение (так написано на входе), предназначенное теперь совсем для других целей.
Отделение, как отделение — мужская половина и женская. Стоп! Не так: женская и мужская — обвинят еще не пойми в чем, а мне и ковида вполне достаточно...
На посту – медсестра в защите. Если раньше, при обычной госпитализации, ждать приходилось, сейчас все без проволочек.
- Такой-то?
- Да.
- Пожелания к палате есть? (прикиньте!).
- Да... Чтобы народу поменьше и санузел, если есть, внутри. Вы не беспокойтесь, деньги с собой, - говорю по привычке, - это вещей нет, забрали прямо после обследования.
- Деньги приберегите, пригодятся еще, вещи завтра родные могут принести, вон на стене расписание, ложку-чашку дадим на первое время, ну а палата... - медсестра задумалась, - если в платную на двоих, то завтра к врачу, но смысла, честно говоря, не вижу. Пойдемте посмотрим, есть палата на троих, еще и неизвестно, что лучше, поди узнай, что за сосед попадется...*
* Дааа... Тут я вспомнил, как лежал однажды, в конце девяностых, в знаменитой нынче Филатовской больнице (15-я городская одной из первых приняла «коронавирусный» удар). В двухместной палате и сосед попался хороший — «азербайджанский еврей» (как он сам представился) — обувью торговал на Черкизовском рынке, и семья у него замечательная. Каждый вечер они всем своим большим и дружным кагортом приносили сыну, мужу и папе домашнюю еду, чтобы не дай Бог не отощал родной — не мог же глава семьи есть больничную пищу! И меня настойчиво угощали, да так, что не откажешься, не то обидятся. Вкусно, конечно, но вот любимый с детства фильм «Золото Маккенны», например, посмотреть по телевизору было совершенно невозможно: дети, а их трое разновозрастных на минуточку, к тебе на кровать залезают, в прятки играют, жена подливает да подкладывает, отец разговоры о политике ведет, да Тельмана Исмаилова осуждает, за то, что хоть и земляк, место на рынке дал не очень прибыльное, и мама причитает, что ее сын похудел очень.
Да и это бы все не беда, вечер пережить можно, но вот ночь...
По чести я и сам всхрапнуть люблю, как жена меня уверяет, хоть я и не верю, конечно.
Но здесь сосед предупредил сразу.
- Знаешь, я храплю. Сильно. Меня надо «попихать» и перевернуть, тогда я затихаю... на какое-то время...как жена говорит...
Судя по всему, он жене тоже не очень-то, в этом вопросе, доверял...
В первую ночь я подумал: «Да ладно, храпит и храпит, с кем не бывает». Мысленно намекая на себя, я успокоился. Если верить нашим женам, еще неизвестно кто-кого...
Нет, скажу я вам, сдался я в первые же минуты — это был не храп, это была песня. Причем хоровая. Долгая, громкая, в разных тональностях и регистрах, обо всем вселенском горе, которое переживал когда-либо азербайджанский еврейский народ и обо всех радостях, которые когда-либо испытывал. Прервать или хотя бы помешать этому душевному горю и восторгу было невозможно: не помогали ни попытки «попихать» и перевернуть, ни хлопки руками или похлопывания по различным частям тела. Здоровый богатырский сон честного черкизовского торговца после обильной домашней трапезы не могли прервать ничто и никто...
Наутро, как ни в чем не бывало, он спросил: «Ну как, не сильно я беспокоил?». «Нет, не сильно, - ответил я». Да и что ему скажешь, все равно не изменить ничего, только засыпать с той ночи старался первым. Иногда удавалось...
- И то верно, - покорно согласился я.
- Пойдемте, палату покажу, там и туалет с душем внутри. Может, с утра никуда переезжать и не захочется, деньги тратить.
- Спасибо!
Иду за медсестрой и отчаянно соображаю: глубокую благодарность куда положить? Карманов-то у нее в костюме нет. Попытался прямо в руки — ни в какую! Что произошло? Как так быстро весь медперсонал изменился: от самого первого встреченного на КТ до вот этой медсестры. Все очень вежливы, корректны, сочувственны. Неужели деньги? Или мы с вами были все-таки правы, когда в «Записках самоизоленца» писали, что общая ковидная беда людей как-то объединила и стали они друг к другу внимательнее и добрее... Мне кажется, именно так...
Палата и впрямь была просторная, а место у огромного окна в углу – так и вовсе замечательным. Моим!
Ну а дальше очень раннее утро продолжилось весело: один из соседей по палате не спал, затаился в ожидании момента, когда я пойду в туалет. Ждать пришлось недолго — столько событий и волнений неизбежно отражаются на жизнедеятельности организма. Я понял, что он был вполне вознагражден, по тому, с какой настойчивостью, ехидцей и упорством подсказывал мне в темноте, где находится выключатель. Вот и представьте картину: раннее утро, в палате темно, я крадусь в туалет в теплых ботинках на меху, теплых же джинсах и в футболке с гордой ярко-красной надписью «Самый лучший дед». Почему под свитер надел именно ее, даже не спрашивайте: может, внучками навеяло — они подарили года четыре назад — а может от радости, что похудел до нужного размера...И во всем этом гламурном великолепии шарю по стенам в поисках, су..а, выключателя. Надо и впрямь отдать должное неведомым больничным электрикам, так как найти его без подсказки действительно был тот еще квест, который я с завидным, а, может, уже и «ковидным», упорством, никак не мог пройти.
Даже дежурный врач, пришедший вскоре после заселения, внимание на мой прикид обратил и улыбнулся.
- О! Кто к нам пожаловал - «Самый лучший дед», оказывается!
- Да, это Вам не «хухры-мухры».
- И что, соответствуете?
- А то! - подхватываю я шутливый тон, - хотя, может, и выпендриваюсь, нас таких «лучших...» знаете сколько... Как в Бразилии Донов Педров — и не сосчитать!
- Не знаю пока, не дорос.
- Дорастете, дело не хитрое...
- Надеюсь... Как угораздило-то?
- Да как, забрали прямо после КТ, даже за вещами заехать не разрешили.
- Да я не про одежду. Заболели-то как?
- Еще бы знать...
- Вот-вот, Вы не знаете, а нам лечи потом, - добродушно ворчит он. - Но не волнуйтесь, вылечим.
- Да я и не волнуюсь...
Вру, волнуюсь, конечно. А еще никак не понимаю: «Почему именно я?». В Москве по статистике заболело чуть более 800 тысяч человек, менее десяти процентов населения, меня-то как угораздило? Любые такого рода события это повод задуматься о себе, о своем месте и действиях в окружающем мире, о будущем. Что-то менять надо...
А с другой стороны: «Почему кто-то другой? Ты и ты. Лежи теперь и думай».
Да и страха, в общем-то, нет, а волнение какое-то спокойное, умиротворенное, так удивительно сочетающееся с мерцанием проснувшихся окон в домах и уличного фонаря прямо под боком. Похоже, мы с ним подружимся, как и с тем парнем, который на освещенной кислородной станции напротив отчаянно убирает снег лопатой ранним январским утром...
Врач ушел, сосед уснул. Последнее, что вижу — внимательная ворона, сидит верхом на фонаре и косится в мою сторону, как будто хочет спросить о чем-то... Точно! Для полноты картины давай еще и с местными воронами познакомимся, больница-то многопрофильная, может, и по этой части врачи тоже найдутся...
Глаза закрываются, мысли путаются, и я погружаюсь в сон — не убедительный и кратковременный.
Ну а в 6:00 началось: измерение температуры, сатурации, уколы и прочие больничные «радости»...
(продолжение следует...)
Глава 3. Соседи.
Глава третья. Соседи
Казалось, только глаза закрыл, а время уже шесть. Хотя, так и есть — уснул в пять, час пролетел незаметно.
Пришли сестры и начались традиционные больничные развлечения: измерение температуры, сатурации, уколы, капельницы, кровь на анализ, антибиотики внутривенно, мазок, таблетки... В общем, за дело взялись сразу, вдохновенно и с удовольствием.
А между всеми этими манипуляциями еще и кормят, и, кстати, вполне прилично. С утра мне, как «безлошадному», вручили казенный стакан небольшого размера (и правильно, тут вам не там, нечего с большими стаканами разгуливать) и столовую ложку с дыркой на рукоятке, понятно, не для того, чтобы веревочку привязать и на шее носить, а чтобы не спер ненароком. А кстати, раритет, думал, так не делают уже давно, ан-нет, видимо, ложки по-прежнему тырят добрые люди. Ну вручили же, и на том спасибо.
Так что почувствовал я себя почти своим на этом празднике жизни.
А что – красота! Лежишь себе и лежишь. Вставать-то без необходимости нельзя. Врач строго предупредил. А нам чего бы только сделать, лишь бы ничего не делать. Тут еще и здоровье вливают разнообразными способами в различные части тела, только подставлять успевай, и лежи себе дальше: хочешь кино смотри, хочешь книжку читай.
Вот и вещи мои подоспели. Да столько, что сосед спросил весело:
- Вас что, выселили?
- Надеюсь, нет, - я и сам поражен большой сумке, думал, рюкзаком обойдется. - А с другой стороны, много — не мало. Сколько лежать не известно, а запас он, как говорится, «карман не тянет».
- Даа, подход серьезный...
Кстати, о соседях. Еще одно развлечение — разговоры с ними разговаривать. Лежим втроем, и у каждого, кроме нашей общей коронавирусной, свои заботы. Григорий — дедушка девяносто одного года (помните, упоминал в приемном отделении?) — деньги дома забыл, например. А на резонный вопрос: «Зачем они Вам здесь?», ответил.
- Ну как же, сестричек отблагодарить, вон как они мне помогают, а отблагодарить нечем.
Ему и впрямь непросто: не получается полностью себя обслуживать.
- А чего родственники не привезут? - спрашивает Михаил. Его госпитализировали накануне, и чувствует он себя старожилом.
Григорий отвечает, не без горечи, но достойно.
- Да некогда им пока. А потом, причем тут они, у меня у самого деньги есть — пенсия вполне приличная.
Чувствуется в нем, несмотря на непростое состояние, какая-то внутренняя стать, упорство и армейская выправка. Выясняется, точно — полковник. Великую Отечественную застал подростком, но позже повоевать пришлось: и Вьетнам, и Ангола...
- Расскажете? - нам интересно, конечно.
- Трудно мне. Говорить начинаю – кашель мучает. Да и что рассказывать, поучаствовал – и поучаствовал. Ничего там интересного нет...
- Сколько Вам? - спрашиваю я, понимая, что так просто не возьмет. - Хотя денег персонал не берет, если честно, пробовал уже.
Убирают в палате, надо сказать, регулярно и на совесть — все поверхности тщательно протирают. И денег действительно не берут. Да и некуда: комбинезоны, перчатки, карманов нет, деньги трогать нельзя. Я понимаю, что платят им сейчас хорошо, но примириться с окружающей бессеребряной действительностью получается с трудом...
- Нет, совсем без денег как-то непривычно, если не сложно - тысячу, но мелкими. Я отдам, как передадут.
На том и порешили: тысяча моя, размен — Михаила.
Ему вообще «повезло» по-крупному: во-первых, положили прямо в 74-й день рождения, а во-вторых, второй раз. Не в смысле второй раз заболел, а в смысле, в первый не долечился. Хотя, чего уж там — не долечили (а то как-то все благодушно получается).
Не стали мы к Григорию приставать с разговорами, а стали друг к другу.
- Даа, вот так вот и угораздило, - невысокий, крепкий, подвижный, энергичный, он и говорит-то, улыбаясь, - второй раз лежу, да еще и в свой день рождения один в палате. Поздравили, конечно, и с работы, и родные, но сами понимаете...
- Так значит с прошедшим! А Вы что работаете до сих пор?
- Спасибо! Да, и все по специальности - отвечает он с плохо скрываемой гордостью, - правда, с октября на удалёнке, но все равно, трудимся помаленьку.
Вполне заслуженная гордость: 74 года и по специальности, не то, что мы — бездельники из девяностых.
- Вы молодец, Михаил.
Мы тут все друзья по несчастью, так что, несмотря на возраст, никаких отчеств — вирус в мозгах не дремлет — имя бы запомнить, где там еще и отчество...
- Так вот, - продолжает он, - первый раз, когда в специальный госпиталь в Сокольники отвезли, вообще думал, в коммунизм попал. Представляете: отдельные боксы на двоих с новой мебелью, постельным бельём, бактерицидной лампой между кроватями, современными кислородными масками и даже двумя подушками на брата. Еда в одноразовой упаковке, как в самолете, поел, нянечки прошли, в мешок собрали все и на вынос. И персонала много - лечат, кормят и убирают постоянно.
- А удобства? - не удержался я.
- Все в порядке с удобствами, — он махнул открытой ладонью, типа «будь спок, салага», - иди по указателям — не ошибешься: и туалеты, и умывальники, и душевые. Да ладно с ними, удобствами, главное, попал туда — задыхался, а через пару дней уже ходил вполне нормально. А через десять вообще выписали.
- И что, без КТ?
- А чего там за десять дней изменится? Симптоматика ушла, сатурация восстановилась, ну и гуляй, Миша. Да я не возражал, собственно. А домой приехал, одышка снова появилась. Врач пришла и говорит, давайте-ка на всякий случай, собирайтесь, Я ей так робко — так день рождения же, может, обойдется? А она — какой Вам день рождения, «резать, не дожидаясь перитонита», - вспоминает он «Покровские ворота» и сам смеется, - и меня сюда. Так и лежал один, пока вон Григория не привезли, а потом и Вас под утро.
Импонирует он мне. До сих пор работает, причем по специальности, а значит — специалист, что надо. По телефону разговаривает уверенно, четко раздает указания, не любит, когда перебивают: кому-то обещает задания прислать, у кого-то принять результаты. С женой чувствуется хозяин в доме, заботливый, но ситуацию любит контролировать «от и до».
- И знаешь, чего понять до сих пор не могу? - он как-то легко переходит на «ты».
- Чего? - Я потихонечку теряю нить разговора.
- Как в Сокольниках удалось за такой короткий срок перепрофилировать такую махину? Здание огромное, не предназначенное под госпиталь изначально. А ведь это целый город с коммуникациями, логистикой, персоналом. Я-то сам МАДИ закончил, всю жизнь с техникой, а реально удивился, когда увидел. Нет, не понимаю!
- Дааа, - глубокомысленно протягиваю я. Он, технарь, не понимает, куда мне с моим глубоко гуманитарным... Но и реагировать как-то надо...
- А ты, часом, не по этой части?
- По какой?
- Ну там, по инженерной или технической.
А и впрямь, по какой я части? В больнице, ведь, время не только кино смотреть, да разговоры разговаривать, а еще и о себе подумать, да о мире вокруг...
- Неа, я законченный гуманитарий.
- Поняяятно, - протянул он тоном военного, узнавшего, что его сосед даже в армии не служил. - А я своими руками все. Сколько мотоциклов перечинил и не сосчитать. А первого «Москвича» в молодости из хлама собрал, так мы с друзьями и женой будущей на нем весь Крым объехали. Золотое было время...
- Круто!
- А ты?
- А я скворечники и табуретки мастерил в школе.
- Ну это понятно, - он улыбнулся. - А так, посерьезке...
- Посерьезке? - я задумался. -Тоже было, вот слушайте:
«Решил я как-то свою будущую жену поразить в самое сердце и самостоятельно выложить плитку на кухне. Старая местами поотваливалась, а руки все не доходили (поди пойми загадочную русскую душу — руки у них «все не доходят», а не ноги вовсе!).
За окном – начало девяностых, интернетов нет, как ее кладут, сердешную, посмотреть негде. Пришлось в библиотеку идти (прикиньте!), журнал строительный брать и изучать как там у нормальных людей с этой самой плиткой отношения выстраиваются. Новомодных клеев с замазками еще и в помине не было, так что затарился на рынке цементом, песком, шпателем, вспомнил институтские военные сборы, где как-то кирпич клал, воодушевился и приступил, помолясь...
В общем грязь на кухне развел первостатейную, пока раствор мешал. Но чего не сделаешь в порыве влюбленного энтузиазма. А потом трудовая грязь, она и не грязь вовсе, а нормальное рабочее место, сразу видно — человек серьезным делом занимается, а не баклуши бьет.
Сколько времени прошло не помню, но плитку я, конечно, положил. Не сказать, что идеально ровно, но если смотреть сбоку, да еще и в темноте... Короче, герой!
Пока все отмыл, да убрал, времени прошло немало. Но я все любуюсь украдкой и от предвкушения впечатления, на будущую жену произведенного, аж распирает от гордости... И вдруг вижу, как по моей родной плитке ползет, с..ка, таракан. Да не просто мимо пробегает, а так уверенно, с чувством, никуда не торопится. Представляете мое возмущение. «Ах ты ж м….к!» думаю, оглядываясь в поисках чего-нибудь смертоносного. Роковой взгляд падает на вантуз. Не долго думая, хватаю его и говорю злорадно: «Ну всё, ждет тебя смерть лютая и безжалостная» - и присасываю таракана прямо к стене!..
Ну а потом, естественно, оттягиваю вантус на себя, чтобы результат заценить... И тут вся красота неземная, собственноручно сотворенная, заваливается прямо на меня вместе с вантузом и тараканом!
В общем, если он и не задохнулся там под резиной, то уж под обломками плитки и цемента погиб точно! А тут и жена будущая домой вернулась. Ничего не скажешь, вовремя, молодец! Нет бы минут на пять раньше, хоть, лепоту застала бы...
Ну а плитку я с тех пор больше не клал...»
Михаил утирал глаза от смеха, даже Григорий и тот улыбался. А я добавил:
- Это вы еще не знаете, как я часы на кухне вешал. Они до сих пор там немым укором четыре лишние дырки на стене загораживают, чтобы не издевался никто. Так что нет, Михаил, не по этой я части, к великому сожалению.
- Смеемся? - заходит лечащий врач, - это хорошо. Знаете, как в фильме: «Коли врач сыт, так и больному легче». А у нас: «Коли у больного настроение хорошее, так и выздоравливает быстрее». Нормально все?
- Нормально, - отзываемся мы, - выздоравливаем быстрее.
- Ну и молодцы!
(продолжение следует...)
Глава 4. Рисунки на стекле.
Записки пациента.
Глава 4. Рисунки на стекле.
Вступление.
Опять настырная ворона косит любопытным глазом в моё окно. Интересно, та же или другая? По виду – та же! Что, подружимся, «птица певчая», поговорим о житье-бытье? Воробьев-то куда дели? Забили совсем, выгнали птах бедных? Смотрю на дневной больничный двор и воробьев не вижу. Голуби, вороны, самолеты в прозрачном голубом небе оставляют трепещущую белую полоску — это все на месте, а воробьев – нет!
«Ты-то чьих будешь?» - это я уже к вороне обращаюсь. Косится на меня и молчит. Не улетает, но и разговаривать не спешит... Что она себе там думает в такие минуты: издевается, сочувствует, переживает или вообще все по фиг? Рисую пальцем по замерзшему оконному стеклу и размышляю...
А что еще в больнице делать?
Рисунки на стекле.
Сами-то мы как? Издеваемся, завидуем, сочувствуем, переживаем или вообще, все «по фиг»?
Повторяю, у меня есть стойкое ощущение, что люди на фоне «ковида» стали добрее, человечнее. Вы чувствуете что-то подобное?
А не кажется ли вам, что мы уже живем совсем в другом мире — том самом, о котором рассуждали чуть более полугода назад в «Записках самоизоленца»? Оглядываясь, понимаешь, как много событий впрессовали в себя какие-то 200 дней. Жизнь настолько уплотнилась, ускорилась, что уже очень трудно определить верх и низ, красных и белых, черных и цветных, отравителей и отравленных, правых и виноватых. Многочисленные события, что управляют эмоциями человека, в разной степени влияя на его «эго», вдруг ярко и выпукло, отчаянно и бесконтрольно полезли из всех щелей, меняя мировоззрение и наше представление о себе и мире вокруг.
И это мы в России еще как-то держимся. Хотя и нам представить лет десять назад то, что, к сожалению, стало обыденностью сегодня, казалось совсем невозможным... *
* Я отчетливо помню свое первое посещение Донецка весной 2012 года. Честно, ожидал увидеть провинциальный, запыленный, раскаленный степной шахтерский город. И вот мы едем по великолепной центральной улице им. Артема, среди благоухающих роз, пышной зелени, вдоль широких чистых тротуаров, по которым, мимо многочисленных фонтанов, идут великолепно одетые улыбающиеся люди, в основном, молодежь. Проезжаем консерваторию, Центральную площадь, театр, памятник Ленину, стадион, и в позолоченных церковных куполах отражается особенно яркое донецкое солнце.
А там и железнодорожный вокзал, где современный скоростной поезд за какие-то 3,5 часа домчит до Киева...
Я влюбился в своих друзей-дончан , в этот город и уезжал бы в приподнятом настроении, если бы не одно но...
В ресторан мы пошли по приглашению нашего «визави» по переговорам Михаила Ивановича — кряжистого, высокого, крепкого, с большими руками железнодорожника, 76 лет, прошедшего путь от помощника машиниста до серьезной должности «на вагонах» в империи Ахметова. В обеденное время он был на удивление пуст. Может, полуденная жара, а может стечение обстоятельств, но отсутствие посетителей на втором этаже, куда мы поднялись потрапезничать, было нам на руку. Надо сказать, Михал Иваныч (кто там тщательно все выговаривал?), человек абсолютно советской закалки, здорово помог нам в переговорах, и приглашение в ресторан было той маленькой начальной благодарностью за такое душевное содействие. Из всех водок он предпочитал российскую «Царскую», которой в ресторане, конечно же, не оказалось. Традиционная «Хортица» при прежних употреблениях никакого приятного впечатления на меня не произвела, но отдуваться все равно приходилось мне — друзья попадались непьющие, да еще и за рулем. И «отдуваться», чтоб вы понимали, это отнюдь не фигура речи...
- Ну что ж, неси «Хортицу», - сказал Михал Иваныч официанту, и по его голосу стало очевидно, что он ее тоже не очень жалует. И добавил:
- Да и не мензурки эти ваши, а нормальную посуду.
Нормальная посуда — это стаканы. И это в 76 лет!
Я взмолился:
- Михал Иваныч, люблю и уважаю, но не могу такими порциями, если бы еще не в Киев ехать, а так... Можно я мензурками, рюмками, то есть?
А каких-то 11 лет назад самогон фужерами у Тимофеича «уговаривал», а потом еще и в боулинге шары катал — и ничего (см. рассказ «Тимофеич»). Бежит время, уходит...
- Не вопрос, - наш донецкий друг совсем не обиделся, - но в следующий раз без Киева, посидим нормально.
Глядя, как он наливал первый полный стакан водки, представить себе «нормальные» посиделки удавалось с трудом.
- Да и потом, дался вам этот Киев...- крякнув после стакана выпитого сказал Иваныч (извините — уже так, с разрешения, не самовольно, упаси Боже). - У нас, вообще, скоро война будет...
Мы малость оторопели. Да что там малость, ох...ли просто.
- Какая война? - я был искренне изумлен и лишний раз дал себе слово не пить «Хортицу» в полуденный час.
- Не понимаете вы ничего, молодые люди, - он имел полное право так к нам обращаться: и с высоты прожитых лет и заработанного опыта, и от количества выпитого. Хотя второй стакан наполнил только на треть.
- Я вам точно говорю — война будет и пяти лет не пройдет. Уж больно мы с ними разные.
- С кем?- мы пребывали в полном недоумении.
- С западенцами, с кем... Вот я кто? Я советский человек! - он ударил стаканом по столу. - А они другие совсем! И философию свою сохранили, и вся их жизнь на это заточена, и язык другой. Мы когда встречаемся, даже не понимаем друг друга, где уж там одно государство строить.
- Но ведь, строите же...
-Да ладно тебе, пацан, - все-таки водка и возраст своё дело делали, хорошо хоть закуску принесли, - Что мы там строим: донецкие отдельно, днепропетровские отдельно, харьковские сами по себе, да еще и... - он махнул рукой. - Хорошо хоть Ринат тут все держит, нормальный мужик, правильный...
Вдаваться в олигархические украинские будни совсем не хотелось.
-Но, Иваныч, какая война?! В двадцать первом веке живём? В центре Европы? Вы вон чемпионат проводите, города и стадионы отстроили, а тут война,... Нереально это совсем...
- Эх, вы... Не понимаете ничего, - горько промолвил Михаил Иванович и налил сразу полстакана...
Последний раз я дозвонился ему в апреле 2014 года.
- Михал Иваныч, как Вы? Волнуюсь, дозвониться не могу...
- Да как-как - плохо. Хоть бы оружие выдавали, а так, чем защищаться-то?
- А что, и впрямь - вот так, защищаться?
- А что еще делать?
И что тут ответишь?
Как отвечать на эти новые вызовы? Ведь очевидно, что любая внутренняя нестабильность неизбежно порождает напряжение на внешнем контуре. И даже Бог с ними, европейскими странами. Их вялотекущее толерантное созерцание с периодическими точечными флуктуациями (например, с отравлением Навального или вездесущими Петровым и Башировым) не сильно-то и волнуют. Больше веселят даже своей нелепостью и беспомощностью...
Но ведь тут еще и Америка заколыхалась. Это ж, мама дорогая, как ковид на бедных американцах отразился! А я еще по поводу нашего умственного здоровья переживаю под влиянием вируса зловредного — вон там люди пачками бюллетени по почте вбрасывают, считают как «бог на душу положит», магазины грабят, машины жгут, а потом встают на колено и рассказывают, что «так и было». А кто не согласен — дубинками и газом слезоточивым. Кто из нас думал, что так можно?..
* Кстати, интересная история августа 1991-го.
Был у меня нож. Ну нож и нож — многофункциональный (там даже ложка с вилкой наличествовали) - в чехол кожаный упрятан, повесишь на ремень — под курткой за кобуру сойдет.
Так вот, когда в Москве все к Белому дому бросились демократию защищать, я тоже рванул сдуру. Да еще и нож с собой прихватил — мало ли что. Партбилет, правда, предусмотрительно оставил: не жаловали тогда партию коммунистическую, совсем не жаловали... Вот время было — ножи с собой брали, а не партбилеты...
В огромной толпе под белодомовским балконом слушали внимательно Ельцина, который свободу обещал, хотя и тогда уже подумалось, что не были мы порабощены, вообще-то...
От чего или от кого свободу-то?
Потом Хазанов вещал что-то смешное, наверное, но запомнилось только: «С нами Ельцин и Кобец, хунте наступил п.....ц!». И все дружно смеялись.
Запомнился Малинин, который прям с балкона пел «Поручика Голицына» и жутко этим был доволен. Как и все мы! А что? Свобода! Гуляй, рванина... А в данном случае, не такая уж и рванина гуляла...
Я даже глазом моргнуть не успел, как мне двое руки за спину заломали — молча, профессионально, не вырвешься. А главное: за что? Я вместе со всеми прогрессивными москвичами на защиту демократии вышел, а меня вот так: небрежно и без изысков. Тогда впервые закрались сомнения: « И что эта новая демократия нам готовит?». А когда я услышал еще и основания такой вседозволенности — оказывается, слишком часто руку к кобуре (к ножу то есть) прикладывал (ну да, волновался, на поясе он все еще или сперли уже?), причем правую, а это у них там, у спецслужбистов, знак какой-то настораживающий — так и вовсе подумал: «Хорош стихийный народный митинг! Кем же все это здесь организовано и ради чего?».
Хорошо еще партбилет дома оставил, а то и не знаю, чем бы дело закончилось: обыскали меня всего, и после жестких расспросов, отпустили восвояси...
Ну да ладно, вспомнил и вспомнил. Что со всем этим нестабильным счастьем делать-то будем?
А вы знаете, я как-то больше за «вещь в себе». Не в смысле глухой изоляции, а в смысле «пофигизма» ко внешним раздражителям и погружения во внутренние проблемы и выработки путей их решения. Они нам — толерантность и вседозволенность, мы им — поправки в Конституцию про семью, брак и веру православную. Пусть половинчатые, но уже позиции. Они нам про исчезнувших Скрипалей и отравленного Навального - мы им про доказательства и готовность к открытому обсуждению. Они нам - очередные санкции, а мы им вакцину, с возможностью производства на своей территории, да плюс нашу не полностью разгромленную систему здравоохранения. Берите — пользуйтесь. А? Что? Не очень понятно? Тогда войска на западной границе ко всему готовые...
Ну и скажите мне: что не сбылось из того, что мы с вами прогнозировали весной? Очевидно было, что в коронавирусных условиях государству придется вступать в диалог с гражданами на основе нового общественного договора: мы берем на себя определенные обязательства, но и вы не подкачайте. Все так и случилось. Поправки в Конституцию и все многочисленные льготы заработали, и консенсус, на какое-то время, был достигнут.
Ситуация напряженная? И хорошо — нам форс-мажор подавай, просто так неинтересно страну переделывать. А вот когда кризис и внешнее давление — самое то!
Да и вообще, все наши глобальные проекты всегда были связаны с освоением новых пространств — Дальний Восток, Сибирь, Арктика. Даже неосознанно, но это путь, по которому мы шли вперед, зачастую не понимая, как это вообще происходит?
Вы помните, как все были воодушевлены весной 2014-го? Какая энергия, какие великолепные ощущения — мы можем всё и всё нам по плечу, даже возвращение исконных территорий!
Не кажется вам, что подрастеряли мы за семь лет эту энергию (с тем же Донбассом, например)? Да, конечно, глобальное противостояние Западу в борьбе за собственную идентичность и, следовательно, независимость, возбуждает, конечно, но на подвиги ли? Для всенародных подвигов нужна идея и пассионарность (не зря даже Путин о ней заговорил)...
Так куда идем? К чему стремимся? Идеи нет. И это главная проблема сегодняшнего дня. Коронавирус отсрочил эти вопросы, конечно, а какие-то и вовсе загнал «за Можай», но главное никуда не делось. Проходим мы пандемию лучше других? Согласен, хотя у меня, как и у моих соседей, ни один из четырех тестов ковид не подтвердил при 70% поражении легких, соответственно все мы в статистику не попали... Да и ладно, не в этом дело! Реально, нашим медикам и организаторам спасибо большое. Говорю без шуток — восхищен!
Но человек такая натура, не успокоенная, ему сегодня хорошо, а завтра что-то новое подавай, к чему стремиться и во имя чего жертвовать. И вирус уже не сработает. Отсрочку получили, чтобы о главном задуматься... Что главное-то в нашей сегодняшней жизни? Каждый сам ответит или общая идея появится? Мне кажется, что чувство национальной сопричастности растерять никак нельзя, да и времени уже совсем нет, поджимает со всех сторон. Давайте устремимся к чему-то важному и понятному. А?
Об этом думал я, сидя у окна, глядя на ночной, уже, больничный двор, и выводя на замерзшем стекле: «Всё будет хорошо!».
Живешь — живи, полноценно радуясь каждому мгновению, прожитому здесь и сейчас. Почему не получается-то?
А снег усилился... Теперь уже все снежинки стройными рядами решительно устремились на землю, безо всякого там веселья и заигрываний.
Молчаливая и сосредоточенная природная работа...
(продолжение следует...)
Глава 5. Передуманная сказка.
Глава 5. Передуманная сказка.
Предисловие.
Сегодня Михаила неожиданно для него самого выписали: пришел врач, сообщил, что все показатели в норме, улучшение налицо и на лице))), да он и сам это чувствует, поэтому, если готов, можно отправляться домой. Он, конечно, был готов. Засуетился, позвонил жене — порадовал, засобирался и где-то через час уехал. Попрощались по доброму: «Выздоравливайте!».
Остались вдвоем с Григорием на ночь. Может и не самое спокойное соседство, но, чай, не на курорте...
Охрана обходит территорию, рабочий чистит снег на кислородной станции, скорые привозят новых пациентов, дежурные врачи и сёстры делают обход, в общем, жизнь продолжается...
Передуманная сказка.
Погас фонарь, и снега как не бывало. Ну да, не видишь — не знаешь. Не сделали бы КТ, откуда знать, что там у тебя... Ан нет, фонарь снова загорелся и снег пошел с удвоенной силой. Странные они, снежинки эти, летят по одним им ведомому маршруту, встречаются, сталкиваются, ускользают, как будто в салочки играют или вышибалы, а потом успокаиваются для кратковременной передышки...
О, а вот и подруга! Я уже соскучиться успел. Ворона уселась на фонарный столб, поерзала как-будто устраиваясь поудобнее, и уставилась на меня немигающим взглядом. Окно между тем куда-то исчезло, в желтоватом мареве ночных фонарей осталась только она, постепенно превращаясь во что-то среднее между птицей и человеком в пенсне под лампой за большим зелёным письменным столом. Я же сижу по другую сторону и удивленно оглядываюсь. Человек за столом воззрился на меня, поблескивая стеклами, перевел взгляд за окно, удивительно похожее на больничное, и зябко повел плечами.
- Холодно...
«И непонятно» — про себя добавляю я, но разговор поддержать надо.
- Ну да, минус 20 обещают... А вы кто?
- Ну вот и здрассьте — сам все познакомиться хотел, поговорить, а теперь: «Вы кто?». Правда меня, чистокровного ворона, почему-то вороной упорно обзывал, но... с поправкой на болезнь и осложнения всякие — он выразительно стучит по виску, - я не обижаюсь. Итак, Ворон, собственной персоной! - внимательный взгляд на меня в ожидании реакции.
А как бы вы отреагировали на такое представление? Лично я молчал...
- Так что, из окна-то больничного не дует? - проявляет он заботу.
- Нет, стеклопакеты пластиковые, сделано на совесть.
- Молодцы, хоть делать научились. Чай будешь?
- Нет, пил уже перед сном.
- Ааа? - и он выразительно кивает на, откуда-то появившийся, графин с коньяком.
- Тоже нет, не хочется...
- Да ладно, тебе и не хочется... Видать и впрямь прихватило. А я махну, зябко что-то.
И с удовольствием опрокидывает рюмку.
- Ну как сам-то? - спрашивает немного расслабившись.
И как прикажете ответить на такой незамысловатый вопрос в нынешней ситуации?
- Хорошо... Или никак...
- Как это — никак?
- А это когда ты не понимаешь, где ты...
- Образно...
- Жизненно.
- Опыт?
- Ощущения...
- Как-то это для меня очень глубокомысленно, - сдаётся Ворон. - Я чего сказать хотел. Пути два всего: или туда, или обратно. Сам-то как настроен?
- Или туда - это куда?
- Вот все тебе знать надо... Туда - это где сможешь ответы на какие-то вопросы свои получить. А может, и не сможешь. Это уж как получится...
Он наливает вторую рюмку, смотрит на меня и не пьёт.
- Так как настрой?
- Настрой поправиться скорее да попытаться понять, зачем мне весь этот «геморрой»...
- Значит туда?
- Значит туда.
- Вот и молодец! - налитая рюмка немедленно пригождается. - Только смотри, всё по-честному: ничему не удивляться, вопросов лишних не задавать. Выводи на разговор, они и проболтаются: что, когда, откуда, да почему. Думаешь, я голову не ломаю, а понять пока не могу. Это тебе не адронный коллайдер, - он на секунду задумался, - тут материя потоньше будет — душа человеческая. Разберешься?
- Не знаю. Да я даже не очень понимаю, о чем Вы. - обращение к Ворону на «Вы» как-то резануло, но уж раз сорвалось... - В чем разобраться надо? Что за болезнь такая?
- Что за болезнь такая наука и без тебя разберется, - отмахивается он, - а вот «зачем»? Тут вопрос философический. Ты же сам его все время задаешь в этих, «Записках...» своих.
- Неужто читали?
- Читал, читал, не шедевр, конечно, но местами любопытно. Да и делать-то особо нечего: я так, только первый уровень, на воротах сижу, коньяк с чайком попиваю, в больничные окна заглядываю, да за порядком слежу. А вот как оно там у них все устроено, - кивает он на закрытую дверь, - не знаю. Так что если решил - пущу, только потом расскажи, чего узнаешь. А не то смотри, можно и в койку обратно. Да на кислородную станцию ночью любоваться под шум метели. Тоже вариант...
- Ну уж нет. Раз попал сюда, чего теперь-то. Пойду я. А Вы тут, это, не увлекайтесь, - показываю на графин, - в одиночестве, да в раздумьях философских оно совсем легко того-этого...
Ворон усмехается и нажимает какую-то кнопку. Двери распахиваются.
- Иди уж, моралист фигов, давно ль заделался? - и дальше ворчит чего-то, но я его уже не слышу...
За дверями огромный серебряный лес раскинулся во все стороны, и нет ему конца и края. Красивый, искрящийся, с причудливыми тенями и необычными звуками под чистым звездным небом, но почему-то, с белыми хлопьями снега. Я сделал первый шаг и думал провалюсь по пояс — все вокруг нетронуто, зыбко, на волоске. Но нет, нога ступила на что-то твердое, и идти оказалось совсем легко. Как интересно — дороги не видно, а как будто по ней иду. Воздух — морозный, свежий, звенящий, и я впервые за несколько дней вдруг почувствовал, что могу вдохнуть его полной грудью и не закашляться. Хорошо!
Шёл бы так и шёл, куда глаза глядят, но за ближайшими елями неожиданно открылась полянка с костровищем. Вокруг него двенадцать мужиков в шубах сидят и весело балагурят. Кто наливает, кто трубкой пыхтит, один чуть поодаль сидит, носом в воротник уткнувшись, но в целом атмосфера очень даже праздничная.
Я подошел ближе - ноль внимания. Они вообще видят меня, интересно? Постоял еще немного, присел на полено рядом. Ко мне повернулся ближайший мужичок, совсем молодой, розовощекий, но с уставшим лицом.
- На, - он снял с костра ковш и протянул его мне, как старому знакомому, - выпей, полегчает.
- Так, не тяжко мне.
- Выпей, говорю, тут отвары всяко-разные, задышишь полной грудью и зараза отойдет. Не совсем уйдет, конечно, но отойдет. Не бойся.
- Да не боюсь я, чего бояться, - говорю, принимая ковш и делая большой глоток. Странно, отвар явно горячий, аж булькает, а не обжигает.
И впрямь задышалось легче, а зрение так и вовсе обострилось, могу снежинки сосчитать. Прикольно!
- Ну что ж, давай! - говорит молодой.
- Чего давать-то?
- Стихи читай или прозу какую любимую. В твоем состоянии память тренировать нужно, он же, вирус этот, еще и по мозгам бьет. Забыл, что ли? Тренировать не будешь — забудешь всё. А без памяти, что за человек? Что вот это полено, на которое ты присел — или положат, или поставят, а то и вовсе, в огонь кинут. Давай, читай, тренируйся!
«Что в имени тебе моём?
Оно умрет, как шум печальный
Волны, плеснувшей в берег дальный,
Как звук ночной в лесу глухом...»
Почему именно эти пушкинские строки вспомнились и понеслись в чистом лесном воздухе, я не знаю. Все замолчали. Слышен был треск веток в костре, да редкое карканье вороны на ёлке.
«...Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я...»
- Есть в мире сердце, где живу я - задумчиво повторил один из молодых. - Хорошо! Пока есть такое сердце, ничего не страшно...
- Порадовал. - проскрипел самый старший из мужиков. - Хорошие стихи. Правильные. Давай еще что-нибудь...
- А я про любовь люблю - заявил слегка восторженный мужичок в золотистой шубе. - И чтобы обязательно страдания там, романтика всякая...
Строки Маяковского сами возникли в голове — вот где страданий и романтики, хоть ковшом хлебай.
«Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил...»
Все заслушались, а тот, что про любовь просил, показалось, всплакнул даже.
« ...Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.»
Было совсем тихо, казалось даже поленья в костре замолчали. Потом мужики заворочались: «Несчастный человек». А самый старый не согласился: «Может пережить, а потом написать такое, что мы с вами через сто лет читать будем, и есть счастье, не думали?».
И продолжил, обращаясь к самому молодому.
- И что, Январь, оно тебе надо было парня на койку больничную ссылать? Нормальный, вроде, стихи вон хорошие читает...
- А чего сразу Январь-то. Может и не я это вовсе. Он сам 31 декабря полдня по Икее разгуливал, может, ты это, брат Декабрь, не доглядел напоследок.
- Ты не юли, заболел он когда, в январе. Твоя вина.
- Да сам он не углядел. Где мне тут за всеми в праздники углядеть-то. Эх, жил ведь раньше, горя не знал, помучаешься пару-тройку дней, да на Рождество денечек и все-отдыхай в своё удовольствие. А теперь следи за ними до 11-го: тот напился, этот объелся, а этот поскользнулся на бульваре да в снег упал. Что разорваться, что ли? И так уже мешки под глазами. А ведь у них потом ещё и старый Новый год, Крещение, да два дня рождения в семье. Вот сам себе иммунитет и посадил. А ты всё туда же, Январь, вишь, виноват...
- Ты, давай, зубы не заговаривай, набрался у людей. Сам вызвался первым месяцем быть, не жалуйся теперь. И в праздниках весь, и рады тебе, не то, что мне. Даром, что последний зимний.
«О, Февраль — прозорливо подметил я». Нет, не бьёт ещё по мозгам злой вирус: как я его раскусил - влёт))
А Февраль продолжал с обидой в голосе.
- Хоть и короткий, а самый нелюбимый. «Скорей бы закончился, скорей бы закончился» - он скривился, передразнивая. - Знаешь что - это уже мне с надеждой - а полетели, я тебе свой февраль покажу, хочешь?
- Конечно!
- Здорово!
Он выбрался из полушубка, отряхнулся, взял меня за руку и мы оказались в небе. Холода и ветра не чувствовалось, зато голос Февраля доносился очень хорошо.
- В сущности, я хороший месяц. Последний зимний, самый короткий перед весной, да и световой день знаешь во время меня насколько прибавляется: почти на два часа! Ну да, сварливый немного, но больше по привычке, не со зла. Иногда так достают, правда, нытьём своим, что и разозлиться могу...
Я уже не слушал, а любовался красотой вокруг: белые меховые шапки уверенно сидели на верхушках лесных деревьев, под ними искрился совсем нетронутый снег, в небе - Большая и Малая Медведицы, разделённые зыбкой белой чертой от пролетевшего недавно самолета. А воздух, пахнущий предвкушением весны, хотелось пить, как тот отвар из костра.
- Дыши, дыши, - приговаривал Февраль, - Я тебе так скажу: все мы ребята неплохие, даже Январь. Шебутной, конечно, но у него работа такая непростая. Ну а со мной-то особо не забалуешь, хотя люблю я вас, людей. Потому и даю отдохнуть от излишеств январских всяких. Нам друг о друге заботиться надо: вам — о нас, времени своём, а нам о вас - как проживете его. Понимаешь?
- Кажется начинаю... Честно говоря, трачу-то порой бездумно, все кажется, вот завтра или с понедельника. Но уж со следующего месяца точно... И никак.
- Эт точно. Торопиться надо. А то видишь, как оно может быть — поехал легкие проверять, а оказался у нас в лесу, в гостях... Ладно, полетели обратно, а то доходяги наши весенние уже переживают наверное, им в прошлом году больше всех досталось...
Март, Апрель и Май выглядели и впрямь не очень: сгрудились втроем к костру поближе, зябко поёживаясь. Когда мы присели, Март, тот самый, который стихи про любовь просил, решительно заявил.
- Надеюсь, в этом году получше будет, а то вторую такую весну не переживём. Эмоций не хватает, да и те, что были, по большей части, негативные... А нам эмоции нужны: радостные, солнечные...
- Да, и ты уж смотри, - заговорили наперебой Апрель с Маем, - в депрессуху не ринься. А то говорят, после ковида многих накрывает. Нам бы позитива побольше, тогда и мы развернемся во всей красе, и тебе польза: всем хорошо вокруг, когда тебе хорошо с самим собой.
- Нет у меня никакой депрессухи, все нормально будет, не пугайтесь.
- Замётано, - они даже повеселели.
- Ну а там и мы подтянемся, «на конях, да с пулеметами», тем более, мы вообще не очень понимаем о чем речь. Из нас троих вон только Июню досталось немного.
- Июль, небось? - обратился я к нему.
- Молоток, - протянул он руку, - как догадался?
Рукопожатие было крепким и горячим.
- Ну как же, любимый месяц, да не узнать — день рождения все-таки, тем более Июнь ты сам сдал, а Август постарше будет.
- Ишь ты, глазастый.
- Нее, это Январский отвар, да Февральская прогулка так действуют.
- Ну да, эти могут, тем более сейчас самое их время... А я вообще за всеми твоими днями рождениями слежу — молодец, весело празднуешь.
- Дааа, - мечтательно протянул Август, - даже мне иногда от дней рождений твоих затяжных перепадает...
- А знаете почему я так свои дни рождения праздновать люблю?
Они вдвоём выжидательно посмотрели на меня, а Июнь понимающее улыбнулся:
- Все мы родом из детства?
- Точно. В детстве, пока в пионерские лагеря ездить не начал, дни рождения свои вообще не любил — начало июля, разъезжались все кто-куда, вот и попробуй, попразднуй, весело и с удовольствием.
Особенно восьмилетие «понравилось». Мы с бабушкой почему-то были дома, родители в Москве задержались. Из школьных друзей вообще никого, а во дворе — Аленка с третьего этажа, да Лешка маленький со второго. Всё. Прикиньте, как весело! Из того дня рождения запомнились три вещи:
Во-первых, я впервые поцеловался с Аленкой за дверью подъезда. Ну не просто так, конечно, а по поводу - играя в бутылочку. Целоваться с ней, по правде, хотелось и просто так, но как об этом скажешь. Тут и пригодился четырехлетний Лешка, призванный в игру для количества, т.к. меньше трех «собутыльников» играть не могло. Что характерно, бутылочку ему крутить не доверяли ни я, ни она, поэтому горлышко удивительным образом всегда показывало правильно. И пока Лешка совсем не заскучал, мы исправно бегали в подъезд…
Во-вторых, бабушка, кроме обычных подарков, вручила мне три рубля на любимое «Ленинградское» мороженое. Стоило оно 22 копейки, вот и посчитайте, сколько мы порций втроем уговорили. И все бы ничего, но мечтал-то я угостить Надю с четвёртого этажа (с ней целоваться, по-правде, хотелось даже больше, чем с Аленкой), но она этим летом к бабушке почему-то не приехала...
Ну и в-третьих, именно в тот год я пообещал себе, что когда вырасту всегда буду праздновать дни рождения шумно и весело.
- Молодец, слово держишь! - Июль заливисто захохотал.
- Ну да, Вам смешно, а я вот помню, хотя и столько лет прошло...
- А че ты мне Вы-каешь-то? Свои же люди.
- Ну извини, не подумавши.
- То-то. А думать надо.
- Так только и делаю в этой больнице, что думаю.
- И чё, много надумал?
- Да. Только не оформил пока. Понимаю, что жить надо, чтобы стыдно не было. А еще любить... обязательно. А иначе, ради чего всё...
- Мо-ло-дец, - с сарказмом сказал Август, - рано догадался. - Ну, думай дальше. Жизнь впереди длинная, ещё не раз встретимся.
Мы крепко пожали друг другу руки, а с Июлем так и вовсе обнялись.
- Спасибо, добрые месяцы, люблю я вас!
- Правильно, кто их не любит, это ж не мы с Февралем, - проворчал, как я понял, Ноябрь.
- Неее, - заступился я за Февраль, - он классный!
- О, спелись уже... вернее, слетались... Ну да, в Феврале, вишь, день, прибавляется, а у меня уменьшается. И что теперь?
- Да ладно тебе, лично мне ты очень нравишься, еще с поездки в Питер на осенние каникулы в десятом классе...
- Помню, - с благодарностью оживился Ноябрь, - серость, марь, ветер, дождь со снегом, холодно... Самое моё время.
- Да, но при этом было так здорово, так пронзительно и щемяще. До сих пор вспоминаю с удовольствием и даже тоской какой-то... Именно тогда и полюбил Питер.
- А 2016 помнишь? - Ноябрь придвинулся ближе.
- Не очень, честно говоря. А там что?
- Ну как же: моросящий дождь, тепло, бульвар, мокрая листва под ногами, одинокие фонари через равные промежутки и вот так от одного светлого пятна до другого в голове рождались строчки:
« - Здравствуй, это я звоню.
Ты ещё не спишь?
- Не сплю...
- Может быть, поговорим,
Раз уж всё-равно не спим... »
Картинка полностью завладела моим воображением, может отвар ещё действовал, но я как будто вернулся в этот не по-ноябрьски теплый вечер на пустой бульварной аллее и строчками, которые сами, казалось, возникали одна за другой:
« ...- Ну зачем ты мне звонишь??!!
- Я подумал, вдруг, простишь...
Всё пустое, извини...
- Ничего... Пока... Звони...»
Был ли этот телефонный звонок? Нет? И сколько их было? А вот слились в один ночной разговор длиною в целую жизнь...
- Ночные звонки у него... А я вообще Лицейский месяц, - ревниво напомнил о себе Октябрь. - Сколько ты этих пушкинских Лицейских вечеров в школе отыграл, да спектаклей всяких, даже с братом и сыном успел на одной сцене отметиться. Это что, не жизнь разве? И братство это ваше лицейское, когда на сцене все — от первоклашек до старшеклассников, от преподавателей до выпускников, и вы: друзья-лицеисты-шалопаи... Где оно теперь братство-то ваше?
- Странный ты всё-таки, Октябрь, как это где?! В сердце!
«Снова мы на сцене гурьбой
И овации льются из зала.
И сегодняшний граф после бала
Провожает графиню домой...»
- Да ладно тебе, - в усы ухмыльнулся Октябрь, - завёлся. Я подзуживал тебя, думал уже и забыл совсем.
- Как такое забудешь...
- И со мной поездки не забыл? Я вообще с тобой отдыхать люблю, особенно в Новом Свете в девяностых. Людей мало, моря много, горы, шампанское и Она... Красота! - восторженно подхватывает Сентябрь.
Это он как раз стихи про любовь и страдания почитать просил и выглядел действительно раскрасневшимся, добродушным и подозрительно весёлым. Оглядываюсь по сторонам. Шампанского не вижу, видать, воспоминания накатили...
- Романтичный ты все-таки месяц, - я совсем не лукавил, - за что и ценю.
- А ты помнишь, как вы с ней при расставании обещали каждый год в пустой бутылке из-под шампанского записки друг другу оставлять? Ещё и спрятали её в камнях на склоне под большим можжевельником... И сколько лет ты обещание держал?
- Года два, я думаю.
- Два, точно. А она — три...
- Ладно, достаточно воспоминаний, - поднялся Декабрь, - Как ты понял уже, наверное, все мы тебя любим, и пусть каждый по своему, но добра желаем. Не зря же напомнили тебе про моменты жизни радостные. Вот и знай — ни нас без тебя, ни тебя без нас не существует. А я, как всегда, итоги подвожу, ну и подытожь, да о планах на будущее задумайся...
- Да не хотел я...
- Не хотел, понимаю. Но надо не подкачать. Столько ещё впереди хорошего ... - Декабрь мечтательно зажмурился, - мы, ведь, тоже с пользой жить хотим, интересно и радостно — он лукаво ухмыльнулся в густую бороду и показал на костёр.
- Вон, видишь, в котелке отвар варится — готов почти. Осталось только по сокровенному желанию в него нашептать, да и выпить. Давай, Январь, начинай.
- А можно... - я замялся.
- Тебе можно всё, это же твоя сказка.
- Тогда оставьте немного, там на воротах Ворон еще, он тоже наверняка захочет желание загадать...
- Молодец, - одобрительно крякнул Декабрь, - оставим прощелыге...
Январь взял большой котелок, прошептал что-то и отхлебнув, передал Февралю. Дольше всех задержались весенние месяцы — накопилось, наверное...
Наконец и Декабрь сказал что-то тихо, глотнул и мне протянул.
- Ну давай, самое сокровенное — и пей. Только очень сильно желай и тогда обязательно сбудется. До встречи...
Я зашептал горячо и отхлебнул пышущий жаром, но совсем не обжигающий ароматный напиток...
- Пожелал-то чего? - прокричал мне Ворон, когда я, проносясь от одной двери в другую, еле успел передать ему котелок с остатками варева.
- Так сокровенное же, скажу - не сбудется - эхом отозвался я. - Желай и пей...
- Спасибо, что не забыл — донеслось издалека...
Послесловие.
- Утро доброе! Температура, сатурация, приготовили животы для уколов, - вернул меня к суровой больничной действительности голос медсестры.
Я машинально посмотрел в окно. Ворона на фонаре не было.
А вскоре и лечащий врач подошел, дежурил что ли?
- Ну что ж, показатели выправились, так что если готовы, сегодня можем выписывать.
- Готов? Я теперь вообще ко многому готов.
- Не понял...
- Да это я так, о своём, о сокровенном. А к выписке... готов, конечно.
- Тогда к обеду будут документы и... - он протянул руку - выздоравливайте!
- Спасибо! Обязательно...
Конец.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге