Записки о жизни моей

Тропа

Кристально чистый и упоительно свежий лесной воздух - лучшее лекарство от белесого налета, мало-помалу осыпающегося с рутинной работы, льстивых знакомцев, обреченных попыток контролировать все вокруг себя, и множества других иных пустых забот, которым день ото дня предается каждый из нас; налета, оседающего и застывающего на душе, сковывая ее и мешая с любовью и трепетом восторгаться самим процессом жизни. Заявляю со всей ответственностью городского жителя.

Следуя нелепому воображаемому списку достижений всякого уважающего себя успешного мужчины, я обзавелся дачей, едва добравшись до соответствующего пункта в вышеупомянутом списке. Но даже тут остался верен себе: вместо клочка земли под городом, из настоящей природы в котором только украденное и пересаженное с соседнего участка абрикосовое деревце, приобрел обширный участок в настоящей лесной глуши. Добираться далековато, но оно того стоило. В комплекте к земле шел добротный деревянный домик, коим я и удовлетворился, лишь немного приведя в порядок. Какой смысл выезжать отдыхать на природу, если там ожидает особняк со всеми удобствами, так?

И вот, в первый день сентября, много лет назад выбранного мной для ежегодного отдыха, едва зашло теплое, совсем не осеннее еще солнце, я отправился на лечебную для души и тела прогулку.

Дороги было лишь две. Первая - грунтовка, ведущая к шоссе и дальше к городу. И вторая, не дорога даже, а тропа, заросшая травой и кустарником, ведущая к давно брошенной деревушке и сохранившая еще следы колес; именно ее я и выбрал.

Опираясь на резную деревянную трость, я медленно брел в темноте леса, останавливаясь каждые несколько минут перевести дух, мысленно чертыхаясь и с тоской вспоминая оставленную присматривать за городской квартирой домработницу, выполнявшую также обязанности сиделки. Когда прихватывало особенно сильно, она всегда оказывалась рядом с тазом горячей воды и омывала мне ноги до тех пор, пока боль не оставит многострадальные конечности. Славная девушка, искренне заботливая и безоговорочно честная.

Воспоминание о ней тут же пробудило и другое; о том, как я обманом и подкупами причастных уже третий год держу эту прекрасную девушку при себе, всеми правдами и неправдами препятствуя реализации ее мечтаний. Ведь тогда придется ее отпустить...

Привычным усилием воли выпроводив из головы неприятную мысль, заменил ее пустыми метафизическими размышлениями, сдобренными щедрой порцией бормотания под нос.

Оказавшись под сенью яблонь, бывших когда-то домашними, довольно хохотнул и прибавил шагу. Яблони означали, что старая брошенная деревня уже совсем рядом.

С какой-то подспудной тоской, объяснить природу которой и сам не в состоянии, я бродил среди домов, обвалившихся и полусгнивших, представляя, какие же люди когда-то называли это место домом и как сложилась их судьба. Не придумав ничего путного и меланхолично пожав плечами, направился было обратно, но услышал прямо у себя за спиной, где-то под бревнами рухнувшей избушки, тихий шорох, будто кто-то ловко и аккуратно выбраться из-под завала. Перехватив покрепче трость и преисполнившись любопытства, я обернулся. И не смог сдержать изумленный возглас.

Прямо передо мной, удобно усевшись на бревне, предстала обезьяна. Точнее не опишу, не на биолога учился; обычная обезьяна, каких во множестве можно увидеть по телевизору. Меня не боялась совершенно. Смотрела с легким интересом и держала во рту большое красное яблоко, сорванное, должно быть, с одной из яблонь неподалеку.

Думать, откуда в сосново-дубовом лесу, в начале осени, в кромешной глуши взялась обезьяна я, конечно же, не стал. Как не стал и уходить и, тем более, прогонять мирное животное. Меня охватил восторг.

Вспомнились студенческие годы, когда я повел девушку, позднее ставшую мне женой, на свидание в зоопарк. Прекрасный, счастливый день, одно удовольствие вспоминать. Она тогда принесла с собой маленькую корзинку с тремя яблоками, два из которых мы почти сразу употребили по назначению. Оставшееся я, желая покрасоваться, отдал обезьянке и, едва та собралась откусить, резким движением выхватил обратно. Финт ушами имел смешанный результат; моя прекрасная спутница, конечно, подыграла мне и сделала вид, что впечатлилась. Но, только я отвлекся на подаренный в связи с этим поцелуй, выхватила потерявшее товарный вид яблоко и метким броском вернула животному.

Я и сам не смогу объяснить зачем, но, увидев обезьяну на бревне и вспомнив подвиги молодости, захотел повторить, что получилось на удивление легко. Но в этот раз не было прутьев клетки, и взбешенное животное, вместо целого яблока оставшееся с жалким кусочком, бросилась на обидчика, то есть меня, и повалила его на землю. Вернув украденное, обезьяна решила благоразумно удрать от ненормального человека, что меня никак не устраивало. Только не с моим яблоком.

Оставив трость валяться в пыли, я подскочил и, пылая рвением, погнался за петляющим между хижинами и деревьями животным. Но как человеку поспеть за своим далеким предком? Спустя минут двадцать погони я немного выдохся и с раздражением понял, что потерял мартышку.

Благо, я всегда умел принимать поражения достойно, и не стал пытаться бессмысленно рыскать в обломках и шуметь, пытаясь найти животное. Побродив еще с пару минут между домов для восстановления дыхания, я бодрым шагом направился по дороге прочь из деревни. Посмеиваясь над своей импульсивностью и размышляя на отвлеченные темы, я все шел и шел вперед по дороге. Как-то незаметно прошло несколько часов. Луна скрылась за облаками, вокруг стало совсем ничего не видно. Делая осторожные шаги и стараясь не сбиться с дороги, брел вперед, осторожно шаркая перед тем как поднять ногу.

Но, несмотря на все меры предосторожности, все же зацепился ступней за что-то и кубарем полетел в пыль. Рассмеявшись, - просто так, от избытка сил, - сел скрестив ноги рядом с предметом, ставшим причиной падения, и с все нарастающим любопытством ждал когда луна осветит место происшествия.

Долго ждать не пришлось. Освещенный серебряным светом из тьмы показался участок грунтовой дороги с лежавшим на ней деревянным крестом. Судя по обломанному основанию и небольшой крыше в верхней части, когда-то он венчал церквушку.

Ни капли не удивляясь, поднял взгляд от креста на паренька, удобно усевшегося на сей религиозный символ. Время от времени дергая головой убирая челку, - ну и дурацкая же у меня прическа была в десять лет! - паренек что-то увлеченно рассказывал приятелю, скромно присевшему на корточки рядом. Второй мальчик выглядел и держался куда скромнее. Щурился от яркого солнца, бившего в глаза, и вечно дергал подтяжки чудных клетчатых штанов. Подтяжки эти являлись предметом бесконечных стенаний и жалоб их владельца, но лишь до определенного возраста. А потом ничего, привык и даже оценил их практическую пользу.

Наблюдать мне быстро наскучило. Подскочив на ноги как пружина, и быстро отряхнувшись, я в припрыжку побежал дальше по дороге, мурлыча под нос услышанную недавно простенькую мелодию. Вскоре показалось большое деревянное здание церковного приюта. Ему я тоже нисколько не удивился. Никто ведь не удивляется, просто вернувшись домой, так? Каким бы он ни был.

И простенькой пластиковой зажигалке, извлеченной из кармана в комплекте с пластиковой же бутылочкой, наполовину наполненной горючим, я не удивился тем более. Достать их стоило больших трудов; пришлось даже подставить приятеля, свалив все на него.

Но мне почему-то не хотелось исполнять задуманное. Кое-что отвлекло мое внимание. Странно, я всегда думал, что отсюда идут только две дороги; грунтовка к шоссе и тропинка в деревню. Сейчас же я был уверен, что четко вижу другую, третью, между этими двумя, от колодца и дальше, между холмами. А что, если я выберу ее?

Серов

Всегда трудно определить, когда именно начинается история человека. В момент, когда мужчина и женщина встретились и решили, что готовы открыть дорогу в мир новому существу? Или же в миг осознания этого существа себя самого как личности? А может первый, пока еще неуверенный шаг на пути к цели всей жизни следует счесть за это самое начало?

В этот раз началом станет момент рождения: двадцать пятого мая, года тысяча девятьсот шестьдесят девятого, после почти двух десятков часов непрерывных стараний женщины, никак не ожидавшей, что вторые роды пройдут тяжелее первых, но, тем не менее твердой в своем намерении вновь познать счастье материнства, и акушеров, про которых также не следует забывать, появился на свет Серов Юрий Борисович, с первых же мгновений жизни не оправдавший свою фамилию, появившись на свет не с криком, а смеясь во все свое маленькое горло.

Но город Юрий Борисович для ранних лет жизни своей выбрал как нельзя более соответствующий родовому имени - настолько скучный, непримечательный и серый, насколько вообще возможно представить, и еще немного сверх того. Городов таких много, родное имя его навевает лишь зевоту, а потому назовем его Серовск.

Серовск, подобно отдающей гнильцой трясине, проглотил родителей Юрки еще до его рождения, прочно вписав в болотную экосистему стагнации и трупной неизменности как отца-работягу, видевшего в жизни один лишь трубный завод и неизмеримо счастливого в связи с этим, так и мать-домохозяйку, давно забывшую мечты о чем-то большем. Но мальцом подавилась; он, смеявшийся там, где другие кричали и плакали, умудрился сохранить ту радость, то искреннее счастье быть.

Ответственные и любящие родители, когда подошел возраст, отправили мальчика в детский сад, в который ходила раньше его старшая сестра. Чадо уважаемой семьи, не одно поколение жившей в городке Серовске, приняли без вопросов, о чем вскоре пожалели, ведь жизнерадостный и веселый ребенок неизменно создавал вокруг себя суету, вихрем врываясь в любую игру одногруппников и бесконечными вопросами и шалостями поднимая на уши воспитателей.

Детишки резкую перемену в привычном порядке вещей не оценили; взрослые тем более. Продержавшись со скрипом пару месяцев, в садик были призваны вечно занятой отец семейства Серовых под руку с вечно свободной матерью.

Надо заметить, что наказания в семье Юрки не были приняты вовсе, не говоря уж о профилактике ремнем. Нет, были у них и другие способы унять шаловливого сына. Они смотрели, молча и укоризненно, время от времени поднимая от земли тяжелый, полный осуждения и скрытой боли взгляд, вонзая его прямо в широко распахнутые оконца души маленького Юры. И они молчали, раздосадованно взмахивая руками и разочарованно вздыхая; чего, мол, слова на тебя, дурачка, тратить.

И на Юру действовало, а как иначе. Но даже тут маленький Серов инстинктивно нашел, возможно, единственный выход, позволявший ему остаться собой и не сойти с ума в процессе: он придумал себе игру. Малец оказался тем еще лицедеем: притворяясь типичным Серовым из Серовска, Юрка смог влиться в общество, завел даже товарищей и приятелей. Стал гордостью семьи, взамен сестрицы, уехавшей из города, едва она с горем пополам окончила школу. Спустя несколько лет никто и не вспоминал о причудах Юры, даже родные мать с отцом, лишь улыбка, та самая, лучезарная и счастливая, но мимолетная отныне, время от времени озаряла наслаждающееся игрой лицо.

Время шло. Младший Серов, в соответствии с всеобщими ожиданиями, покорял все новые вершины, на этот раз на поприще образования: не было олимпиады, приз в которой он бы не взял, не было забега, ленточку у финишной черты которого не разорвала бы грудь Юры Серова.

Дружить с лучшим гимназистом стало престижно. Следуя правилам свой игры и Серовским устоям, но вопреки порывам души, Юрка отныне общался лишь с правильными людьми, запрещая себе даже думать о ком-то, кто мог бы вызвать в нем искренний интерес и даже, возможно, стать настоящим другом. И именно тогда он впервые задумался, а стоит ли вообще начинать ту игру.

Золотая медаль открыла перед Серовым двери в любой университет - в пределах Серовска, конечно; любящие родители не могли допустить, чтоб их возлюбленный сын повторил ошибки непутевой сестры.

Но сам Юра постепенно начал угасать. Любовь к миру, к людям, к себе и к самой жизни, нашедшая воплощение в той самой улыбке, и неизбывное, казалось бы, счастье от самого факта существования понемногу, день за днем, покидали его. Юра Серов начал сереть. Так и не найдя близких людей ни в школьные годы, ни в студенческие, не познав любви к прекрасной и, как это всегда бывает с первой любовью, той самой и единственной девушке, Юра нашел успокоение в бесконечных вечерних беседах с родителями. Только в эти моменты, случавшиеся обычно в крохотной, но очень уютной кухне их родного дома, мог Юрка хоть немного, на минутку лишь, вынырнуть из осточертевшей игры. Отец и мать его, добрейшие, в сущности, люди, больше слушали взволнованно, инстинктивно понимая, что только так могут помочь. Лет пять прошло, или около того, прежде чем начали они не просто слушать и волнительно вздыхать, но осознавать смысл речей их сына.

Окончив университет не менее блистательно, чем гимназию до того, Юрий Борисович решил пойти по стопам отца и устроился работать в тот самый трубный завод, чем пробил старика на слезу. Он быстро укрепил и без того весьма уважительное отношение к себе почтительным обращением к работникам опытным и наставничеством над новыми, но менее способными чем он сам.

Жизнь в Серовске текла своим чередом, без каких-либо бурлений, пока в один январский день, - тогда еще мороз ударил, и снега высыпало, как за последние лет десять не бывало, - утренняя смена в крайнем изумлении обнаружила, что Юрий Борисович на работу не явился. Глубокомысленные пожимания плечами и интеллектуальные чесания затылков привели к единогласному выводу: у любовницы Юрий задержался. Для порядку повторив пожимания и чесания, мужики открыли смену, не спеша бить тревогу. В самом деле, ну кто ни разу не задерживался в теплой постели и не менее теплых обьятиях, забыв обо всем на свете, включая любимую работу. Друзья Юрия тут же теорию поддержали. Есть, мол, одна девушка, на почте работает...

Когда Юрий Борисович не объявился ни на следующий день, ни на тот, что следовал за следующим, люди забеспокоились. Провели все приличествующие мероприятия: заявление в милицию, поиски по окрестным лесам и болотам, даже в соседний город съездили.

Спустя месяца два поисков нашли утопленника в бочажине, на этом и успокоились. А что по росту и комплекции не подходит, так это свалили на зверье дикое и не менее дикие потрясения в стране и мире.

Серовск побурлил, но вскоре вернулся к привычному своему бытию. Время от времени, со скуки, у родителей Серова спрашивали, что же все-таки случилось с их сыном. "Потонул", - отвечал отец, уволившийся с завода и уехавший из Серовска, решив найти дочь и помирить, наконец, семью. Мать же тихо плакала после подобных вопросов, но, успокоившись, неизменно возвращалась к тетрадям, в которых начала писать музыку.

Пианино

Продираясь сквозь осенний лес, загребая берцами вязкую от дождей грязь, меньше всего ожидаешь, подобно герою не слишком проработанного романа, встретить рояль в кустах, волшебных образом решающий все проблемы. А встретив, просто не можешь пройти мимо. Даже если рояль всего-лишь пианино.

Так и я, когда увидел через лишенные листьев ветви пианино, расположившееся точно по центру небольшой прогалины, устоять оказался совершенно не в силах. Жестом дав команду сопровождающей группе рассредоточиться вокруг и залечь, я сбил с обуви начавшую подсыхать грязь и, стараясь не наступать на сухие ветви под ногами, осторожными шагами направился к музыкальному инструменту. Я не слишком волновался, что на открытой местности меня будет видно; более опытные товарищи, не первый год топчущие лесные чащи, давно уже оцепили территорию, готовые предупредить о любой опасности, в этом я ничуть не сомневался.

Уже подойдя к пианино, я все же наступил на ветку, удачно замаскировавшуюся в темной жухлой траве, и недовольно поморщился от хруста, показавшегося мне громовым раскатом в умиротворенной тишине леса.

Проведя ладонью по запыленной крышке, я поднял ее. Обошел инструмент по кругу, осматривая с видом знатока, после чего, оказавшись в исходном положении, почесал затылок. Пианино выглядело полностью исправным.

Постояв с минуту в нерешительности, привычным жестом закинул старенький АК-74, со снятым для удобства использования в лесу прикладом, за спину, и вновь задумался. К тому моменту я уже решил, что не уйду просто так, оставалось решить что бы такого сыграть.

Великим музыкантом я никогда не был, не великим тоже. Искреннее мое убеждение о знакомстве собственных ушей с медвежьими лапами с последующим активным топтанием было непоколебимо. Но была одна незатейливая мелодия, изученная еще в раннем детстве под присмотром бабушки, светлая ей память, исполнить которую мог даже я.

Глубоко вздохнув, как перед погружением в воду и хрустнув по очереди пальцами на обеих руках, я начал наконец играть. Изредка отвлекаясь на шорох вокруг, я исполнил мелодию раз, затем другой. Увлекшись, попробовал в импровизацию, но результат оказался настолько ужасающ, что я быстро вернулся к заученной музыке, повторив еще раза два или три.

Я настолько увлекся игрой, что не заметил оказавшегося прямо рядом со мной полковника, обрушившего массивную ладонь на клавиши пианино, отвечающие за низкие звуки. Удовлетворившись результатом, - а именно, моим падением с места в грязь с попыткой в полете ухватить автомат, - он объявил об окончании сегодняшних учений. На мой вопросительный взгляд, полковник с ядом в голосе рассказал, что все до единой группы, выступавшие нашими противниками, услышав музыку из предполагаемого тыла, немедленно и в полном составе пошли проверить, что за придурок музицирует в лесу, после чего были тихо и аккуратно обезврежены уже моей группой, едва успевавшей принимать прущего прямо на них противника.

Закончив пояснение непечатными эпитетами, полковник тяжело и глубоко вздохнул, успокаиваясь, после чего помог мне встать.

В часть возвращались молча, но в хорошем настроении. Мужики переглядывались, ожидая времени, когда смогут в спокойной обстановке обсудить учения и вдоволь посмеяться над ситуацией.

А я с тех пор полюбил и рояли, которые пианино, и кусты. Несмотря даже на приказ транспортировать найденный неучтенный музыкальный инструмент товарищу полковнику на дачу. Пешим ходом, естественно.