Записки клеветника

Глава 1

"Неуважаемые подлые мрази, ненавижу вас всей душой

(зачеркнуто)

Отец, братья, я не держу на вас зла. Хотя именно вы воспитали во мне ненависть к вам же самим. Своими руками взрастили... сволочи вы, поганые твари

(зачеркнуто)

Я вас простил и хочу, чтобы и вы простили меня за всё, сотворённое мною. Не то чтобы я не хотел вредить. По правде, после всего, что вы мне сделали, было приятно смотреть, как вы, суки, мучаетесь

(зачеркнуто)

Я хочу уйти в мире, спокойно, так, чтобы между нами не осталось зла. Чтобы всё плохое, что случилось, было забыто. Чтоб не осталось раздоров, и вы простили меня, как я прощаю вас. Я таков, каков есть и другим мне не стать, даже будь время — я бы не смог. Суть моя такова, таково моё нутро и всё, что проистекает из него. А значит и мой конец логичен и другим он быть не может. Завтра всё решится. Окончательно, бесповоротно, навсегда.

Простите меня за ненависть, хоть и не я посеял её между нами. Мы вместе её пестовали. Взращивали с любовью. С любовью... Поразительно, что ни в каком контексте неуместно теперь это слово между нами. Когда-то было иначе.

Братья! Отец не простит меня. Я не верю в это сердцем, как хотелось бы верить. Он всегда был жесток ко мне. Он любил себя и свои игрушки больше меня. Да и больше вас. Он принуждал нас покланяться ему, чествовать его, прославлять его. Он видел в нас холопов, а не детей. Потакал лишь своим капризам, сделав нас обслугой.

Но вы никогда не решитесь восстать против него. Потому что вы трусливые мрази. Сука, ненавижу вас, бесхребетные ублюдки. Горите в пламени, паскуды, детестую вас и проклинаю на вечные века до скончания времён. (зачеркнут весь абзац)

Отец! Мне не нужно твоё прощение, я не ищу его. Но я не хочу, чтобы между нами была злоба. Я вижу, что ты заигрался, воображая себя повелителем. И ты перестал слышать голоса нас, твоих детей. Твои дела стали для тебя важнее нас. А ведь мы всегда повиновались тебе, верили тебе, шли за тобой. Мы воплощали твою волю и когда-то каждый миг наш был пронизан восхищением тобой.

Ты был жесток к нам, ты перестал нас любить. И теперь мы более не любим тебя. И это — твоё проклятие. Живи с ним. Я смеюсь, когда думаю о твоём бремени, потому что знаю — мои страдания воздадутся стократно. Ты будешь жить в страшных муках, зная — твои потомки ненавидят и презирают тебя. Я искренне рад, что всё случилось именно так. Ты это заслужил".

Записи на клочке ткани я читал вслух. Братья стояли рядом, они слушали, впитывали слова. Но лица их оставались непроницаемы, будто вытесаны из камня — не дрогнул ни один мускул, не скривилась губа. Слезы не текли, не срывались и не падали, разбиваясь о каменный пол темницы. В глазах братьев я видел только пустоту. Они молчали. И даже дослушав до конца, они не сказали ни слова.

Не дождавшись от них ничего, я добавил:

— Закончив писать, он разорвал записки, скомкал и зашвырнул обрывки в угол. Мы случайно нашли их под скамьёй.

— Чернилами? - Я не заметил, кто из братьев задал вопрос. В мою сторону никто из них не смотрел. Ни шорох, ни лишний вздох не выдал говорившего. Так и не поняв, кто обратился ко мне, я ответил:

— Никто бы не дал ему чернила. Всё написано кровью.

Братья безмолвно покинули темницу, так и не взглянув на меня, так больше и не заговорив.

Прошло совсем немного времени после того, как они ушли.

Со стороны двора до меня донеслись крики. В них я услышал боль, ярость. Кто-то хрипел в агонии, кто-то, захлёбываясь, неистово орал. Хлюпала плоть, будто тела затаптывали сапогами. Оглушительно трещали кости, словно кого-то рвали живьём. Это продолжалось так долго, что мне казалось, я сойду с ума. Заткнув уши, я скорчился на полу Его камеры и лежал там пока наконец не стало тихо.

Наружу меня выпустили только, когда всё было кончено. Крови и трупов я не увидел. Следы бойни споро убирали, будто опасаясь гнева отца за наведённый в его владениях беспорядок. Десятки братьев, связанных по рукам и ногам, вповалку лежали на деревянном настиле. Другие братья, взявшие на себя роль палачей, хватали кого-то из лежавших и волокли к откосу. Связанному что-то быстро говорили, а затем толкали вниз. Так повторялось не раз. Всех казнили также, как и Его.

Братья не боролись, давали себя столкнуть без сопротивления и, кажется, даже с каким-то удовольствием — незримым, не выдаваемым ни одним движением лица или тела, но хорошо ощущаемым всеми вокруг, в том числе и палачами. От чего тем становилось неуютно и даже каким-то странным образом это ощущение мешало им выполнять свои обязанности. Словно настоящее правосудие вершили не они, а их жертвы. Будто именно жертвы, своей смертью, приводили в исполнение приговор палачам, лишая тех души, обрекая на вечные муки.

Следующим, кого уволокли, был один из братьев, приходивших ранее в темницу. Его поставили на колени. Руки его были связаны за спиной. Он находился на самом краю — достаточно тычка, чтобы свалить его в бездну. Я не подходил близко — остановился и смотрел, не желая думать о том, что должно случиться.

Путы разрезали, брат прижал руки к груди. Его столкнули вниз. Он валился камнем, так стремительно, быстро, будто что-то там, вдалеке, хватало и тянуло, пытаясь скорее заполучить его себе. Падая, буквально на миг, он взглянул на меня и улыбнулся, и улыбка его коснулась моего сердца. Я смотрел на него, не отрывая взгляда. Я видел, как его тело летело, а затем исчезало далеко внизу, точкой сливаясь с сероватой дымкой.

Казалось бы, теперь он исчез навсегда. Но его улыбка вдруг встала перед глазами. Сколько бы я не пытался скинуть наваждение, но снова и снова видел его лицо. Сердце сжималось. Во рту была горечь. Стало вдруг кристально ясно, что всё, творящееся здесь и сейчас, чудовищно несправедливо, невозможно. Меня охватил страх. А за ним пришёл гнев. Я застыл, закрыл глаза, опасаясь пошевелиться, чтобы не проиграть битву с самим собой. Я бормотал спасительные строки:

"Помоги немощи моей. Как ты запретил волнующемуся морю, так запрети возмущению сердца моего..."

Я повторял про себя эти слова и становилось легче. Сердце, зовущее к злодейству, противно замыслам отца. Только смирением и молчанием мы побеждаем гнев. Я всегда был не сдержан, но давая волю чувствам, каждый раз позже жалел. Мой буйный нрав часто пугал братьев. Я же, чтобы лучше бороться с гневом, представил его в виде крылатого огненного змея, живущего в моём животе. При всяком случае он пытался вылезти наружу. Но, кажется, в этот раз мне удалось успокоить дикую тварь.

— Проваливай! — один из стражей заметил меня. Я дружелюбно улыбнулся и махнул рукой. Но либо ему показалось мало окрика, либо не понравилось что-то в моём облике или движениях. Он резко подскочил и прогоняя, ткнул меня тупым концом копья в живот.

В этот миг у меня внутри всё оборвалось. Я ощутил, что больше не могу бороться с огненным змеем. Затихнувший было, он проснулся и вырвался на свободу. Он овладел моими руками, ногами. Он схватил стража за горло и сдавил, сминая мышцы, разрывая кожу. Тот захрипел, задёргался. Страж сучил ногами, а когда тело перестало трепыхаться, Змей отбросил его, как сломанную куклу.

Змей, овладевший моим телом, резко подскочил к палачу, ударил его в глаза, ослепив. Ещё одного с силой толкнул и тот улетел в бездну.

Подоспели другие. Змей наносил удар за ударом. Он был в своей стихии.

Одним движением Змей отвел золочёный кинжал. И тот вонзился не мне под рёбра, а в грудь стража, схватившего меня сзади и старавшегося задушить. Змей ладонью сбил копьё и оно, вместо того чтобы расколоть как арбуз мою голову, разорвало живот и выпустило кишки палачу. Змей переступил на правую ногу, я отклонился и стрела, что должна была вонзиться мне в горло, прошила глаз стражу с золочёным кинжалом.

Бой быстротечен, он уходит за грань сознания — остаются только реакция и рефлекс. Отточенные навыки защищают лучше брони — я и Змей заранее знаем, что будет в следующий миг. Об этом нам говорит взгляд, вздох, неловкий выпад. Мы видим, как брат переносит вес с ноги на ногу перед ударом. Видим, как сужаются зрачки, прежде чем он втыкает в нас нож. Замечаем, как тремор бьёт пальцы на натянутой тетиве перед спуском. Мы видим всё, что они только замыслили сделать и каждый раз опережаем их на доли секунды. Змей бьёт моими огромными кулаками размашисто, мощно, раскидывает братьев как глупых щенят. Мы многих успеваем покалечить, пока они, наконец, опомнившись не кидаются на нас скопом.

Нас вяжут и тащат к бездне. Нас толкают вниз и мы летим. Холодный ветер обдувает нас. Здесь тихо, здесь нет ничего. Только облака уходящие ввысь провожают меня. Теперь я расслаблен. Я больше не злюсь. Огненный змей успокаивается, сворачивается калачиком в животе. Он засыпает и я лечу один.

Серая дымка встречает меня и принимает в объятия. Она кажется мягкой, пушистой, но это обман. Она скрывает твёрдые скалы. Я врезаюсь в них, круша и ломая податливый камень. Они терзают и рвут моё податливое тело, желая уничтожить его навсегда.

Я не из той породы, что подвластна камням. Они пытались, но не смогли меня убить. Ведь смерти больше нет. Для нас выдуманы вещи похуже. У меня много времени, чтобы подумать об этом, пока я раскидан по холодным камням. Когда-нибудь я встану. Сделаю шаг, второй, третий. И, волоча за спиной сломанные крылья, отправлюсь на поиски брата. Я верю, он примет меня. И, может быть, вместе мы поймём, как вернуть души нашим палачам.