Записки двоечника

Глава 1

Вместо предисловия.

Я не люблю прозы и не читаю её. Проза всегда казалась мне слишком скучной, слишком завязанной на бытовые мелочи и рутину повседневной жизни. Поэтому моё царство — это мир фантастики. Фантастику я запоем читал с детства, но то ли с возрастом у меня портится характер, то ли житейский опыт подсказывает совершенно другие приоритеты, но в последнее время среди безбрежия самой разнообразной фантастики почитать тоже стало нечего. Попробовал сочинять фантастику сам — тоже не очень понравилось, потому что сложно найти сюжет, который был бы динамичным и поучительным, но в то же время не содержал той безудержной агрессии, которая сейчас разливается повсюду, в том числе и в литературе.

В силу этих обстоятельств призыв написать воспоминания был воспринят мною двояко. С одной стороны, воспоминания — это тоже проза, причём в своей полноте и правдивости не слишком лёгкая, потому что жизнь верующих нашей эпохи, эпохи ранних виссарионовцев, наполнена великими испытаниями. С другой стороны, мне есть что вспомнить, есть чем поделиться, и мысли написать какие‑нибудь краткие воспоминания бродят в голове уже давно.

Поэтому я решил просто записывать всё, что мне придёт в голову на тему Общины, оформляя это в более или менее литературной форме. Мой взгляд смотрит не столько в прошлое, сколько в будущее, и мои соображения о будущем Общины, мне кажется, тоже могут быть кому‑то интересны. Свою (условную пока) книгу я решил назвать «Записки двоечника», потому что за прошедшие годы немало познакомился с собой и далёк от мысли, что преуспел в Школе Жизни. И свои воспоминания решил назвать соответственно. Это будут отдельные эпизоды, которые я не буду специально выстраивать в хронологическом порядке, чтобы не замыливать восприятие и дать возможность читателю взглянуть на события с разных, быстро меняющихся ракурсов.

Так, мне кажется, будет только интереснее.

Тюхтята, 10.09.66 г. Э. Р.

Начало

Дважды в неделю я хожу за молоком в небольшой домик Васи и Риты, который стоит на берегу Тюхтятки, там, где у подножия небольшого обрыва деревенские мужики смело оставляют свои моторные лодки. Сейчас осень, и коровы традиционно выражают свой протест против исчезновения вкусной и сочной травы — постепенно перестают давать молоко. Также они перестают давать масло и сыр, к которым я уже привык и с которыми не сравнится никакой магазинный эрзац в самой яркой и современной упаковке.

Я догадываюсь, что масло и сыр дают вовсе не коровы, их делают Рита и Вася, но простейший анализ причинно‑следственных связей неизбежно возвращает меня к коровам как к главному источнику моей положительной кармы. И пока карма ещё не иссякла, я продолжаю посещать этот тихий и задумчивый уголок нашей деревни.

От дома Риты и Васи хорошо видно, как русло Тюхтятки размашисто огибает поросший мрачноватой тайгой остров. Тюхтятка — небольшая таёжная река, единственная, берущая своё начало из древнего и загадочного Тиберкуля. Тиберкулем, или Божьим Озером, его назвали хакасы — тюркоязычные кыргызы, пришедшие в эти места больше двух тысяч лет назад. А может, так назвали его ещё древние арии, которых давно раскапывают в этих местах археологи и которые ушли отсюда ещё до появления кыргызов. Всё может быть. Ведь Сибирь — это огромная страна, целый континент, на четверть превосходящий по своей площади далёкую Австралию. Здесь, укрытые суровым климатом и вековой тайгой, хранятся множество удивительных тайн, многим из которых не пришло время явить себя миру. И Тюхтятка, словно бы понимая всю значимость быть их неотъемлемой частью, неспешно несёт свои воды в зарослях ивы и тростника.

Говорят, что смотреть на текущую воду — это успокаивает. И хотя я живу в таёжной глуши, там, где нет цифрового телевидения и даже электричество бывает не всегда, мою жизнь никак нельзя назвать размеренной и спокойной. Поэтому, поставив молоко в рюкзак и уменьшив свою положительную карму ещё на три литра, я иногда выхожу к воде, туда, где сбегает с крутизны укатанная туристами дорога. В этом месте Тюхтятка выходит из широкой поворотной дуги, подмывая своим течением высокий берег и отражая гладью воды стену из разлапистых сосен и островерхих елей. У самой воды клубятся заросли кустарника, переходящие в полосу редкого камыша.

Этот же пейзаж я видел в один из сентябрьских дней, когда тихим и промытым осенним утром бросил взгляд на реку. Берега уже горели кострами рябин и золотом берёз, а в воде отражались солнце и бездонная синева неба в обрамлении ярких красок осени. Всё было как вчера или позавчера, или, наверное, тысячу лет назад, и только одна деталь выбивалась из привычной для меня картины: над поверхностью воды чёрными молниями метались неугомонные стрижи. Стрижей я видел здесь впервые, и их полёт меня заворожил.

Широко раскрыв клюв и сметая на лету многочисленных мошек, они стремительно неслись вдоль русла, бросая себя вперёд резкими взмахами крыльев и пикируя, казалось, к самой воде. Временами кто‑то из стрижей задевал крылом воду, и тогда по растворённому в реке небу начинали медленно расплываться тончайшие ажурные круги, какие бывают только от падения крошечной, невесомой капли. Созерцание этой картины неожиданно принесло мне настоящее эстетическое наслаждение, которое бывает только при встрече с истинными чудесами. Резкий, рваный полёт стрижа превращался в трепетное, нежное касание, чтобы затем обернуться плавной неспешностью воды, а буйство ярких красок оттенялось геометрической строгостью идеальных кругов. Удивительное сочетание, казалось бы, несовместимых явлений!

Какое‑то время я ещё наблюдал, как стрижи покрывают воду паутинкой из серебристых колец, расходящихся и пересекающихся друг с другом, а потом пожалел, что я не художник. Потому что зрелище воистину было достойно полотен величайших мастеров! И ума величайших мыслителей, потому что философский символизм напрашивался сам собой: река — как вечное течение жизни, стрижи — как олицетворение перемен, круги — как символ математической точности законов бытия.

Время от времени стрижи усаживались отдохнуть на электрические провода, висевшие тут же на покосившемся деревянном столбе. Столб был старый, уродливый, замшелый, он стоял на высоком берегу и выглядел как ещё один символ — символ грубости человека, варварски вторгшегося в эту волшебную красоту. Но стрижи не обращали на человека никакого внимания. Они были деловиты и серьёзны и только пытались понять, зачем я стою здесь и наблюдаю за их важнейшим занятием. Они вертели головками, разглядывая меня чёрными бусинками глаз, но, не найдя во мне никакой угрозы, снова срывались с проводов и пикировали к реке, вычерчивая на её поверхности замысловатый узор из расходящихся кругов.

Долгая жизнь в деревне не вытравила из меня типичной интеллигентской рефлексии, и поэтому, вдохновлённый увиденным, я сразу отлетел куда‑то ввысь, в безбрежное небо, и оттуда глянул на себя и на землю так, словно бы видел всё это впервые. И удивился: как получилось, что я стою здесь, в глуши, и наблюдаю эту неслыханную красоту? Какое чудо вынесло меня из дышащего бензином города в этот край непуганых романтиков, бросивших всё и неожиданно для всех устремившихся к природе? Разве может нормальный человек добровольно променять комфорт городской квартиры на покосившуюся таёжную избу?

К резким поворотам в жизни приводят либо сильнейшие потрясения, удары судьбы, либо вера — понятие, связанное с глубинными основами человеческого существа. Нередко путь к вере тоже лежит через серьёзные потрясения, однако сами по себе потрясения не гарантируют появления веры. К этому нужна определённая изначальная предрасположенность, идущая откуда‑то из души, из накопленного там опыта. Она может проявляться с раннего возраста крошечными искорками, и именно такие искры всплывают у меня в памяти, когда я начинаю прокручивать картины прошлого, отматывая его всё дальше и дальше и цепляясь за ключевые моменты, предопределившие в тот или иной момент мой жизненный выбор.

В детстве моим самым любимым занятием было, оставаясь в одиночестве, купаться в потоках незримых энергий, в обилии разлитых вокруг. А поскольку один я оставался очень часто — родители целыми днями были на работе, — этот своеобразный медитативный опыт составлял немалую часть моей дошкольной жизни. До сих пор помню эти мгновения непередаваемых ощущений, в которых можно было находиться часами, мечтая и воспроизводя свои фантазии в детских играх.

Очень хорошо помню странную мысль, посетившую меня лет в семь. Не знаю даже, удастся ли мне выразить её словами. Я вдруг осознал тогда, что воспринимаю окружающий мир через себя, то есть вот — есть мир, а вот — есть я с моей личной вселенной, являющейся отображением окружающего мира. Все остальные люди воспринимаются мной как часть внешнего мира, не меня, хотя каждый из них тоже воспринимает мир через себя и тоже живёт в своей личной вселенной. Но такая раздвоенность не может быть правдой: я либо вселенная, либо плоская картинка, часть внешних декораций во вселенной другого человека. А значит, правда в том, что все наши индивидуальные вселенные где‑то там, в глубине нашего существа, соединены в одну большую Вселенную, и все мы едины, как пальцы, растущие из одной огромной Руки. Я отчётливо почувствовал тогда, что есть какое‑то неведомое Существо, которое объединяет в себе всех людей. Я, конечно же, не рассуждал тогда именно такими словами и не употреблял слово «Бог», потому что почти не слышал его от окружающих, но это детское интуитивное ощущение единства всех людей явилось предвосхищением того, что я узнал потом из Последнего Завета. Откуда могли взяться такие идеи в маленьком ребёнке, который вырос в абсолютно атеистической среде и слово «Бог» слышал только в оскорбительном, уничижительном контексте? Ясно, что только из внутреннего опыта, который преломлял окружающую реальность под определённым углом.

Мама до сих пор считает мой отъезд в Общину сумасшествием и думает, что сходить с ума я начал, когда вырвался из‑под родительского контроля и поехал учиться в физико‑математическую школу‑интернат, куда меня пригласили после окончания восьмого класса. Бедная мамочка, она никак не может поверить, что физматшкола здесь ни при чём и я уже родился «сумасшедшим».

Хорошо помню яркий, апокалиптический сон, повторявшийся два или три раза, когда мне было восемь или девять лет. Я иду по двору небольшой двухэтажной школы, выстроенной в стиле сталинского ампира, где тогда преподавали мои родители. Вокруг меня густой толпой стоят взрослые дяди и тёти, которые в оцепенении смотрят в пустое серое небо, а я с трудом продираюсь сквозь них и пробую понять, что случилось. Но ничего не происходит, царит мёртвая тишина, взрослые не двигаются и даже, похоже, не дышат, со страхом (так, по крайней мере, ощущалось во сне) ожидая чего‑то, что должно появиться в небе. Но там ничего нет, есть только предчувствие чего‑то огромного и неотвратимого, что уже приближается и должно вскоре произойти. Именно ощущение пустоты, неопределённости и ожидания повторялось тогда несколько ночей подряд. Как я теперь понимаю, это были знаки предстоящего Апокалипсиса, который в данный момент вовсю идёт на Земле.

И ещё одно краткое знамение, данное в те годы, всплывает в памяти, как только я пробую осознать путь, приведший меня к Последнему Завету.

Из небольшого рабочего посёлка на юге Кузбасса, где я родился и вырос, я с родителями еду в соседний Новокузнецк — город металлургических заводов и очень плохой экологии. Мы едем на электричке, а я сижу у окна, наблюдаю проплывающий мимо унылый индустриальный ландшафт, и вдруг на меня огромными шарообразными куполами выплывает православная церковь. Поезд стучит колёсами по эстакаде метрах в десяти над землёй, а храм с луковицами без крестов стоит где‑то внизу, униженный и серый от смога, как и всё в этом закопчённом дымами месте. Но сейчас храм кажется огромным, он вырос чуть ли не до неба и сейчас стремительно надвигается на меня. Он стоял на этом месте всегда, но я почему‑то никогда его не замечал. И только сейчас он привлёк моё внимание размерами и какой‑то скрытой силой, которую он излучал, даже стоя на коленях в грязи крупного промышленного центра. Незримая связь с чем‑то неведомым и огромным, как эти приближающиеся купола, нежданно тронула сердце, я впился взглядом в наплывающую картину. За кирпичным забором брёл маленький человечек в длинной чёрной рясе с чёрным колпаком на голове, безликий и серый, как все вокруг. Стоило мне зацепиться за него взглядом, как мимолётное видение тут исчезло. Храм мгновенно уменьшился в размерах, чтобы в следующую секунду провалиться под колёса бегущего по эстакаде поезда. Я повернул голову, чтобы ещё раз разглядеть его, когда он вынырнет с другой стороны железнодорожного моста. Но теперь это был просто большой кирпичный дом с необычной круглой и заострённой крышей. Мне всё показалось. Но я ещё какое‑то время переваривал необычную, врезавшуюся в память картину, которая глубоко запечатлелась в чувственном мире…

Я пишу эти строки во времена, когда окружающее общество очень много рассуждает о том, что мы, сектанты, дескать, зомбированы, что наша Вера есть не что иное, как отсутствие критического мышления вкупе с подавляющей нашу волю некой «агрессивной» диетой. Этим людям, которые просто не видят того, что вижу я и те, кто живёт рядом со мной, мне нечего сказать. Мы поэтому и последователи, потому что видим то, чего не видят другие. Хотя как можно не чувствовать потоков благодати, идущей от Учителя просто по самому факту Его существования, мне непонятно. Это значит, надо не чувствовать вообще ничего. Этим, другим людям сложно будет предположить, что эти потоки вообще не зависят от расстояния, потому что они точно так же не ощущают этого на практике. Поэтому они думают, что, посадив Учителя в тюрьму, они лишили нас всякой с Ним связи. Ну о чём тут можно говорить? Остаётся только пожалеть тех, кто только силится выдумывать разные объяснения, почему мы до сих пор не разбежались, хотя, по их расчётам, уже давным‑давно должны были это сделать.

Не так давно один из наших братьев разговорился в поликлинике с соседом в очереди на приём к врачу. Собеседник совершенно не опознал в нём последователя, потому что чисто внешне многие из нас выглядят как вполне обычные люди, и поведал нашему брату, что является свидетелем по делу о распылении психотропных средств (!) на собраниях верующих Последнего Завета. Этот мужчина выразил твёрдую уверенность, что эти препараты совершенно точно распыляются, но действуют только на мужчин, потому что его жена, которая ходит на такие собрания, никак, якобы, на них не реагирует. Поразительный бред! И хотя он совершенно бездоказательный, но человек в нём уверен. А раз есть расследование, значит, есть и другие люди, которые в это всё верят. И это яркий пример того, как окружающее общество пытается объяснить для себя феномен нашей Общины.

Хочется ещё добавить по поводу агрессивной диеты, которой нас, якобы, насильно морят, забирая деньги, ну и так далее (не хочется повторять всей этой ерунды). Вспоминается один яркий момент.

Начало сентября тридцать третьего года Эпохи Рассвета (тысяча девятьсот девяносто третьего года по мирскому летоисчислению). Мы, десяток человек, обитающих в первом общинном доме, только что созданном в Минусинске, на улице Молодёжной, номер один, сидим за длинным деревянным столом на кухне этого дома и обсуждаем наш будущий устав, потому что никакая община не может существовать без правил. Пусть даже и очень простых и самых общих, но регулирующих взаимоотношения очень разных людей, мужчин и женщин, начавших съезжаться в Минусинск со всех концов бывшего Советского Союза.

Первым было принято решение о том, что мужчины и женщины спят только в разных помещениях: женщины — в доме, а мужчины — в ещё не до конца отремонтированной времянке во дворе. Это ответ тем, кто, содрогаясь от собственных эротических фантазий, пробует представить Общину вертепом безудержного разврата. Лично я помню, что правила в этом отношении всегда были строгими, и ни о какой «свободной любви» речи в принципе идти не могло.

А вот следующим пунктом был как раз вопрос о питании. И я отлично помню, что, когда речь зашла о том, чем и сколько раз в день мы будем питаться, то совсем молодая девушка, лет двадцати, не больше, предложила во всём следовать примеру Учителя. Она сказала тогда, что Учитель питается два раза в день — обед и ужин, без завтрака, что Он соблюдает регулярные посты и что мы должны сделать то же самое. Мы и так всё это прекрасно знали и дружно приняли это решение. Я как очевидец этих событий свидетельствую, что так называемая «агрессивная диета» была нашим собственным волеизъявлением, и никто никогда нас к этому не принуждал!

И сейчас, вспоминая те времена, могу с уверенностью сказать, что в отношении здоровья период так называемой «агрессивной диеты» был одним из лучших моей жизни. У меня начисто прошли бесконечные простуды, которыми я страдал практически с самого рождения, нормализовалось давление, исчезли насморки и гаймориты. При этом я оставался активным и много физически работал. Да и назвать меня, человека, весящего сейчас под сто килограммов, жертвой какой‑то там диеты может только умалишённый. Хотя ни мяса, ни рыбы, ни других убойных продуктов животного происхождения я не ем уже больше тридцати лет.

Непостижимая для большинства сила воздействия Виссариона на людей состоит прежде всего в том, что Он сам исполняет всё, о чём говорит, на своём собственном примере показывая, что всё это не фантастика, всё это вполне возможно. И попытки убедить нас в обратном при помощи лжи и откровенной подтасовки фактов обречены, потому что в таком небольшом социуме, как Община, скрыть ничего невозможно. И жизнь Учителя тоже всегда была у всех на виду. А тем, кто очень хочет верить, что это всё это какие-то транквилизаторы, помочь ничем нельзя. Пусть верят. Каждый в конечном итоге возымеет по вере своей.