Западня

Глава 1

1

Голод вульгарен. Изысканно лишь предвкушение. Он никогда не отправлялся голодным на охоту. Нельзя ее портить спешкой и нетерпением. Разве можно сполна насладиться ожиданием, если у тебя внутренности подводит от голода? Некоторые умники уверяют, что нет ничего прекраснее вкуса свежего мяса после долгого ожидания пищи. Врут. Он-то знает, что они — самые обыкновенные лентяи, которые отправляются на охоту, лишь когда пустое брюхо выгонит их из убежища. Как можно охотиться, если силы иссякают, а чувство осторожности притупляет голод, безжалостно грызущий изнутри? Все его знакомые, что сидели в своих норах до того, как голод становился нестерпимым, давно мертвы. Одни теряли осторожность и сами становились добычей. Другие и вовсе гибли оттого, что делались слабее добычи. Добычи, самой природой созданной в разы слабее, медлительнее и глупее расы охотников, которым она предназначена в еду. Он выбрался наружу. Обоняние защекотал запах палой листвы. Кожи коснулась легкая межсезонная прохлада. Он потянулся всем телом, ощущая, как пробегает вдоль мышц приятная волна напряжения. Хорошо. Неспешно направился вдоль знакомых мест, зорко оглядываясь по сторонам. Сухие листья на ветках шуршали, когда он задевал их. Он выбирал место, чтобы затаиться и ждать. Ждать, когда беспечная, глупая, жирная, вкусная дичь сама придет к нему. Место выбрал удачно. В стороне от суеты, и в то же время дичь проходила здесь достаточно часто. Он даже мог выбрать, что ему больше понравится. Заметить его самого среди ветвей при этом было невозможно, даже если знать, куда смотреть. Прямо под его укрытием протянулась утоптанная тропа. Вот прошли две самки, заросшие зимними шкурами. Толстые, рыхлые, одышливые — он из своего укрытия отлично слышал неровные удары их сердец и тяжелое, нездоровое дыхание. Слишком старые особи, мясо наверняка жесткое, с мерзким привкусом несвежего сала. Такое разве что с голодухи есть и станешь. Вот небольшое стадо из пятерых или шестерых самцов. Слишком уж их много. С таким количеством можно и не справиться. Вырвется один, приведет еще стадо. Помешают спокойно есть. Да и дым от них, наверняка пропахли насквозь отравой. Есть среди этих неразумных животных и вовсе странные, любящие поглощать ядовитые вещества. Может, они так пытаются защититься от паразитов? Вдвойне глупо. Они травят себя, снижая природную защиту, и тем лишь способствуют размножению паразитов внутри своих тел. Он-то знает, сам пару раз едва не подцепил болезнь из зараженной мелкими червями добычи. Вот бредет, шатаясь, отощавшая, совсем ослабевшая особь с отвратительной облезлой шкурой. Явно больна. Того гляди издохнет. Даже если бы он позарился на столь незавидную дичь, чудовищная вонь насквозь пропитавшего тело животного едкого токсичного вещества заставила бы его передумать. Поразительно, что оно до сих пор живо. Но вот стихли шаркающие шаги умирающего создания, а из-за деревьев показалась блестящая розовая шкурка и обтянутые белой гладкой кожицей нижние конечности детеныша. Судя по окраске — наверняка самочка. Ему нравились самочки — у них мясо мягкое и нежное. За спиной у неразумной зверушки находился громадный горб — он по опыту уже знал, что в горбу детеныши запасают ядовитые вещества. Удивительный вид животных, напрочь лишенных инстинктов — они едят совершенно несъедобные предметы, не подозревая, что это вредит им. Впрочем, что нравилось ему в детенышах этих животных — те не ели запасенного в горбу. Видимо, инстинкты у них были сильнее, чем у взрослых особей. Он замер в сладостном предвкушении. Розовая шкурка аппетитно шуршала при каждом шаге детеныша — он слышал это даже с достаточно большого расстояния. Небольшое сердечко выбивало ровный, чуть учащенный от быстрого передвижения ритм. По телу пробежала привычная волна адреналина — а вдруг почует? У детенышей этого вида часто проявляются инстинкты. Не обоняние, не слух — ибо ни почуять его запах, ни услышать его невозможно — это он знал твердо. Именно инстинкт — тот, из-за которого животные, передвигавшиеся на четырех конечностях, удирали до того, как он успевал к ним подобраться. Остановилась. Неужели почуяла? Он застыл, боясь дышать. Вдоль мышечной хорды разлился холодок. Однако самочка не повернула назад и не побежала. Она верхними конечностями сорвала листья и веточки с дерева и, сняв горб, принялась засовывать их туда. Не сбежит. Он длинно выдохнул с облегчением, сдерживая себя, чтобы не выдать свое укрытие свистом воздуха. Как знать — может, у этой самочки очень чуткий слух. Она набила ветками, корой и листьями и без того набитый горб. Лучше съешь, глупая, — хотел бы сказать он. — Тебе уже не пригодятся твои запасы. А если ты съешь свежую веточку, твое мясо приобретет приятный привкус. Он бы даже позволил детенышу прожить чуть дольше, чтобы переварить ветку. Эх, жаль. Какая бессмысленная запасливость! Самочка приладила горб на место и зашагала дальше. Прямо к тому месту, где он прятался. Он напрягся, изготовившись к броску. Ну же, ближе, давай. Он уже ясно мог разглядеть ее голую, лишенную шерсти мордочку. Кожица отливала розовым. Сочная, аппетитная зверушка. Медленный, расширяющий легкие вдох. Пауза. Сладкое предвкушение. И бросок — мощный и точный. Она не успела даже испугаться. Его когтистые конечности точно пробили грудину жертвы. Он рухнул на дичь всем весом, опрокидывая ее навзничь. Алая, горячая кровь потекла по розовой шкурке, пропитывая ее насквозь. От аромата он перестал замечать запахи вокруг. Не удержавшись от соблазна, вонзил клыки в бесшерстную мордочку, прямо в округлые выпуклости по бокам. До чего же нежное, сладкое мясо! Изумительно. Нет, он не успел проголодаться, пока ждал ее, но не мог отказать себе в удовольствии погрызть прямо сейчас самые лакомые кусочки. Да и зачем себе отказывать — свеженькое, еще теплое мясо такое вкусное. Он оттащил добычу с дорожки в кусты — мало ли, еще кто-нибудь пройдет. Придется отвлекаться. Прогрыз тоненькую шейку и подставил пасть под брызнувшую струю густой, солоноватой крови. Легкий привкус железа. Жаль, маловато. Хищник слизал последние капельки. Сквозь прогрызенные на мордочке дыры виднелись мелкие, тупые, смехотворные клыки в два ряда. Он разжал их щупальцем и захватил короткий мышечный отросток — судя по всему, язык. Примерившись, дернул, выдирая с корнем. И почему самые лакомые кусочки всегда такие маленькие? С наслаждением погрузил зубы в мягкую мышцу. Сочная! Ну все, побаловался и хватит. Пора нести добычу домой. Только сначала надо убрать все лишнее. Он всегда потрошил дичь на месте. Шкуру — долой! Совершенно несъедобна. Это, наверное, из-за того, что они питаются чем попало. Как только не вымерли. Хорошо хоть, шкура снимается без особого труда. Словно и не прилегает к телу, а оно только завернуто в нее. В несколько слоев. Горб тоже ему без надобности. Там — ничего съедобного. Без горба и шкуры она тут же сделалась вдвое меньше, чем была. Тоненькая белая шкурка на ходовых конечностях снималась чуть хуже, но он избавился и от нее. И от копыт, которые эти звери отращивают к похолоданию. Вот так, а то, что осталось — поделить на аккуратные кусочки и с собой. Это ему не на один день. Сначала съест мясо, потом — изгрызет хрящики. Затем — высосет костный мозг до последней капельки. И даже обломков от костей он не оставит — если обработать их слюной и подождать несколько дней, они размякнут и их станет возможно съесть. Очень полезно — в них много питательности. От них и сил прибавляется, и паразиты не цепляются. Подосадовал на разлившуюся по земле кровь. Как незапасливо! Ну, что ж поделать. Нести целиком неудобно, а в нору она полностью и вовсе не поместится. Прихватил поудобнее кусочки в разные конечности и двинулся к дому.

*** ***

Дом, его дом!

Служивший ему укрытием несколько десятков лет. Поверхность почвы расковыряли, вход в подземное укрытие обнажили. Внутри лазили двуногие. Рядом с развороченным входом рычали и изрыгали яд лязгающие махины.

От представшей картины щупальца с добычей разжались сами собой, и куски свежей дичи посыпались с высоты прямо на головы копошившимся у входа в его жилище безмозглым животным. У него все три сердца кровью облились при виде того, как оживились звери-мародеры. Они возбужденно загомонили, некоторые принялись хватать куски. Он отвернулся. Не было сил смотреть, как его добычу станут есть те, кому она не предназначалась. Однако они не стали есть. Приехала вонючая гремящая повозка, из нее вылезли сородичи разрушителей его жилища, запихали свежее мясо в большие тонкие черные шуршащие листья, и увезли куда-то. Что за глупая живность! Они не едят свежего, предпочитая тухлятину. Не говоря уж о том, что его лишили добычи. А что эти твари забыли в его доме?! Его захлестнула волна бессильного гнева. Он ничем не мог помешать им. Поодиночке они бессильны, но столь крупное стадо представляет угрозу даже для него. Если он попытается спуститься — подвергнет себя опасности. Напротив, ему лучше уйти как можно дальше отсюда. Вон как они принялись бродить вокруг дерева, на котором он затаился. Его уютное жилище, которое он так тщательно обустраивал, разворотили. Изнутри слышался неясный шум, и несло запах ядов. Они не просто сломали, они отравили его дом! Он глядел сверху, с высоких ветвей, не в силах оторваться. Прикатили еще вонючие телеги, привезшие новых животных. Те гомонили, задирали головы, глядя вверх, туда, где он затаился. Они что, ждут, что им на головы свалится еще мясо? Сзади, оттуда, откуда он пришел, слышались крики и шум. Похоже, нашли место, где он поймал добычу. Хищник заставил себя встряхнуться. Здесь больше делать нечего. Ему нужно новое убежище. По деревьям перебрался на другую сторону рощи. К этому времени успело стемнеть. В сумерках засветились странные неподвижные, закрепленные на длинных воткнутых в землю палках, розоватые и зеленоватые шарики. Они расцветили все необозримое скопление нор дичи длинными светящимися рядами. Шум и крики приближались к дереву, где он остановился. Среди гомона его чуткий слух различил резкие вскрики четвероногих зверей, что порой бегали следом за двуногими. Четвероногие способны чуять его издали — вспомнил он. И могли выдать его двуногим, не обладающим столь чутким нюхом. Нет, он не станет вступать в драку с целым стадом зверья. Он не столь глуп и самонадеян. Неподалеку остановилась одна из вонючих телег, на которых ездили двуногие. Он бесшумной тенью соскользнул с дерева, метнулся меж металлических палок, натыканных вокруг рощи, и прилепился к днищу телеги. Та фыркнула, взрыкнула и покатила.

2

За перегородкой он явственно ощущал аромат молодого мяса. Там, внутри берлоги, находился детеныш. Мягкий, сочный и вкусный. И он знал, как выманить глупую дичь. Двуногие были странными существами. Они общались при помощи сигналов. Например, чтобы войти в берлогу, они нажимали на странную выпуклость в стене, которая издавала внутри берлоги трели. Такая выпуклость находилась возле каждой берлоги, и двуногие часто пользовались ими. Щупальце надавило выпуклость, тут же его тонкий слух уловил, как разлились в берлоге звуки. Почти сразу за перегородкой началась возня. Тоненький голосок о ту сторону запищал что-то, невыносимо аппетитное. Он проглотил слюну и снова надавил на выпуклость. Чем глупое создание там занимается? Двигает какой-то тяжелый предмет. Прерывисто дышит. Пыхтит, словно карабкается куда-то. Оно пытается вылезти за перегородку, забыв, как она открывается? Поистине глупые существа. Создают препятствия, которые сами же не в состоянии преодолеть. Он снова надавил нетерпеливо, не отпуская, слушая, как перекатывается внутри требовательный звук. Словно звук был так же голоден, как и он. Наконец он услышал шорох и стук отодвигаемых приспособлений, которые, как он успел узнать, снимают преграды, мешающие прорваться за перегородку. Он замер в сладком предвкушении.

*** ***

Дверной звонок начал звонить почти сразу, как ушли родители. Мама с папой давно объяснили маленькой Ире, что открывать дверь незнакомым нельзя. Какое-то время она пыталась не обращать внимания. Звонивший оказался настойчив. Может, что-то произошло? — Кто там? — девочка прислушалась. За дверью царила тишина. — Кто там? — повторила она. Молчание. Наверное, опять хулиганы хулиганят, решила Ира. И тут звонок зазвонил вновь. Девочка попыталась достать до дверного глазка, однако рост не позволял ей этого. Пришлось идти на кухню за табуреткой. Настырный трезвон не прекращался. Ира взгромоздилась на табуретку и припала к глазку. Она ожидала увидеть ухмыляющиеся рожи хулиганов, или темноту в глазке — они могли и закрыть его пальцем. Но увидела лишь пустую площадку. Может, звонок испортился? Девочка решилась-таки открыть дверь, чтобы посмотреть, что творится снаружи. Замок, английский замок, защелка, цепочка. Повернуть ручку. Сердце отчего-то болезненно сжалось — словно в предчувствии. На площадке было пусто. Ира подняла взгляд на звонок и обомлела. Ничего подобного видеть ей прежде не доводилось. Всего доля секунды, в которую она запомнила все — мягкое, гибкое, и в то же время сильное, упругое тело, напоминающее осьминога, как она видела его по телевизору. Глаза-щелки, словно затянутые сеткой. Мощные присоски и когти на жутких щупальцах. И несколько рядов острых клыков в пасти… Всего доля секунды — а потом жуткое нечто, которому даже названия не было, рухнуло на нее сверху.

*** ***

Почти десять суток ему пришлось отлеживаться на ветках старого дерева в куцей рощице среди скоплений нор. Путешествие под днищем телеги оставило ожоги на его коже. Те болели, не хотели заживать. По-хорошему, ему следовало соблюдать покой еще столько же, но голод стал невыносим. Дни напролет под его деревом бегала, галдела беззаботная дичь, а он не мог дотянуться до нее. Глядел сверху, облизывался, но был бессилен. Начал с того, что перебрался внутрь скопления нор в темный отрезок времени, когда двуногие спали и не могли его видеть. Удача улыбнулась ему — на верхнем уровне скопления нашлось место, где никого не было, и куда никто не приходил. Можно было использовать это место как временное лежбище. Он открыл любопытную закономерность: передвигаться по скоплению нор лучше было в темноте, когда двуногие спали; а вот для охоты больше подошло светлое время, когда большинство из них вылезали из берлог и уходили. Он выследил берлогу, в которой жили две взрослые особи и один детеныш. Взрослые иногда оставляли детеныша одного в берлоге. И это оказалось очень удачно… Вернее, могло бы оказаться, если бы он настолько не ослабел. Визг дичи едва не оглушил его. А ведь он всегда убивал с первого удара! Открытие обескуражило настолько, что и вторая попытка добить ее, и третья бесславно провалились. Ему даже не удалось заставить маленькую самочку замолчать. Мало того: она принялась сопротивляться! Он пытался ухватить ее за колотящие по его телу конечности, и с ужасом понимал, насколько стал слабее и медлительнее, чем прежде. Из-за небывалой растерянности он не сразу сообразил, что нужно всего-навсего перекусить горло. Кровь хлынула фонтаном, но она продолжала биться в конвульсиях. Испуганный, сбитый с толку, он второпях беспорядочно отрывал куски плоти, как назло, оказывавшиеся слишком мелкими, чтобы тащить их наверх, в запасы. Он торопливо проглатывал их, давясь, и вновь терзал добычу. Как удачно, что на этой зверушке шкура оказалась куда тоньше, чем обычно оказывалась в это время года на тех, что он ловил на воздухе. Звук сбоку оторвал его от еды. Он обернулся и увидел, как из соседней норы выглядывает старая, тощая самка с тонкой, облезлой шкурой, свисающей рваными лохмотьями. Она вытаращила глаза, точно испугавшись при виде его. Должно быть, она услышала вопли детеныша. Есть ли у этих тварей инстинкт — защищать себе подобных от нападений? Он не знал. По идее, у таких слабых тварей должны быть стадные инстинкты — не зря ведь они живут сообща. Самка издала странный булькающий звук. Он не знал точно, означает ли он страх, угрозу или дружелюбие, а может, это охотничий клич — но в любом случае, возможной схватки следовало избежать. Хоть эта особь и слаба — но он только что едва справился с беспомощным детенышем. Охотник, не глядя, оторвал от добычи конечность и стремительно кинулся прочь, в укрытие. Вдогонку ему несся истошный вопль старой самки.

*** ***

Старое мясо. Жесткое, провонявшее многочисленными болезнями и ядами. Омерзительно. А еще омерзительнее жадность и упоение, с которыми он на это мясо накинулся. Двуногие странной, характерной запоминающейся масти, снова примчались на вонючих телегах и принялись рыскать в коробке-скоплении. Они привели с собой четвероногих, которые рыскали вместе с ними. Это случилось в те же сутки, что он выходил на охоту. Из-за них он не успел ни съесть, ни спрятать даже тот жалкий припас, что удалось захватить. Двуногие словно нарочно выжидали, когда охотник поймает дичь, чтобы отобрать ее, поживиться за его счет. Они отобрали у него то немногое, что ему досталось. Для столь слабых зверей в этой повадке не было ничего удивительного. Но он недоумевал, понимая, что теперь охотятся на него. Это было бессмысленно, и можно было бы усомниться даже в собственном чутье, но абсурдную догадку подтверждало поведение двуногих. Кто-то из них едва не ранил его на расстоянии — ему повезло, что кусок металла, которым в него запустили, лишь слегка оцарапал шкуру. Сила удара была такова, что попади он немного под другим углом — и пробил бы не только кожу, но и внутренности. Зачем двуногим понадобилось так поступать? Он не мог понять смысла их действий. В конце концов, в тот раз им достался порядочный кусок — он оставил больше половины добычи. Зачем же они на него охотились? Разве не понимают, что без него им не за кем будет подъедать? Несколько суток он прятался. Переползал с места на место. Скрывался в щелях, в длинных не то ходах, не то пещерах. Некоторые из них заливались время от времени водой, а то и вовсе малопонятной органикой с примесью ядов. Один раз он едва не очутился в ловушке, когда по длинному узкому тоннелю вдруг полилась горячая вода. Ему пришлось совершить немыслимый рывок, чтобы не получить новых ожогов поверх не успевших зажить старых. Его положение осложнялось тем, что царапина, полученная от куска металла, который в него метнули с невероятной для этих неповоротливых зверей силой, начала гноиться. Нападение двуногих зверей не просто помешало выздоровлению — оно прибавило ему повреждений. И вот он, совсем ослабевший от голода, жадно поедает отвратительное мясо, протухшее, кажется, еще при жизни животного. В отощалой самке нет даже жира — отвратительного старого жира, который он так всегда ненавидел, но которому сейчас был бы рад. Едва ли не с тоской он вспоминал свою последнюю удачную охоту. Ту, в роще, когда ему попалась маленькая самочка с розовой шкуркой и набитым ядами горбом. Иногда он думал, что после той охоты удача отвернулась от него. Он в последнее время часто взывал к богам охоты в безответной мольбе. Странно — никогда не понимал, что такое вера, и молитва, и боги, и зачем молиться им. Может, они за это на него и прогневались? Они гневаются, когда их ни о чем не молят. Это когда-то давным-давно ему объясняли взрослые. В другом месте, там, где он не был один, а было много его сородичей. Он помнил, что там был его родитель. Кормил его, когда он не умел охотиться, и учил добывать пищу. Да. Он объяснял, что боги — интересно, кто это? — могут гневаться. Гневаться — означает, что охота оказывается неудачной, хотя ты вроде все делаешь правильно. И удача уходит, и случаются болезни. Интересно, а двуногие кому-нибудь молятся? Может, у них тоже есть боги? И их боги вредят ему — ведь он здесь один, а двуногих много, и богов у них, значит, должно быть много. Хотя — откуда такие странные мысли? Откуда у слабых, глупых зверей может быть вера и боги, и мольбы к богам? Это слишком сложно. Даже он — охотник — не может до конца постичь это сложное, которое невозможно увидеть. Ожидать же подобного понимания от дичи — значит, переоценивать дичь. И, может быть, даже допускать, что дичь может быть равна кому-либо из расы хищников. Но уж такого совсем не может быть. Он оторвал еще один кусок старого мяса. Да, эти мысли у него от недоедания и усталости. И от ожогов, что никак не могут зажить, потому что он не может найти укрытия, в котором мог бы спокойно отлежаться.

3

Он не стал оставаться в скоплении берлог после того, как съел почти целиком старую самку. Сразу выбрался наружу и отправился в одно из соседних скоплений. К его изумлению, оказалось, что там никто не жил. Вернее, вначале он решил, что там живет чересчур много зверья. В светлый период и значительную часть темного там бесконечно толпились двуногие. Их было невообразимое множество — попав туда в первый раз, он поразился, как они ухитряются жить в такой тесноте. До сих пор подобных нор ему не попадалось. Может, это альтернативная форма совместного проживания? Эти твари довольно многочисленны, не исключено, что их эволюция пошла одновременно несколькими разными путями развития. Зато на короткую часть суток, самую темную, скопление полностью пустело. Когда он в первый раз увидел это, то сильно удивился. На какое-то мгновение даже хотел бежать наружу следом за двуногими — ему показалось, что скоплению грозит какой-то катаклизм, потому твари, толпившиеся там, и бегут. Однако его чутье молчало, и он рискнул остаться, посмотреть, что будет дальше. Напряженное ожидание не принесло ничего. Пустота и тишина. Только изредка попискивали неодушевленные предметы. За тот отрезок времени, что прошел с момента, как лабиринт на громадной площади опустел, он решился лишь переместиться на небольшое расстояние, потому что в его временном укрытии оказалось жутко холодно. Неодушевленные предметы, между которыми он спрятался, отчего-то вырабатывали холод сами собой. Это противоречило всем законам природы, и ему ни разу не приходилось видеть такого, но он не слишком удивился — эти глупые звери порой устраивают противоестественные сооружения, не имеющие ни смысла, ни толку. То ли от безделья этим занимаются, то ли их примитивный мозг так выражает свою, пока еще не осознаваемую на их уровне развития, тягу к эстетике. Весьма извращенные формы эта тяга принимала, как правило, надо заметить. Впрочем — как знать? Возможно, когда-нибудь эти твари эволюционируют настолько, что сумеют перешагнуть нынешние примитивные творения своего несовершенного сознания. Новое укрытие он нашел среди балок верхнего свода сооружения. Оттуда открывался прекрасный вид на громадную площадь, сплошь заставленную перегородками, заложенными всякой мелочевкой. Сути такой планировки он не понял, но подумал, что любопытно будет понаблюдать за жизнедеятельностью двуногих — возможно, он даже сумеет выявить закономерности, управляющие их действиями в этом скоплении. Мясо той старой самки хоть и было не лучшего качества, но его должно хватить на то, чтобы пережить несколько суток, не испытывая голода. Слишком мало, чтобы заживить все повреждения, но все же лучше, чем ничего. В этом скоплении много двуногих, возможно, удастся кого-нибудь из них поймать. Наблюдения за двуногими не принесли ничего, кроме мельтешения в глазах и боли в прилегающих к мозгу мышцах. Они приходили и уходили без всякой цели. Часто они вынимали то, чем были заложены широкие полые перегородки лабиринта, складывали в квадратные металлические сетки и уносили с собой. Самое интересное — после этого их собратья привозили точно такие же предметы, как те, что были унесены только что, и вновь заполняли ими пространство внутри перегородок. Зачем они это делают — он догадаться никак не мог. Повторяющиеся действия, компенсирующие друг друга, не приносящие ни малейших изменений в окружающую среду. Одни строят, другие — тут же разбирают. Абсурд. Бессмыслица. Возможно, дело в том, что приходят каждый раз разные звери. Конечно, все они на одно лицо, но, понаблюдав за ними пару суток, он мог с уверенностью утверждать, что приходящие сюда звери — те, что разбирают построенное их собратьями, — это не одни и те же особи. Попадались порой те, что являлись сюда постоянно. Он их отметил и запомнил. Но большинство явно приходило сюда случайно, чтобы никогда больше не вернуться. Зато строили всегда одни и те же — их он запомнил и даже узнавал. Самое странное — строители никак не реагировали на то, что пришлые разрушают создаваемое ими. Они не пытались им препятствовать, изгонять, и это, как ничто другое, свидетельствовало об их крайне низком уровне интеллекта. Через некоторое время он почувствовал себя лучше, и в темное время, когда лабиринт опустел в очередной раз, решил сделать вылазку вниз и посмотреть на планировку внимательнее. Передвигаясь среди перегородок, он обратил внимание на интересную особенность: каждая перегородка была поделена на несколько горизонтальных ярусов, и эти ярусы были заложены мелкими предметами. При этом предметы различного вида были отсортированы и уложены кучками, в которых находились одинаковые предметы. Сами кучки имели аккуратный вид. Он предположил, что такой способ укладки отражает стремление двуногих к порядку и эстетике. Предметы были самого различного вида: органические бруски и насыпные вещества, сложенные внутрь тонких непрочных яркой ядовитой расцветки оберток; металлические емкости, заполненные, как показала проверка, жидкой либо коллоидной органикой. Емкости из прозрачного вещества силикатного происхождения, и внутри — все та же органика. Органические наполнители имели самое различное происхождение и состав. Никакой системы он, как ни пытался, усмотреть в этом не сумел. Разве только то, что двуногие в качестве строительного материала использовали органику. Кстати, она чем-то напоминала ту, что порой обнаруживалась в их желудках. К сооружениям, излучающим холод, он приближаться опасался, и, как выяснилось, напрасно. Конечно, внутри большинства из них содержалась все та же бесполезная органика, находящаяся в той или иной стадии разложения. Но в нескольких обнаружилось мясо! Разрубленное кусками, тухлое, пропитанное несъедобными веществами, но все же мясо! Вполне пригодное к употреблению в пищу, в случае крайней необходимости. Пожалуй, стоит взять с собой небольшой запас, раз уж спустился. Тратить силы на охоту пока не стоит. Конечно, мало что может сравниться с трупоедством по степени падения, но в этом скоплении двуногие толпятся чересчур громадными стадами. Не в его нынешнем состоянии рисковать столкнуться со значительно превосходящим по численности противником. А выбираться отсюда и искать новое лежбище — опять тратить силы, и кто знает, что попадется в следующий раз? Он, пока сюда-то перебирался, едва не попался в лапы двуногим. Он выбрал кусок, который показался ему не настолько тухлым, как остальные, с внушительным обломком кости. Кости нужны для повышения защитных сил организма и улучшения регенерации. Конечно, не так-то намного этого кусочка и хватит, но он всегда может выбраться в темный период и пополнить запас.

*** ***

В последнее время его мучили неясные предчувствия. Странное ощущение, точно кто-то исподтишка наблюдает за ним. Может, у него появился конкурент? Лет двадцать назад такое уже было. Молодой, самоуверенный, наглый пришелец, вознамерившийся захватить его охотничьи угодья. Возомнивший, будто сумеет выследить и убить его. Он вспомнил, как трещали мышцы наглеца, когда он разрывал их. От этого воспоминания сделалось приятно. Вот только сумеет ли он повторить сделанное однажды? Он стал старше, вдобавок наверняка полученные недавно раны дадут о себе знать. Да и не оправился он до конца после произошедшего с ним в последнее время. Тухлятина, которую бестолковые двуногие использовали не то в качестве строительного материала, не то в качестве украшения, оказалась не слишком-то питательна и полезна. Раны заживали медленно и неохотно, он запаршивел и даже ухитрился подцепить каких-то паразитов, от которых теперь весь чесался. Вдобавок желудок окончательно расстроился, чего не бывало, он уже и не помнил, сколько. Он все же рискнул обшарить ближайшие уголки, чтобы удостовериться, что ни одного разумного существа, кроме него, здесь нет. Даже следов присутствия другого хищника не наблюдалось. Либо тот слишком хорошо маскировался, либо инстинкты его обманывают. Последнее не очень-то удивительно, учитывая его плачевное состояние. На всякий случай он все-таки решил быть настороже. Каждый темный период он теперь посвящал тщательнейшему обследованию территории. Времени на это он тратил даже больше, чем на добычу еды. Впрочем, сколько того времени тратится-то на то, чтобы достать кусок тухлятины из залежей! Всего ничего. И каждый раз, едва последний двуногий покидал территорию скопления, он выбирался и рыскал. Поиски не давали результата, что лишний раз убеждало: инстинкты его обманывают. Или же соперник тоже перемещался по скоплению? Возможно, прячась, а возможно, тоже пытаясь поймать его, застигнуть врасплох? Укрытие он теперь на каждый светлый период выбирал новое: то в щелях под покрывающими стены пластами гладкой коры, то под самым нижним ярусом одной из широких перегородок, придвинутых зачем-то к стене. Один раз он даже попытался спрятаться на стоянке вонючих телег, через которую и проник сюда, но воздух там оказался слишком отравлен ядовитым дымом. Пришлось спешно возвращаться на площадь, где находился лабиринт. В какой-то момент, чтобы не быть замеченным двуногими, ему пришлось свернуть не в ту сторону, и он оказался в сумрачном помещении, занятом одинаковыми большими квадратными предметами, наставленными друг на друга. Двуногих здесь было не слишком много. Они лишь изредка заходили по двое-трое. Вот и сейчас — двое, совсем рядом с ним. Может, стоит рискнуть разжиться свежим мясом? Хотя — намного ли оно окажется лучше, чем та тухлятина, которой он питался? Двуногие, ошивавшиеся здесь, как один, были пропитаны ядовитым дымом и жидкостью, которую он ранее, во время разведки, обнаруживал в большом помещении лабиринта внутри металлических и силикатных емкостей. Пока он раздумывал, его расстроенный желудок вновь напомнил о себе. Кишки свел болезненный спазм, и наружу вырвались газы вперемешку с жидким содержимым. Двуногие, дымившие ядовитыми палочками, насторожились и принялись озираться — должно быть, даже их несовершенного обоняния, испорченного вдыханием токсичного дыма, оказалось достаточно, чтобы почуять его запах. Они загомонили — пока что негромко и направились к месту, где он затаился. Нет, попадаться им на глаза не следует. Он хотел было скользнуть за соседнюю кучу квадратных предметов, но ухитрился поскользнуться на собственных экскрементах, зацепился, и выкатился прямо им под ноги.

4

Вот уж правда — череда неудач. Двуногие замерли — видимо, не ожидали его появления. Не успел он сориентироваться после неожиданного падения, как один из них склонился к нему. Мешкать не следовало. Один точный удар когтя в глаз — и двуногий заваливается прямо на него. Отпрянуть хищник не успел — скользкий пол оказался плохой опорой. Его придавило неподъемной мясной тушей, провонявшей ядом и тухлятиной. Второй шагнул было к нему. Хищник с трудом вытянул прижатое к полу щупальце. Опоздал — двуногий, что-то булькнув, кинулся прочь со всех ног. Незадачливый охотник спешно принялся выбираться из-под добычи, которая совершенно не возбуждала аппетита — даже окажись у него время, он не стал бы есть такое. Да и охотиться на подобную дичь, тратить силы — тоже. За перегородкой слышался топот и гомон стада. Он, тщательно выбирая дорогу, чтобы не свалиться вновь, взобрался на уложенную возле стены кучу. Там, вверху, под самым потолком, находилось отверстие, забранное решеткой. Из него тянуло сквозняком. Это указывало на то, что внутри — довольно длинный тоннель, а не тупик. Значит, через него можно попытаться выбраться наружу. Рывок — решетка поддалась с трудом. Хорошо была прикреплена. Он вполз внутрь, когда внутрь помещения вбежали первые из двуногих. Знакомый грохот — точно с таким же грохотом в него запустили в прошлый раз раскаленным металлическим камнем. Он кожей ощутил, как такие же камни ломают стену вокруг входа в тоннель, выбивая целые куски из нее. Не разбирая дороги, кинулся вперед — подальше от агрессивно настроенных двуногих.

*** ***

Должно быть, предчувствия, что мучили его последнее время, были связаны с двуногими. Видимо, те обнаружили следы его пребывания на своей территории. Возможно, он был не слишком аккуратен во время разведывательных вылазок. А может, они не досчитались тухлого мяса, которое он съел. Странно, что он раньше об этом не подумал. Искал несуществующего конкурента, когда опасность бродила совсем рядом, на расстоянии вытянутого щупальца. Он не сумел распознать ее, пока не столкнулся с ней напрямую. И вот теперь мечется по хитросплетениям узких ходов. Покинуть систему тоннелей он не мог, несмотря на то, что она не была сплошной. Кое-где в стенках тоннелей имелись разрывы, забранные решетками. Однако они выходили на все то же самое огромное центральное помещение, занятое лабиринтом. Там толклись и галдели двуногие, кажется, даже громче, чем обычно. Интересно, ему кажется, или тональность их гомона и впрямь повысилась? Он таки обнаружил ответвление, выводившее на наружную сторону строения, однако выйти оттуда не сумел бы. Там ждали двуногие — причем явно ждали именно его. От них исходили ощущаемые кожей волны агрессии. Решили поохотиться на хищника стадом? Да, расчетливо — целому стаду он противостоять не мог. Стояло несколько вонючих повозок, и подъезжали в большом количестве такие же, гремя, дымя и визжа, так что их слышно было издалека. Переждать? Двуногие не сумеют пролезть в тоннель — их тела слишком громоздки и неповоротливы, как у всех травоядных. А травоядное остается травоядным, даже когда начинает есть мясо. Тем более, что и едят-то они не столько мясо, сколько гнилую падаль. Охотник отодвинулся от спасительного отверстия, перекрытого двуногими. Может, есть еще один выход? Правда, интуиция подсказывала, что ждать его будут и там. Похоже, двуногие хорошо помнят расположение ходов и выходов строения, несмотря на совершенно бестолковую планировку, в которой сложно было бы усмотреть хоть какую-то логику или закономерность. Тревога разливалась мерзким ознобом вдоль мышечной хорды. Кончики щупалец немели. Неужели это страх? Он и не помнил, когда испытывал это чувство в последний раз. Да, в подобный переплет ему, должно быть, и не случалось до сих пор попадать. Опасность в кои-то веки подобралась совсем близко, сделавшись реальной. Кончики щупалец потеряли чувствительность практически полностью, онемение пошло выше. Стоп! Он замер, принюхиваясь. Вот же твари! А он и внимания не обратил — привык, что безмозглые зверюги используют вонючие газы, присутствие которых сразу заметно по резкому запаху. На сей раз они применили отравляющее вещество, запах у которого отсутствовал. Видимо, решили, что он не заметит, или заметит слишком поздно. Он заметался по тоннелю. Отравляющий газ шел с обеих сторон, проникал во все ответвления. Проползая стремительно вдоль отверстия, выходящего на лабиринт, он с изумлением отметил, что огромное помещение совершенно пусто. Двуногие покинули его, хотя снаружи еще было совсем светло. Неужели это из-за него? Они тоже боятся? Неважно. В любом случае это шанс. Он плохо слушающимися конечностями ударил в решетку изо всех сил, выдавливая ее наружу, и вывалился в помещение следом за ее обломками. Удар об пол оказался чувствительным. Голова кружилась. Перед глазами все расплывалось. Щупальца разъезжались на скользком полу. Он бестолково сучил ими в отчаянной попытке сбежать хоть куда-нибудь, но все усилия оставались тщетными. Силы стремительно покидали его, во рту появился мерзкий привкус. Он уронил голову на спутанные щупальца. Гаснущим взором успел заметить, как вздулась на них кожа пузырями — и провалился в черноту.

5

Скользкие гладкие прозрачные силикатные стенки с шести сторон. Ну, не с шести — верхняя отличалась. Металлическая, с множеством мельчайших отверстий. Куб. Он находился в не слишком просторной закупоренной емкости правильной кубической формы. За стенками — довольно большое помещение. Вдоль стен — прямоугольные не то ниши, не то строения внутри строения, чем-то напоминающие давешние перегородки в злосчастном скоплении. На горизонтальных ярусах стояли во множестве предметы, напоминавшие те, что он видел. Правда, форма их казалась не вполне привычной. Еще один лабиринт? Правда, куда менее просторный, чем тот, где он был. И пустой. Кроме того, вокруг оказались расставлены тут и там еще прямоугольные, кубические и цилиндрические емкости, от которых тянулись разноцветные трубки разной толщины, перепутанные между собой. Обратил внимание, что жуткие ожоги на конечностях зажили, не оставив и следа волдырей. Да и чувствовал он себя довольно бодро. Сколько же он пробыл здесь, если все травмы успели зажить? А главное — отчего он все еще жив? Впрочем, мотивы двуногих способны понять разве что сами двуногие. И то — точно этого утверждать нельзя. Эти глупые звери оставили его внутри силикатной емкости, словно надеялись, что она сумеет сдержать его. Ему уже приходилось иметь дело с этим материалом, и он прекрасно помнил, насколько он хрупок. Надо только рассчитать все так, чтобы острые осколки не нанесли ему новых повреждений. Один из углов показался ему наиболее подходящим — с той стороны находился край поверхности, на которой стояла емкость. А сверху свешивались все те же разноцветные трубки. Конечно, они выглядят слишком тонкими, но, чтобы придержаться за них, перебираясь на безопасное место, их прочности должно хватить. Он перебрался на верхнюю стенку, зацепился присосками, примерился и нанес четырьмя щупальцами одновременно мощные удары. На силикатной поверхности не появилось даже крохотной трещинки. Это его удивило. Он нанес еще один удар. Потом еще и еще. Сменил тактику, ударив в очередной раз не в разные точки, а в одну всеми четырьмя конечностями. Бесполезно. Снова и снова. Несколько раз подряд. Сменил позу, подобрался ближе к стенке и попытался выдавить ее, упираясь щупальцами. Попробовал нанести удар, одновременно сохраняя давление на стенку. Несколько раз менял силу и направление ударов. Никакого результата. Он остановился, пытаясь проанализировать ситуацию. Силикатный материал оказался слишком прочным. Настолько, что ему оказалось не под силу нанести хоть какое-то повреждение. Да, несомненно, причина в этом. А не в том, что он, возможно, переоценил собственные силы. Он спустился на пол емкости, и сделал несколько движений. Да, он прекрасно себя чувствует, бодр и полон сил. Отчего же ему не поддается хрупкий материал? Может, он ошибся в его оценке? Сидеть на месте бессмысленно, и он предпринял еще одну попытку разломать прозрачную ловушку. Бесполезно. Осознание собственной беспомощности обескуражило. И что теперь делать? Ясно, что следует покинуть подозрительное обиталище, которое могли построить только двуногие, как можно скорее. Вот только сделать этого он не мог. Оставалось сидеть и ждать. Неизвестно чего. К этому моменту дал знать о себе голод. Он улегся на дно своей силикатной емкости и принялся наблюдать за происходящим снаружи. Ожидание оказалось вознаграждено — спустя какой-то промежуток времени, в течение которого голод успел сделаться нестерпимым, появились двое двуногих необычного ярко-белого окраса. Они принялись копошиться в раскиданных по комнате предметах. Не то что-то искали, не то пытались строить, а может, ломать, но, по всей видимости, безуспешно. При этом они обменивались жестами и, судя по движениям ротовых мышц, звуками. Двуногие вообще склонны издавать большое количество звуков, насколько он успел изучить их. Стенки его ловушки звуков не пропускали, но те двое явно слышали друг друга, судя по тому, что некоторые их действия имели четкую связь с движениями ртов друг друга, даже когда они не могли этих движений видеть. В действиях двуногих, при всей неслаженности и бессвязности, тем не менее ощущалась некая противоестественная и необъяснимая логика. Ему не сразу удалось осознать, что дело в схожести характера их движений. Мелкие, не несущие значительных изменений в окружающую среду, при этом отнимающие у двуногих немало внимания и усилий. Вот один из них подошел к емкости, в которую он был заключен, и постучал отростком верхней конечности по стенке. Та отозвалась глухим стуком. Что это, глупый зверь пытается разломать его ловушку, или пробует ее на прочность? Он замер, против воли затаив дыхание. Ну же, давай, ударь чуть сильнее! Но нет. Двуногий нанес еще несколько слабых бессмысленных ударов и отошел. Что за бестолковое зверье! Ни одного дела до конца довести не могут! А может… может, это оно так пытается общаться? — осенило его. Да нет. Глупости. Эти животные слишком глупы, чтобы предполагать такое. С другой стороны, это — стадные животные, и между собой они общаются. Но ведь межвидовой контакт — это совсем другое. Для такого контакта необходим определенный уровень развития интеллекта. Причем уровень развития нужен не просто для установления контакта, но даже для того, чтобы дойти до мысли о самой возможности общения между представителями различных видов. Нет, здесь должно быть более простое объяснение. Итак. Судя по деструктивному характеру действий двуногих, эти двое — деструкторы. Вроде тех, в большом скоплении, что уносили заполнявшие перегородки лабиринта предметы. Как он успел выяснить, деструкторы в большинстве своем — пришлые, то есть те животные, что не обитают постоянно в скоплении, а лишь приходят время от времени, или же их появления вовсе случайны и единичны. Поскольку эти двое — пришлые, не обитающие здесь постоянно, они вполне могли не знать, кто или что находится в этой емкости. И поначалу двуногий вполне мог не заметить лежащего на полу емкости хищника. Возможно, он принял с первого взгляда его за существо другого вида, или вовсе за неодушевленный предмет. И попытался произвести деструкцию. А, заметив внутри хищника, изменил свои намерения. По всей видимости, инстинкт самосохранения, являясь первичным, возобладал над поведенческой программой деструкции. Да, пожалуй, это — самое логичное объяснение. Тем временем верхняя стенка ожила. От нее протянулось подозрительное щупальце. Оно быстро подобралось к нему и попыталось присосаться к коже. Среагировал он мгновенно — стремительным движением попытался перерубить щупальце когтем. Оно отдернулось — видимо, его реакция не уступала реакции хищника, — и, обойдя его обманным движением, достигло цели. Он рванулся, и понял, что в месте, где щупальце присосалось к нему, ощущает лишь легкое покалывание. Яд? Возможно, паралитический. Он попытался отодрать щупальце — тщетно! Еще один хищник? Или, скорее, паразит. Вот только это паразит обитает в верхней крышке емкости, или сама емкость — и есть паразит? Как бы то ни было — избавиться от омерзительной твари не получалось, несмотря на все усилия. Шкура паразита оказалась чересчур прочной — когти хищника не сумели даже оцарапать ее. Щупальце слегка натягивалось, оттягивая и кожу. Это было неприятно, так что хищнику пришлось оставить попытки. Он беспомощно следил, как чужое щупальце… что оно делало? Этого понять он не мог. Нет, следует выдрать эту мерзость, пусть и с основательным куском собственной плоти. Удивлению хищника не было предела, когда неведомый паразит совсем скоро отцепился от него. Кожа осталась целой — ни прокола, ни еще каких-либо повреждений. Щупальце спряталось в верхней стенке, словно его и не было. Хищник передернулся от омерзения, проводив его взглядом. Чего неведомая тварь от него хотела? А может, это тоже — пленник двуногих? Сидит над верхней стенкой емкости, и не может выбраться? А его этот паразит, получается, изучал в качестве возможного источника пищи? Конечно, он ведь наверняка тоже голоден. Давно ли он здесь? Зачем двуногие собирают их? Он успел обратить внимание, что в других емкостях — в тех, что оказались прозрачными — тоже находились различные животные. Может, двуногие собирают их в качестве предметов для заполнения стенок в лабиринтах? — осенило его. — То есть живые существа служат им строительным материалом. Они и его, хищника, сумели сделать строительным материалом. Невозможно слабые стадные звери, не имеющие интеллекта, используют его, хищника, тело для строительства своих берлог. Голод вновь скрутил внутренности. А ведь, наверно, та органика, которой были заполнены стены лабиринта в том скоплении, где он прожил несколько суток, тоже прежде была живой. Растения и животные, которых двуногие превратили в строительный материал. Ведь ему попадались среди них целые туши давно погибших животных! Закончить мысль он не успел — верхняя стена разверзлась. Он внутренне сжался, приготовившись к очередному появлению паразита, но оттуда свалилось живое животное. Крохотное, четвероногое, с длинным хвостом, белое, с коричневатыми пятнышками на шкурке. Зверушка запищала, учуяв хищника, и попыталась удрать. Но куда она могла деться в такой тесной емкости? Обычно такие звери оказывались чересчур быстрыми для него, и он не пытался даже тратить силы на их поимку — тем более, они были слишком малы, чтобы насытиться ими. Какая удача, что эта зверушка попалась ему! Чтобы изловить ее, ему понадобилось несколько мгновений. И столько же, чтобы проглотить. Как же в ней мало мяса! Крохотный кусочек добычи лишь раздразнил голод. Интересно, откуда она взялась? Неплохо бы еще хоть парочку таких же. Какая досада, что он не может выбраться! Наверное, эта зверушка попала к нему случайно — возможно, убегала от того паразита, что обитает сверху. Не успел он вспомнить неприятного соседа — тот немедленно напомнил о себе. Гибкое, отвратительное, жадное щупальце, от которого некуда деться, как ни уворачивайся. В этот раз еще и не одно — сразу несколько. Они окружили его, загоняя в угол, присасываясь по очереди к коже. Он трепыхался, пытаясь стряхнуть их — бесполезно! Неужели вот сейчас его, хищника, попросту переварят? То, что щупальце на сей раз не одно, подтверждает, что теперь намерения паразита сверху вполне определенны — вряд ли он и дальше станет играть с ним. А может, он нарочно загнал к нему зверушку, чтобы еда насытилась перед тем, как ее съесть? Такое вполне возможно. Он отчаянно задергался, пытаясь отодрать щупальца. Одно удалось оторвать с кусочком собственной кожи — место укуса сразу начало сочиться кровью. Остальные щупальца, точно испугавшись, сразу отдернулись и стремительно втянулись наверх, оставив его зализывать рану. Больше в эти сутки ничего не происходило. Белые двуногие немного побродили по помещению, и в конце концов ушли. Вернулись они лишь когда снова сделалось светло. Что странно — вернулись те же самые, он уже научился немного различать особей их вида между собой. Может, им здесь понравилось? Возможно, в этом помещении они обнаружили большое количество предметов, подходящих для деструкции? Так или иначе, а они вновь продолжили то, что делали накануне. Те же мелкие, не несущие никакого смысла движения, бессмысленные перемещения туда-сюда. Их возвращение, по всей видимости, разбудило паразита, живущего над ним — тот снова полез к нему. В этот раз хищник решил пойти на хитрость. Он не стал пытаться увернуться от щупалец, а ухватил их собственным щупальцем, обвил, собирая в один пучок, и крепко сжал. Те задергались, пытаясь вырваться — впрочем, как-то слабо. Возможно, паразит еще не понял, что тот, кого он счел своей едой, — хищник? Щупальца паразита оказались снабжены присосками на концах, правда, хищнику показалось, что ткани присосок — неживые. Да и не было похоже, что сами щупальца состоят из обычной для всех живых существ плоти. Они, скорее, походили на порождение неживой материи. Но ведь подобного быть не может? Разве умеет неживая материя двигаться? Разве она ест? Неужели и этот паразит — творение двуногих, вроде тех странных громадных емкостей, которые излучали холод в давешнем скоплении-лабиринте? Присоски схлопнулись, мешая разглядеть, что у них внутри, однако хищник без труда проник когтем между сжавшихся складок одной из присосок, и осторожно попытался выворотить то, что там находилось. К его удивлению, изнутри удалось извлечь странное переплетение металлических волосинок разной толщины, вперемешку с волокнами неживой материи. Довольно странное строение для животного. Может, это растение? Он попробовал мягкие ткани — те оказались совершенно несъедобными. Их вообще оказалось довольно сложно прогрызть зубами. Язык защипало — похоже, присоска выделяла яд. Он поспешно выплюнул добычу. Жаль. Он рассчитывал, что сумеет поесть. Однако этот паразит оказался слишком ядовит. Можно, конечно, попытаться извлечь ядовитые железы. Но чутье подсказывало, что возиться бесполезно. Это существо сплошь состоит из точно таких же волокон, что и те, которые он только что попробовал. А это значит — едва ли он сумеет хотя бы пережевать его ткани, не то, что переварить. Да и едва ли в нем есть хоть что-то питательное.

6

Занятый изучением щупальца соседа, он не сразу заметил, как оба двуногих подобрались совсем близко к его обиталищу, и пристально на него уставились. Ну, и чего им надо? Должно быть, это инстинкт — приходить, когда охотится хищник, и подбирать за ним объедки. Что ж, в этот раз он может отдать им всю добычу целиком. Правда, едва ли они сумеют съесть ее. Вот ведь странность — двуногие сами поймали его; паразита, щупальца которого он сейчас сжимает, тоже поймали они. Так какой же им прок с того, что он, хищник, поймает их добычу еще раз? Или инстинкт подбирания чужой добычи настолько силен в них, что их тянет непременно доесть за другими? Внезапно из верхней стенки показались еще несколько щупалец. Паразит намеревался бороться за жизнь до последнего. Новые щупальца разбежались в разные стороны, стоило хищнику потянуться к ним — паразит быстро учился, и не собирался повторять ошибок. Щупальца кружили рядом, не позволяя захватить их целым пучком, как это произошло с четырьмя первыми. Тогда он решил отловить их по одному. Сложность заключалась в том, что, пока он гонялся за одним из щупалец, остальные заходили с другой стороны и пытались присосаться к коже. Собственная беспомощность злила. Один из двуногих, потеряв к нему интерес, отошел от емкости, снова занявшись привычным делом. Зато второй прямо-таки приник к прозрачной поверхности с той стороны. Это могло бы являть невыносимо дразнящее своей недосягаемостью зрелище для голодного хищника, если бы он не был занят юркой, настырной тварью. К его коже успели присосаться целых три щупальца. Он решительно отодрал одно — и зашипел от боли. Новая рана! Эта тварь выдрала ему целый клочок кожи. Двуногий не отрываясь, следил за борьбой, отростками верхней конечности теребя при этом какой-то предмет, лежащий перед ним. Взгляд бегал с емкости, где сцепились двое хищников, на предмет. Видимо, инстинкт подбирания чужой добычи столкнулся с поведенческой программой деструкции, и сейчас двуногий пытался осуществить сразу оба стремления. Это хищник отмечал мимоходом, пытаясь отбиться от настырных щупалец. Он и не заметил, когда их стало больше. Еще два из вновь появившихся он поймал, и теперь сжимал шесть настойчиво дергающихся конечностей. Одно оторвал с куском собственной кожи, и оно безжизненно висело. Еще два оставались, присосавшись к нему, а четыре кружили вокруг, дразня и не позволяя себя поймать. Сколько же конечностей у этой твари?! Хищник изловчился и ухватил еще одно щупальце. В этот же момент второе присосалось к основанию его черепа, там, где мышечная хорда переходила в твердые хрящи, защищающие мозг. Бессильная ярость всколыхнулась внутри — паразит нашел уязвимое место. Оторвать щупальце оттуда будет не так-то просто: можно повредить нервные волокна перемычки, а это уничтожит его жизнеспособность. Впрочем, отрывать присосавшиеся щупальца пока рано — следует сначала изловить те, что кружат рядом. Он напряженно следил за обоими сразу боковым зрением. Как бы поймать их оба одновременно, не промахнувшись? Координация при попытке преследовать больше одной цели одновременно катастрофически снижается. Так, собраться для броска… Получилось! Он перехватил оба пойманные только что щупальца, и присоединил их к тем, что уже держал. Теперь — самое сложное и противное. Оторвать те, что сумели присосаться. Он ухватился за то, что присосалось к основанию черепа — от него следовало избавиться в первую очередь, пока оно не вгрызлось слишком глубоко. В этот самый момент щупальца отвалились сами и втянулись наверх. Те, что он держал, принялись вырываться, и он инстинктивно вцепился в них крепче. Щупальца побились немного в его хватке, и обмякли. Что это могло значить — хитрость, чтобы усыпить его бдительность, или паразит, насосавшись крови, впал в спячку? Осмотрев места укусов, хищник обнаружил, что, как и накануне, повреждений не осталось. Даже там, где щупальце присосалось в первую очередь. Сверху раздался шорох — хищник подобрался. В раскрывшееся отверстие упала зверушка, точь-в-точь такая же, как та, которой он подкрепился накануне. Потом еще одна, и еще. Хищник рванулся было вверх, надеясь выскользнуть наружу — но отверстие захлопнулось. Он принялся гоняться за животными. Зажатые в щупальце конечности паразита мешали, но ему удалось-таки поесть. Когда он ухватил последнюю зверушку, сверху свалились еще две. И снова он не успел добраться до отверстия. Зато второпях упустил паразита, и все пойманные им конечности исчезли внутри верхней стенки. Досада охватила его. Последних двух животных он доел без аппетита, просто потому что не знал, когда еще выпадет возможность поесть.

*** ***

Любопытная особенность — паразит оживал лишь в присутствии двуногих. Спустя некоторое время после их появления. Случайность ли это — возможно, время его активности совпадало с временем активности двуногих, или же их деятельность была взаимосвязана, он понять не мог. Паразит оживал, нападал, потом уползал к себе в нору. После этого сверху начинала сыпаться еда. Одни и те же мелкие звери. Потом паразит нападал снова — может, рассчитывал, что насытившийся хищник сделается менее поворотливым? Хищника удивляло то, что агрессивная тварь сверху не ела зверей, что находились в ее досягаемости. Хищнику удалось расковырять еще одно щупальце паразита — после того, как-то присосалось к нему. Щупальце выдрало очередной кусок кожи, но, как ни странно, из развороченного щупальца не текло крови. Обычно паразиты, присасывающиеся к живой плоти, сразу начинали всасывать кровь жертвы. Присоска пробыла на коже довольно долго, так что паразит должен был выпить порядочное ее количество. Тем не менее, этого не произошло. Хищник, пытаясь добраться до разгадки, расковырял полностью присоску, стараясь дотрагиваться только когтями. Яд пощипывал кожу, когда он ненароком касался волокон, но, очевидно, был слишком слаб. Вероятно, годился лишь для мелких животных. Получалось, что хищник попросту не годился в пищу паразиту, как и наоборот. Возможно, паразит не понимает, что здесь — в единственном месте, до которого он, по всей видимости, способен дотянуться, — находится одно и то же существо. А может, проверяет, рассчитывая, что в какой-то момент сумеет найти подходящую добычу. Рассудив таким образом, хищник решил не обращать внимания на остальные щупальца, кружащие вокруг или присосавшиеся к коже, а более подробно рассмотреть пойманное. Когти тупились о жесткие вязкие волокна, но он, изрезав присоску на тонкие полоски, продолжил полосовать щупальце дальше. Внутри, кроме знакомых тянущихся волокон, оказались тонкие металлические. Яд продолжал пощипывать кожу, из чего хищник заключил, что ядовитые железы располагались не только в самой присоске, но и тянулись через все щупальце. Странное строение. Хотя — этот паразит вообще странное существо. И боли, по всей видимости, не ощущает. Хищник распустил щупальце на волокна на всю досягаемую длину, и попытался вытащить его из верхней стенки емкости. Паразит спешно втянул остальные щупальца. Видимо, наконец-то по-настоящему испугался. Может, теперь перестанет залезать к нему. Хищник азартно расслаивал добычу. Та жалила, когда он дотрагивался до нее. С каждым разом все сильнее. Изредка расслоенное щупальце потрескивало и слегка искрило. Никогда прежде не доводилось видеть такого яда. Увлеченный исследованием, он не обратил внимания на суету, поднятую двуногими. Существа за прозрачной стенкой метались, беспорядочно теребили какие-то предметы, время от времени подскакивали к его емкости и снова принимались суетиться. Хищник просунул коготь внутрь щупальца, там, где оно уходило в верхнюю стенку. Провернул, ощущая сопротивление — волокна были хоть и мягкими, но тугими и неподатливыми. Крохотные вспыхивающие точечки заплясали, треща, вокруг погрузившейся в чужую плоть конечности. От кончика щупальца прошла по телу резкая волна боли. Зрение резко помутнело. Собственное тело отказалось повиноваться. Хищник ощутил, как его отбросило на нижнюю стенку. Собственные конечности безвольно свалились рядом. Вокруг сделалось темно — совсем как тогда, когда он вдохнул яда перед тем, как очутиться внутри емкости. Он попытался дернуться — бесполезно. Сознание погасло.

7

Дышать непривычно трудно. Тяжело. Глаза не открываются. Словно склеились. Странное ощущение. Сознание неповоротливо, точно угодило в ту же липкую паутину, что и глаза. И конечности. Не слушаются. Не получается понять, что случилось и где он. Не удается вспомнить, что произошло. Пробует пошевелиться. Тщетно. Страх уже должен бы охватить его, пробирая колючими мурашками до кончиков когтей. Но страх молчит. Сердца бьются медленно и неохотно. Сил нет, но мышцы стягивает слабое, навязчивое напряжение. Тянущее. Противно. Чуть заметная мерзкая ломота вдоль мышечной хорды. Вдохнуть глубже не получается. Не имея возможности пошевелиться, он пытается изучить собственные ощущения. Зря. От этого делается совсем мерзко. Накатывает дурнота. Мышцы напрягаются помимо воли, их сводит судорогой. Воздух со свистом вырывается из дыхательных щелей. Он слышит этот свист, и чужое попискивание. Кто-то пищит. Однообразно, на одном тоне, равномерно. Можно было бы подумать, что пищит зверек — один из тех, что служили ему пищей в последнее время. Но их звук отчетливо передавал эмоции и состояние. Страх. Тщетное стремление убежать. А этот… Монотонный, ничего не передает. Попискивание вонзает неосязаемые когти в слуховые мембраны, заставляет снова выгнуться в судороге. Движение воздуха холодит кожу сбоку. Голоса. Производят звуки. Аритмичные. Голоса двуногих — их звуки отличались от звуков любых других животных. Двуногие. Он их слышит. Когда сидел в емкости, не слышал. Сейчас слышит. Он снаружи? Не получается пошевелиться. Неожиданно сознает. Вокруг каждого щупальца смыкается плотное холодящее кольцо. Держит. Он дергает несколькими конечностями. Ощущает, как натягиваются мышцы, как впивается холодный твердый материал в кожу. Под туловищем опоры не ощущается. Вот почему так сводит мышцы. Они напряжены, удерживают тело в неподвижном, неудобном положении. Под нижней частью черепа холодное и твердое. Совсем крохотная опора из того же материала, что и удерживающие его конечности кольца. От мышечной хорды ломота переходит к основанию черепа и медленно ползет, охватывая и его. Как щупальца паразита. Воспоминание яркое. Он видит мысленно, как вонзается его коготь в отверстие верхней стенки емкости, в которое уходит щупальце паразита, видит яркие вспыхивающие бегущие по располосованным волокнам точечки, чувствует, как передергивает его всего, когда боль от яда проходит от когтя через все тело. Яд светился? Еще одна попытка вырваться — такая же безуспешная, как и предыдущая. Снова — и опять бесполезно. Остается только висеть беспомощно на холодных захватах, удерживающих конечности растянутыми. Голова гудит. Мышцы ломит. Время тянется медленно.

*** ***

Спустя долгое-долгое время он сумел приоткрыть глаза. Мутная пелена мешала сфокусировать взгляд. Все вокруг плыло и размазывалось. Хищник увидел два вытянутых щупальца. Неестественно-бледных, с просвечивающими мелкими сосудами. Щупальца охватывали кольца темного материала, напоминавшие давешнего паразита. Может, это он сумел парализовать его ядом и схватить? Почему не ест? Хотя — двуногие вот тоже не стали его есть. Остальных своих конечностей он почему-то не видел. Только две. Когти казались тусклыми и безжизненными. Он попробовал шевельнуть ими, но кончики щупалец занемели и слушались плохо. За когтями просвечивали беспорядочно мерцающие огни. Много-много светящихся точечек, таких же, как те, что сыпались с расслоенного щупальца паразита. Только разноцветные и их было очень много. В поле зрения появился двуногий белого окраса. Не переставая что-то воркотать, подошел к ящикам с огнями, принялся теребить мелкие выступы на них. Хищник затаил дыхание — вот-вот двуногий деструктор сломает ловушку, поймавшую его! Однако тот не стал доламывать — вместо этого он развернулся и подошел совсем близко к хищнику. Он потянул воздух дыхательными щелями. Не ощущалось ни запаха агрессии, ни запаха страха. Двуногий был совершенно спокоен — точно не видел хищника. Хотя он не мог его не видеть! Вот он остановился, приблизил морду совсем близко к глазам пойманного охотника. Заворкотал с новой энергией. Коротким отростком верхней конечности щелкнул по когтю пойманного хищника. Что это — он демонстрирует превосходство? Как это обычно происходит в периоды спаривания примитивных существ во время боев за лучшие пары? Но даже примитивное создание должно понимать, что они принадлежат к разным видам! Неужели их мозг настолько малоразвит? Или это он чего-то не понимает, не знает о них? Двуногий тем временем исчез из поля зрения. Хищник неожиданно осознал, что обзор куда меньше, чем должен быть. Вот что вызывало смутный дискомфорт, когда он пытался оглядеться! Не сразу он понял, что видит окружающее одним глазом. Во втором глазу, который ничего не видел, ощущалась слабая боль и жжение. Он не сразу заметил, потому что неудобство и тяжесть в теле отвлекали его внимание. Попытался моргнуть. Он ощущал движение века, чувствовал, как усиливается жжение и добавляется резь, когда веко прикрывает глаз, но ничего не видел. Попробовал приоткрыть рот и шевельнуть языком. Это оказалось сложнее, чем он рассчитывал. Во рту пересохло, язык не ворочался. Ощущение было, словно он хлебнул по ошибке какой-то ядовитой жидкости — такое было давным-давно, лишь раз, но он хорошо запомнил. Но не мог же он наглотаться яда. Если только… яд как-то оказался у него во рту, когда он не ощущал себя? Возможно, двуногие, перенося его, пролили яд, или намеренно окунули его туда? От них всего можно ожидать. Он шевельнул языком еще раз. И еще. Тот повиновался с трудом. Разлепил ссохшийся рот. Плохо, слюны мало. Но ничего другого не остается. С натугой потянул язык к поврежденному глазу и осторожно коснулся краешка. Вроде цел. Язык онемевший. Плохо. Очень медленно, чтобы не повредить ненароком глаз сильнее, он протянул язык дальше и тихонько, едва дотрагиваясь, провел по фасеточной поверхности. На языке остался противный тухловатый привкус. То ли глаз повредило, то ли это — привкус, оставшийся после пребывания без сознания — не разобрать. Но слюны стало чуточку больше. Он, так же осторожно, провел по глазу второй раз. Потом еще — чуть плотнее прижимая язык. Привкус стал сильнее. Все-таки глаз. Покрыт мягкой, шероховатой, скатывающейся мелкими комьями пленкой с привкусом гнилого мяса. Жжение в глазу усилилось. Может, если убрать языком пленку и зализать его, зрение еще вернется? Он всегда так восстанавливал кожу после ран. Глаза тоже — правда, серьезных повреждений глаз у него прежде не случалось — так, несколько раз появлялась какая-то зараза, которая быстро проходила. Он прижал кончик языка к глазу и слегка надавил. Поводил из стороны в стороны мелкими колебательными движениями. Пленка чуть сдвинулась с места. Жжение вдруг сделалось невыносимым. Может быть, ожог? Ожоги на коже он видел, когда обжигался несколько раз. Там кожа тоже отслаивается. Правда, обычно это происходит спустя некоторое время… Тогда лучше зализать сверху, и оставить ожоговую пленку на месте — иначе зараза попадет на незащищенную открытую рану, будет нарыв и гной. Слюны еще прибавилось. Это хорошо. Он принялся короткими движениями смачивать пораженный глаз слюной. Сбоку послышались голоса двуногих. Они возбужденно загалдлели, сгрудившись вокруг него. И чего им нужно? Почуяли запах раненого? Остаточные хищнические инстинкты, проявляющиеся иногда у падальщиков? Он сосредоточился на движениях собственного языка. Конечно, собравшиеся большим стадом двуногие — серьезная угроза, но поделать с ней он сейчас ничего не мог. Зато мог сделать то, что от него зависело, чтобы вернуть себе способность видеть. Хотя бы попытаться. Это — единственное, что в его силах предпринять в борьбе за выживание.

*** ***

Проснувшись, не сразу понял, что с ним. Попытался дернуться — и лишь тогда воспоминания вернулись. Он по-прежнему неподвижен и подвешен в воздухе. Захваты все так же держат конечности. Открыл глаза. Один глаз видел хорошо — зрение удалось сфокусировать почти мгновенно. Во втором — ни проблеска. Дотянулся языком. Потрогал. Вкус и запах тухлятины. Вновь принялся вылизывать — ничего другого не оставалось. Должно быть, он не заметил, как заснул, после того, как зализал поврежденный глаз в первый раз — видимо, усилия, которые пришлось приложить, утомили его. Сейчас он чувствовал себя гораздо лучше, хоть и продолжал висеть в неудобном положении, лишенный подвижности. Сил стало больше, вернулось желание двигаться. Сухость и мерзкий привкус исчезли изо рта. Закончив с глазом, он решил осмотреться. Огни остались на месте. Однообразный писк тоже. Захваты все так же держали его конечности. Разве что те перестали быть настолько бледными, как в первый раз. Впервые за долгое время напомнил о себе голод. В один момент он сделался совершенно невыносимым, как бывает обычно, когда начинает проходить долгая тяжелая болезнь. Хищник огляделся. Он понимал, что беспомощен, и даже если добыча попадет в поле зрения — поймать ее он не в состоянии. Но инстинкты не обмануть. Добыча не показывалась, зато он заметил тонкие полупрозрачные трубки, тянущиеся к его телу. Трубки оканчивались тончайшими когтями, вонзавшимися в кожу, прямо над сосудами. Он инстинктивно дернулся — как сразу не обратил внимания! От страха напряглись все мышцы. Слух и зрение моментально обострились. Странные не то клыки, не то когти принадлежали неподвижному вытянутому существу. Туловище его поблескивало холодным неестественным блеском. Вверху у существа находилось прозрачное туловище в форме нескольких пузырей, наполненных жидкостью. Существо не шевелилось и не издавало звуков. Жидкость внутри сегментов туловища иногда пузырилась. По трубкам тоже струилась жидкость. Оно впрыскивает яд? И захваты держат крепко — не вырваться. Хищник напряг мышцы оснований конечностей, стараясь соскользнуть с длинных когтей. Кожа натянулась, в местах проколов появилось острое жжение. Когти с трудом, но немного выскользнули из его тела. Он изогнулся, до предела напрягая и растягивая мышцы — внутри туловища неведомой твари забулькало, жидкость в трубках окрасилась буроватым. Примчался откуда-то двуногий с белым окрасом, судя по звукам — крайне недовольный. Хищника его действия ошарашили — он начал по одному вытягивать когти неподвижной зверюги и втыкать их заново. Особенно напугало то, что когти он втыкал прямиком в кровеносные сосуды. К каждому вонзенному когтю прикладывал кусочек клейкого материала, тут же пристававшего к коже. Подтянул что-то в захватах, так что щупальца оттянуло сильнее. Что это — двуногий падальщик кормит одного хищника другим хищником?! В сегментах туловища неподвижной зверюги вновь забулькало. По щупальцу разлилась тяжесть, его свело судорогой. То ли действие яда, то ли — результат чрезмерного напряжения. Он попытался напрячь мышцы — острая пронизывающая боль. Ни онемения, ни паралича в конечности, куда впрыскивался яд, он не ощущал — и это могло означать, что неведомая тварь впрыскивает не яд, а пищеварительный сок, смешанный с обезболивающим ядом. Он знал тварей, которые вырабатывали вещества, которые мешали жертве чувствовать боль, и тем самым усыпляли ее бдительность. Это значит, тварь его сейчас переваривает заживо, а он не ощущает этого! Попробовал сокращать щупальце мелкими резкими движениями. Если долго не задерживать напряжение в мышцах — боль можно обмануть. Может, это помогло бы, если бы когти просто втыкались в кожу — как было сначала. Но теперь их держали клейкие кусочки, и они оставались неподвижными. Отчаявшись, принялся дергать сильнее, преодолевая боль. Когти понемногу принялись поддаваться. Он забыл о двуногом, что остался рядом. Стоило добиться того, что когти сдвинулись немного с места — тот снова возник в поле зрения, забормотал, принялся приматывать когти длинными белыми полосками, обматывая их вокруг щупальца множество раз. Понимая, что кровь разносит пищеварительный сок по всему телу, хищник сделал единственное, что оставалось в его силах — вгрызся клыками в собственное щупальце. Сквозь красную пленку боли и ужаса крики двуногих едва доносились. Хищник не видел, как они ошалело мечутся вокруг него. Настырно грыз, ощущая вкус крови и собственного мяса, смутно чувствуя, как провисает тело оттого, что рвутся мышцы оттянутой захватом конечности.

8

Дышать трудно. Глаза не открываются, словно склеились. Сознание неповоротливо, точно угодило липкую паутину. Он пробует пошевелиться — тщетно. Воспоминания возвращаются обрывками. Неподвижная блестящая тварь. Когти. Двуногий. Булькающая жидкость внутри прозрачных сегментов тела. Страх. Вкус собственного мяса. И крови. Оглушающий ужас. Безнадежность. Боль. Боль есть и сейчас. Тянущая, рвущая, гложущая — в основании щупальца, которое он пытался отгрызть. Ноющая, тупая, муторная — во всем остальном теле. Жгучая — в кончиках и у оснований нескольких щупалец — в отдельных точках. Во рту сухо и противно. Язык распух так, что дышать тяжело. Оставшийся целым глаз никак не разлипается. Холодно. Он дергается — безуспешно. Стук сердец делается быстрым, несинхронным, рваным, срывающимся. Голоса двуногих. Звуки. Прикосновения. Тело занемевшее — он едва ощущает, как до него дотрагиваются. Зато внутри боль нарастает. Она стягивается к одной точке под головой, к одному из щупалец, делаясь невыносимой, заглушая любые мысли и воспоминания. От щупальца, которое он грыз в бесплодной, самоубийственной попытке вырваться из ловушки, остался жалкий огрызок. И сейчас он ощущает каждое волокно, каждый обрыв этого огрызка. Он горит и сочится болью, мешая сосредоточиться, выбраться из вязкого полусознательного мрака. Сквозь завесу изматывающей боли доносится непривычный звук — тихий дробный цокот. Он пронизывает насквозь, пробирает дрожью, хотя едва слышен. Спустя бесконечность удается понять, что это стучат его когти о твердую поверхность, на которой он распростерт. Сквозь цокот доносится и знакомый однообразный писк. Разлепив наконец единственный глаз, хищник обнаруживает, что и мерцающие огни, и неподвижная зверюга с когтями остались на месте. Переменился разве что угол обзора. Сейчас он находится где-то сбоку от прежнего места. Вырваться не получается — он и шевельнуться-то толком не может. Все, что ему остается — это ждать, когда его переварят заживо.

*** ***

Время тянулось медленно. В сегментах туловища зверя изредка булькало. Вокруг ничего не менялось. Единственное, что претерпело изменения — его самочувствие. Глаз удалось открыть и даже слизать с него заволакивавшую пленку, от которой все расплывалось. Второй глаз он тоже вылизал заодно. Правда, там ничего не изменилось. Разве что привкус тухлятины стал сильнее. Дышать стало легче. Сердцебиение понемногу выровнялось. Восприятие и сознание прояснились. Боль осталась. С трудом удалось разглядеть, что от щупальца остался жалкий огрызок — почему-то завернутый чем-то белым. Зажимов на теле стало гораздо больше, чем было — поэтому он даже дернуться не мог. Зато опора под телом сделалась куда обширнее — это сняло невыносимое напряжение с мышц. Откуда такая четкость сознания? Не иначе, организм под действием яда задействует последние ресурсы. Вот только это бесполезно. Осознание близкой, неизбежной смерти сделалось отчетливым. Ужас и отчаяние отступили перед этой ясностью, не оставляющей ни выбора, ни возможности сопротивляться. Неожиданная вибрация, пронзившая все тело, заставила испуганно дернуться. Не сразу удалось понять, что это не судороги собственного тела, а опора под ним задрожала. Через какое-то время дрожь прекратилась. В кончиках щупалец появилось легкое покалывание — видимо, они успели затечь от неподвижности. А от дрожи в опоре кровообращение усилилось.

*** ***

Опора вибрировала примерно через равные промежутки времени, насколько он мог судить. Была ли это случайность, или же кто-то устроил так специально, чтобы жертва неведомой твари оставалась живой и свежей до самого конца — хищник затруднялся определить. Так же, как и то, что вызывало ее дрожь. Ожидание казалось бесконечным. Отчаяние то вспыхивало, заставляя сердца безумно колотиться, а тело — корчиться в тщетных попытках вырваться, то притихало, сменяясь неподвижностью и скукой. Вспышки отчаяния с каждым разом делались реже и короче. Осознание скорой гибели постепенно заполняло сознание, проникая в каждую клетку тела. Вдоль мышечной хорды временами разливался то леденящий холод, то обжигающий жар. Хищник никак не мог повлиять на процессы, что проходили сейчас внутри его тела — да и не стремился. Он чувствовал, как жизнь, стремление к ней, утекают из него внутрь того, что стремительно зрело сейчас, прикрепленное к его мышечной хорде. Оно всегда было с ним, но дало о себе знать лишь сейчас. До времени оно оставалось незаметным, не напоминая о своем присутствии, теперь же время пришло. Каждое живое существо обязано сохранить себя во что бы то ни стало. И когда не остается возможности выжить самому, оно обязано передать свою жизнь потомству, чтобы продолжить существовать в нем. Осознание неизбежной близящейся гибели запустило работу желез, которые оплодотворили крохотные спрятанные во внутренних складках мышечной хорды зародыши. Хищник не знал, выживут ли его яйца в скоплении двуногих, не переварит ли их пожирающая его сейчас тварь. Но это и неважно. Хотя бы одно из выводка должно выжить. Хищная тварь с когтями слишком медленно ест — времени должно оказаться достаточно. Дыхание выровнялось. Сердца бились сильно и размеренно. Происходящее снаружи перестало тревожить, сделавшись неважным. Двуногие появлялись время от времени, бродили кругом, галдя и обмениваясь звуковыми сигналами. Писк то смолкал, то делался громче. Двуногие притащили новых неведомых тварей, от которых протянули к нему отростки. Пытались скормить им его быстрее, раз одна не справлялась? А может, эти твари не живые, а представляют собой что-то вроде тех сооружений в огромном скоплении, которые выделяли холод? Только эти выделяют отраву. Зачем это двуногим — предположить трудно. Им свойственно создавать странное и бесполезное. Временами хищник ощущал, как поступающий яд воздействует на процессы в его теле, нарушая баланс внутри тела. Это не имело значения. Все ресурсы уходили сейчас на вызревание яиц. И они созреют — даже если он погибнет. Это хищник знал точно. На достигнутом этапе яйца вполне способны дозреть даже внутри мертвого тела. Потому он мог позволить себе отвлеченные размышления, чтобы отвлечься от окружающего. Голод отступил, обездвиженное тело наполнила легкость. Это отключились инстинкты выживания, — понял он. Для высокоразвитых существ подобное становилось возможным — их умственное усилие было способно подавить естественные реакции тела. Для животных с низким развитием интеллекта подобное было немыслимо. Он же мог сейчас не тратить ресурсы организма на бессмысленные попытки вырваться из безвыходного положения. Оставшееся ему время он мог посвятить неторопливым раздумьям о том, что не имело значения для выживания или пользы в текущий момент. И он раздумывал. Вспоминал о прошлом. Родителя, сородичей, место, где появился на свет. Вспоминал, как родитель учил его охотиться. Как впервые с несколькими такими же, как сам, молодыми охотниками отправился на первую охоту вместе с взрослым хищником. Последнее было устоявшейся традицией — взрослый охотник уводил с собой на промысел молодых, чтобы научить собственным примером. Важно в таких случаях было, что взрослый — это не родитель кого-то из молодняка. Вспоминал о том, как ему сначала родитель, а потом другие взрослые объясняли, что такое — боги, и как к ним обращаться. Отчего-то этой теме, которая всегда крайне мало его интересовала, взрослые относились с непонятным трепетом, точно к чему-то важному. Они неустанно повторяли наставления о богах, хотя он так и не сумел толком понять, что они есть такое. Боги — это невидимые, неосязаемые существа, неизмеримо могущественные. Они питаются не мясом, в отличие от хищников, а эманациями тел, и взамен способствуют процветанию и благополучию, удаче и здоровью тех, кто обильно кормит их эманациями. Что такое эманации — хищник понимал не больше, чем что такое — боги. Родитель объяснял ему, что эманации — это сродни испарениям, только незаметные и необоняемые. Вкупе получалось, что боги — это существа, которые настолько же сильнее хищников, насколько хищники сильнее дичи. И, как хищники питались дичью, боги питались хищниками. Только им не нужно было охотиться и умертвлять добычу: добыча — то есть хищники — должна была добровольно отдавать часть своих тел за помощь в охоте и других делах. Незаметную и не имеющую решающего значения для выживания часть. Любопытно, чем объяснить поворот в его жизни, который привел к гибели на середине жизненного цикла? Тем, что он крайне редко и небрежно выполнял то, что взрослые называли долгом по отношению к богам, или тем, что он очутился вдали от тех мест, где обитали его сородичи, а значит, и их боги? В самом деле, какая польза могучему существу покидать место постоянного обитания ради одного-единственного сородича своей добычи? Да и сумел ли бы он один прокормить целого бога? Хватило бы на это ресурсов у единственного в округе хищника? Да, когда-то здесь он жил не один, их было несколько. Но он остался последним из всех. Даже если какой-нибудь бог и отправился вслед за ними, он мог и уйти, когда большая часть поселившейся здесь пищи вымерла по разным причинам. А может, они и вымерли оттого, что богов с ними не было? Или же боги теряют силы на территории, где нет их сородичей? Немного жаль, что нет возможности получить ответы на эти вопросы: боги невидимы, бестелесны и не подают знаков своего присутствия, так что о том, есть они рядом или нет, и что с ними, и какие у них мысли, чувства и намерения, можно лишь догадываться. А может, здесь, в местах исконного обитания двуногих, где хищники — пришельцы, есть свои боги, привыкшие питаться эманациями двуногих? И они, хищники, посягнули на их добычу? Сами не зная об этом, поскольку не могли видеть знаков присутствия бестелесных существ. Тогда любопытно — отказались ли боги хищников следовать за самовольным молодняком, или же кто-то из них пошел с ними, но здесь был побежден богами двуногих? Понятно, что боги двуногих должны быть настолько же слабее богов хищников, насколько сами двуногие слабее хищников. Но слабейшие могли победить численным превосходством — так же, как недавно двуногие победили его самого. Странно, что богам двуногих появилось какое-то дело до единственного хищника. В конце концов, двуногих много, не мог он в одиночку значительно уменьшить их поголовье. Да и вместе с сородичами им это было бы не по силам. Возможно, боги двуногих опасались, что несколько хищников размножатся и станут представлять угрозу? А может, они действовали инстинктивно, просто охраняя территорию от чужаков. Ведь боги подобны своей пище — это он тоже запомнил из рассказов взрослых. Значит, боги двуногих не должны быть не только сильнее, но и умнее своей пищи. Странно, что перед смертью он думает именно о богах. О тех самых, о которых вспоминал изредка. Тем более странно, что он задумался не о богах своей расы, а о богах двуногих. Он даже не знает наверняка, существуют ли они. Может, боги есть только у высокоразвитых существ? Хотя — взрослые никогда не говорили ему, что это обязательно. Но они вообще никогда не говорили ему, что боги есть у каких-то других рас, кроме их собственной. Наверное, это яд разрушает мозг, заставляя его выдавать странные фантазии. А может, так действует близость смерти. Хищник вспомнил последнюю удачную охоту. Прохлада межсезонья, запах воздуха. Ощущение силы в теле. Острое сожаление о том, что не удастся больше почувствовать подобное, захлестнула его. Хотя бы раз вдохнуть свежий воздух, стремительно и бесшумно пронестись по ветвям над землей, ощутить трепет только что убитой дичи и вкус свежей крови… Вместо этого он ощутил непривычную тяжесть в теле.

9

Сознание точно вернулось из далекого путешествия в умирающую плоть. Он с удивлением осознал собственное чуть затрудненное дыхание, кровоток в сосудах, ровное биение сердец, оставшуюся нудную боль в перекушенном щупальце, усталость от неподвижности, холод. К неприятным ощущениям добавилось новое, никогда ранее не испытанное. Тяжесть, разлившаяся вдоль мышечной хорды и выпустившая в стороны от нее несколько расширяющихся отростков прямо в щупальца. Тяжесть пульсировала. Она жила самостоятельной жизнью — чтобы ощутить это, достаточно было прислушаться. Зародыши, спавшие внутри всю его жизнь, вызрели меньше, чем за сутки. Им оставалось совсем немного, чтобы сделаться готовыми к следующей стадии развития. А чувствует он себя совсем неплохо, если не обращать внимания на неудобства, связанные с обездвиженностью. И непохоже на то, что это действует обезболивающий и вызывающий у жертвы эйфорию яд. О последнем тоже рассказывали взрослые, да и случалось ему, будучи совсем молодым, нарываться на использующих подобное других хищников. Ощущения совсем не те. Сознание ясное, мысли четкие. Зрение не расплывается. Слух не обманывает, насколько он может судить. Разве что голод и жажда так и не дали до сих пор о себе знать. Странно. Впрочем, нет повода раздумывать над непонятным. Мало ли, как может реагировать тело на противоестественные условия существования. У него появилась возможность позаботиться о повышении шансов на выживание своего потомства. Это хорошо. Разумеется, вылупившиеся из яиц детеныши вполне могут и самостоятельно найти существо, внутри которого смогут вырасти. Крохотные, полупрозрачные, тоненькие червячки были необычайно подвижны. Там, где он родился, для выращивания использовали пойманных животных. Он изредка смутно вспоминал крупного зверя, внутри которого провел некоторое время, прежде чем прорваться наружу. Он не заметил, как воспоминания снова унесли его далеко. Хищник увидел сплошную движущуюся зелень, ощутил сильный запах гниения и растущих трав и деревьев. Да, одуряющий запах — это то, что ударило и поразило в первую очередь. В первую, после того, как он сумел стряхнуть оцепенение, вызванное внезапной прохладой, которая показалась ему тогда настоящим холодом. Он не сразу обратил внимание на сплошную зелень, переливающуюся множеством оттенков. Там, где он находился, зелень была грязная, душная и темная. Затененная. И все же после полной темноты она показалась необычайно яркой. Звуки — оглушающе-громкие, и едва уловимые — доносились отовсюду, но среди них он безошибочно определил, в какую сторону удаляются торопливые шаги существа, что служило ему временным пристанищем. Его тяжелую поступь сложно было не различить. Первым порывом было кинуться следом, чтобы вернуться в теплое, спокойное и безопасное пристанище. И, если бы конечности слушались его лучше, он непременно бы так и поступил. Среди душной зелени таились согревающие кусочки, порожденные гниением. Он сумел найти один такой и забился в гниющую массу, стремясь согреться. Воспоминание о тогдашней растерянности и беспомощности возникло в мельчайших подробностях. Он инстинктивно поежился, ощутив, словно вживую, пробирающий озноб. Хищник вспомнил неловкие, бестолковые движения собственных щупалец, стремящихся сжаться вокруг тела, обернуть его, чтобы защитить от непривычного холода. Хотя то, что некогда показалось ему невыносимым холодом, на деле было теплом мягкой органики. И родитель, как оказалось позже, находился все время рядом. Он наблюдал за ним и еще за несколькими его братьями. Хищник вспомнил, как он их одного за другим доставал из прелых остатков растительности и относил на подстилку из подсушенной травы под редкими ветвями, образующими сетчатую тень. Подстилку прогрели рассеянные лучи с неба, и на ней озноб несколько ослаб. Позже он узнал, что взрослые нарочно отпускают ослабшего, но живого носителя, чтобы голодные новорожденные детеныши не попытались съесть его — мясо ослабленного животного, наполненное выделениями растущих детенышей, могло повредить им. Маленький хищник копошился в подстилке, временами натыкаясь на братьев, тоже пытающихся ползать. Щупальце одного из них оказалось совсем тоненьким — он до сих пор помнил сеточку ярких просвечивающих кровеносных сосудов и запах свежего мяса, просачивающийся сквозь кожицу. Может быть, этот детеныш вырвался из тела носителя, не успев толком дозреть, может быть, он просто был таким хилым и слабым — но его запах впервые пробудил голод и инстинкты охотника. Пронзительный визг оглушил его, когда он вонзил тонкие, прозрачные короткие младенческие клычки в подвернувшееся щупальце. Тогда он впервые ощутил вкус теплой крови. Отпихивающие его конечности были слишком слабы, они не могли заставить его оторваться от желанной добычи. Неподалеку раздался еще один визг. Это не слишком его заинтересовало — гораздо важнее было то, что брат, укушенный им, сумел перевернуться и добраться зубами до бока его собственной головы. Первая в жизни схватка в любом случае закончилась бы его победой, но слабого брата с другой стороны начал есть кто-то еще. Это окончательно решило участь слабого существа. Хищник вспомнил и ярость, впервые захлестнувшую его, когда он понял, что его добычу кто-то подъедает. Нет, ему не показалось мало, но злость оказалась сильной. После того у него на всю жизнь остались шрамы на голове — куда более глубокие, чем те, что оставил ему съеденный брат. Он вспомнил, как пытался в слепой ярости кинуться на огромное щупальце, которое растащило его с противником в стороны. Родитель позже рассказывал ему, что он вступил в драку с еще одним, самым сильным из их выводка. Они вдвоем были сильнее всех остальных — родитель это разглядел сразу, и помешал им покалечить друг друга. Позже, когда подросли, они с братом сильно сблизились — постоянно играли вместе, вместе охотились, когда стали самостоятельными. Родитель не раз вспоминал о том, как они младенцами едва не покалечили, а может, и не съели друг друга. Иногда он говорил, что, возможно, отметины, что они оставили друг другу, это — знак, которым отметили боги двоих сильнейших из помета. При чем здесь боги, когда это они сами с братом, толком не соображавшие в те далекие времена, поранили друг друга, хищник не понимал до сих пор. Кстати, и брат не слишком понимал всех сложностей, связанных с богами. Брат был единственным существом, с которым он мог говорить об этом открыто, не опасаясь наткнуться на осуждение. Ведь были среди племени охотников и такие, что богам уделяли больше внимания, чем своим видимым сородичам. Мысли вернулись к первому дню, на травяной подстилке. Позже он узнал от родителя, что их тогда от многочисленного выводка осталось шестеро. Сам он этого не видел — так и уснул, наевшись до отвала, на залитой кровью изрытой подстилке. Двоих тогда родитель сам же и добил — один слишком пострадал от того, кого пытался съесть — собственно, те двое практически сожрали друг друга, просто один прожил немного дольше. Второй родился чересчур слабым, просто его никто не тронул. В начавшейся грызне его случайно спихнули с подстилки, не заметив. Он вспомнил, как проснулся уже позже, на сухой и чистой подстилке, и сумел осмотреться немного лучше. Рядом просыпались братья. Голод тоже просыпался, но теперь они не решались сразу нападать друг на друга — наученные опытом, понимали, что могут получить отпор, а то и сами стать едой. И они настороженно присматривались друг к другу, инстинктивно сдерживая движения. Вскоре появился родитель со свежей добычей. Это разрешило противостояние четверых выживших. Они дружно кинулись на принесенное мясо. Поначалу они пытались отталкивать друг друга, но родитель быстро усмирил потомство, разъяснив при помощи легких тычков, что есть можно и всем вместе, и всем им хватит. Наевшись, он снова незаметно для себя провалился в сон. Следующее пробуждение оказалось более спокойным — братья присматривались друг к другу без прежней агрессии. Один из них попытался сунуться к нему, и ухватить зубами за щупальце. Получил этим самым щупальцем щелчок по глазу и отпрянул. А тут и родитель с едой подоспел. Драки в этот раз тоже не было — разве что тот же из братьев попытался отпихивать других по очереди, но попытки быстро закончились. Проснувшись в очередной раз, он обнаружил, что их осталось трое. Излишне торопливый брат исчез. Много позже родитель объяснял им, что непонятливость и медленная сообразительность — такой же дефект, как и слабость, и болезненность, и так же подлежит уничтожению. Во избежание передачи потомству порченых качеств. Кто-то станет отбирать сильнейших из его детенышей? Кто будет приносить им пищу? Кто соберет для них подстилку в уютной полутени, где нет ни сырости, ни губительных для кожи младенцев прямых лучей света? Да и где его потомство увидит свет? Где-нибудь среди скоплений несъедобной неорганической материи, ядов? На глазах двуногих? Ему случалось видеть тех, чьи родители погибали, оставляя свое потомство на волю случая. Они оказывались одни, без присмотра и защиты в кучах гниющей органики. Без родителя, который мог бы приносить пищу и объяснять, что можно жить сообща, они поедали друг друга, пока не оставался единственный уцелевший из помета. Зачастую этот последний оказывался необратимо покалечен. Впрочем, выживала без родителя лишь половина таких одиночек, съевших своих братьев. Оставшуюся половину поедали взрослые особи других видов. А иногда — собственного. Как-то раз ему самому пришлось прикончить двоих осиротевших детенышей, просто потому что один из них оказался лишен обоих глаз и половины щупалец, а второй — проявлял агрессию, которая была недопустима для жизни в племени. Конечно, редко-редко, но случалось так, что находили достаточно взрослого сородича, выжившего и сумевшего вырасти без родителя. Таких даже удавалось научить говорить и жить по законам совместного существования. Но исключительная редкость подобных случаев почти лишала сейчас хищника надежды на выживание собственного потомства. И тем не менее он намеревался дождаться подходящего момента и подходящего носителя для подсадки созревших яиц. Просто потому что он должен сделать все, от него зависящее, ради сохранения своего вида.

10

Опасения, что придется самому стать носителем для собственного потомства, не оправдались. Подманить двуногого оказалось проще простого. Щелканье заставило глупое существо отвлечься от привычных занятий и подойти ближе. Его любопытство пошло на пользу хищнику. Двуногий принялся разглядывать обездвиженную добычу со всех сторон, словно не понимая, откуда исходит звук. Хищник точно знал, что щелканье не может напомнить двуногому общение собратьев — те использовали совсем другие звуки. И тут же пришла мысль попытаться имитировать звуки, привычные двуногим. Это оказалось довольно сложно. Хищник старательно издал негромкий протяжный звук. Двуногий замер. Боясь, что глупая зверюга, не способная долго удерживать внимание на одном объекте, потеряет интерес к нему, он повторил звук чуть громче. Изменил тональность. Звук выше, звук ниже. Двуногий зачарованно прислушивался. Торопливо кинулся к поверхности с завалами неорганики, ухватил какой-то предмет. Видимо, инстинкт деструкции проявил себя. Хищник отчаялся было, но двуногий вернулся на прежнее место, начал что-то теребить на прихваченном предмете. Должно быть, решил осуществить оба стремления — любопытство и деструкцию. Неважно. Хищник снова сменил тональность звука. Выше, ниже, и снова обратно. Он напрягал связки, как никогда в жизни. Переливающиеся звуки делались громче и увереннее. Двуногий, забыв о предмете, зажатом в конечности, пристально таращился на него. Как бы добраться до глупой зверюги?

*** ***

Как ни странно, помогли сами двуногие, привлеченные, видимо, звуками. Они толклись вокруг него, обменивались звуками, пытались обращаться к нему, как временами казалось. Хищник сам не знал, правда ли это, или ему мерещиться от переутомления. Он ощущал — еще немного, и связки откажут, измученные непривычной нагрузкой. Наконец кто-то из зверей положил конечность совсем рядом с концом его щупальца. Хорошо. Сначала — слегка оцарапать, будто бы невзначай. Как у него оттягивается кожа. И сразу потихоньку выпустить из-под когтя жидкость, в струе которой выплыли наружу крохотные, невидимые глазу червячки, вылупившиеся из яиц. Первая царапина слишком мала, но он быстро царапнул еще несколько раз по коже, прежде чем испуганное животное отдернуло конечность. Оно принялось вытирать жидкость с нее о собственную шкуру — но хищник твердо знал, что несколько малюток попали под кожу. Чуть позже двуногий почувствует невыносимый зуд, и станет расчесывать царапины. Это поможет кровотоку разнести малышей по телу. Там они сами найдут, где прикрепиться. С другой стороны он ощутил тепло, исходящее от конечности другого двуногого. Еще один коготь осторожно, чтобы не спугнуть раньше времени, зашарил вслепую. Сейчас каждое щупальце было проводником для созревших яиц. Какие-то из них окажутся в телах двуногих, часть останется внутри него. Обычно хищники позволяли созреть небольшой части яиц, чтобы в течение жизни вырастить несколько выводков. Но в критической ситуации его тело заставило созреть все. Он знал — то же самое происходило, когда смертельно раненый хищник оказывался один. Иногда яйцам удавалось вызреть и внутри тел мертвых родителей. Тела родителей же служили им носителями, когда яйца созревали и наступала пора следующей стадии. Собственно, все особи, росшие без родителей, именно так и оставались одни — они рождались у умирающих, либо погибших хищников. Снова кольнула тревога за собственное потомство. Двуногие определенно были не лучшими носителями. Их привычка травить свои тела ядами не могла способствовать здоровью детенышей. Да и где младенцы покинут тела носителей? Впрочем, повлиять на это он не мог никак. Оставалось надеяться, что хотя бы один маленький хищник из нескольких кладок выживет. Одну кладку он решил оставить внутри собственного тела. Кто знает — может, он окажется лучшим носителем, чем двуногие? Он даже не знает, способны ли они выносить его потомство. Возможно, ни один из его детенышей долго не проживет. Возможно, это будет означать, что боги либо далеко и не помнят о нем, либо за что-то гневаются. А может, стоит обратиться к ним с молитвой? Хищник прервал нудные звуки, от которых заболела глотка, и принялся произносить звуки молитвы, старательно вспоминая и воспроизводя их, стараясь, чтобы они звучали ровно, несмотря на усталость. Голос то и дело норовил сорваться, но хищник из последних сил не допускал этого. Боги не любят, слышал он, когда молитву прерывали на середине. Лучше тогда и не начинать. Двуногие толпились вокруг и гомонили, и теребили свои непонятные штуковины, а он, прикрыв оставшийся целым глаз, старательно обращался к невидимому существу, даже не зная, есть ли оно поблизости и слышит ли его.

*** ***

Хищник заинтересованно наблюдал, как двуногий вынимает опустевшие сегменты из туловища тонкой твари, от которой к нему тянулись щупальца, и вставляет новые, такие же, только полные. А ведь наверняка это происходит не впервые — судя по скорости убывания жидкости в сегментах, они должны были опустеть не единожды за прошедшее время. Только до сих пор он не обращал внимания на это. Либо подобное происходило, когда он находился в беспамятстве. Впервые ему закралась мысль, что, возможно, это — не яд и не пищеварительный сок. Неужели это просто способ не позволить обездвиженной добыче умереть от жажды? А возможно, внутри сегментов не просто вода, а что-то питательное. Потому что голод был куда слабее, чем ожидалось. И дело было не в подавленных инстинктах. Да, его щупальца — те, что он видел — значительно исхудали за последние несколько суток. Сказывалось то, что внутри тела росли детеныши, забирая большую часть ресурсов себе. Но он не ощущал чрезмерной слабости. Двуногий закончил возиться с сегментами и подошел к нему. Издал протяжный звук. Потом защелкал отростком во рту. Он что, хочет общаться? Двуногие не переставали озадачивать. Хищник молча глядел на животное единственным глазом. Тот не отставал, продолжал попеременно то гудеть, то щелкать. Поддержать, что ли, глупое занятие? Видимо, на любопытстве этих зверей можно строить расчеты. Может быть, ему еще придется когда-нибудь приманивать двуногих испытанным единожды способом. Он щелкнул и издал протяжный звук. Двуногий загомонил, оглядываясь назад. Видимо, подзывал сородичей. И верно — вскоре рядом находилось уже несколько зверей. Они щелкали и гудели, гомонили и размахивали конечностями. Ему временами казалось, что они и не слышат звуков, что издает он. Хищник примолк, чтобы не тратить силы понапрасну. Двуногие неплохо справлялись и сами. Но вот один из них издал резкий шипящий звук и гомонящее стадо примолкло. Двуногий уставился на хищника и тихонько щелкнул. Тот без особого желания щелкнул в ответ. Двуногие снова возбужденно загомонили, замахали конечностями. Снова — шипящий звук, и все утихомирились. Двуногий нагнулся и издал гудение. Хищник ответил тем же. Снова — возбужденный гул и мельтешение. И так несколько раз подряд. Несколько животных извлекли привычные предметы из складок на шкурах и принялись теребить их. Так вот оно что. Инстинкт деструкции и любопытство тесно связаны в их мозгу. Следовало заметить раньше. Двуногие толклись вокруг даже тогда, когда он устал и прекратил отвечать им. Что их так взбудоражило? Может, он, сам того не зная, случайно издал звуки, которые у них имеют определенное значение? Знать бы, какое именно. И как это можно использовать. Может, существует способ заставить их выпустить его? Было бы хорошо, учитывая, что его детеныши скоро прорвутся наружу. И если он будет свободен, то сможет позаботиться об их безопасности и правильном воспитании. И проследить за отбором. Вырастить, как полагается, хотя бы одну из кладок. Даже покалеченный родитель лучше, чем вообще никакой. Он оглядел животных, находившихся в поле зрения. Они понемногу теряли интерес к нему и расходились кто куда. Нет, он должен попытаться! Как он прежде не подумал о возможности воздействовать на них! Хищник защелкал и заухал наудачу. Двуногие с любопытством взглядывали на него, некоторые останавливались, но затем один за другим уходили прочь, либо принимались возиться с заполнявшим помещение мусором. Спустя короткое время помещение опустело. Остался неживой писк и пощелкивание неорганических сооружений. Кажется, светлый период закончился, и двуногие разбрелись по своим лежбищам, спать. Что ж, когда они вернутся, он попробует снова наладить общение. Пять или шесть суток в запасе у него еще есть. Возможно, ему удастся выгудеть себе свободу. А пока глупых животных поблизости нет, следует обратиться к богам. Возможно, кто-нибудь из них все же услышит и сумеет чем-нибудь помочь. Если они и впрямь столь сильны.

11

Внутри, внизу головы, под откушенным щупальцем, чесалось, жгло и зудело. Хищник знал, что это — оставшаяся кладка. Когда-то, как давно рассказывал ему родитель, их вид откладывал сами яйца. Было это невообразимо давно, когда они выглядели совершенно иначе, и жили не так, как теперь. Тогда они, рассказывал родитель, были дики и не имели многих знаний. Были подобны животным. Хищным, но бессловесным и неразумным. С тех пор многое переменилось — изменился и процесс размножения. Скорлупа яиц после созревания растворялась под действием особой жидкости внутри полостей, где они вызревали. И вылупившиеся детеныши устремлялись в каналы внутри щупалец, чтобы перейти внутрь носителя, заранее пойманного и обездвиженного родителем. После пересадки полость естественным образом сокращалась в течение нескольких суток. С откушенным щупальцем дело обстояло несколько иначе. Канал, проходивший внутри него, оборвался и зарос после увечья. Детеныши не могли покинуть полость, как полагалось. Собственно, именно эту кладку он и оставил внутри себя. Не имея выхода, детеныши прогрызли полость и расползлись по организму. Жидкость выплеснулась из полости и образовала отек, вызвав раздражение внутренних тканей. Сама полость сокращалась медленно и неохотно из-за оставшейся жидкости внутри. Детеныши выбрали мышечную хорду, чтобы прикрепиться. Он ощущал точечки, где находились теперь его малыши. Их было много — больше, чем щупалец у него. Их количество равнялось количеству его щупалец, взятому несколько раз. Это его слегка беспокоило — хватит ли им питания? Обычно из носителя выходило детенышей куда меньше, чем должно было находиться в кладке. Так происходило из-за того, что некоторые малыши оказывались слишком слабы и медлительны, чтобы пройти далеко внутрь носителя и найти место, чтобы прикрепиться. Некоторых убивала естественная защита носителя от болезней. Сейчас же они все остались внутри него. Природная защита хищника не считает его же детенышей инородными телами и позволяет им остаться в живых. Хищник не знал ни единого случая, чтобы собственное потомство вынашивал живой родитель, и не имел понятия, чем это закончится для него самого и для малышей. Ему оставалось лишь терпеливо ждать, когда закончится очередная стадия их роста. И молиться. Последнее было единственным доступным ему действием.

*** ***

Услышав характерные скребущие звуки, притворился спящим. Не хотелось снова в течение половины суток подряд гудеть и выть, уродуя собственные голосовые связки. Стук оповестил о том, что открылся проход, застучали шаги двоих существ. Зазвучали голоса — двуногие постоянно, сколько он помнил, обменивались сигналами. Зачем им это было нужно — хищник не понимал. Возможно, они, подражая высокоразвитым существам, тоже не только обмениваются сведениями и согласуют действия, но и обсуждают что-либо? Как, скажем, взрослые в их племени разговаривали между собой, с молодняком, или родители с детенышами? Или как он с братьями и другими соплеменниками? У них в племени было принято собираться всем вместе в определенное время, чтобы рассказывать разные истории о том, что случалось, обмениваться опытом и сведениями, которые могли оказаться полезными. Часто говорили о богах. Голоса и шаги приблизились. Что-то щелкнуло, пискнуло — двуногие возились со своими приспособлениями. Послышался резкий прерывистый звук, изданный одним из них. Звук был знаком хищнику — он был характерен именно для этих животных. Чаще всего они издавали его, когда сбивались в стаи. Опять же, чаще всего при этом, когда один начинал издавать прерывистые звуки, остальные животные этого вида, находившиеся рядом, подхватывали. В этот раз второй двуногий почему-то не последовал примеру сородича. Вместо этого он взялся за привычное занятие — деструкцию. Хотя, после долгих наблюдений, хищник уже не был уверен в том, что действия двуногих всегда являются деструкцией. Хотя чаще всего и выглядели, как таковая. Двуногие неожиданно загомонили — хищник даже приоткрыл слегка глаз, пытаясь понять, что их так взбудоражило. Один из них, продолжая прерывисто вскрикивать и скалить клыки, подошел к нему и щелкнул рядом с дыхательной щелью. Он что, пытается разбудить его? Хищник клацнул зубами, но двуногий отдернул конечность и отошел. Звуки, вылетавшие из его рта, стали еще более резкими и прерывистыми. Второй, подойдя к хищнику, щелкнул пару раз языком. Хищник закрыл глаз. Двуногий тоже принялся издавать прерывистый звук, подражая сородичу. Отошел в сторону. Повскрикивав, двуногие вернулись к прерванным занятиям. Хищник прислушивался к сигналам, которыми они нет-нет, обменивались между собой. Глубоко вдохнул. Приоткрыл глаз снова, убеждаясь, что на него не смотрят. Широко раскрыл пасть несколько раз, разминая челюсти, подвигал языком. Беззвучно попытался сложить язык и ротовые мышцы, чтобы получилось подобие издаваемых двуногими звуков. Сложно будет, наверное. У них совсем другое строение рта. Язык короче, губ всего две, зубы тоже короткие совсем. Кажется, они несколько раз в процессе произнесения звуков меняют положение губ и языка. Именно этим, наверное, и объясняется то, как странно звучат их голоса. Один из двуногих неожиданно обернулся и издал короткий возглас. Второй тоже обернулся. Первый, не отрывая взгляда, подошел к хищнику. Тот снова набрал воздуха, сложил рот замысловатой трубочкой и, старательно болтая языком, издал звук. Он сам удивился, насколько похоже получилось на последнее, что он услышал от двуногого. Воодушевленный удачей, он повторил. Двуногий залопотал, размахивая конечностями. Хищник пытался вслушиваться, но понимал, что воспроизвести не сумеет даже отдаленно — чересчур быстро одни звуки сменили другие. Попросту невозможно запомнить. Может, последовательность не имеет значения? Нужно ведь как-то учиться. Он издал длинный звук, беспорядочно изгибая и кривя рот. Это вызывало у двуногих новый приступ воодушевления. Их галдеж оглушал. Хищник, вспомнив двуногого, заставившего умолкнуть своих собратьев, издал шипящий звук, насколько сумел его вспомнить. Двуногие мгновенно замолчали. Хищник издал несколько звуков, которые запомнил из их воркотни. Животные переглянулись. Один из них произвел несколько звуков. Хищник старательно повторил. Двуногие снова загалдели. Примолкли, теперь несколько звуков издал второй. Они по очереди производили серии звуков, которые становились все длиннее. Хищник повторял. Похоже, двуногие поддавались обучению и дрессировке. Они охотно и с удовольствием шли на общение. Послушно обучали его своим сигналам. Замолкали, когда он шипел, утомленный их галдежом. Они слушались его, даже при том, что он был обездвижен, и они совершенно не испытывали страха перед ним. Лишь любопытство. И это любопытство позволяло ему управлять ими. Поразительно, как ему прежде не приходило подобное на ум. Вскоре он уже запомнил и был в состоянии воспроизвести довольно много устойчивых последовательностей звуков. Он даже сумел в течение некоторого времени галдеть, подражая двуногим. Последнее вызвало у них немалое возбуждение. Они размахивали конечностями, дергали телами и одновременно издавали прерывистые звуки. Хищник попытался повторить прерывистые вскрики, и после некоторой тренировки ему это удалось. К этому времени вокруг него вновь собралось стадо любопытных взбудораженных животных. Они топтались вокруг и радостно галдели. А он галдел вместе с ними. И лишь невозможность подражать движениям их конечностей огорчала его — он тоже не отказался бы помахать щупальцами. Но отпускать его не торопились. Как понять — чего ему удалось добиться? Он даже не знал, что за сигналы он сегодня выучил. Видимо, приказа отпустить среди выученных звуков не было. Оно и понятно — кому могли бы свободно передвигающиеся двуногие приказывать, чтобы их отпустили? Возможно, получится в дальнейшем как-то понять, какие звуки что означают?

*** ***

Он все чаще думал, что мышцы рта и язык — это единственное, что у него спустя какое-то время останется действующим. Поскольку это — единственные мышцы, которые он регулярно использовал. Остальное имеет все шансы потерять способность действовать за ненадобностью. Двуногие охотно учили его своим сигналам. Следовало признать, что их сигнальная система удивительным образом приближалась к полноценному языку разумных существ. Кроме того, хищник отметил, что у них имеется способность обучать — а это свидетельство довольно высокого уровня умственного развития. Да, он недооценил их интеллект, за что и поплатился. Теперь ему следует придумать, как перехитрить их. С учетом того, что он сумел узнать об их способностях. Жаль, время у него ограничено. Обучали двуногие странным, но весьма действенным способом. Они принесли множество тонких плоских небольших пластинок, на которых были изображены различные предметы. Некоторые были ему хорошо знакомы, другие — приходилось видеть, как их используют двуногие, третьи — выглядели вовсе незнакомыми. В языке двуногих существовали обозначения для предметов, цветов и даже действий. С цветами поначалу оказалось трудно: увидев впервые пластинку, лишенную изображения, хищник не сразу понял, что это означает. Лишь после того, как ему показали несколько пластинок с различными предметами одного цвета, смысл прояснился. С действиями оказалось тоже не все просто, однако в конце концов ему удалось сообразить, что к чему. Когда двуногие говорили, то строили целые фразы, объединяя по нескольку разнородных обозначений. И предметы, и действия. За несколько суток он выучил довольно много. Теперь он мог обмениваться с двуногими целыми фразами. Правда, он понимал далеко не все, о чем они говорили. Как и они порой проявляли признаки непонимания. Выяснилось, что далеко не все придуманные ими сигналы обозначают понятные вещи. Некоторые вызывали у него в лучшем случае недоумение. Многие сигналы казались хищнику совершенно лишенными смысла. Он старательно пытался понять их, как и они — объяснить. Но многое в их языке оставалось за гранью его понимания. Если бы не пластинки с изображениями — он бы ни за что не сумел разобраться в обозначениях. Зато он узнал не только, как называются многие непонятные предметы, созданные двуногими, но их назначение. Познакомился с предметами, тоже предназначенными для обучения — одно называлось «телевизор», другое — «компьютер». Действующей частью у обоих была большая пластина, на которой сменялись различные изображения. Эти изображения двигались и производили звуки подобно живым существам. Изображения получались из мерцающих огней, подобных тем, что уже были ему знакомы. Да и сами пластины напоминали те, что находились в помещении и издавали писк. После знакомства с новым предметом кроме ротовых мышц, ему вернули частичную подвижность концов двух щупалец. Это сделали, чтобы он мог через специальный предмет — «пульт» — управлять картинками и звуками на большой пластине — «экране». Теперь, когда двуногие появлялись, хищник приветствовал их неизменным: — Мясо! Мыши! Так назывались мелкие четвероногие зверушки, которыми его кормили, когда он сидел в прозрачной емкости. — И тебе здравствуй, — отвечали непонятным двуногие, скаля смехотворные тупые клыки. Тогда он издавал несколько прерывистых резких звуков, и двуногие, повторяя эти звуки за ним, ставили рядом емкость из прутьев, в которой бегали и пищали мыши. Нажать быстро кнопку — так правильно назывались выпуклости, и в емкости приоткроется отверстие. Мышь выбежит, а он ее схватит. Почти настоящая охота! Двуногие любили смотреть, как он охотится. Вот только на этом предоставленная ему свобода и закончилась. Приходилось смириться с мыслью, что его детеныши увидят свет в неволе. И их судьба будет зависеть от воли слепого случая и непредсказуемых двуногих.

12

Он понял, почему для вылупившихся детенышей всегда подбирали носителя, намного превышающего размером взрослого хищника. В течение второй стадии роста малыши значительно подросли. Настолько, что на его хорде образовались крупные опухоли, наверняка видимые и снаружи. А ведь детенышей было куда больше, чем обычно вызревало из кладки. Он ощущал свое тело расплывшимся и неповоротливым. Его мучила непрекращающаяся ломота в мышечной хорде. Двуногие, которые постоянно ошивались рядом, то и дело мяли его тело, касаясь мест, где под кожей находились подрастающие малыши. Наверняка заметили и поняли, в чем дело. Чего-то от них теперь можно ждать? Неопределенность должна была внушать тревогу, но энергии на какие-либо сильные чувства не оставалось. Окружающее виделось, словно сквозь туман. Усталость окутывала мысли. Вялость и спутанность сознания в последние несколько световых циклов наверняка были следствием истощения — все питательные вещества отбирало растущее потомство. Хищник отметил отечность щупалец и ухудшение зрения оставшегося глаза. Двуногие изредка тормошили его, надеясь на привычную забаву — общение звуками. Не было ни сил, ни желания. И охота на мышей перестала приносить радость. Более того — он несколько раз подряд промахивался, упуская мелких юрких животных. Двуногие, заметив его бессилие, стали приносить ему мышей со свернутыми шеями, а то и просто куски мяса, пропитанные подозрительными составами. Совсем как те, что он находил в давешнем странном скоплении. В «холодильнике» — аппарате, вырабатывающем холод, при помощи которого, как считали двуногие, удавалось сохранять свежесть мяса. Хищник наблюдал за суетой двуногих, временами впадая в забытье. Картинка перед глазами то тускнела, то начинала плыть и искажаться. Сердца то начинали колотиться так быстро и несинхронно, что дышать становилось тяжело, то замедлялись, грозя вовсе остановиться. Хорда наливалась горячей тяжестью и временами пульсировала. Прибавилось количество когтей, вонзившихся ему в кровеносные сосуды и булькающих емкостей, которые он некогда принял за неведомых паразитов. Сейчас он знал название — капельница, и даже понимал, для чего она нужна. Но от этого не становилось легче. Напротив, самочувствие каждые сутки ухудшалось.

*** ***

По ощущениям, светлое время давно закончилось, и двуногим пора было уходить, но они оставались на месте. А может, это его ощущение времени его обманывало. Он чувствовал — еще немного, и его детеныши больше не смогут оставаться неподвижными. Они захотят выбраться наружу. Отчего-то ему не хотелось, чтобы это происходило на глазах двуногих. Хищник мысленно обращался к детенышам, упрашивая их потерпеть немного, пока не уйдут двуногие. Он не знал, слышали ли они его. Едва надоедливые животные убрались прочь — хищник ощутил, как внутри его тела, вдоль мышечной хорды зашевелилось. Кожа натянулась, мышцы свело судорогой. Шевеление прекратилось. Усилием воли он заставил мышцы расслабиться. И в этот миг завибрировала опора. Это оказалось последним толчком, сделавшим процесс выхода детенышей наружу необратимым. Все движения малышей до этого показались незначительными. Хищник, задохнувшись от внезапно обрушившейся на него боли, ощутил, как лопается не только кожа, но и слой поверхностных мышц. Из хорды выдирали целые куски — детеныши не слишком церемонились, отрываясь от места прикрепления. Запоздалый ужас нахлынул на него — ужас осознания собственной агонии. Странно, что он до этого не задумывался над неизбежностью такого исхода. Отчего он ожидал чего-то иного? Хотя нет — ничего иного он не ожидал. Он попросту совсем ничего не ожидал. Он просто выполнял предназначение каждого живого существа — продолжить свой род в потомстве. Поразительно — сознание затопили боль, отчаяние, тоска и обреченность. Но какая-то часть сознания сохраняла непоколебимое спокойствие и прозрачную ясность. Часть сознания, которая всегда находилась над любыми чувствами и инстинктами. То, что делало его разумным существом, отличным от обычных животных. Он ощущал, как его малютки выползают из рваных ран, прорванных в его теле их детскими когтями. Сквозь шум крови в ушах он услышал чавканье, и понял, что они начали поедать его. Малышам вредно питаться мясом того животного, внутри которого они росли, — вспомнилось ему. — Оно ослаблено и его мясо наполнено отходами их жизни внутри него. Поделать он уже ничего не может. Нет сил, нет возможности пошевелиться. Он покалечен и беспомощен, и остатки жизни утекают из него с кровью. Перед единственным оставшимся глазом — багровая пленка, сквозь которую ничего не видно. Боли не осталось — вернее, она сделалась настолько невыносимой, что он потерял способность воспринимать ее. Наверное, это защитная реакция тела. В некоторых случаях живые существа теряют сознание от боли. У некоторых перестают биться сердца. А кто-то теряет способность чувствовать. Вот кто-то из детенышей прогрыз в его теле нору практически до одного из сердец. Он не столько ощущал это, сколько понимал по неясным остаткам чувств. Последнее, что он ощутил — мощный выброс, как всегда бывает, когда нарушается целостность сердца или крупных сосудов. Тугая струя горячей крови ударила прямо в пасть. Боль и насыщение одновременно. Он пил жадными глотками, не в силах утолить жажду. С каждым глотком тело наливалось силой и энергией. Кроме этого, оно наливалось тяжестью. Он ощущал — еще немного, и его потянет в сон. Когда наешься досыта, всегда хочется спать. Нужно остановиться, пока он в состоянии передвигаться. Смутное ощущение подсказывало, что засыпать на месте опасно. Он выбрался из груды мяса, в которую зарылся, движимый голодом. Мясо дрожало, доживая последние мгновения. Все вокруг громадной туши было залито скользкой кровью. В крови и мясе копошились множество его братьев. Кто-то из них уже ел друг друга. Кто-то пожирал останки пока еще живого существа, из которого они все выбрались. Кто-то уже наелся и заснул там же, где и был. Он слизнул с глаз кровавую пленку, осмотрелся. Под потолком виднелось отверстие вентиляции. Подумав, он прихватил щупальцем одного из спящих братьев и двинулся по стене вверх. Было тяжело, но он сумел-таки втащить его внутрь. Оглянулся и увидел кровавый след, тянущийся по стене. Зрелище заставило изменить планы. Похоже, не удастся спасти нескольких, показавшихся ему наиболее крепкими. Он вернулся вниз, принялся растаскивать братьев по укромным уголкам помещения. Извозил в крови и ошметках мяса все поверхности, которых коснулся. Остановился посреди помещения, раздумывая, куда податься самому. Нужно спрятаться так, чтобы его не нашли. Шкафы, емкости, приборы… Внутрь приборов соваться не следует — пришло смутное воспоминание о том, что это может оказаться опасным. Да-да, точно. Внутри приборов есть светящийся яд, который вызывает паралич, ожоги и беспамятство. После этого яда он и потерял глаз… Пораженный, он обернулся, взглянул на стол, где осталось распростерто истерзанное, искалеченное тело. Это он! Это его тело! И его братья… Это его дети! Но спасти их сейчас не в его силах. Он должен спастись сам. Двуногие — вот самая страшная опасность. И все же ему удалось перехитрить их. Способом, который для него самого оказался неожиданностью. Его память, все его знания оказались в новорожденном теле, целом и невредимом. Теперь от него зависит, как он распорядится новой возможностью. Поглядел на дверь. Через нее двуногие всегда заходили. Одной из особенностей этих зверей было то, что они никогда не смотрели вверх. Поэтому он притаился над самой дверью и принялся ждать. Когда они зайдут, он выйдет незамеченным. А за пределами замкнутого помещения он решит, что предпринять дальше.

*** ***

Для него так и осталось загадкой, как двуногим удалось узнать, что один из множества появившихся на свет детенышей намерен ускользнуть. Они ждали его прямо за дверью. Замирая от беспомощности и злости, он из-за прозрачной стенки, сделанной из «стекла», наблюдал, как существа в белых шкурах — «халатах» — собирают его братьев. Мало кто из новорожденных сопротивлялся — они попросту не понимали, в чем дело. Некоторые из них даже не проснулись. Малышей не убивали — их рассадили по отдельным емкостям. К некоторым подключили «электроды». Детенышей кормили: кого-то — мышами, кого-то — мясом. Кому-то предлагали растительную еду. Сам он попал в число последних. Хищник с ужасом глядел, как его несмышленые, доверчивые, голодные малютки едят совершенно неподходящую для них пищу. Сам он с возмущением отверг принесенное и привычно потребовал: — Мясо! Мыши! Мышцы младенческого рта плохо слушались, но ему удалось внятно выговорить звуки. Среди двуногих это вызвало замешательство. Они знакомо набежали стадом, принялись галдеть и размахивать конечностями — «руками». С запозданием до хищника дошло, что они не ждали от младенца знания своего языка. Это могло подтолкнуть их к подозрению, что их пленник, которого они сочли растерзанным, жив. И что это — он. Опасения не замедлили подтвердиться — вскоре он оказался полностью изолирован от собственного потомства. Емкость, в которой он находился, перенесли из знакомого помещения в другое, поменьше. Туда двуногие заходили лишь изредка, и не каждые сутки. Через равные промежутки времени к нему в емкость попадал кусок мяса — мышами его больше не кормили. Напротив емкости стоял телевизор. Пульт закинули внутрь. Никаких иных занятий у него не было. Первое время он смотрел его — но вскоре перестал включать. То, что показывал экран, казалось удручающе однообразным. Никто не приходил, не пытался с ним разговаривать. Пустота. Ни опасности, ни целей, ни надежды выбраться. Скука и обреченность. Отчаяние. Отчаяние существа, застрявшего в однообразной безнадежности.