Заочка

Глава 1

Глава 1. Первый день

Электричка шла медленно, как будто тоже не хотела ехать в Москву.

Лена сидела у окна, прижав к груди сумку — тяжёлую, набитую книгами, конспектами и парой смен белья. За окном тянулись серые поля, дачи с провалившимися крышами,унылые полуразваленные заводы.. Сентябрь 1997 года. Солнце висело низко и не грело.

В вагоне пахло дымом, пивом и мокрой одеждой. Напротив спал мужик в телогрейке, прижимая к себе ящик с гвоздями. Через проход две тётки громко обсуждали политику. Лена не слушала. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле: бледное лицо, подобранные под шапку волосы, глаза, в которых застыл один и тот же вопрос.

Зачем я туда еду?

Мать сказала: «Ты хоть куда-нибудь поступи, дочка. Чтобы корочка была». Корочка. Как будто диплом — это горбушка хлеба, которую можно откусить и не умереть с голоду. Лена поступила на заочное филфака. Не потому что мечтала о науке, а потому что не знала, куда ещё идти. В коммерческом киоске, где она работала продавцом, платили три копейки и задерживали на два месяца. А здесь — хоть что-то. Хоть какая-то дорога.

Электричка дёрнулась и остановилась. Курский вокзал.

---

Москва ударила по ушам сразу — шумом, толпой, руганью. Лена вышла на перрон и на секунду замерла. Люди бежали, тащили сумки, тележки, ящики. Кто-то торговал тут же, прямо на платформе: сигареты, водка, шоколадки «Алёнка», носки, газеты. Милиционер стоял у выхода и смотрел в сторону, как будто его здесь не было.

Лена достала из кармана бумажку с адресом. Учебный корпус на Воробьёвых горах. Туда надо было ехать на метро, потом на автобусе. Она никогда не была в Москве одна. Только с матерью, давно, ещё в школе — на Красную площадь, к мавзолею.

Она спустилась в метро. Эскалатор уходил вниз, в гул, в свет, в толпу. Лена держалась за поручень и думала: вот оно. Началось.

---

Университет встретил её запахом.

Мел, старая мебель, пыль, чьи-то духи, дым от сигарет из курилки на лестнице. Запах, который Лена помнила с детства — мать иногда брала её с собой в школу, где работала учительницей. Тогда этот запах казался ей запахом взрослой жизни. Теперь он казался запахом чего-то, что уходит.

Она нашла аудиторию. Дверь была приоткрыта. За ней гудели голоса.

Лена вошла.

Аудитория была большой, с высокими потолками и рядами старых деревянных столов, исписанных поколениями студентов. На стенах — портреты классиков: Пушкин, Толстой, Горький. У Горького был отколот угол — как будто кто-то специально метнул в него чем-то тяжёлым.

За столами сидели человек двадцать. Разные. Молодые и не очень. Женщины с усталыми лицами. Мужики в пиджаках, которые знали лучшие времена. Девчонки с ярким макияжем и жвачкой во рту. Парни с пустыми глазами. Все они были «заочники» — те, кто приехал сюда из провинции, с работы, из жизни, чтобы получить свою корочку.

Лена нашла свободное место на третьем ряду у окна. Села. Положила сумку на колени.

Через минуту в аудиторию вошёл преподаватель.

Ему было лет семьдесят. Полный, невысокой, в старом сером пиджаке с заплаткой на локте. Очки в металлической оправе,черный протез на левой руке. Он опёрся на кафедру и обвёл аудиторию долгим взглядом. В аудитории стихло.

— Товарищи, — сказал он. Голос был глухой, но ясный. — Мы живём в эпоху перемен.

Он сделал паузу. Никто не засмеялся. Никто не улыбнулся. Слова повисли в воздухе, как приговор.

— Меня зовут профессор Лев Аркадьевич Гинзбург. Я буду читать вам курс русской литературы Серебряного века.

Он замолчал, посмотрел в окно. Там, за стеклом, шёл дождь.

— Серебряный век, — продолжил он тихо. — Это время, когда всё казалось возможным. Когда поэты верили, что слово может изменить мир. Когда люди умирали за стихи.

Он снова замолчал. Потом посмотрел на аудиторию — прямо, без улыбки.

— Сейчас всё иначе. Сейчас стихи никому не нужны. Сейчас нужны деньги. Но вы здесь. Значит, вам зачем-то это нужно.

Он открыл журнал.

— Начнём.

---

Лена слушала, затаив дыхание.

Гинзбург читал Блока наизусть. Не по бумажке — по памяти, закрыв глаза, чуть покачиваясь. Голос его дрожал, но не от старости — от чего-то другого. От боли. От любви. От того, что он говорил о поэте, которого уже нет, но который всё ещё был для него живым.

— «Ночь, улица, фонарь, аптека...» — произнёс он. — Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — всё будет так. Исхода нет.

Лена почувствовала, как что-то сжалось в горле. Она знала это стихотворение. Учила в школе. Но тогда оно было просто текстом. Сейчас — стало чем-то другим. Как будто Блок написал это про неё. Про этот день. Про эту электричку. Про эту Москву, которая не ждала её и не хотела.

Она посмотрела по сторонам. Кто-то записывал. Кто-то спал. Девушка рядом — яркая, с длинными ногтями и жвачкой — листала глянцевый журнал. Парень на последнем ряду что-то шептал соседу и смеялся.

Гинзбург всё читал. И Лена поняла: он читает не для них. Он читает для себя. Потому что больше некому.

---

После лекции Лена вышла в коридор. Ноги затекли. Голова гудела.

Она стояла у окна, смотрела на мокрый двор, на лужи, на голубей, которые клевали что-то в грязи. В коридоре гудели голоса, кто-то курил прямо у дверей, кто-то ругался.

— Первый раз?

Лена обернулась. Рядом стояла девушка — та самая, с журналом. Яркая, в кожаном пиджаке, с цепочкой на шее. Улыбалась, но глаза были внимательные, как у оценщика.

— Да, — сказала Лена.

— Оксана. — Девушка протянула руку. Лена пожала — рука была холодная и сухая. — Ты откуда?

— Из Подмосковья. Соколова Лена.

— Соколова. — Оксана усмехнулась. — Птица, значит. Ну что, Соколова, пошли курить?

— Я не курю.

— Тогда просто постоим. Здесь нельзя курить, но всем плевать.

Они вышли на лестницу. Оксана достала сигарету, закурила, выпустила дым в потолок.

— Ты знаешь, что Гинзбург — легенда? — сказала она. — Он двадцать лет преподаёт. Его все уважают. Но он никого не берёт в аспирантуру. Говорят, он разочаровался в студентах. Все продались, говорит. Все хотят только корочку.

Лена молчала.

— А ты? — спросила Оксана, глядя на неё. — Ты зачем пришла?

Лена думала секунду.

— Не знаю, — сказала она честно. — Наверное, чтобы не сойти с ума.

Оксана засмеялась. Громко, некрасиво, но искренне.

— Ну, тогда ты по адресу, — сказала она. — Здесь все немного сумасшедшие. Пошли, я покажу тебе столовую. Там кормят бесплатно. Ну, как кормят — дают хлеб и компот. Но это лучше, чем ничего.

---

Столовая была в подвале. Длинные столы, запах варёной капусты, очереди. Лена взяла поднос, на котором лежал кусок серого хлеба и стакан компота из сухофруктов. Оксана взяла то же самое.

Они сели за стол. Вокруг гудели голоса. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то ругался.

— Слушай, — сказала Оксана, жуя хлеб. — Ты где живёшь?

— В общежитии. Пока не знаю, где именно.

— В общаге? — Оксана поморщилась. — Это жесть. Там клопы, холод и комендант — ведьма. Но ничего, прорвёшься.

Она допила компот и посмотрела на Лену внимательно.

— Ты странная, Соколова, — сказала она. — Не такая, как все. Не боишься меня, не подлизываешься. Мне это нравится.

Лена не знала, что ответить. Она просто смотрела на неё.

— Ладно, — Оксана встала. — Пойдём, я покажу тебе общагу. Всё равно больше нечем заняться.

---

Общежитие было на окраине, за университетом. Пятиэтажное здание, серое, с облупившейся краской. В подъезде пахло кошками и сыростью. На лестнице сидели двое — парень с гитарой и девушка с книгой. Они не обратили на Лену и Оксану никакого внимания.

Комендантша — толстая женщина с красным лицом и прокуренными зубами — посмотрела на Лену, как на врага.

— Соколова? — проворчала она. — Из Подмосковья? Ну, значит, комната тринадцать. Там уже двое живут. Третья кровать свободна. Заселяйся. Правила простые: не пить, не курить, не приводить мужиков. Если что — выгоню без разговоров.

Лена кивнула. Она уже поняла: здесь никто не будет с ней церемониться.

Комната тринадцать была маленькой, с тремя кроватями, старым шкафом и окном, которое не закрывалось. На одной кровати спала девушка, накрывшись с головой. На другой сидела другая — тихая, в платке, читала книгу.

— Привет, — сказала Лена.

Девушка в платке подняла глаза. У неё было простое лицо, без косметики, и глаза, которые видели многое.

— Валя, — сказала она тихо. — Ты новенькая?

— Лена.

— Ну, проходи. Кровать у окна — твоя. Матрас там плохой, но одеяло есть.

Лена села на кровать. Она почувствовала, как усталость навалилась на плечи. Всё, что было сегодня, — электричка, Москва, лекция, Гинзбург, Оксана, столовая, общага — всё смешалось в один комок.

Она посмотрела в окно. Там был двор, мокрый асфальт, деревья без листьев. И небо — серое, низкое, чужое.

— Ты есть хочешь? — спросила Валя.

— Нет, — сказала Лена. — Спасибо.

Она легла на кровать, не раздеваясь. Закрыла глаза.

И в темноте услышала голос Гинзбурга:

«Ночь, улица, фонарь, аптека...»

Лена открыла глаза. За окном шёл дождь.

Исхода нет.

Она закрыла глаза снова. И впервые за долгое время почувствовала, что, может быть, это не так.

---

Конец первой главы.

Глава 2

Глава 2. Электричка

Сессия закончилась в пятницу. Установочная, короткая — три дня лекций, два зачёта, и всё. Лена получила список литературы на семестр: двадцать три книги. Из них в библиотеке общежития было четыре. Остальные — «в читальном зале, на дом не выдаём».

Она ехала домой. Сумка была ещё тяжелее, чем в первый раз: теперь в ней лежали конспекты, методички и три книги, которые она успела взять по абонементу. Плюс — подарок матери: шоколадка «Алёнка», купленная в коммерческом ларьке у вокзала. Дорогая. Но мать давно не ела шоколада.

Электричка отправлялась в шесть вечера. Народу было — не протолкнуться. Челноки с сумками, студенты, дачники с рассадой, какие-то люди с ящиками. Лена протиснулась в тамбур и встала у окна, прижав сумку к ногам. В вагоне пахло пивом, семечками и мокрой тряпкой.

Поезд тронулся. За окном поплыли огни Москвы — сначала высокие дома, потом заводы, потом тьма.

— Девушка, сумку уберите. Проход загораживаете.

Лена обернулась. Перед ней стоял парень лет двадцати пяти. Высокий, в кожаной куртке, с сумкой через плечо. Лицо простое, но глаза острые, как у человека, который привык смотреть по сторонам.

— Извините, — сказала Лена и попыталась подтянуть сумку к себе. Не получилось — она была слишком тяжёлой.

— Давай помогу. — Парень наклонился, взял сумку одной рукой и поставил её на верхнюю полку. — Ты чего туда напихала? Кирпичи?

— Книги.

— Книги? — Он усмехнулся. — Ну да. Сейчас книги — самый тяжёлый груз. Тяжелее кирпичей.

Он встал рядом, прислонился к стене. Лена отвернулась к окну. Ей не хотелось разговаривать. Но парень, видимо, не собирался отступать.

— Тебя как зовут? — спросил он.

— Лена.

— А я Коля. — Он протянул руку. Лена пожала — рука была тёплая и жёсткая, как у человека, который много работает руками. — Ты, что ли, студентка? Заочница?

— Да.

— Понятно. — Коля кивнул, как будто это что-то объясняло. — Я тоже когда-то учился. На историка. Два курса.

— И что?

— И ничего. Бросил. — Он сказал это просто, без сожаления. — В девяносто первом всё рухнуло. Стипендии нет, жрать нечего. Пошёл торговать.

— Чем?

— Да чем придётся. Сначала газетами, потом сигаретами, потом... — Он махнул рукой. — Сейчас на вокзале стою. С рук торгую. Всякое бывает.

Лена посмотрела на него. Он был спокойный. Не жаловался, не хвастался. Просто говорил, как есть.

— А сейчас не жалеешь, что бросил? — спросила она.

— Жалею? — Коля задумался. — Не знаю. Иногда думаю: вот был бы у меня диплом, может, жил бы по-другому. А потом думаю: а как по-другому? Вон, учителя в школах по три месяца зарплату не получают. Инженеры в ларьках стоят. Диплом — это бумажка. Главное — голова на плечах.

— А зачем тогда я учусь? — вырвалось у Лены.

Коля посмотрел на неё внимательно.

— А ты сама знаешь?

Лена молчала. Она не знала. Или знала, но не могла сформулировать.

— Вот и я не знаю, — сказал Коля. — Но раз учишься — значит, зачем-то надо. Может, не для работы. Может, для себя.

Электричка остановилась на какой-то станции. Двери открылись, впустив холодный воздух и новую порцию пассажиров. В тамбур втиснулась женщина с ребёнком, за ней — мужик с огромным рюкзаком. Коля отступил, чтобы дать им место.

— Слушай, — сказал он, когда поезд тронулся. — Ты в Москве живёшь?

— В общаге.

— В общаге? — Он поморщился. — Это где? На Воробьёвых?

— Да.

— Ну, нормально. Только там зимой холодно. Печки нет?

— Нет.

— Плохо. — Коля достал из кармана пачку сигарет, но не закурил — просто вертел в руках. — Слушай, а ты вообще чем занимаешься? Ну, кроме учёбы?

— Работаю. В киоске.

— И сколько платят?

— Тридцать тысяч. И то не всегда.

Коля присвистнул.

— Ну, ты даёшь. За тридцать тысяч — и в Москву ездишь, и учишься. На что живёшь?

— На всё сразу. Как-то выкручиваюсь.

Коля покачал головой.

— Слушай, Лена. Ты, я вижу, девчонка нормальная. Не из этих, — он кивнул на тамбур, где стояли девушки в ярких куртках. — Хочешь, я тебе подработку предложу?

Лена напряглась.

— Какую?

— Да не бойся. — Коля засмеялся. — Не проституцию. Просто у меня на вокзале точка. Сигареты, шоколадки, всякая мелочь. Мне нужна помощь. Продавщица заболела, а я один не справляюсь. Смена — восемь часов. Платят нормально. Хочешь?

Лена задумалась. С одной стороны — деньги. С другой — вокзал. Это было опасно. Она знала, что на вокзалах торгуют всякие люди. Но Коля не казался опасным. Он казался уставшим.

— Я подумаю, — сказала она.

— Думай. — Коля пожал плечами. — Только недолго. Мне человек нужен на завтра.

Он полез в карман, достал клочок бумаги и огрызок карандаша. Написал что-то и протянул Лене.

— Вот. Если надумаешь — позвони. Там телефон-автомат рядом с вокзалом. Скажешь, что от Коли. Ну, или просто приходи. Я с утра до вечера там.

Лена взяла бумажку. Там был номер — кривой, написанный крупными буквами.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. — Коля посмотрел на неё внимательно. — Ты только это. Не пропадай. Если что — приходи. Я не кусаюсь.

Он отошёл к другому окну, достал сигарету и закурил, несмотря на то, что в вагоне курить было нельзя. Никто ему не сделал замечания.

Лена смотрела на бумажку. Потом спрятала её в карман.

За окном тянулись поля. Тёмные, пустые. Где-то вдалеке горел одинокий огонёк — то ли дом, то ли завод, то ли просто фонарь.

Лена подумала: а ведь я даже не спросила, что он продаёт. Сигареты. Шоколадки. Всякая мелочь. Но за этой «мелочью» стояло что-то другое. Что-то, чего она пока не понимала.

Электричка шла дальше. В тамбуре кто-то запел — тихо, под гитару. Коля стоял у окна и смотрел в темноту.

Лена закрыла глаза. И впервые за долгое время подумала: может, я не одна.

---

Конец второй главы.

Глава 3

Глава 3. Первый экзамен

Экзамен назначили на десять утра, но Лена пришла в восемь.

Она всю ночь не спала. Сидела на кровати, поджав ноги, и повторяла билеты. Валя спала, отвернувшись к стене. Оксана вернулась в час ночи, пьяная, в хорошем настроении, и сразу захрапела. Лена осталась одна — с конспектами, свечкой (электричество отключили в двенадцать) и мыслью, которая сверлила мозг: я ничего не знаю.

К восьми она уже стояла в коридоре у аудитории. Пусто. Только старый вахтёр дремал на стуле у лестницы. Лена села на подоконник, прижала к груди тетрадь и стала смотреть в окно. Двор был мокрый, серый. Голуби клевали что-то в луже.

В половине девятого пришла Оксана. Свежая, как будто не пила вчера вовсе. Волосы уложены, губы накрашены, на шее — золотая цепочка.

— Ты чего так рано? — спросила она, зевая.

— Не спалось.

— Дура. — Оксана села рядом, достала зеркальце, стала поправлять помаду. — Выспалась бы лучше. На экзамене главное — уверенный вид. Гинзбург смотрит не на знания, а на лицо. Если ты бледная и трясёшься — он тебя съест.

Лена ничего не ответила.

— Слушай, — Оксана убрала зеркальце, посмотрела на неё внимательно. — Ты Гинзбурга боишься?

— Нет. Просто не хочу опозориться.

— Не опозоришься. — Оксана усмехнулась. — Ты же умная. Я вижу. Ты из тех, кто всё учит. Только это не поможет.

— Почему?

— Потому что Гинзбург — старый псих. Он может спросить что угодно. Не по билету. Просто так. И если ты не ответишь — он тебя завалит. Не потому что ты дура. А потому что он разочаровался в людях.

Лена посмотрела на неё.

— А ты? Ты как сдаёшь?

Оксана засмеялась.

— А я не сдаю. Я покупаю.

Лена замерла.

— Что?

— Что слышала. — Оксана пожала плечами. — У Гинзбурга есть ассистентка, Тамара. Она берёт пятьсот рублей за «отлично». Ты приходишь, говоришь, что от Оксаны, отдаёшь деньги — и всё. Он даже не спрашивает. Ставит и всё.

— Гинзбург берёт взятки? — Лена не поверила. — Он же... он же настоящий.

— Настоящий, — согласилась Оксана. — Только старый. И голодный. Ты думаешь, он на пенсию живёт? Он в двух местах работает, и всё равно не хватает. Он не берёт. Тамара берёт. А он подписывает. Ему плевать. Он уже смирился.

Лена молчала.

— Слушай, — Оксана наклонилась ближе. — У тебя деньги есть?

— Есть. Немного.

— Тогда не мучайся. Сдай и забудь. Тебе что, принципиальной быть? Время такое. Все покупают. Или ты хочешь, чтобы тебя завалили, и ты ещё на год здесь застряла?

Лена не ответила. Она смотрела в окно.

---

В девять открылась аудитория. Студенты повалили внутрь. Гинзбург уже сидел за столом — сухой, прямой, в том же сером пиджаке с заплаткой. Перед ним лежали стопка зачётных книжек и стакан с чаем, от которого шёл пар.

Лена села на первый ряд. Оксана — на последний, у окна, поближе к выходу.

Гинзбург поднял голову.

— Ну что, товарищи, — сказал он. — Начнём. Первый — Соколова.

Лена вздрогнула. Она не ожидала, что вызовут первой.

Она встала, подошла к столу. Ноги были ватные.

— Берите билет.

Лена вытянула бумажку. Развернула. Билет номер семь. «Тема поэта и поэзии в лирике Пушкина. Анализ стихотворения "Пророк"».

Она выдохнула. Это она знала. Это она учила.

— Готовьтесь. Пять минут.

Лена отошла к окну, села на подоконник. В голове всё смешалось. Пушкин. «Пророк». «Восстань, пророк, и виждь, и внемли...» Она знала это наизусть. Но сейчас слова рассыпались, как бусины.

Она посмотрела на Оксану. Та сидела, закинув ногу на ногу, и спокойно листала журнал.

Пятьсот рублей, — подумала Лена. — Это половина моей зарплаты. Но зато — «отлично».

Она закрыла глаза. Вспомнила мать. Как та говорила: «Главное — не врать. Никогда. Если соврёшь — себя потеряешь».

А если я куплю оценку — это враньё?

— Соколова, время.

Лена открыла глаза. Подошла к столу.

— Ну, — сказал Гинзбург. — Слушаю.

Она начала.

Сначала голос дрожал. Она говорила про Пушкина, про «Пророка», про то, как поэт превращается в пророка, как он видит мир, как он страдает. Гинзбург слушал, не перебивая. Смотрел на неё сквозь очки. Лицо у него было непроницаемое.

Потом он поднял руку.

— Достаточно.

Лена замолчала.

— Вы хорошо знаете материал, — сказал он. — Но вы не сказали главного. Почему «Пророк» — это не просто стихотворение, а манифест? Почему Пушкин написал его именно тогда, после восстания декабристов?

Лена замерла. Она не знала ответа. Или знала, но не могла сформулировать.

— Я... — начала она. — Я думаю...

— Думаете или знаете?

Она молчала.

Гинзбург смотрел на неё долго, внимательно. Потом вздохнул.

— Ладно. Садитесь. Тройка.

Лена не двинулась с места.

— Что?

— Тройка. — Гинзбург уже писал что-то в зачётке. — Вы знаете текст, но не понимаете контекста. Для филолога это непростительно. Садитесь.

Лена стояла. В груди что-то сжалось. Она смотрела на Гинзбурга — на его старое лицо, на его руки, на его стакан с чаем.

— Я не возьму тройку, — сказала она тихо.

Гинзбург поднял голову.

— Что?

— Я не возьму тройку. Я знаю материал. Я готовилась. Я ночь не спала. Я не могу...

Она замолчала. В аудитории стало тихо. Кто-то за спиной шепнул: «Сумасшедшая».

Гинзбург отложил ручку. Посмотрел на неё.

— Девушка. Вы понимаете, что я могу вас завалить прямо сейчас?

— Понимаю.

— И что тогда?

Лена молчала. Потом сказала:

— Тогда я приду на пересдачу. И выучу контекст. И отвечу так, что вы поставите мне «отлично». Потому что я не могу иначе.

Гинзбург смотрел на неё. Долго. Потом вдруг улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка была странная, как будто он вспомнил что-то давно забытое.

— Хорошо, — сказал он. — Садитесь. Я поставлю вам «четыре». Но с одним условием.

— Каким?

— Вы придёте ко мне на спецсеминар. По Серебряному веку. И напишете курсовую. Не для оценки. Для себя. Поняли?

Лена кивнула. Голос у неё пропал.

— Идите.

Она отошла от стола, села на место. Руки дрожали. Сердце колотилось.

Оксана с последнего ряда смотрела на неё с удивлением.

---

После экзамена Оксана подошла к ней в коридоре.

— Ты чего вытворила? — спросила она тихо. — Ты же могла получить тройку и уйти. Зачем?

— Я не могу так, — сказала Лена. — Я не могу покупать. Я не могу врать.

— Дура. — Оксана покачала головой. — Ты думаешь, я не хотела бы не врать? Думаешь, мне нравится покупать? Мой отец — челнок. Он с четырнадцати лет на рынке. Он мне говорит: «Дочь, главное — выжить. Всё остальное — потом». Я выживаю. А ты... ты не выживешь. Ты сломаешься.

— Может быть, — сказала Лена. — Но я хотя бы буду знать, что не продалась.

Оксана посмотрела на неё. Потом вздохнула.

— Ладно. Твоё дело. Только знай: Гинзбург тебя не забудет. Он теперь будет тебя гонять. Все три года.

— Пусть гоняет.

Оксана засмеялась.

— Ну, ты даёшь, Соколова. — Она хлопнула её по плечу. — Ладно. Пошли в столовую. Я угощаю. У меня сегодня тоже экзамен. И я, в отличие от тебя, купила «отлично».

Она достала из кармана зачётку. Там, на странице, стояла оценка — «отлично», подпись Гинзбурга.

Лена смотрела на эту подпись. И думала: а ведь он знал. Он знал, что она купила. И всё равно подписал.

---

Вечером Лена вернулась в общагу. Валя сидела на кровати, читала книгу.

— Ну как? — спросила она.

— Четыре.

— Четыре? — Валя удивилась. — Это хорошо. А Оксана?

— Пять. Купила.

Валя помолчала. Потом сказала:

— Я знаю. Она всем говорит. Гордится.

— А ты? — спросила Лена. — Ты бы купила?

Валя посмотрела на неё. У неё были глаза человека, который видел многое.

— Я не могу, — сказала она. — У меня денег нет. И... — она замялась. — Я в церковь хожу. Нельзя.

Лена кивнула. Она вдруг почувствовала, что Валя — единственный человек здесь, который её понимает. Не потому что она такая же. А потому что она тоже не может иначе.

— Слушай, — сказала Лена. — А ты знаешь, что Гинзбург берёт взятки? Ну, через ассистентку?

Валя подняла глаза.

— Знаю. Все знают. Только никто не говорит.

— Почему?

— Потому что страшно. — Валя закрыла книгу. — Если ты скажешь — тебя выгонят. Или хуже. А он... он старый. Ему уже всё равно. Он не берёт. Он просто не мешает. Это разные вещи.

Лена молчала.

— Ты знаешь, что он в войну был в эвакуации? — сказала Валя. — В Ташкенте. Там умерла его мать. Он один остался. Потом всю жизнь преподавал. У него никого нет. Только книги и студенты. А студенты... — она махнула рукой. — Ты сама видела.

Лена вспомнила его лицо. Улыбку. «Вы придёте ко мне на спецсеминар. И напишете курсовую. Не для оценки. Для себя».

— Он не такой, как все, — сказала Лена.

— Не такой, — согласилась Валя. — Но он сломался. И это страшнее, чем если бы он был просто подлецом.

---

Ночью Лена не спала. Она сидела на подоконнике и смотрела в окно. За окном была темнота. Где-то далеко горел фонарь.

Она думала о Гинзбурге. О том, как он читал Блока наизусть. О том, как сказал: «Сейчас стихи никому не нужны». О том, как он поставил ей «четыре» — не потому что она ответила, а потому что она отказалась от тройки.

Он знал, что Оксана купила оценку. И подписал.

Лена представила его — старого, одинокого, в пустой квартире, среди книг. Он сидит и читает. И никто его не слышит.

Может, он тоже хотел когда-то изменить мир. А потом понял, что не может. И сдался.

Она подумала: а я? Я сдамся?

За окном шёл дождь. Лена закрыла глаза.

И в темноте снова услышала голос Гинзбурга:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли...»

Она открыла глаза. И поняла: она не сдастся. Даже если это будет стоить ей всего.

---

Конец третей главы.

Глава 4

Глава 4. Вокзал

Коля ждал её у выхода из метро «Курская» — в той же кожаной куртке, с той же сумкой через плечо. Увидел, замахал рукой.

— Пришла! — обрадовался он. — Молодец. Я думал, ты передумаешь.

— Я думала, — честно сказала Лена.

— И что решило?

— Деньги.

Коля засмеялся.

— Честно. Люблю честных.

Он повёл её через площадь — мимо ларьков, мимо лотков с газетами, мимо людей с ящиками и сумками. Вокзал гудел, как улей. Пахло жареными пирожками, дымом, мочой и чем-то ещё, чего Лена не могла определить.

— Смотри, — сказал Коля, остановившись у ларька с сигаретами. — Вот моя точка. Не бог весть что, но жить можно. Сигареты, шоколадки, зажигалки, жвачка. Всё просто. Продаёшь, берёшь деньги, даёшь сдачу. Ничего сложного.

Лена посмотрела на ларёк. Маленький, обшарпанный, с мутным стеклом. Внутри — полки с товаром, старый кассовый аппарат, табуретка.

— А ты где будешь? — спросила она.

— Рядом. У меня ещё одна точка, через площадь. Буду подходить. Если что — кричи.

— А если... — Лена замялась. — Ну, если кто-то будет хулиганить?

— Не будет. — Коля сказал это уверенно. — Здесь все свои. Менты знают, крыша есть. Ты не бойся. Главное — не груби. Если кто-то начнёт — улыбайся и говори: «Сейчас хозяин подойдёт». Поняла?

— Поняла.

— Ну, тогда с Богом. — Коля хлопнул её по плечу. — Смена до восьми. В восемь я приду. Если что — вот тебе деньги на обед. — Он сунул ей в руку несколько мятых купюр. — Купишь пирожок. Только не у этих, у тёти Тани. У неё пирожки свежие.

Он ушёл. Лена осталась одна.

---

Первый час прошёл спокойно.

Люди подходили, покупали сигареты, шоколадки, жвачку. Лена брала деньги, давала сдачу. Руки дрожали, но она справлялась. Никто не грубил. Никто не придирался.

Потом подошёл мужик. Пьяный, в расстёгнутой куртке, с красным лицом.

— Девка, — сказал он, опираясь на прилавок. — Дай сигарет.

— Каких?

— «Яву». — Он икнул. — Или «Приму». Что есть.

Лена протянула пачку. Мужик взял, но не ушёл. Стоял, смотрел на неё.

— Ты новенькая, что ли? — спросил он.

— Новенькая.

— А Коля где?

— Отошёл. Скоро будет.

— Ага. — Мужик не двигался. — Слушай, а ты красивая. Молодая. Чего тут стоишь? Шла бы в коммерческий. Там платят больше.

— Мне и здесь нормально.

— Нормально? — Мужик засмеялся. — Здесь? На вокзале? Да тут же... — Он махнул рукой. — Тут же всё продаётся. Всё. И люди, и совесть. Ты думаешь, Коля тебе просто так точку дал? Он тебе не сказал?

Лена напряглась.

— Что не сказал?

— А то, что он с ментами делится. И с братвой. И с вокзальными. Ты думаешь, он такой добрый? Он тебя использует. Ты — лицо. Девчонка, студентка. Никто не подумает, что здесь что-то не так. А на самом деле... — Он усмехнулся. — Ладно, чего я тебе говорю. Сама узнаешь.

Он взял сигареты и ушёл, шатаясь.

Лена стояла, не двигаясь. В голове было пусто.

Он врёт. Он пьяный. Он просто хочет меня напугать.

Но что-то в его словах было. Что-то, что она чувствовала, но не могла сформулировать.

---

Второй час прошёл медленнее.

Лена продавала, считала деньги, давала сдачу. Но мысли не отпускали. Она смотрела на людей, которые проходили мимо, и думала: а что, если он прав? Что, если Коля действительно использует меня?

Вспомнила его лицо, когда он предложил работу. Улыбку. «Ты, я вижу, девчонка нормальная. Не из этих». Может, это было не искреннее участие, а расчёт? Может, он просто искал человека, который не вызовет подозрений?

Она не знала.

В три часа подошёл Коля. Весёлый, с бутылкой «Фанты» в руке.

— Ну как? — спросил он. — Справилась?

— Справилась.

— Молодец. — Он протянул ей «Фанту». — На, пей. Жарко.

Лена взяла бутылку. Не открыла.

— Коля, — сказала она. — Скажи мне честно. Ты с кем-то делишься? Ну, с ментами, с братвой?

Коля замер. Улыбка сползла с лица.

— Кто тебе сказал?

— Неважно. Просто скажи.

Коля помолчал. Потом вздохнул.

— Слушай, Лена. — Он поставил бутылку на прилавок. — Да, я делюсь. С ментами — да. С вокзальными — да. Это не потому что я плохой. Это потому что иначе нельзя. Если я не буду делиться — меня закроют. Или хуже. Ты думаешь, я хочу так жить? Думаешь, мне нравится?

— А зачем тогда? — спросила Лена. — Зачем ты этим занимаешься?

— Потому что я не умею ничего другого. — Коля сказал это тихо, без злости. — Я бросил учёбу. Я не знаю ничего, кроме торговли. Если я брошу это — я сдохну с голоду. Понимаешь? У меня нет диплома. У меня нет профессии. У меня есть только эта точка. И если я не буду делиться — я потеряю и её.

Лена молчала.

— Но ты, — Коля посмотрел на неё, — ты не как я. Ты учишься. У тебя есть шанс. Ты можешь уйти. А я нет.

— Тогда зачем ты меня позвал? — спросила Лена. — Если ты знал, что я уйду?

Коля задумался.

— Не знаю. — Он честно пожал плечами. — Может, потому что ты похожа на меня. До того, как я сломался. Может, я думал: если она справится, то и я... — Он махнул рукой. — Ладно. Проехали.

Он взял «Фанту», открыл, сделал глоток.

— Ты доработаешь сегодня? — спросил он.

— Доработаю.

— Хорошо. — Коля улыбнулся, но улыбка была грустная. — Спасибо, Лена.

Он ушёл.

---

В восемь пришла смена — парень по имени Толик, молодой, сонный, с сигаретой в зубах. Он пересчитал товар, кивнул, сказал: «Свободна».

Лена вышла на площадь. Было темно. Горели фонари. Люди всё ещё бежали куда-то.

Она остановилась. Посмотрела на вокзал. На ларьки. На людей.

Я здесь чужая, — подумала она. — Я не умею так жить. Я не хочу так жить.

Она достала из кармана деньги, которые заработала. Мятые купюры. Немного. Но свои.

И вдруг поняла: она не вернётся сюда. Она не сможет. Это не её путь.

Но и не уйти она не могла. Потому что там, в общаге, её ждали конспекты. И Гинзбург. И спецсеминар, на который она должна была прийти.

---

Она ехала домой в электричке. Той же самой. В том же вагоне. Только теперь он был почти пустой.

Лена сидела у окна и смотрела в темноту. За окном проплывали огни — далёкие, чужие.

Она думала о Коле. О том, как он сказал: «Ты можешь уйти. А я нет». О том, что это было правдой.

Я могу уйти. Я должна уйти.

Она достала из кармана бумажку с номером телефона. Тем самым, который дал ей Коля в первую встречу. Посмотрела на неё. Потом сжала в кулаке.

Нет. Она не позвонит. Она не вернётся.

Она не сломается.

---

Конец четвёртой главы.

Глава 5

Глава 5. Письмо

Письмо пришло в среду.

Лена вернулась из библиотеки — голодная, злая, с головной болью. В читальном зале было холодно, книги не выдавали, а ксерокса не было вообще. Она переписала от руки три статьи о Блоке и теперь не чувствовала пальцев.

Вахтёрша окликнула её от лестницы:

— Соколова! Тебе тут передали.

Лена взяла конверт. Простой, серый, с обратным адресом: «г. Подольск, ул. Кирова, 12, кв. 4. Сергею Тарасову». Почерк аккуратный, почти каллиграфический.

Она поднялась в комнату, села на кровать и вскрыла конверт.

«Здравствуй, Лена.

Не знаю, дойдёт ли это письмо. Ты уехала, не оставила адреса, и я узнал его у твоей матери. Она сказала, что ты в общежитии, на Воробьёвых горах. Надеюсь, что не ошибаюсь.

Я пишу, потому что не умею звонить. Точнее, умею, но не хочу. По телефону всё звучит не так. А в письме можно подумать, прежде чем сказать.

Ты, наверное, удивишься. Мы ведь не так много общались. Помнишь, наверное, как я провожал тебя после выпускного? Ты сказала: «Серёжа, ты хороший». И я понял, что это не комплимент. Это приговор. Хороший — значит, скучный. Значит, не тот.

Я не обиделся. Я вообще редко обижаюсь. Я просто подумал: ладно. Значит, не судьба.

А потом ты уехала. И я остался. В школе, где я работаю, сейчас тяжело. Зарплату не платят с мая. Учителя уходят. Директор пьёт. Дети приходят голодные, некоторые в одной куртке на всю зиму. Я иногда думаю: зачем я здесь? Мог бы уехать в Москву, пойти в коммерцию, как все. Но не могу. Не потому что я такой благородный. Просто не умею иначе.

Я пишу это не для того, чтобы ты пожалела. Я пишу, потому что хочу, чтобы ты знала: я не жду тебя. Я не сижу у окна и не смотрю на дорогу. Я живу. Работаю. Читаю по вечерам. Иногда хожу в лес — тут недалеко, за рекой. Там тихо. И это помогает.

Но если ты когда-нибудь захочешь приехать — просто приезжай. Без звонка. Без предупреждения. Дверь открыта.

Сергей.

P.S. Я тут прочитал одну книгу. Называется «Сто лет одиночества». Ты, наверное, знаешь. Там есть одна фраза: «Он был так одинок, что даже его тень боялась приходить к нему». Я не знаю, зачем я это пишу. Просто захотелось».

Лена положила письмо на колени.

За окном темнело. Валя ещё не пришла. Оксана уехала домой на выходные. В комнате было тихо.

Она вспомнила Сергея. Тихого, в очках, с вечно растрёпанными волосами. Он сидел на задней парте и никогда не поднимал руку. На выпускном он пригласил её на танец, и они топтались в углу, не зная, куда деть руки. Он тогда сказал: «Ты красивая». А она засмеялась — не потому что было смешно, а потому что не знала, что ответить.

Ты хороший. Значит, скучный.

Она действительно так думала. Тогда.

А сейчас?

Лена перечитала письмо. Медленно, слово за словом.

«Я не жду тебя. Я просто живу».

Вот оно. То, чего она боялась больше всего. Не того, что он её забудет. А того, что он забудет её и будет жить дальше. Без неё. И будет счастлив. По-своему. Тихо. В школе, где нет зарплаты. В лесу за рекой. С книгой «Сто лет одиночества».

Она вспомнила Колино: «Ты можешь уйти. А я нет».

И вот теперь — Сергей. Который не просит ничего. Который просто пишет: «Дверь открыта».

Лена встала. Подошла к окну. За окном был двор, мокрый асфальт, деревья без листьев. Где-то далеко, за этими деревьями, за домами, за Москвой, была школа, где работал Сергей. Где дети приходили голодные. Где директор пил. Где была дверь, которая всегда открыта.

Она прижалась лбом к холодному стеклу.

Что я делаю?

Она думала о том, что учится уже третий месяц. Что написала три статьи, не спала ночей, отказалась от работы на вокзале, отказалась от лёгких денег. Ради чего? Ради диплома, который, может быть, никому не нужен. Ради корочки, которая не даёт ни работы, ни денег, ни уверенности в завтрашнем дне.

А Сергей — он живёт. Просто живёт. И не жалуется.

Может, он прав? Может, я всё усложняю?

Она отошла от окна. Села обратно на кровать. Взяла письмо. Перечитала ещё раз.

«Если ты когда-нибудь захочешь приехать — просто приезжай».

Она представила, как приезжает в Подольск. Как идёт по улице Кирова, находит дом 12, квартиру 4. Как звонит в дверь. Как Сергей открывает — в очках, с растрёпанными волосами, в старом свитере. Как он улыбается. Как говорит: «Привет».

И что потом? Она останется? Будет работать в школе? Учить детей, которые приходят голодные? Получать копейки? Ждать, когда рухнет всё окончательно?

Нет. Она не может.

Но и не может забыть.

---

Вечером пришла Валя. Увидела Лену с письмом в руках, ничего не спросила. Села на свою кровать, достала книгу.

— Валя, — сказала Лена. — У тебя есть кто-нибудь?

Валя подняла глаза.

— В смысле?

— Ну, парень. Или жених. Кто-то, кто ждёт.

Валя помолчала. Потом сказала:

— Был. В деревне. Мы с ним с детства дружили. Он хотел жениться. А я уехала. — Она пожала плечами. — Он теперь женат. Двое детей. Работает на ферме. Всё нормально.

— Ты жалеешь?

— Иногда. — Валя посмотрела на неё внимательно. — А что?

Лена протянула ей письмо. Валя прочитала. Медленно, как читают что-то важное.

— Он хороший, — сказала она.

— Я знаю.

— Ты его любишь?

Лена задумалась.

— Не знаю. Может быть. Только это не то, что я ищу.

— А что ты ищешь?

Лена молчала. Она не могла сформулировать. Она искала что-то, чего не было в словарях. Что-то, что было между строк. Что-то, что Гинзбург называл «контекстом».

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Просто я чувствую, что если я поеду к нему — я сдамся. А если не поеду — я буду одна. И то, и другое страшно.

Валя кивнула.

— Это нормально, — сказала она. — В двадцать два года все боятся. Я тоже боюсь. Только я боюсь по-другому. Я боюсь, что я так и останусь одна. Что никому не буду нужна. Что моя жизнь пройдёт здесь, в этой комнате, с этими книгами. И никто не заметит.

Лена посмотрела на неё. Впервые она увидела Валю не как тихую деревенскую девчонку, а как человека, который думает. Который страдает. Который боится.

— Ты не останешься одна, — сказала Лена.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто чувствую.

Валя улыбнулась. Тихо, уголками губ.

— Ты странная, Соколова, — сказала она. — Но я тебе верю.

---

Ночью Лена села писать ответ.

Она не знала, что сказать. Слова путались. Она начинала и рвала. Начинала снова. В конце концов, написала:

«Серёжа, привет.

Спасибо за письмо. Я его прочитала. Несколько раз. Ты не представляешь, как это важно — получить письмо, когда ты один в Москве и не знаешь, куда идёшь.

Я не приеду. Пока. Не потому что ты плохой. А потому что я ещё не готова. Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, куда я иду. Но я знаю, что должна идти.

Ты пишешь, что не ждёшь. Это хорошо. Не жди. Живи. Читай. Ходи в лес. Может быть, однажды я приеду. Или не приеду. Я не знаю.

Но я хочу, чтобы ты знал: я думаю о тебе. Часто. Когда вижу что-то хорошее. Когда читаю что-то важное. Когда понимаю, что не одна.

Спасибо, что ты есть.

Лена.

P.S. Я тоже читала «Сто лет одиночества». Там есть другая фраза: «У него не было никого, кроме себя, и он не жаловался». Мне кажется, это про тебя. И это не грустно. Это просто правда».

Она запечатала письмо в конверт. Написала адрес. Положила на тумбочку.

Завтра она его отправит.

---

Конец пятой главы.

Глава 6

Глава 6. Спецсеминар

Спецсеминар Гинзбурга назначили на четверг, в шесть вечера, в маленькой аудитории на четвёртом этаже.

Лена пришла первой. Аудитория была крошечная — стол, десять стульев, доска, шкаф с книгами. На стенах — ничего. Только портрет Пушкина, приколотый канцелярской кнопкой, криво.

Она села у окна. Достала тетрадь. Положила ручку. Стала ждать.

Через пять минут вошёл Гинзбург. В том же пиджаке с заплаткой, с той же папкой под мышкой. Он кивнул Лене, сел за стол, стал раскладывать бумаги.

— Остальные придут? — спросила Лена.

— Придут, — сказал он, не поднимая головы. — Двое. Может, трое. Обычно приходят три-четыре человека. Первые два занятия. Потом остаётся один. Или никого.

— Почему?

Гинзбург поднял на неё глаза.

— Потому что я не ставлю зачёт за посещение. Потому что я задаю вопросы, на которые нет ответов в учебнике. Потому что я требую думать. А думать — это тяжело. Особенно когда жрать нечего.

Лена ничего не сказала.

Дверь открылась. Вошла девушка — худая, в очках, с короткой стрижкой. Села на последний ряд, достала блокнот. Потом вошёл парень — высокий, в дорогом пальто, с кожаной папкой.

Он сел через проход, на второй ряд. Не поздоровался. Открыл папку, достал лист бумаги, ручку. Вид у него был деловой, как будто он пришёл на совещание, а не на семинар по литературе.

— Ну что, — сказал Гинзбург, когда все расселись. — Начнём. Тема сегодняшнего семинара — «Поэт и толпа» в лирике Пушкина. Кто хочет начать?

Тишина.

— Никто? — Гинзбург усмехнулся. — Ладно. Тогда я начну. — Он открыл папку, достал листок. — «Поэт, не дорожи любовию народной». Помните? Это 1830 год. Пушкин уже не молод. Он уже написал всё главное. И он говорит: не дорожи любовью народной. Почему? Потому что толпа не понимает поэта. Толпа требует хлеба и зрелищ. А поэт — он один. Он выше.

Он замолчал. Посмотрел на аудиторию.

— Вопрос: прав ли Пушкин? Должен ли поэт быть один? Или он должен идти к людям?

Тишина.

— Соколова? — Гинзбург посмотрел на неё. — Вы как думаете?

Лена вздрогнула. Она не ожидала, что спросят её.

— Я думаю... — начала она медленно. — Я думаю, что Пушкин был прав. И неправ одновременно. Поэт не должен зависеть от толпы. Но он не может без неё. Потому что если его никто не читает — зачем он пишет?

Гинзбург кивнул.

— А вы, Алексей? — спросил он, не поворачивая головы.

Алексей поднял глаза от бумаги.

— Я думаю, Пушкин лукавил, — сказал он спокойно. — Он говорил «не дорожи любовию народной», а сам мечтал о славе. Он хотел, чтобы его читали. Он хотел быть первым поэтом России. Это не презрение к толпе. Это презрение к тем, кто не понимает. А понимающих он любил. И ради них писал.

Гинзбург смотрел на него внимательно.

— Интересно, — сказал он. — А вы не думаете, что это цинизм?

— Нет, — сказал Алексей. — Это реализм. Поэт — тоже человек. Он хочет есть. Он хочет, чтобы его читали. Он хочет славы. И это нормально.

— А совесть?

— Совесть — это роскошь, — сказал Алексей. — Когда есть что есть.

В аудитории стало тихо. Девушка в очках опустила глаза. Гинзбург молчал.

Потом он сказал:

— Ну что ж. Честно. По крайней мере, честно.

Он встал, подошёл к доске, написал мелом: «Поэт и толпа. Пушкин. 1830».

— Ладно, — сказал он. — Вернёмся к тексту.

---

После семинара Лена вышла в коридор. Голова гудела. Она стояла у окна, смотрела на мокрый двор.

— Соколова?

Она обернулась. Алексей стоял рядом. В пальто, с папкой под мышкой. Улыбался.

— Ты хорошо говорила, — сказал он. — Про то, что поэт не может без толпы. Я не согласен, но это было умно.

— Спасибо, — сказала Лена сухо.

— Ты не любишь меня, — сказал он, не переставая улыбаться. — Я вижу. Это нормально. Меня многие не любят.

— Я тебя не знаю.

— Узнаешь. — Он достал из кармана визитку, протянул ей. — Тут мой телефон. Если что — звони. Я не кусаюсь.

Лена взяла визитку. На ней было написано: «Алексей Воронов. Коммерческий директор. ТОО "Восток"». И номер телефона.

— Я не буду звонить, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты не тот, кто мне нужен.

Алексей засмеялся. Громко, искренне.

— А кто тебе нужен? — спросил он. — Гинзбург? Он старый и больной. Он не сможет тебе помочь. Он даже себе помочь не может.

— Я не ищу, кто мне поможет.

— Все ищут. Просто не все признаются. — Алексей посмотрел на неё внимательно. — Ты думаешь, я плохой? Я не плохой. Я просто не притворяюсь. Я хочу денег. Я хочу власти. Я хочу, чтобы меня уважали. И я этого добьюсь. А ты... — Он помолчал. — Ты хочешь того же. Просто боишься себе признаться.

— Я хочу диплом, — сказала Лена.

— Диплом? — Алексей усмехнулся. — Диплом — это бумажка. Ты думаешь, я учусь ради диплома? Я учусь, потому что мне нужны связи. Люди. Возможности. Диплом — это пропуск. А дальше — сама.

Он поправил пальто.

— Ладно. Подумай. Если надумаешь — звони. Я не обижусь.

Он ушёл. Лена осталась стоять у окна. В руке — визитка.

---

Вечером она вернулась в общагу. Валя читала. Оксана ещё не приехала.

— Как семинар? — спросила Валя.

— Странно. — Лена села на кровать. — Гинзбург спросил про Пушкина. Я ответила. Потом был Алексей. Он сказал, что совесть — это роскошь. Когда есть что есть.

Валя подняла глаза.

— А ты что сказала?

— Ничего. Я не знала, что сказать.

— А что ты думаешь?

Лена помолчала.

— Я думаю, что он прав. И это страшно.

Валя закрыла книгу.

— Он не прав, — сказала она тихо. — Совесть — это не роскошь. Это единственное, что у нас есть. Если её нет — ты никто. Ты просто... — она поискала слово. — Ты просто пустое место.

Лена посмотрела на неё.

— Ты так думаешь?

— Я знаю. — Валя сказала это твёрдо. — Я видела людей без совести. В деревне. Они богатые. У них всё есть. Но они... — Она покачала головой. — Они как мёртвые. Ходят, говорят, едят. А внутри — ничего. Пусто.

Лена молчала.

— Ты не такая, — сказала Валя. — Ты не будешь такой. Я знаю.

— Откуда?

— Потому что ты не купила оценку. Потому что ты не осталась на вокзале. Потому что ты здесь. В этой комнате. С этими книгами. И ты всё ещё думаешь. А это значит — ты живая.

Лена посмотрела на визитку Алексея. Потом смяла её и бросила в урну.

Валя улыбнулась.

— Вот и всё, — сказала она.

---

Ночью Лена не спала. Она сидела на подоконнике и смотрела в окно. За окном была темнота. Где-то далеко горел фонарь.

Она думала об Алексее. О его словах. «Ты хочешь того же. Просто боишься себе признаться».

Может, он прав? Может, я действительно хочу денег, власти, уважения? Может, я просто притворяюсь?

Она вспомнила Гинзбурга. Как он читал Блока. Как сказал: «Сейчас стихи никому не нужны». Как поставил ей «четыре» — не за знания, а за поступок.

Он не сдался. Даже когда всё рухнуло. Он всё ещё читает. Всё ещё спрашивает. Всё ещё ждёт.

Лена закрыла глаза.

Я не сдамся. Я не буду как Алексей. Я не буду как Коля. Я буду как Гинзбург. Старый, больной, одинокий. Но живой.

Она открыла глаза. За окном шёл дождь.

И в темноте она снова услышала голос Гинзбурга:

«Поэт, не дорожи любовию народной...»

Она улыбнулась. Впервые за долгое время.

---

Конец шестой главы.