Замок «Ретро-Голливуд»

Глава 1

Замок парил в туманности загробного мира, собранный из старых картонных декораций студии Universal. Его фасад напоминал поместье Дракулы, но крыша была покрыта искусственной паутиной — густой, липкой, словно сплетенной из остывшей сахарной ваты на заброшенном октябрьском карнавале. Картонные стены замка дышали неоновым теплом ушедших лет,и из его темных оконных глазниц доносился странный, совершенно не вяжущийся с загробным миром запах — так пахнут старые библиотечные книги, яблочный пирог с корицей и едва уловимый, щекочущий ноздри дымок только что задутых именинных свечей.Винсент Прайс материализовался прямо в кресле у камина с громким хлопком и легким, неприличным для солидного призрака всплеском. С его элегантных, идеально подстриженных усов капала соленая океанская вода, а на плече, прямо поверх дорогого твидового пиджака, аккуратно устроилась склизкая веточка бурая водоросль

— Опять! — Бела Лугоши, сидевший напротив в безупречном черном фраке, брезгливо отпрянул и демонстративно, с сухим шорохом расправил свой легендарный атласный плащ.

— Винсент, это становится решительно невыносимым. От тебя разит Тихим океаном, йодом и калифорнийским пляжем! Ты оскверняешь готическую атмосферу нашего замка своими бесконечными курортными визитами.

— О, дорогой Бела, зависть вам не к лицу, — бархатным, глубоким театральным голосом пропел Винсент.Он изящно, словно играя в бродвейской постановке, подцепил длинными пальцами водоросль с плеча и легким щелчком отправил её в огонь. Камин отозвался обиженным шипением. Прайс взмахнул тонким бокалом с густой, багровой жидкостью, которая со стороны казалась свежей кровью, но пахла дразняще и пряно.

— Быть развеянным над волнами Малибу — это высший манифест свободы! Мой прах путешествует по миру с течениями, пока ты… напомни-ка, сколько десятилетий ты чах в сухой земле кладбища Святого Креста в Калвер-Сити, прежде чем переехать в эту туманность? И, между прочим, к вопросу о твоем драгоценном плаще.Тебя ведь похоронили в легкой сценической реплике! А оригинальный, тот самый тяжелый шерстяной плащ на сером шелке из тридцать первого года, ты оставил сыну. Так что не нужно шуршать здесь подделками.В этот момент тяжелые дубовые двери, скрепленные ржавыми студийными петлями, жалобно заскрипели, и в залу вошел Борис Карлофф. Несмотря на свой огромный рост и тяжелую, пугающую походку монстра Франкенштейна, которая заставляла картонные стены замка мелко вибрировать, на нем был уютный, пахнущий вереском твидовый пиджак. В руках он с удивительной грацией держал хрупкий фарфоровый заварочный чайник, из носика которого поднимался ленивый пар традиционного английского «Эрл Грея».За ним, весело и оглушительно похрюкивая, семенила огромная четырехсотфунтовая призрачная свинья Вайолет, облаченная в умопомрачительный ярко-желтый вязаный свитер.

— Мальчики, перестаньте шуметь, — мягко, с истинно британским, бархатным спокойствием произнес Борис. Он аккуратно поправил очки в толстой роговой оправе и принялся разливать чай по чашкам.

— Вы пугаете Вайолет. У нее от ваших криков вянут уши.

— Борис! — взмолился Бела, картинно указывая бледным пальцем на колышущуюся массу в свитере. — Зачем ты притащил эту гору сала в наш замок? Она вчера сжевала край моей любимой декорации из «Дочери Дракулы»! Картон стареет, Борис, он и так едва держится на честном слове и клее!

— Вайолет — чуткое, тонко чувствующее создание, Бела, — улыбнулся Карлофф, ласково почесывая свинью за огромным призрачным ухом. Вайолет довольно зажмурилась. — Ей тоже нужен покой после земной суеты. И вообще, ее тихий салонный шаг куда лучше, чем твои вечные призрачные жалобы на грим. Ты весь фильм «Дракула» проходил в безупречном костюме, а мне Джек Пирс по четыре часа в день вставлял металлические пластины в зубы и накладывал тонны замазки, чтобы превратить меня в чудовище! Отголоски того свинца до сих пор ноют в моих суставах перед загробным дождем.

— Но признай, Борис, — ехидно вставил Винсент, лениво пригубив свой напиток из бокала, — твоя Мумия в тридцать втором году была чертовски хороша. Хотя, если вспомнить прошлое… На съемках «Башни Лондона» в тридцать девятом ты с Бэзилом чуть не отправил меня на тот свет раньше времени! Я тогда был зеленым, робким актером и всерьез думал, что великий Карлофф решил задушить конкурента прямо в огромной бочке с «вином», когда ты уселся на крышку и не давал мне вынырнуть!

Борис тихо, утробно рассмеялся. Его добрые глаза за стеклами очков весело сощурились

— Это была просто актерская взаимовыручка, дорогой Винсент. Режиссер требовал больше неподдельной драмы и ужаса в твоих глазах. Зато как красиво мы тогда вошли в историю хоррора! Садись лучше пить чай, пока твоё суфле не превратилось в кинематографическую пыль.Они устроились у старого пузатого телевизора, который Борис заботливо собрал из ржавых остатков лабораторного оборудования доктора Франкенштейна. Экран замерцал, поймав далекий, сквозь световые года, сигнал с Земли.

— Смотрите, — Бела придвинулся ближе к экрану, его темные глаза зловеще и гордо блеснули. — Наш «Черный кот» тридцать четвертого года. До сих пор крутят на Хэллоуин! Люди сидят в своих теплых домах, укрывшись пледами от осенней сырости, и дрожат от моего взгляда.

— И от моего голоса, — тихо добавил Винсент. На его губах заиграла мягкая улыбка: он вспомнил свой знаменитый, леденящий кровь загробный смех, который когда-то записал в пыльной студии для клипа Майкла Джексона «Thriller».

— Знаете, господа, земляне могут придумывать сколько угодно своей бездушной компьютерной графики, рисовать пиксельных чудовищ миллионами неоновых красок, но пока они помнят наши имена, этот картонный замок никогда не рухнет.Борис молча протянул Беле хрупкую чашку чая, Винсент салютовал бокалом,а свинья Вайолет мирно устроилась у их ног. Своим огромным, обтянутым в теплый шерстяной свитер боком она согревала этот вечный, уютный потусторонний вечер, пахнущий корицей и старой кинопленкой.Вдруг экран старого телевизора выдал поразительно четкую картинку: залитая солнцем современная улица мегаполиса в далеком 2026 году, по которой шумно шла стайка молодых людей.

— Посмотрите-ка на этого юношу, — Винсент Прайс изящно указал тонким длинным пальцем на мерцающее стекло. — Какая экспрессия! На его груди… Борис, дорогой, да это же ваше прекрасное бледно-зеленое лицо в шрамах!Борис Карлофф придвинул кресло поближе и бережно поправил очки в роговой оправе.Действительно, молодой человек на экране шагал в стильной, безразмерной оверсайз-футболке с неоновым принтом Монстра Франкенштейна. На спине парня готическим ломаным шрифтом была выведена размашистая надпись: «Классика вечна»

— Надо же, — тихо и скромно улыбнулся Борис, прихлебывая из чашки остывающий чай — Почти век прошел с тридцать первого года, а они все еще носят меня на себе. И заметьте, Бела, это ведь не маска для Хэллоуина, которую выбрасывают на следующий день.

— Ха! — Лугоши ревниво взмахнул полами своего тяжелого атласного плаща, подняв легкий вихрь призрачной пыли. — Твоего Монстра печатают на ткани просто потому, что он большой и броский! Но посмотри на девушку рядом с ним!Камера земного блогера на экране плавно повернулась, ловя в кадр прохожую: на ней был изящный черный корсет и винтажная футболка. С ткани прямо в душу зрителю гипнотическим, пронзительным взглядом смотрел сам Бела Лугоши в образе Дракулы. Белая подпись под портретом гласила: «Bela Lugosi’s Dead» — тонкая, культовая отсылка к знаменитому готическому гимну группы Bauhaus.

— Они помнят мой взгляд, — Бела мгновенно выпрямился, его венгерский акцент зазвучал с удвоенной, королевской гордостью. — Они до сих пор знают, что истинный вампир не светится на солнце, как глупая елочная игрушка или диско-шар. Он носит безупречный фрак, ступает в тишине и гипнотизирует одним лишь движением брови!

— О, признайте, друзья, — театрально рассмеялся Винсент Прайс, чье изображение в этот самый момент появилось на экране в виде обложки виниловой пластинки в руках какого-то земного диджея. — Мы для них стали не просто пугалками из прошлого. Мы стали стилем. Они могут снимать свои миллиардные блокбастеры с компьютерной графикой, но когда им хочется настоящей, породистой, дышащей осенним туманом готики — они неизбежно возвращаются к нам.Телевизор со скрежетом и шипением переключился на документальную ленту о хоррорах, где из глубин цифровой памяти вылетали интервью современных мастеров кино.На экране, взъерошенный и эксцентричный, появился Тим Бёртон. Он сидел в своем излюбленном траурно-черном костюме и с грустной, прозрачной улыбкой вспоминал ушедшее

— Когда я был ребенком, Винсент Прайс был для меня как дедушка, которого у меня никогда не было. Понимаете? Его голос, его невероятная, птичья пластика... Он сочетал в себе пугающее безмолвие склепа и невероятную, щемящую красоту. Без него мир никогда не увидел бы ни «Эдварда Руки-ножницы»,Прайс — это сама душа готического кинематографа.

У камина, где потрескивали дрова, пахнущие осенним пеплом, Винсент Прайс замер. Весь его театральный пафос вмиг осыпался, уступив место тихой, глубокой человеческой теплоте. Он мягко, едва заметно приподнял свой бокал, салютуя мерцающему стеклу

— Спасибо, Тимми. Ты всегда был славным, чутким мальчиком с потрясающим воображением.Следом на экране, точно вихрь, появился Гильермо дель Торо. Мексиканский сказочник восторженно размахивал руками.

— Борис Карлофф в роли Монстра — это чистая, незамутненная поэзия! Это не просто чучело, сшитое из мертвой плоти, чтобы пугать детей. Карлофф умудрился вложить в этого гиганта столько боли, невыплаканных слез, одиночества и чистой детской уязвимости, что вы не боитесь его — нет! Вы плачете вместе с ним. Все мои монстры — от амфибии в «Форме воды» до Фавна в его лабиринте — все они родились из той маленькой, трепетной искры, которую когда-то зажег в темноте Борис. Борис Карлофф молча опустил глаза. Лавина этой искренней, горячей похвалы заставила старого актера смущенно улыбнуться. Чтобы скрыть волнение, он наклонился и ласково потрепал свинью Вайолет по голове. Вайолет согласно, утробно хрюкнула, словно перевела с поросячьего: «Я-то всегда знала, что ты лучший, папочка».Наконец, экран пошел тяжелыми звуковыми волнами тяжелого рока, и в кадре появился длинноволосый, бородатый Роб Зомби. На его кожаной куртке красовались нашивки с классическими монстрами, а глаза горели фанатичным блеском первооткрывателя:— Послушайте, все эти современные цифровые спецэффекты — просто пустышка. Если вы хотите увидеть настоящую, дикую и пугающую магию хоррора, посмотрите на Белу Лугоши. Я был так одержим им, что назвал свою первую группу White Zombie в честь его фильма! А когда я снимал свой ремейк «Хэллоуина», я просто обязан был вставить туда сцену, где отец семейства сидит у телевизора и смотрит на Лугоши. Потому что Бела — это первобытная, гипнотическая сила. От него на экране исходит такая мощная, животная энергетика, которой современные сытые актеры уже никогда не достигнут. Он — икона. Бела Лугоши величественно откинул голову назад, его бледное лицо озарилось триумфом, и он трижды — медленно, по-королевски — хлопнул в ладоши, заставив полы плаща взметнуться, как крылья летучей мыши.

— Белый Зомби… Музыкальные группы… — смакуя новые, диковинные слова, негромко произнес Граф. — Не имею понятия, какую музыку играет этот чертовски волосатый парень, но в настоящем кинематографе он определенно знает толк.За тонкими картонными окнами замка «Ретро-Голливуд» бушевала великая, глухая потусторонняя буря, проносились мимо слепые кометы и туманности. Но здесь, у камина, было нерушимо тепло. На ковре, раскинув массивные копытца, мирно спала призрачная четырехсотфунтовая свинья Вайолет, ее мерное сопение баюкало комнату.Три старых актера сидели плечом к плечу. Когда-то на Земле они делили тесные съемочные павильоны, ревниво считали строчки в контрактах и до хрипоты соперничали за звание «Главного чудовища Голливуда». Но теперь, смыв грим времени, они поняли самое главное.Их земной прах мог быть развеян над холодным синим океаном, их усталые тела могли покоиться в сухой калифорнийской земле под мраморными плитами. Но здесь, в синематографической вечности, сотканной из человеческой памяти, любви и ностальгии, они оставались бессмертными королями человеческих страхов и грез.Винсент Прайс с легким щелчком плеснул в хрустальные бокалы еще немного вина. Борис бережно разлил по чашкам дымящиеся остатки «Эрл Грея», вернув на место фарфоровый чайник.Бела Лугоши поправил на плечах тяжелый воротник плаща, шелестя атласом, словно сухой листвой, и тихо, с хитрой искрой в глазах, произнес:— Ну что, мальчики... Посмотрим, что они там наснимали без нас в этом их загадочном две тысячи двадцать шестом году?