Закон

Закладка:

Вайян Роже

Закон

Роже Вайян

Закон

Пер. с фр. - Н.Жаркова.

На углу Главной площади и улицы Гарибальди, прямо напротив дворца Фридриха II Швабского находится претура Порто-Манакоре. Это пятиэтажное здание с голым, скучным фасадом: в нижнем этаже - тюрьма, на втором полицейский участок, на третьем - суд, на четвертом - квартира комиссара полиции, на пятом - квартира судьи.

В августе в час сиесты городок кажется вымершим. Одни лишь безработные, "disoccupati", незанятые, не покидают обычного своего поста - подпирают стены домов, выходящих на Главную площадь, словно застыли на месте и молчат, вытянув руки по швам.

Из тюремных окон, прикрытых деревянным "намордником", доносится пение арестантов:

Повернись, красотка, оглянись...

Безработные слушают пение арестантов, но сами не поют.

На пятом этаже претуры от пения арестантов просыпается в своей спальне донна Лукреция.

Она просто великолепна, эта донна Лукреция: полулежит в постели, опершись на локоть, в вырезе сорочки видна обнаженная грудь; черная грива волос, спадающая ниже пояса, разметалась в беспорядке. На французский вкус она, пожалуй, слишком крупна и дородна. А здесь, в южной итальянской провинции, где женщина на сносях - объект самых пылких мужских вожделений, она считается первой красавицей. Глаза у нее не так чтобы очень большие, но зато всегда что-нибудь да выражают, причем выражают слишком явно все движения души; в этот период ее жизни чаще всего - гнев, ненависть или на худой конец неприязненное безразличие.

Когда десять лет назад сразу же после свадьбы муж привез Лукрецию в Порто-Манакоре, все дружно стали звать ее "донна", хотя была она всего-навсего супругой судейского чиновника низшего ранга и никто ничего не знал о днях ее молодости, прошедших в большом городе Фоджа, где отец ее был начальником канцелярии префектуры и имел чуть ли не десяток дочерей. В Порто-Манакоре "донна" - это обязательно или дочь или супруга крупного землевладельца, причем старинного рода. Но Лукрецию никто не звал ни "signora", ни "signoria" - "ваша милость", как обычно уважительно обращаются к нездешним. Слишком очевидно, что она именно донна, domina, подобно римской императрице, хозяйка, госпожа.

Ее супруг, судья Алессандро, входит в спальню и направляется к жене. Она отталкивает его.

- Совсем меня разлюбила, - вздыхает судья.

Она не отвечает, подымается, идет к окну, приоткрывает ставни. В лицо ей ударяет удушливая волна зноя. Теперь арестанта затягивают неаполитанскую "канцонетту", получившую премия" на последнем радиофестивале. Донна Лукреция нагибается и видит руки, множество рук, вцепившихся в тюремную решетку, до тут она замечает, как в темноте между разошедшимися дощечками "намордника" на нее пялятся два огромных глаза. Глядящий что-то говорит своим товарищам, блестят еще и еще чьи-то глаза; пение разом смолкает, донна Лукреция чуть отодвигается от окна.

Теперь она смотрит прямо перед собой и уже не нагибается над подоконником.

На террасе почтамта под сенью башни Фридриха II Швабского дремлют, развалясь в шезлонгах, почтовые чиновники. От пола террасы к самому верху башни карабкается по веревочкам вьюнок с большими бирюзовыми цветами. Венчики свои вьюнок открывает на заре, а к пяти часам, когда их коснется солнечный луч, закроет. И так каждое лето с тех самых нор, когда она, молоденькая супруга судьи, переехала из Фоджи в Порто-Манакоре.

Безработные, подпирающие стены вокруг всей Главной площади, ждут, когда появится какой-нибудь арендатор или управитель в наймет хоть одного человека, пусть на любую работенку; но арендаторам и управителям редко требуется помощь безработных, их семьи сами ухаживают за апельсиновыми и лимонными плантациями и за чахлыми оливковыми деревьями, туго растущими на здешней иссушенной зноем почве.

Справа от Главной площади рабочие развешивают электрические фонарики на ветвях гигантской сосны (по преданию, посаженной еще Мюратом, маршалом Франции и королем Неаполитанским). Нынче вечером муниципалитет дает для курортников бал.

Площадь спускается террасами, а ниже порт и море. Донна Лукреция глядит на море. С самого конца весны оно все такое же синее. Оно всегда здесь. И целые месяцы даже не всплеснет.

Судья Алессандро подбирается к жене сзади, кладет ей ладонь на бедро.

- О чем думаешь? - спрашивает он.

Она оборачивается. Он ниже ее. За последние месяцы он совсем иссох, брюки на нем болтаются. Она видит, что его бьет дрожь и на висках блестят тяжелые капли пота.

- Ты, очевидно, хинин забыл принять! - напоминает она.

Он подходит к туалетному столику, наливает из кувшина воды в стакан для чистки зубов, проглатывает две розовые пилюльки. Его треплет малярия, как и большинство здешних жителей.

- Никогда ни о чем не думаю, - добавляет она.

Судья Алессандро удаляется в свой кабинет и открывает толстый том, книготорговец в Фодже специально для него разыскал и выслал почтой этот труд: Альберто дель Веккьо, "Законодательство императора Фридриха II. Турин. 1874". Фридрих II Швабский, император Римской империи, король Неаполитанский, Сицилийский и Апулийский XIII века, - любимый герои судьи. Он ложится на узенькую кушетку - теперь, когда донна Лукреция потребовала себе отдельную спальню, приходится довольствоваться этим малоудобным ложем.

В соседней комнате шумно ссорятся дети. Служанка, должно быть, спит себе на холодке - или на лестничной площадке, или в канцелярии суда; летом после полудня в ее каморке под самой крышей буквально нечем дышать. Донна Лукреция проходит в детскую и молча водворяет там порядок.

Сейчас арестанты затягивают песенку из репертуара Шарля Трене, слов они не понимают, и она звучит в их исполнении по-простонародному уныло. Летними вечерами громкоговоритель, установленный на Главной площади, передает всю программу итальянской радиостанции "Секондо", так что репертуар арестантов неистощим.

- Дай потрогать, - молит Тонио.

Он тянет руку к грудям, задорно распирающим ткань полотняного платьица.

Мариетта ударяет его по руке.

- Ну просят же тебя, - твердит он.

- А я не желаю, - говорит она.

Он заталкивает ее в тенистое местечко, под крыльцо дома с колоннадами. Августовское солнце, solleone, лев-солнце, немилосердно жжет топкую низину. В доме все еще спят свинцовым сном сиесты.

Тонио удается стиснуть запястье девушки, он прижимает ее к стене и наваливается всей тяжестью.

- Отцепись, а то сейчас людей позову.

Она отбивается и наконец отталкивает его. Но он по-прежнему жмется к ней.

- Мариетта, - шепчет он, - Мариетта, ti voglio tanto bene, я так тебя люблю... дай хоть потрогать...

- Можешь с моей сестрой такими пакостями заниматься!

- Если хочешь, я все брошу... детей, жену, дона Чезаре... увезу тебя на Север...

Мария, жена Тонио, старшая сестра Мариетты, появляется на крыльце. За шесть лет Тонио ухитрился сделать ей пятерых ребятишек; живот у нее сползает чуть не до колен, груди сползают на живот.

- Опять ты к ней вяжешься! - кричит она.

- Тише, дона Чезаре разбудишь, - отзывается Тонио.

- А ты, - кричит Мария, обращаясь к Мариетте, - а ты зачем к нему лезешь?

- Ничего я не лезу, - огрызается Мариетта. - Он сам мне проходу не дает.

- Вы же дона Чезаре разбудите, - пытается утихомирить женщин Тонио.

Джулия, мать Марии и Мариетты, тоже появляется на крыльце. Ей еще пятидесяти нет, но вся она какая-то уродливо-скрюченная, совсем как те корни кактуса-опунции, которые море выбрасывает на прибрежный песок; ссохшая, худющая, лицо желтое, а белки глаз, как у всех маляриков, красные.

- Очень-то мне нужен твой муженек, - кричит Мариетта. - Он сам ко мне все время пристает.

Теперь на Мариетту набрасывается и Джулия.

- Если тебе здесь не нравится, - кричит она дочери, - бери да уходи отсюда.

Мариетта вскидывает голову, в упор смотрит на мать, потом на сестру.

- Орите хоть до утра, - говорит она, - я все равно к ломбардцу не пойду.

- Конечно, тебе приятнее чужих мужей отбивать, - кричит старуха Джулия.

Между колоннами на втором этаже открываются ставни. На балкон выходит дон Чезаре. В мгновение ока воцаряется тишина.

Дону Чезаре семьдесят два года; со времени своей службы в королевском кавалерийском полку (в конце первой мировой войны) он почти не изменился, разве что раздобрел немного; держится все так же прямо и по-прежнему считается в округе лучшим охотником.

За спиной дона Чезаре вырисовывается в полутьме спальни силуэт Эльвиры.

Эльвира тоже дочь старухи Джулии. Марии - двадцать восемь, Эльвире двадцать четыре, Мариетте - семнадцать. И Джулия и Мария в свое время побывали наложницами дона Чезаре. Теперь ложе с ним делит Эльвира. Мариетта еще девушка.

- Слушай меня, Тонио, - начинает дон Чезаре.

- Слушаю, дон Чезаре, - отзывается Тонио.

И подходит ближе к балкону. Он босой, штаны латаны-перелатаны, рубашки на нем вообще нет, зато белая куртка накрахмалена до лоску. Дон Чезаре требует, чтобы все его доверенные люди щеголяли в безукоризненно белых куртках. С тех пор как Тонио женился на Марии, он стал доверенным лицом дона Чезаре.

Закладка:

С балкона дону Чезаре видна вся топь, а за ней озеро, среди камышей и зарослей бамбука оно прокладывает себе дорогу к морю и омывает площадку перед крыльцом дома с колоннами; а дальше песчаные отмели перешейка, а еще дальше бухта Порто-Манакоре. Дон Чезаре глядит на море, которое долгие месяцы даже не всплеснет.

- Слушаю вас, дон Чезаре, - повторяет Тонио.

Джулия с Марией входят в дом. Легко шагая, Мариетта исчезает среди зарослей бамбука; она держит путь к камышовой хибарке: в таких хибарках живут о семьями рыбаки дона Чезаре.

- Ну так вот, - обращается к Тонио дон Чезаре, - поедешь сейчас в Порто-Манакоре.

- Поеду сейчас в Манакоре, - повторяет Тонио.

- Зайдешь на почту... потом к дону Оттавио... Потом в контору "Соль и табак".

Тонио повторяет каждое слово, желая показать, что он все отлично понял.

- Ничего не забудешь? - спрашивает дон Чезаре.

Тонио опять слово в слово повторяет все поручения.

- Как же я доберусь до Манакоре? - спрашивает Тонио.

- А как ты сам рассчитывал добраться? - спрашивает дон Чезаре.

- Может, взять "ламбретту"? - рискует на всякий случай Тонио.

- Если тебе так уж хочется, бери "ламбретту".

- Спасибо, дон Чезаре.

- А сейчас я иду работать, - заявляет дон Чезаре. - Скажи своим, чтобы не шумели.

- Будут молчать как миленькие, - говорит Тонио. - Уж поверьте на слово.

Час сиесты прошел. Дон Чезаре видит, как его рыбаки выходят из своих камышовых хижин, разбросанных в топкой низине, и направляются к площадке, где сохнут их сети. Потом он удаляется к себе в спальню, а оттуда проходит в залу, отведенную под коллекцию древностей.

Тонио входит в большую нижнюю залу, где сидят его женщины.

- Мария, - командует он, - принеси башмаки.

- Башмаки? - переспрашивает Мария. - На что тебе башмаки?

- Дон Чезаре разрешил мне взять его "ламбретту"!

- А почему это дон Чезаре разрешил тебе взять его "ламбретту"?

- Он меня в Манакоре посылает.

- А ты что, не можешь до Манакоре пешком дойти, что ли?

- Он мне велел взять его "ламбретту".

- Он ведь работает, как бы ему шум мотора не помешал, - говорит Мария.

- Всю жизнь он моторов терпеть не мог, - подхватывает старуха Джулия. Если бы не правительство с его приказами, никогда бы дон Чезаре не потерпел, чтобы здесь рядом шоссе прокладывали.

- Сегодня у него хорошее настроение, - поясняет Эльвира. - Нынче утром рыбак ему какую-то древность притащил.

Возвращается Мариетта, она принесла рыбы на ужин. Кладет рыбу у камина в углу просторной залы. Потом облокачивается на подоконник спиной к присутствующим. Белое полотняное платьице, доходящее до колен, надето прямо на голое тело.

Мария идет за башмаками Тонио, они висят на балке, а рядом ее башмаки, и башмаки Эльвиры, и башмаки Мариетты; женщины надевают обувь только в праздничные дни или когда идут к мессе в Порто-Манакоре.

Тонио поглядывает на Мариетту, она стоит к нему спиной, облокотясь о подоконник.

Возвращается Мария с башмаками.

- На что это ты так уставился? - спрашивает она мужа.

- Обуй-ка меня, - приказывает Тонио.

Он садится на лавку перед господским столом, столешница вытесана из одной огромной оливковой доски. Кроме самого дона Чезаре, никто не имеет права пользоваться массивным неаполитанским креслом XVIII века с позолоченными затейливыми деревянными подлокотниками в виде китайских уродцев.

- Видать, дон Чезаре совсем ума лишился, раз позволил тебе взять свою "ламбретту", - говорит Мария. - Один бог знает, куда ты на ней укатишь и в котором часу вернешься.

Мария опускается перед мужем на колени и надевает на него башмаки.

- Вот если встречу дона Руджеро, - заявляет Тонио, - так я ему покажу, кто быстрее: наша "ламбретта" или его "веспа".

- Значит, верно, что дон Чезаре позволил тебе взять свою "ламбретту"? бросает не оборачиваясь Мариетта.

- А почему бы дону Чезаре не позволить мне взять его "ламбретту"? Ведь я его доверенное лицо.

Тонио смотрит на Мариетту. Лучи клонящегося к закату солнца скользят по бедрам девушки, и сейчас отчетливо видна теневая ложбинка, разделяющая ее ягодицы, там, где примялась белая ткань.

- А я тоже умею ездить на мотороллере, - объявляет Мариетта.

- Кто ж это тебя научил? - спрашивает Тонио.

- Надеюсь, ты не окончательно ополоумел и не дашь ей вести "ламбретту" дона Чезаре? - обращается к Тонио Мария.

- Заткнись, женщина, - говорит Тонио.

Он подымается, идет в конюшню, выводит оттуда "ламбретту" и на площадке перед домом берет ее на тормоз. Женщины идут за ним следом. Изо всех углов высыпают ребятишки. Рыбаки бросают сматывать сети и тесно окружают мотороллер.

- Воды принесите, - командует Тонио.

Мария и Джулия зачерпывают полные ведра в водосливе озера. Тонио одним махом выплескивает воду на колеса и на крылья мотороллера. Потом протирает "ламбретту" кусочком замши, доводит ее до блеска.

- Выходит, значит, - говорит один из рыбаков, - дон Чезаре разрешил тебе взять его "ламбретту"...

- А что же тут такого? - отвечает Мария.

Мариетта держится в стороне, у крыльца.

Тонио нажимает на кнопку карбюратора, подкачать бензина. Потом проверяет рычаг скорости, чтобы тот был в нейтральном положении. С задумчивым видом регулирует подачу газа.

Рыбаки еще плотнее окружают мотороллер, дети шмыгают у них под ногами.

Теперь Тонио нажимает на педаль сцепления. Раз, другой, и мотор начинает работать. Тонио передвигает рычаг, и мотор взревывает, работает на полную мощность, затихает.

- Хороша штучка! - восхищается рыбак.

- Работает не хуже "веспы", - подтверждает другой.

- А все-таки уж если иметь мотороллер, так лучше "весну", - говорит третий.

- Раз дон Чезаре купил себе "ламбретту", - возражает первый, - значит, он навел справки, какой мотороллер самый лучший.

Тонио отпускает тормоз, садится на седло. Он снова заводит мотор.

К мотороллеру быстро подходит Мариетта.

- Прокати меня, - говорит она.

- Вот видишь, видишь, сама к нему лезешь! - кричит Мария.

- Больно-то он мне нужен, - отвечает Мариетта. - Просто я хочу прокатиться на "ламбретте".

Она кладет обе ладони на руль.

- Тонио, - просит она, - ну позволь мне сесть сзади.

Мария, которая стоит по ту сторону мотороллера, не спускает с обоих глаз.

- Надо у дона Чезаре разрешения спросить, - мнется Тонио.

- Дон Чезаре разрешит, - уверяет Мариетта.

- Это как сказать.

- Пойду спрошу у него разрешения.

- Нет, вы только посмотрите на нее, - возмущается Эльвира, - теперь она уже дону Чезаре мешать будет.

- Ты сама рассуди, - говорит Тонио, - ведь дон Чезаре, когда работает, не позволяет его беспокоить.

- Но ведь ты же его доверенное лицо, верно или нет? - не сдается Мариетта. - Прокати!

- Это точно, я лицо доверенное, - подтверждает Тонио. - Но мне, знаешь, какие важные поручения даны. Поэтому-то дон Чезаре и позволил мне взять его "ламбретту". Ну сама сообрази: разве берут кататься девушку, когда дела надо делать?

Мариетта убирает с руля руки и отходит прочь.

- Ты просто баба! - кричит она.

Круто повернувшись, она идет к крыльцу.

Тонио дает газ, мотороллер трогается с места и катит по бамбуковой роще в направлении моста.

Рыбаки смотрят вслед Мариетте, подымающейся по ступенькам крыльца. Они перебрасываются шутками, нарочно но понижая голоса, чтобы ей было слышно.

- Мужика хочет, - замечает один.

- А раз мужика не имеется, - подхватывает второй, - и "ламбретта" сойдет.

- А как же! Такой мотороллер - штучка солидная, - замечает третий.

Все трое хохочут, не спуская глаз с Мариетты, а у нее от быстрой ходьбы подол платья липнет к бедрам.

На верхней ступеньке крыльца она останавливается и бросает рыбакам:

- Идите-ка, мужики, лучше к вашим козам!..

Про жителей низины ходит слух, что они предпочитают развлекаться с козами, нежели с собственными женами.

Мариетта входит в дом. Слышно, как "ламбретта", прогремев по мосту, катит за завесой бамбука вдоль водослива.

Сиеста комиссара полиции Аттилио затянулась дольше обычного. Разбудили его дети судьи Алессандро и донны Лукреции, поднявшие шум на верхнем этаже.

Не надев рубашки, он подошел прямо к туалетному столику, опрыскал из пульверизатора лавандовой водой щеки и подмышки. Это красивый мужчина лет под сорок. Он всегда тщательно причесан и смачивает волосы новым обезжиренным американским составом, чтобы они красиво лежали волнами. Глаза у него большие, черные, темные подглазники доходят чуть ли не до половины щек. Он надевает белоснежную рубашку: его жена Анна аккуратно разложила ее на комоде; летом он дважды в день меняет рубашки... Галстук он выбирает с толком - чтобы подходил к легкому полотняному костюму. Одеваясь, мурлычет песенку Шарля Трене, которую недавно распевали арестанты, но он-то слова понимает, недаром учился в лицее французскому языку; он лиценциат права.

Закладка:

Помощник комиссара с бумагами в руке ждет, когда к нему обратится начальник.

- На какие такие деньги Тонио дона Чезаре купил себе "ламбретту"? спрашивает комиссар.

- Я уж и сам об этом подумал, - отвечает помощник.

- А как же не думать, - замечает комиссар.

- Я даже справки навел. Деньги швейцарца никакого отношения к "ламбретте" не имеют. За мотороллер дон Чезаре платил.

- Так я и думал, - говорит комиссар. - Тонио дурачок, где уж ему полмиллиона стянуть.

Он улыбается.

- Дон Чезаре на "ламбретте"! Хотел бы я на него посмотреть!

- Никто еще никогда не видел дона Чезаре на его "ламбретте"!

- Зачем же он тогда его купил?

- Должно быть, он на нем втихую девушек тискает.

- Как, как? Втихую? - нарочно переспрашивает комиссар.

И хохочет. Помощник хохочет тоже.

- Будь у меня столько денег, как у дона Чезаре, - заявляет комиссар, я бы лучше себе "альфа-ромео" купил.

- Какого выпуска?

- "Джульетту", открытую, спортивного типа.

- А я, - замечает помощник, - я бы предпочел "ланчию": "аурелию".

У помощника вообще нет никакой машины. У комиссара "фиат-1100", купленный в рассрочку: на ежемесячные взносы уходит треть его жалованья. У судьи Алессандро, человека высокой культуры, старенькая, купленная по случаю "тополино".

Комиссар с помощником берутся за дело швейцарского туриста. Расследование продвигается медленно.

Кража произошла две недели назад.

Этот швейцарец с женой и тремя сыновьями - тринадцати, пятнадцати и семнадцати лет - был заядлым туристом. Семья путешествовала в американской машине уже устаревшей марки, на высоких колесах и толстенных шинах, благодаря чему им и удалось добраться до пляжа на перешейке, отделяющем море от соленого озера, входящего во владения дона Чезаре.

Приехали они за два дня до кражи. Поставили рядом с машиной две палатки - одну для мужа с женой, другую - для ребят.

Два первых дня они закупали продукты у огородников и рыбаков дона Чезаре.

В момент кражи - это было в полдень - сам швейцарец и трое его сыновей купались метрах в пятидесяти от берега, примерно в полутораста метрах от своего лагеря.

Жена читала, вытянувшись под тентом.

Муж оставил свой пиджак в машине на заднем сиденье; бумажник лежал во внутреннем кармане пиджака, а в бумажнике лежало пятьсот тысяч лир в десятитысячных купюрах. Дверцы машины были закрыты, боковые стекла опущены.

С одиннадцати до половины первого ни сам швейцарец, ни его дети, ни жена не видели никого не только вблизи от лагеря, но даже на всем протяжении пляжа.

Перешеек, в сущности, только называется перешейком, а на самом деле это скорее "лидо", то есть песчаная отмель, куда в течение долгих лет ливни наносили с гор размытую породу. Тянется она на несколько километров, ширина ее достигает в разных местах от ста пятидесяти до трехсот метров. Ветром намело песчаные дюны вдоль всего озера, а у моря образовался песчаный пляж. Доступа к косе всего два: со стороны Порто-Манакоре через мост, перекинутый над водосливом озера у подножия дома с колоннами, где живет дон Чезаре; и с противоположной стороны - через таможенный пост.

Показания людей дона Чезаре были совершенно определенными: с самого рассвета до полудня никто через мост не проходил, кроме двух крестьян из Калалунги, которые режут в низине бамбук - время их прихода и ухода установлено точно.

И никто не спрашивал у таможенников разрешения на проход.

Итак, вор попал на косу не с суши, а с воды, или же он спрятался в дюнах еще до зари.

Комиссар сам осмотрел место происшествия. Укрываясь за дюнами и кустами розмарина, можно было незаметно пробраться к лагерю, однако не ближе чем на пятьдесят метров. Но как пройти к дюнам так, чтобы не быть замеченным людьми дона Чезаре? Над этим-то вопросом и ломали себе теперь голову комиссар с помощником.

- А я вот все думаю, - начинает помощник, - что такое могла читать эта швейцарка... раз она ничего не видела, не слышала... ясно, какую-нибудь пакость...

- Швейцарки, они фригидные, - говорит комиссар.

- Будь они такие фригидные, они бы сюда к нам не ездили мужиков искать.

- У нее что, была какая-нибудь история в этом роде? - живо спрашивает комиссар.

- Насколько мне известно, нет, - отвечает помощник.

- Такие вещи сразу становятся всеобщим достоянием, - замечает комиссар. - Когда речь идет о бабе, наши мужчины охотно распускают язык...

В дверь легонько стучат, и входит судья Алессандро. Он тоже озабочен этой кражей. С дневной почтой он получил письмо, вернее, приказ из прокуратуры Лучеры, где ему предлагалось ускорить расследование жалобы пострадавшего иностранца. Швейцарское консульство в Риме обратилось с запросом в министерство иностранных дел. Дело в том, что швейцарец - член административного совета одной компании, которая вкладывает капиталы в итальянскую нефтяную промышленность...

- Смотрите-ка, финансист! - удивляется комиссар. - Тоже нашел себе развлечение - разбивать лагерь в дюнах, рядом с малярийным болотом. Неужели не мог в приличном отеле остановиться? Вот уж действительно, только швейцарец может такое выдумать...

- Поймай вы вора, - возражает судья, - мне не пришлось бы лишний раз получать нагоняй от прокуратуры.

На нем старый шерстяной пиджачок: прежде чем спуститься к комиссару, он переоделся. Он шагает взад и вперед по кабинету, глаза у него лихорадочно блестят, зубы выбивают дробь, на лбу крупные капли пота.

- Caro amico, carissimo, дорогой друг, дражайший мой, - говорит комиссар, - присядьте, ну прошу вас, присядьте.

Судья садится в кресло напротив письменного стола.

Помощник комиссара удаляется в соседнюю комнату, но дверь за собой не закрывает.

Судья закуривает сигарету. Но сейчас, во время приступа, табак кажется ему горче желчи. Он сердито сует сигарету в пепельницу.

Комиссар снова берется за бумаги.

Осведомители ровно ни о чем не осведомили. Ни в Манакоре, ни в соседних городах, ни в Порто-Альбалезе, ни в Фодже не отмечено ни одной траты, превышающей обычную; то же самое относится к публичным домам и ювелирным магазинам.

- Впервые у нас в Манакоре ходит полмиллиона лир, и хоть бы кто что заметил...

- Кто же это оставляет такие деньги на сиденье в машине?! - взрывается судья.

- У них в Швейцарии воровства нет, - говорит комиссар.

- Потому что едят досыта, - резко бросает судья.

Комиссар понижает голос до полушепота:

- Потише, саго, потише. Мой помощник может услышать и будет всем рассказывать, что вы социалист.

Судья тоже переходит на полушепот.

- Скажите сами, разве это не прямая провокация - оставлять без присмотра такую сумму, полмиллиона лир, в краю, где столько безработных, где подыхают с голода? Да я бы с наслаждением этого швейцарца самого под замок посадил.

- У меня задача другая - под замок посадить вора, - заметил комиссар. Только ваш друг дон Чезаре ничем мне не желает помочь...

Он снова принялся излагать суть дела.

Вор мог приблизиться к лагерю, лишь укрываясь за дюнами. Чудесно. Но как до дюн добраться? Сушей или водой. Чудесно. Вор не мог просто прийти туда пешком: его бы увидели. Следовательно, он приехал на лодке. На рыбачьем ялике можно незаметно добраться до дюн по многочисленным протокам между низиной и озером под защитой камыша. Чудесно. Но одним лишь людям дона Чезаре известны эти густо заросшие камышом протоки, да и большинство яликов принадлежит им. Следовательно, вор или из числа челяди дона Чезаре, или имеет там сообщника. Таковы были доводы комиссара.

Дон Чезаре потребовал, чтобы допрос его людей происходил лично при нем.

Длилось это целый день, сам хозяин дома восседал на своем монументальном неаполитанском кресле с золочеными витыми подлокотниками в виде китайских уродцев, а полицейские жались на скамьях.

Когда дон Чезаре считал, что допрос кого-нибудь из его людей затянулся, он кратко командовал:

- Уходи!

Полицейские протестовали. Им, мол, надо задать еще несколько вопросов.

- Я его знаю, - обрывал протестующего дон Чезаре. - Больше ему нечего сказать.

И бросал допрошенному:

- Уходи!

Женщин вообще допросить не удалось. Хозяин просто-напросто запретил им отвечать на любые вопросы.

- Я ручаюсь за всех женщин и девушек, проживающих в моем доме.

А на следующий день взял и вообще но пустил к себе комиссара.

Дальнейшее расследование полицейские попытались худо ли хорошо вести за свой страх и риск, заходили по очереди в камышовые хибарки, разбросанные в низине. При их приближении хибарки мгновенно пустели. Или же полиция обнаруживала там только ветхих старух, полуслепых, полуглухих, твердивших одно: "Да мне, синьоры, и сообщить вам нечего". Надо сказать, что и полицейским не так уж улыбалось бродить по болоту, особенно если учесть, что до многих хибарок можно было добраться только на ялике: а ялик легче любой лодки - сбит он из трех досок, обычно плоскодонный, узенький, с высокими бортами, верткий, норовит тут же опрокинуться, если хоть на минуту перестать энергично грести; да и вода его не несет; сунешь в воду руку - сразу же вляпаешься в тину, в вековую грязь, которая дышит, засасывает, обволакивает.

Закладка:

Пиццаччо отметил про себя, что гуальоне бросил свой велосипед и скрылся в Старом городе. Недолго думая он отправился следом, стараясь не попадаться ему на глаза и прячась за углами домов.

Гуальоне разбудил Пиппо.

- Круг, - объявил он, - а в кругу крест.

- Ясно, - ответил Пиппо.

Гуальоне помчался к брошенному велосипеду. Пиппо встал потянулся и выглянул из окошка. Пиццаччо он не заметил. Он вышел из дома и не торопясь пересек Главную площадь, пока еще безлюдную. А там над открытым морем сирокко с либеччо все еще вели свою битву титанов. За ночь либеччо оттеснил врага на несколько километров, и гряда туч надвинулась на берег, затянув вход в бухту. Солнце торопливо вставало над сосновой рощей, покрывавшей мыс. Термометр на аптеке показывал 28o.

Пиппо вышел из города и направился к горной гряде. Быстро шагая, он добрался до первых отрогов горы, к широкой полосе плантаций. На нижних отрогах горы раскинулось столько апельсиновых и лимонных плантаций, что по весне моряки на судах, проходящих в открытом море, вдыхали бодрящий аромат цветов апельсина и цветов лимона еще задолго до того, как покажется земля: казалось, будто барашки волн сами превратились в бескрайний фруктовый сад.

Пиппо уверенно шагал по лабиринту дорожек между двух рядов высоких каменных стен, за которыми наливались и круглились (подобно грудям Мариетты) еще зеленые плоды, которые скоро позолотит солнце. В тайничке он нащупал ключ, открыл и аккуратно запер за собой калитку, положил ключ обратно в тайничок и, легко переступая босыми ногами, побежал к сарайчику, а рядом в своем облицованном ложе что-то бормотала живая вода ручейка.

Когда он добрался до цели, Мариетта ополаскивала лицо из маленького водоема у верхнего ручья, неподалеку от сарая, где она провела ночь. С минуту они молча стояли, глядя друг другу в глаза. Она - в своем неизменном белом полотняном платьице, надетом прямо на голое тело, с засученными рукавами, с всклокоченными за ночь волосами, с блестящими каплями воды на щеках и руках. Он - в своей неизменной рванине - в рубашке, накинутой на плечи на манер шарфа, с крутыми черными локонами, падавшими ему на лоб.

- Чего это они опять с тобой сделали?

- Побили...

- Больно?

- Да нет, - протянула Мариетта. - Ничего, придет еще и мой час.

- Вернешься в низину?

- Еще не знаю, - ответила она. - Надо подумать.

- А когда агроном придет за ответом?

- Сегодня или завтра... Да какая разница, все равно я к нему не пойду, не желаю...

Они уселись рядышком на земляную насыпь, которой был обнесен водоем.

Солнце уже припекало вовсю. Но на плантации, прорезанной ручейками, было свежо, даже прохладно под сводом мясистой листвы инжира, апельсиновых и лимонных деревьев, под защитой живой изгороди лаврового кустарника, идущей на каждой плантации параллельно опорным стенкам и защищающей фруктовые деревья от налетавшего зимой с моря холодного ветра, среди немолчного шепота живой воды, среди аромата цветов, из которых созреет зимний урожай, хотя и сейчас уже подернулись золотистым налетом осенние плоды. До чего же радостно было сидеть в густой, несущей прохладу тени, когда все вокруг: и небо, и землю, и море - сжигает сухой зной.

Мариетте вот-вот исполнится семнадцать, Пиппо чуть больше шестнадцати. Ни тот ни другая не прочли за свою недолгую жизнь ни одной книжки, впрочем, оба еле-еле умеют читать и писать. Они сидят в свежей тени, беспечно держась за руки, им славно прислушиваться к веселому бормотанию бегущей у самых их ног воды, радостно ощущать ладонью прохладу чужой руки.

- Я тебе подарочек принес...

Пиппо протягивает Мариетте окулировочный нож. Лезвие покоится в черной рукоятке, рукоятка блестящая, в дерево ее врезаны медные заклепки. Чуть выступающий кончик лезвия напоминает формой шпору: именно его-то вводят под кору, после того как уже сделан надрез, и приподымают целый ее пласт. Если держать нож закрытым, положив его на ладонь и зажав всеми четырьмя пальцами, кроме большого, кончик ножа, похожий на шпору, воинственно торчит, совсем как шпора у бойцового петуха...

Мариетта открывает нож. Смотрит на фабричную марку, выгравированную в нижней части лезвия: две бычьи морды, огромные рожищи и надпись: "Due Buoi". - "Два быка".

- Такой небось лир восемьсот стоит, - говорит она.

И пробует на ногте остроту лезвия.

- Здорово наточен. Да и вообще лезвие что надо, острый как бритва.

Она закрывает нож - пружина зверской силы, лезвие уходит в рукоятку, громко щелкнув, будто выстрелили из пистолета. Человек неопытный в обращении с таким ножом непременно отхватил бы себе полпальца. Но в этом краю виноградарей Мариетта, можно сказать, родилась под щелканье окулировочных ножей.

- Славный ножик, - замечает она. - Только мне-то он на что?

Она насмешливо щурится на Пиппо.

- Ладно, пускай пока побудет у меня, будешь им бриться, когда борода начнет расти...

- Да ведь это нож Маттео Бриганте, - пояснил Пиппо.

Мариетта даже подскочила от удивления.

- Врешь?! - говорит она.

- Нет, не вру.

- Ну и молодец! - восклицает Мариетта.

Пиппо рассказывает ей о ночных подвигах "краснокожих". И о том, как они с Бальбо подготовили всю эту операцию. Как ловко действовали гуальони. И как ему самому пришла в голову блестящая мысль зайти в разгар операции в "Спортивный бар" - такое алиби, что не придерешься. Потом сообщает о результатах набега: во-первых, обчистили немцев, во-вторых, двух курортниц и, наконец, самого Маттео Бриганте.

Мариетта держит на ладони нож, сжав пальцы так, чтобы чуть торчал кончик-шпора, и с восторгом следит за всеми подробностями набега.

- Молодцы гуальони! Молодец Пиппо!

Внезапно на лицо ее набегает тень.

- Но ведь это же открытая война с Маттео Бриганте...

- Мы уже давно с ним воюем, - отвечает Пиппо.

- Но теперь это уже вызов лично ему.

- Мы еще посмотрим, Бриганте, кто кого!

Мариетта протягивает руку в сторону города.

- Avanti, гуальони! Вперед! Смерть Маттео Бриганте!

Потом поворачивается к Пиппо.

- Бриганте мы заимеем, - говорит она. - Уж я чувствую, что заимеем.

И они продолжают болтать о своих делах.

- Ну, что ты решила? - спрашивает Пиппо.

- Сама еще не знаю, - отвечает она. - Возможно, придется вернуться в низину...

- А когда бежим?

- Может, даже раньше, чем я предполагала.

- Это как тебе угодно, - говорит ей.

- А ты гуальони бросишь?

- Велю им идти за нами, - объясняет он. - Потихоньку, не всем скопом, а поодиночке...

- Я еще подумать хочу, - заявляет Мариетта. - Буду думать целый день. Надо что-то изобрести...

- Вечером я к тебе загляну, - обещает Пиппо.

На обратном пути в Манакоре он сталкивается с двумя гуальони, они работают у дона Чезаре и сейчас направляются в сад приводить в порядок оросительные борозды.

- В сарайчике никого нет, - говорит им Пиппо.

- А мы знаем, кто там.

- Никого нет, - сурово повторяет Пиппо.

- Никого, никого... - с улыбкой вторят ему гуальони.

Мариетта возвращается в сарайчик, садится на сваленные в углу мешки, локти упирает в колени, голову обхватывает ладонями; она просидит так целый день и все будет строить один план за другим.

В восемь часов утра Франческо собрался уходить из дому.

В кухне мать подавала завтрак Маттео Бриганте.

- Уже уходишь? - спросила она.

Франческо предвидел этот вопрос.

- Да, ухожу, - ответил он, - еду в Скьявоне.

Скьявоне - небольшой рыбацкий порт, расположен по ту сторону мыса, густо поросшего сосняком, мыс закрывает с востока вход в бухту Манакоре (со стороны, противоположной низине и озеру).

Бриганте не спросил сына, что он собирается делать в Скьявоне. Это-то отчасти и смутило Франческо. Он ждал от отца такого вопроса. Но после их ночного разговора Маттео Бриганте решил относиться к сыну не как к мальчишке, а скорее как к мужчине и дать ему чуть больше свободы.

Франческо топтался на кухне, громко хрустя печеньем.

- Скьявоне - не ближний путь, - заметила мать.

- И пятнадцати километров не будет. Я быстро смотаюсь. Дон Руджеро дал мне свою "веспу".

- С чего это тебе приспичило брать у дона Руджеро его "веспу"? спросила мать.

- Хочу в Скьявоне посмотреть трубу... У них в джаз-оркестре прекрасная труба... Вчера вечером наша труба что-то мне не понравилась...

- Если ему не нравится труба, пусть сменит, он совершенно прав, вмешался в разговор Бриганте.

И вдруг добавил:

- А деньги на бензин у тебя есть?

- Всего тридцать километров туда и обратно... Бензину как раз в обрез, так сказал дон Руджеро...

- Я не беднее отца твоего Руджеро, - заметил Бриганте.

Он протянул кредитку в тысячу лир сыну, но тот, казалось, ничуть не удивился. Однако страх, который уже в течение многих недель точил его нутро, стал еще острее от этой неожиданной отцовской щедрости. Знает ли отец или нет? Если бы отец знал, он, ясно, не подарил бы ему тысячу лир. А может, это ловушка? Но если ловушка, то какая? Франческо терялся в догадках. Нынче утром все прошло так, как он предвидел, только одно не совпало - он ждал вопроса от отца, а спросила мать (и, уж конечно, никак он не мог предвидеть, что отец вдруг так расщедрится - даст тысячу лир). Впрочем, неважно, кто задавал вопросы, раз Франческо мог ответить на них, как было заранее обдумано, и ответить так, что Бриганте ничуть не удивится, когда его подручные донесут ему, что, мол, видели Франческо в сосновой роще по дороге в Скьявоне и катил он, мол, на "веспе" дона Руджеро. Так что пока все получалось, как он задумал. И тем не менее страх не проходил, а становился все сильнее: в последние недели он попал в такой водоворот событий, что уже окончательно запутался, и страх все рос день ото дня.

Закладка:

Ранним утром, а возможно, и накануне вечером рыбакам посчастливилось поймать рыбину, которая по-итальянски зовется "кефалью", во Франции, на Средиземноморском побережье, "голавлем", а на Атлантике "лобаном".

Если попадется один лобан, значит, жди второго: лобаны умеют завлекать в сети своих собратьев. Самое трудное - поймать первого лобана, но еще важнее, чтобы он был жирный, здоровенный, игривый - другими словами, мог бы служить хорошим подсадным. Вот этого-то первого, подсадного лобана, именуемого по-итальянски richiamo, "приманный", отпускают обратно в море, привязав на веревку - достаточно длинную, чтобы он мог без помех плавать внутри сети, но достаточно короткую, чтобы он не приближался к ее стенкам.

Как и другие юноши из Порто-Манакоре, Франческо частенько бегал к трабукко и поэтому без труда представлял себе сейчас все перипетии лова.

Вот-вот появится (или уже появился) второй лобан, подплывет к первому, тому, что на веревочке, другими словами, к подсадному, и буквально прилепится к нему чуть позади, так что голова его придется на уровне спинных плавников первого, совсем так, как во время гонок велосипедист катит впритирку к лидеру, чуть не касаясь своим передним колесом его заднего. Второй лобан выписывает те же круги, что и первый, те же овалы, зигзаги, завитушки, заплывает вслед за ним под камни, вместе с ним возвращается в центр сети, прямо под ноги сигнальщику, точно приклеенный, то замедляя, то ускоряя ход, в зависимости от поведения подсадного.

Тут откуда ни возьмись появится третий лобан, прилепится ко второму так, что голова его придется на уровне спинных плавников второго. А потом четвертый, пятый, потом целый косяк лобанов, и они тоже будут колесом кружить по следу подсадного, без конца выписывая такие же круги, овалы, зигзаги, завитушки.

Тут уж сигнальщик должен знать и решать в мгновение ока, сжавши весь свой жизненный опыт рыбака на трабукко в единое слово, и бросить его в нужный момент: "Эй, давай, давай!" - и бросить не раньше, чем все замешкавшиеся рыбины присоединятся к косяку - да, поди угадай, все ли присоединились или нет? - но и не дай бог запоздать, а то подсадной, ослабев от бессмысленного своего верчения, вдруг вяло остановится под ногами сигнальщика, бессильно повиснув на веревке, и тогда весь косяк распадется; сигнальщик не успеет еще крикнуть Свое: "Давай, давай!", как все лобаны уже выплывут из сети.

Из отверстия, пробитого зимними прибоями в стенке пещеры, Франческо следит за кругами, что описывает веревка, следуя за движениями подсадного. Сколько рыбы в косяке? В своем воображении Франческо видит огромных черных рыбин с блестящими боками, с плоской, словно приплюснутой башкой, с сильной челюстью, прочерченной белой полоской так, что кажется, будто выпячена нижняя губа. Голова Франческо бессознательно поворачивается справа налево, слева направо, совсем как у сигнальщика, совсем как у двух подручных мальчишек, внимательно следящих за маневрами подсадного. Уж не слишком ли передержал подсадного сигнальщик?!

Тут только Франческо начинает понимать, что он предпочел бы сейчас находиться у трабукко, следить за маневрами косяка и чтобы билось, как бешеное, сердце, и чтобы спирало дух в ожидании, когда сигнальщик крикнет свое "Давай, давай!", повинуясь которому послушно захлопнется пасть сети, и рыбаки бросятся к воротам, а он тоже бросится им помогать - словом, предпочел бы быть там, а не ждать в этой пещере свою возлюбленную.

Но тут же он гонит эту мысль, столь недостойную той страсти, которой он так горд.

Он отходит от пролома. Оборачивается. Донна Лукреция шагает по песку, прямая, высокая, в платье с длинными рукавами, с закрытым воротом, вся повитая ослепительным светом солнца-льва. Она входит в пещеру.

И вот они стоят лицом к лицу при входе в пещеру, под солнцем, десятикратно отраженным гладью моря и белоснежным песком пляжа.

Они молча глядят друг на друга.

На Франческо синие бумажные брюки, сужающиеся книзу, грубо простроченные белыми нитками на боках - словом, на ковбойский манер; рубашка по самой-самой последней моде нынешнего лета, без верхней пуговицы, потому что на морских курортах галстука не носят, но рубашка и не распахнута на груди, потому что на месте застежки пришито нечто напоминающее жабо, как в достославные минувшие времена, длинные рукава засучены выше локтя - чтобы чувствовалась в туалете небрежность.

Донна Лукреция про себя решает: когда они в скором времени будут жить вместе в Северной Италии, придется ей отучить его одеваться по последней моде, особенно по последней неаполитанской моде.

А его, его терзает тошнотворная тоска. Ведь впервые он очутился в таком уединенном месте со своей возлюбленной, и полагалось бы ему, думает он, схватить ее в свои объятия, покрыть поцелуями. Но она смотрит на него, неподвижная, безмолвная, строго одетая. Что же ему прикажете делать? В чем, в сущности, состоит его долг?

- А я тут на трабукко смотрел, - начинает он.

- Разве отсюда видно трабукко?

- Снизу видно.

- А нас они не могут видеть? - спрашивает она.

- Как же они нас увидят?

- Вы давно уже здесь?

- Нет, - отвечает он.

Он стоит перед ней, смотрит на нее во все глаза, а глаза у него большие, голубые, навыкате.

Не без чувства внутреннего удовлетворения думает она о том, как не похож Франческо на всех этих южан - стоит только южанину завидеть женщину, и тут же взгляд его становится пламенным, а если женщина по тем или иным причинам не может защитить себя от его домогательств, в глазах появится снисходительно-гордое выражение. Она легко представляет себе Франческо в какой-нибудь гостиной, скажем, в Турине. Ей по душе, что он такой сдержанный, нет в нем ничего южного (кроме этой нелепой манеры одеваться), скорее уж похож на англичанина.

А его душит это затянувшееся молчание, эта ее неподвижность. Он не выполнил своего прямого долга, не посмел взять свою любовницу.

- Они на подсадного ловят, - говорит он.

- На подсадного? - переспрашивает она.

Он объясняет, что такое ловить на подсадного. Говорит он степенно, медленно, хорошо поставленным голосом. Говорит короткими фразами, после каждой фразы выдерживает паузу.

Она думает, что судью Алессандро, ее мужа, интересуют только лишь возвышенные беседы, общие идеи да герои минувших дней. А Франческо говорит о технике лова, говорит спокойно, как знаток этого дела, - вот таким и должен быть настоящий мужчина. Она уверена, что он мастер на все руки (а он вовсе не мастер).

А он, он думает, что долг настоящего мужчины - сжать ее в своих объятиях, повалить на землю и взять. Но земля в пещере сырая, во все стороны разбегаются дорожки цвели. Он не смеет повалить на землю эту высокую, красивую женщину, да еще в таком строгом платье. Особенно его смущает мысль о том, что на платье от плесени непременно останутся пятна.

Раздается крик сигнальщика:

- Давай, а ну давай!

Орет он таким истошным голосом, что слышно даже в пещере.

- Сеть тянут, - поясняет Франческо.

Она стоит против него, но соблюдает между ними дистанцию. Она не движется с места, как будто вот так, с дальнего расстояния, хочет его получше разглядеть. "Хоть бы помогла мне", - думает он.

- Хотите на них посмотреть? - предлагает Франческо. - Это очень любопытно.

Она думает: "Какой же он деликатный!"

- Ну конечно же, - отвечает она. - Это, должно быть, действительно очень любопытно.

Он берет ее за руку, помогает взобраться на выступ возле пролома, пробитого зимними потоками в скале.

- Вы никогда не видели, как работает трабукко? - спрашивает он.

- Только издали видела, - отвечает она.

Он садится на уголок выступа, она стоит рядом.

- Как-то, - продолжает он, - они выловили за один раз пятьсот килограммов рыбы.

- Вот-то, должно быть, радовались, - замечает она.

- Да, но только это редко бывает.

Он сидит, она стоит с ним рядом, но из этого положения донне Лукреции не слишком хорошо видно трабукко; она делает шаг вперед, чтобы Франческо не подумал, будто ей неинтересна возня рыбаков; ее бедро касается плеча юноши. Выступ, на который они взобрались, скорее длинный, чем широкий, в длину на нем может улечься человек, а в ширину - тесно прижавшись, двое; почва здесь рыхлая, под ногами горная порода, перемолотая в песок следствие неустанной работы моря и зимы. "Вот здесь, - думает Франческо, я должен ее взять". На память ему приходят их студенческие разговоры - как нужно браться за дело, чтобы разжечь женщину, чтобы подготовить ее к наслаждению, чтобы ее удовлетворить; но его берет страх при мысли, что он сдрейфит перед таким множеством обязанностей.

Сигнальщик снова бросает свой крик, только еще более нетерпеливо:

- А ну давай, давай!

Рыбаки, тяжело ступая, ходят вокруг воротов - одни по часовой стрелке, другие - в обратном направлении, в зависимости от того, как расположен ворот.

Закладка:

Гуальони шныряют в толпе в надежде поживиться, высматривают какого-нибудь пастуха-горца, приехавшего за покупками, - этот наверняка растеряется в непривычной обстановке. Стражники с дубинками в руках следят за гуальони. За своими "намордниками" в нижнем этаже претуры арестанты распевают модную песенку, услышанную по радио.

И так при каждом прибытии автобуса.

Из окна своего кабинета, находящегося как раз над тюрьмой, комиссар Аттилио может наблюдать за всеми фазами разыгрываемого внизу спектакля, подчас весьма поучительного и неизменно занятного, особенно вечером, когда приходит автобус из Фоджи - рейс, специально приуроченный к прибытию поездов из Рима и Неаполя, с которым приезжают в Порте-Манакоре новые партии курортниц (через свою секретную службу он завтра же узнает, в каком отеле или в каком частном доме они остановились; для такого донжуана, как комиссар, большая удача - иметь столь выгодно расположенный служебный кабинет и хорошо налаженную осведомительную сеть, таким образом, он, как правило, первым может засечь дичь и узнать, где она гнездится; но сейчас, когда он подпал под закон Джузеппины, комиссар потерял вкус к охоте такого рода, вернее, почти совсем потерял, осталось его ровно столько, сколько требуется, чтобы доказать самому себе, что он, мол, пока еще настоящий мужчина).

- Рыжей кожи, - описывал Джусто, - инициалы "М.Б.", золотые, врезаны в кожу.

- Бумажник швейцарца, - уточнил помощник.

- Глупости, - оборвал его комиссар Аттилио. - Во-первых, Бриганте не такой человек, чтобы мараться с подобными делами. Во-вторых, в день кражи он находился в Фодже. В-третьих, с какой стати ему было совать тебе под нос этот самый бумажник?

- А я вам говорю то, что сам видел, - не сдавался Джусто. - Видел из-за стойки, как вас сейчас вижу...

Крестьяне уже сошли. Теперь на приступ бросились манакорцы. Маттео Бриганте с сыном вышли из дворика, прилегавшего к дворцу Фридриха II Швабского, и не спеша направились к автобусу.

На Франческо светло-серый, полотняный костюм, самый неброский из всех его туалетов, белая рубашка и черный галстук. Мать было удивилась, почему он так скромно оделся.

- Беневенто настоящий город, - пояснил сын, - там неудобно одеваться, как на пляже.

На самом же деле он подумал, что Лукреция непременно будет смотреть из-за полузакрытой ставни на его отъезд, и ему хотелось порадовать ее своим послушанием и неуклонным следованием ее советам. Но так как после посещения директора, будущего своего начальника, он не прочь был сделать passeggiata, прошвырнуться под аркадами Турина, где, по словам очевидцев, очень шумно и оживленно, в чемодане он вез костюмы и рубашки, более отвечающие его личному представлению об элегантности.

Маттео Бриганте шагал рядом с сыном, ниже его чуть ли не на голову, но зато более подтянутый, в белых полотняных брюках с безукоризненной складкой, в синем двубортном пиджаке и, как всегда, при галстуке бабочкой. Такая манера одеваться осталась у него еще со времен службы на флоте и весьма годилась, по его мнению, для встреч с деловыми людьми.

- Вот посмотрите сами, - сказал Джусто. - Он знает, что спекся. И смывается.

- Задержать его? - спросил помощник комиссара.

- Это еще что за глупости! - воскликнул комиссар.

- А ведь действительно похоже, что он смывается, - не отставал помощник. - Даже чемодан взял, только велел сыну нести.

- Человек с таким состоянием, как у пего, - проговорил комиссар, - не будет улепетывать из-за чужого бумажника.

- Вот именно потому-то он и уматывает, что бумажник не его, воскликнул помощник комиссара. - Вы сами, шеф, это сказали.

И он раскатисто захохотал.

- Все это на мою голову свалится, - вздохнул Джусто. - Если только он узнает, что на него донес я...

- Ладно, хватит, - оборвал комиссар. - Можете идти и держите язык за зубами. Когда Бриганте вернется, я сам его допрошу.

Помощник и Джусто вышли в соседнюю комнату.

- Ясно, - заметил помощник. - Если у Бриганте будут неприятности, где же тогда моему шефу своих бабенок принимать...

- Все это на мою голову свалится, - плакался Джусто.

- Бриганте о моем шефе, надо полагать, тоже немало знает.

- Да он же мне клеймо поставит, - хныкал Джусто. - Самому поставили, так он на мне отыграется.

- Ладно, предоставь мне действовать, - сказал помощник.

Маттео Бриганте с сыном вошли в автобус последними.

Шофер освободил место для их чемодана. Двое каких-то типов, обязанных Бриганте, сразу же поднялись и уступили свои места отцу и сыну, и они преспокойно уселись. Автобус тронулся. Безработные разошлись и заняли свой пост вдоль стен домов, выходящих на Главную площадь. Арестанты грохнули: "Поговори со мною о любви..."

Помощник комиссара отправился к судье Алессандро.

В одиннадцать часов комиссар Аттилио в свою очередь тоже зашел в суд, чтобы поговорить с судьей о делах, находящихся на предварительном следствии.

- А как там со швейцарцем?.. - спросил судья.

- Да ничего нового.

Уже третий день судью трепала малярия. Глаза желтые, блестевшие от лихорадки, на лбу капли пота, ворот рубашки расстегнут, пиджачок шерстяной, а все-таки зубы выбивают дробь.

- А мне как раз говорили, что бумажник видели.

- Сплетни, caro amico.

- Мне говорили, - прервал судья, - мне как раз говорили, что официант "Спортивного бара" видел вчера бумажник швейцарца в руках Маттео Бриганте.

- Мой помощник бредит, - улыбнулся комиссар. - Пускай себе псы брешут. Ведь вся эта история никакой критики не выдерживает.

Судья выпрямился, оперся обеими ладонями о край стола, руки у него тряслись.

- Вы не уважаете правосудие, комиссар...

Комиссар сидел в кресле, скрестив ноги, напротив судьи, по другую сторону стола. Он воздел обе руки к небу:

- Потише, Алессандро, потише...

- Позавчера вы устроили политический шантаж честному рабочему, требовавшему паспорт, на что он имеет полное право. Сегодня вы покрываете преступление рецидивиста, рэкетира, вашего друга, вашего...

- Прошу вас, Алессандро...

Рогоносец, думал комиссар о судье, злобится, как все рогоносцы. Он уже знал, что донна Лукреция накануне провела четыре часа в сосновой роще. Правда, он еще не знал с кем. Но скоро узнает. Не будет же молодая женщина одна торчать в сосновой роще целых четыре часа.

Юбочник, думал судья о комиссаре, юбочник, да еще у шлюхи на поводу. Ему уже рассказали о том, как Джузеппина осрамила вчера комиссара Аттилио на глазах всего города, собравшегося на пляже. Развращенный, испорченный тип, взяточник, как все эти юбочники.

Судья опустился в кресло.

- Слушайте меня, комиссар... В качестве судьи, которому прокурорский надзор приказал разобрать жалобу, принесенную неким Х... у которого украли...

Он заполнил ордер на обыск квартиры Маттео Бриганте о целью обнаружения бумажника, который накануне видели у него в руках.

Комиссар запротестовал - они же оба поставят себя в дурацкое положение. Но судья предупредил, что, ежели его приказ не будет немедленно выполнен, он сообщит об этом в лучерскую прокуратуру.

Обыск начался во второй половине дня, и производили его комиссар, помощник комиссара и двое полицейских. Сначала они долго извинялись перед синьорой Бриганте: пусть она непременно передаст мужу, что они действуют по приказу судьи Алессандро. Они поверхностно осмотрели квартиру, главным образом стараясь не устроить беспорядка, и всячески обращали на это внимание хозяйки дома. И в самом деле, если бы Маттео Бриганте и впрямь совершил кражу, во что они ни минуту не верили, то не стал бы он держать бумажник у себя дома.

- Мне остается только извиниться перед вами, - обратился комиссар к синьоре Бриганте.

- Простите, шеф, - вмешался помощник... - Нам было указано, чтобы мы осмотрели и башню, коль скоро синьор Бриганте снимает также и ее.

Комиссар молча пожал плечами. Полицейские переглянулись. Дело в том, что именно они уговорили судью упомянуть в ордере на обыск также и башню, они сгорали от любопытства посмотреть гарсоньерку их шефа, о существовании которой подозревал весь город и о которой сами они кое-что знали со слов посещавших ее женщин, но которую никто никогда не видел.

- По-моему, в башню можно пройти отсюда, - сказал помощник комиссара, указывая на массивную дубовую дверь с затейливым замком.

Ключа у синьоры Бриганте не оказалось. Пришлось сбегать за слесарем. Комиссар уселся в плетеное кресло, выбрал прелюд Шопена и включил проигрыватель, как бы желая подчеркнуть ту пропасть, что отделяет его от подчиненных, признававших лишь оперу да канцонетты. Наконец вся четверка забралась наверх и зашагала по галерейке, во главе процессии - помощник комиссара, шествие замыкал сам комиссар, за которым плелась синьора Бриганте и двое понятых.

В таком порядке они и вошли в восьмиугольную залу, занимавшую весь четвертый этаж башни Фридриха II Швабского, а потом пробрались в уголок, отгороженный коврами, приобретенными в Фодже у торговца случайными вещами, и кое-как обставленный, где Бриганте насиловал девиц, а комиссар Аттилио развращал, так ему самому по крайней мере казалось, жен манакорской знати.

Закладка:

- Дорогой мой Алессандро, - начал дон Чезаре, - у меня тут к вам одна просьба...

Историк города Урия обращался к историку Фридриха II Швабского. Его смертный час близок, гораздо ближе, чем он предполагал. Он просит судью проследить за тем, чтобы собранные им древности не разошлись по рукам и чтобы его труд о греческих колониях в Манакоре в эллинистическую эпоху был бы предоставлен в распоряжение эрудитов. Ему бы хотелось, чтобы дом с колоннами превратили в музей: в своем завещании он это предусмотрел, выделив на нужды музея небольшую сумму; если это по каким-либо причинам невозможно, то пусть его коллекции, рукопись, записки, заметки и фонды передадут в краеведческий музей города Фоджи - эта возможность тоже предусмотрена в завещании. Он был бы весьма признателен судье, человеку высокой культуры, человеку науки, если бы тот лично проследил за неукоснительным выполнением соответствующих пунктов завещания.

В сущности, дон Чезаре и сам дивился, почему он придает такое значение всем этим пустякам. Он умрет, и вся вселенная перестанет для него существовать. Впрочем, вот уже несколько лет, как он смотрит на себя как на мертвеца. Но в бесповоротную минуту окончательной смерти он не без удовольствия дарит бессмертие обломкам и остаткам древнего города Урия, его усилиями добытым из-под слоя песка, из топи болот и бездны забвения. Так уж пусть его друг Алессандро простит ему это последнее кокетство.

Судья горячо поблагодарил дона Чезаре за оказанное ему весьма лестное доверие.

Но дон Чезаре, по его словам, отчасти опасался своих слуг, а еще больше родственников, которые нагрянут из Калалунги, поэтому он вручил судье свое завещание и позднейшие приписки к завещанию и просил передать бумаги нотариусу. Тут он протянул судье пачку денег, завернутых в газету, пятьдесят билетов по десять тысяч лир.

- Один из моих рыбаков нашел эти деньги, спрятанные в низине. Безусловно, это те самые, что украли у швейцарца...

- Мне необходимо повидать этого рыбака, - заметил судья.

- Но вы же сами знаете, что это за люди, - ответил дон Чезаре. - Они не любят связываться с полицией и судейскими. Он просил меня не называть его имени. Я похвалил его за честность и дал ему слово, что его никуда вызывать не будут.

- Но ведь по этому делу арестован человек. У меня против него неопровержимые улики...

- Тем паче нет никаких причин тревожить моего рыбака.

- Но я обязан устроить им очную ставку!

- Алессандро, - укоризненно произнес дон Чезаре, - ведь у меня теперь иные заботы...

- Простите меня, - живо проговорил судья.

Он уехал, увозя с собой завещание, пятьсот тысяч лир и терракотовую масляную лампу III века до рождества Христова, расписанную обнаженными фигурками, - для донны Лукреции в знак последнего восхищения умирающего красивой женщиной.

Мариетта снова поднялась в спальню и заняла свое место у одра больного.

А в нижнем зале к женщинам, толпившимся вокруг стола из оливкового дерева, присоединились и рыбаки. Весь зал был битком набит людьми, возносившими молитвы об исцелении от недугов.

Мариетта сразу же задремала, но время от времени вздыхала не только грудью, но и животом, морщила в улыбке губы, делала какое-нибудь из тех прелестных движений, которым обучил ее прошлой ночью и нынче днем Пиппо на груде мешков в сарайчике на плантации, где весело журчали три ручейка.

Дон Чезаре провел эту ночь, как и предыдущие: то забывался сном, то просыпался. Когда он открывал глаза, в поле его зрения попадала Мариетта, освещенная керосиновой лампой, голова ее была откинута на спинку кресла, которое она подтащила к самой постели, губы полуоткрыты и вокруг глаз черные круги, след любовных утех.

Когда занялась заря, дон Чезаре разбудил Мариетту и велел ей открыть ставни.

Знакомый пейзаж предстал его взору: водослив озера, пробивавшего себе дорожку среди зарослей камыша и бамбука, вплоть до устья реки, до которой было отсюда рукой подать, слева перешеек с его дюнами, справа скала наподобие женской груди, как бы выходящая прямо из моря; на горе храм Венеры Урийской, вокруг которого росли одни лишь розмарины, а там дальше вся манакорская бухта и замыкающий ее мыс, а на мысу стрелы трабукко, огромнейшей махины, но с кровати дона Чезаре трабукко кажется не больше обычной рыбачьей баржи, огибающей оконечность мыса. Из-за сосновой рощи вылезает солнце и золотит песок перешейка. За ночь сирокко одолел либеччо, и гряду туч угнало в открытое море.

Дон Чезаре попросил Мариетту сменить ему наволочки и простыню. Он любил прикосновение свежего полотна с еще неразошедшимися после глажки складочками.

- А сейчас мы попросим Тонио меня побрить, - заявил он.

Видно было, как один из его рыбаков пересекает водослив озера, сидя на корме узенького челнока и беззвучно работая коротенькими веслами. Стая "железных птиц" взлетела вслед за челноком и направилась к озеру.

Дон Чезаре подумал, что никогда уже ему не пойти на охоту в прохладный предрассветный час. На миг почудилось, словно у него что-то отняли, и ему стало грустно. Но тут же он с насмешкой отогнал эту мысль: кто, в сущности, у него что-то отнял? Да и наохотился он на своем веку вдосталь, до скуки. Но единственное, что он, пожалуй, любил по-настоящему, - это шагать узенькими тропками, проложенными через топь и по песку перешейка, по холодку, на утренней зорьке. Никогда уже не почувствует он, как под ногой пружинит дорожка, проложенная в глиняной почве, плотно убитая и в то же самое время податливая, до того пропиталась она болотной влагой. Такова жизнь - аминь! Деревья умирают, когда не способны больше пускать новые побеги, даже оливковые деревья, а уж на что они долговечнее всех прочих; четверо мужчин, взявшись за руки, и то не могут обхватить отдельные экземпляры на его оливковой плантации, и узловатые их сучья все еще хранят память о согнувших их бурях, о последних веках Римской империи; но случалось, что какой-нибудь из этих великанов умирал: в один прекрасный день, без всякой видимой причины вдруг желтели листья, и, когда спиливали дерево, весь ствол до самой сердцевины был мертв.

Думал дон Чезаре и о том, что никто никогда не увидит его глазами расстилавшийся перед ним кусок пейзажа: низину, перешеек, бугор храма Венеры, залив и мыс; не сможет, подобно ему, охватить единым взглядом и минувшее и настоящее, благородный город Урию, план которого он собственноручно восстанавливал, собирал по крупицам то, что от него осталось; угрюмый римский город II века, где стояли гарнизоном германцы; пески и грязь, затянувшие все, чисто христианское нерадение, недаром же священнослужители никому еще не ведомого бога похитили Венеру Урийскую, втащили ее на вершину Манакоре, украв у нее все, вплоть до имени, заключили ее навеки в тесную клетку храма их Урсулы, глупышки девственницы и мученицы, святой, годной лишь разве для ночного мрака; случайно обнаруженные гавани, построенные в низине еще сарацинами; выложенные камнем набережные, которые десятки лет спустя перестроил заново Фридрих II Швабский; снова пески и грязь, когда власть перешла в руки идиотов Бурбонов Неаполитанских; и, наконец, охотничьи и донжуанские угодья самого дона Чезаре, соломенные хижины рыбаков, чьи женщины все до одной побывали в его наложницах! Никто уже никогда не сможет единым взглядом объять все это минувшее и все это настоящее, эту минутную историю людей и историю одного человека, тесно связанного с настоящим, с торжественной минутой настоящего, - человека, готовящегося покинуть этот мир в здравом уме и трезвой памяти. Все это уже не будет таким, каким было для него, - в этот миг наконец-то слившимся воедино.

- Аминь!

Рыбачья лодка, возвращавшаяся из открытого моря и направлявшаяся к Порто-Манакоре, вплыла в отпущенный ему окном кусок горизонта. Стук мотора проник в спальню через широко открытое окно, стук мотора, работающего на солярке, неторопливый, глухо отдающийся в глубинах моря и под ложечкой у того, кто его слышит.

Мариетта с доном Чезаре следили взглядом за моторкой рыбака, которая уходила с запада на восток в оконном проеме.

Мотор был старенький, чихнув, он остановился, а лодку потащило вперед медленно, совсем еле-еле. Мариетта быстро сделала рожки, вытянув мизинец и указательный палец. Дон Чезаре понял, что это она заклинает судьбу, отводит от него дурной глаз: заглох мотор - перестанет биться сердце, значит, защищает его, как может.

- Мариетта... - начал он.

Она повернулась к нему.

- Мариетта, - продолжал он, - я хочу тебе только добра...

Он снова хотел было произнести ее имя, но тут горло и уста его свела судорога, точно их затянуло невидимым узлом. Огромным усилием воли он попытался разорвать этот узел, но мышцы челюсти уже не повиновались. Он подумал, что, должно быть, от этого усилия лицо у него перекосилось, потому что Мариетта глядела на него с ужасом. Она вскочила с кресла, бросилась к нему, закричала: