Забытые сказки

Хлоан и утерянный дар

В одном городе, на одной улице, в одной квартире жил музыкант. Он был не молод и не стар, не красавец и не страшила, не весельчак и не смурной. Он был обычным человеком, однако с необычными способностями.

Каждый, кто проживал или бывал в городе, знал, что ХлоАн из квартиры тринадцать мог сочинить и сыграть совершенно любую мелодию на своем фортепиано.

К нему обращались все: влюбчивые юноши, прося придумать уникальную мелодию для возлюбленной; приходили и старики, предчувствующие свою кончину. Они хотели, чтобы в последний путь их провожала музыка, услышав которую все бы ненароком вспоминали про ушедшего в мир иной.

И всех их Хлоан принимал, расспрашивал и после заверял, что через пару дней мелодия появится.

Удивительным образом данные обещания всегда сбывались. Был ли это дар или пианист нагло жульничал – никто не мог понять. К тому же музыка никогда не повторялась, ни единый мотив. За такую ценнейшую услугу люди благодарили кто чем мог: едой, одеждой, ремонтом инструмента и остальным.

Шло время. К Хлоану стали обращаться из других городов и даже стран — до куда только долетала молва о гениальном музыканте. Ему это нравилось. Нравилось, что любимое занятие приносило радость и пользу окружающим.

Но однажды к нему в гости пришел приятель-трубач, не так давно воротившийся из странствий. Стали они беседовать обо всем на свете. Вспомнили, как вместе учились играть на инструментах, как трубач уехал из города в поисках лучшей жизни и как вернулся ни с чем.

Прознав о том, что Хлоан, сидя в убогом городишке, стал известным на полмира, трубач спросил, как он этого добился. На что пианист лишь пожал плечами и честно ответил:

— Не знаю. Я люблю создавать музыку и видеть искренние эмоции на лицах тех, кто ее слушает. Весь секрет лишь в этом

Трубач ему не поверил, но решил не спорить, а узнать, сколько приятель зарабатывает. На ответ про то, что Хлоан сам ничего в благодарность не просит, приятель рассмеялся, да так сильно, что в уголках его глаз выступили слезы.

— Рассмешил ты меня, Хло! Не просит он ничего! А на что живешь, на гроши учителя музыки? Ха-ха! Да будь у меня твой дар сочинять мелодии, я бы уже купался в золоте!

Проводив приятеля, Хлоан крепко задумался над его словами: трубач дурного не посоветует, ведь он где только не побывал в своем странствии да что только не поведал. А пианист как раз голову ломал, где же достать средств для починки прохудившейся мебели.

Хлоан вспомнил, что пообещал к завтрашнему вечеру сочинить мелодию ко дню рождения дочери достаточно богатого господина. Так отчего же ему не попробовать назначить за нее небольшую цену?

К оговоренному сроку пришел заказчик, и пианист нерешительно промямлил ему:

— Не сочтите за дерзость, но могу ли я рассчивать на вашу благодарность?

Господин рассмеялся, похлопал Хлоана по плечу, протянул несколько монет и произнес:

— Эк ты, шустрый малый! Далеко пойдешь!

Воодушевившись своим успехом, Хлоан решил впредь всем, кто к нему обратится с просьбой о личной музыке, давать листок, где карандашом пианист напишет сумму за сочиненную им мелодию.

Многие, увидев лист, без пререканий соглашались, многие, расвирепев ог таких условий. скандалили и уходили. Были и те, чья жизнь не позволяла наскрести на мелодию, но Хлоан, узнав теперь, какие суммы готовы платить состоятельные люди, не хотел тратить время на бесплатные мелодии.

Через несколько месяцев у пианиста стал образовываться круг постоянных заказчиков. Новые лица почти не появлялись.

Хлоан не только сменил мебель, но и очень скоро переехал в новую, просторную квартиру. Там даже был огромный балкон с прекрасным видом на город. Из школы, где проработал много лет и слыл знатоком своей науки, он уволился. Посвятил себя лишь сочинительству.

Год все казалось замечательным. Пианист не понимал, почему он сам раньше не задумывался о гонораре — мог бы уже стать богачом. Благодарил каждый раз трубача при встрече и хвалил его смекалку.

На что приятель лишь усмехался и гордливо молвил:

— Право, друг мой, ты мне льстишь!

На второй год радости поубавилось, ведь приходилось сочинять мелодии для одних и тех же людей по однотипным поводам.

На лицах заказчиков уже не появлялась былая радость и предвкушение услышать нечто новое. А во время приемов, куда его приглашали самолично сыграть и подарить мелодию, больше не чувствовалось ажиотажа.

Для высшего света это превратилось в обыденность, для Хлоана – в рутину.

А под конец третьего года пианисту не удалось сочинить ни единого звука — просто проснулся утром, сел за фортепиано – и тишина. Лишь на стене тикала секундная стрелка, точно метроном.

Тик-так, тик-так, тик-так...

Хлоан налил и выпил чай, сделал зарядку, проверил не расстроен ли инструмент, размял пальцы.

Нажал на пару клавиш – чувств ноль, настроение новой мелодии не улавливается. Попробовал сыграть уже сочиненные – слышал лишь звуки. Да, они подходили друг другу, но за ними не чувствовалось ни единого образа.

Звуки не трогали душу так, как раньше.

Просидел до вечера и пошел спать, подумав, что устал и завтра обязательно что-то сочинит. Но ни завтра, ни через неделю, ни через месяц он не смог.

Люди стали сплетничать за спиной, а заказчики разочаровались – все сроки истекли, но они не получили мелодии – и больше не приходили.

Как-то бездумно прогуливаясь по городу, Хлоан услышал разговор прохожих о неком музыканте. К нему, говорили, можно обратиться за мелодиями, и хоть они почти всегда одинаковые, зато каждый раз вовремя.

Подозревая, кем окажется новый сочинитель, пианист отправился в гости к трубачу.

Интуиция с логикой его не подвели: под дверью стояла очередь из десятка человек, все переминались с ноги на ногу, заглядывали через плечо соседу в надежде поскорее оказаться у музыканта.

Хлоана охватило негодование: он подумал о том визите, после которого ничего не писал «просто так». Ведь именно приятель подтолкнул его к этому.

Пианист растолкал толпу и схватил провожающего одного из посетителей трубача за грудки.

– Все из-за тебя! Как ты мог со мной такое сделать?! Это ты во всем виноват! – кричал Хлоан.

Опешивший хозяин дома не сразу понял, кто и за что на него налетел с кулаками. Когда разобрался – на лице сложилась самодовольная гримаса:

– Я? Смешной ты, Хло! Я тебе ничего не делал, да мы даже не виделись с тобой давно.

– Врешь! Это ты заставил меня брать плату за мелодии, и из-за тебя я больше не могу ничего сочинить!

– Так я же просто спросил. Как мог заставить тебя это сделать? А уж в отсутствии навыка играть на фортепиано меня тем более нельзя упрекнуть! Видно, правда говорили люди про твои уловки и обман…

Пианист хотел ответить, да нечего. Еще и заметил людей, столпившихся у двери и следящих за перепалкой. Они шептали, показывали пальцами на Хлоана, ехидно посмеивались: мол, ничего он больше не может, кроме как вредить настоящим музыкантам.

Растерянный пианист выбежал из квартиры трубача и отправился куда глаза глядят – главное подальше от насмешек.

Опомнился лишь когда выбился из сил. Стоя на опушке, Хлоан осознал, что пробежал через весь город и забрался на холм без продыху.

Опустился на зеленую траву и принялся отдыхать.

Предвечернее солнце взяло палитру и неспешно рисовало на небе цветные полосы; разорванная вата облаков плыла, следуя воздушному течению. Шелестели листья могучих деревьев, щебетали птицы и шуршали в траве насекомые.

Пианист давно не выходил из города полюбоваться природой, хотя раньше часто сидел по вечерам на холме, и почти забыл это чувство спокойствия, которое дарит лишь уединение. Когда звуки природы создают особое ощущения тишины, когда становишься сторонним наблюдателем всего происходящего в мире.

От тебя ничего не зависит, и ты не зависишь ни от чего.

Хлоан прикрыл глаза и растворился в ощущении безмятежности. Все заботы, обиды, страхи исчезли – он ни о чем не думал.

Немного погодя его слух уловил стрекот кузнечиков, которые начали давать свой ночной концерт. Их собиралось все больше. А своеобразная музыка становилась все громче, пока не заполнила собой поляну, сдвигая на задний план остальные звуки.

Не зря кузнечиков сравнивают со скрипачами, ведь насекомые играют своими ножками и крылышками: они трут ими друг об друга, словно те – струны со смычком.

Знакомый Хлоана – скрипач – частенько приглашал послушать его игру и отужинать вместе. Поэтому пианист мог с уверенностью сказать, что отличие между человеком и кузнечиком лишь в том, что насекомое издает протяжные трескучие звуки, когда скрипач извлекает плавные и разные по длине мелодии.

Хлоан так увлекся, пытаясь сосчитать, сколько кузнечиков он может различить в гомоне, что не заметил, как заснул. И снились ему разноцветные потоки музыки, вызывавшие сильные эмоции: умиротворение, печаль, радость, скорбь, воодушивление...

Пианист прикасался к каждому потоку и чувства захлестывали его.

Он вспомнил, как впервые услышал игру на фортепиано. Тогда его только вывели в свет: маленький мальчик наблюдал за пляшущими родителями и видел их счастливые улыбки и горящие любовью глаза.

Вспомнил Хлоан и о безграничном восторге, когда, посетив несколько уроков игры, устроил в семейной гостиной небольшое представление перед бабушками с дедушкими и услышал свои первые аплодисменты.

Вспомнил наконец, что неподдельные эмоции окружающих людей – ценнейшая награда для него.

Проснулся пианист на рассвете под заливистое пение утренних птиц. Несмотря на впитавшуюся в одежду росу, что застявляла зябко ежиться, на душе у него посветлело.

Он осознал, в какого глупца превратился, когда позволил успеху первой проданной мелодии ослепить себя – Хлоан по собственной воле отказался от причины того, почему захотел в детстве стать музыкантом.

Устыдился, вспомнив свое бестактное поведение в доме трубача: тот говорил правду – обвинения Хлоана были смешны и беспочвенны.

Ведь пианист сам решил грести все под одну гребенку.

Коли захотелось получать гонорары, мог же подойти к этому делу с умом. Например, разграничит клиентов на тех, кому действительно необходима мелодия, и тех, кто хочет просто покрасоваться личной музыкой.

Потянувшись, пианист вздохнул полной грудью и улыбнулся выкатившемуся из-он горизонта солнцу. Он почувствовал приятное тепло, разлившееся от первых золотых лучей и от чего-то давно им забытого.

От вдохновения.

Хлоан стремглав побежал домой, дрожащими от волнения руками протер пыль с фортепиано. Сев за него, он еще раз вздохнул, закрыл глаза и положил пальцы на клавиши.

Тотчас же из-под них раздалась мелодия радости из сна, вслед за ней мелодия торжества, счастья, веселья...

Пианист играл до глубокой ночи, не замечая, как под окнами его квартиры собралась огромная толпа, с упоением слушавшая музыку. В числе столпившихся людей оказались и те, кто еще вчера смеялся над ним и тыкал в него пальцем, надменно называя завистником.

Когда усталось полностью охватила тело, а пальцы, одеревенев, перестали слушаться, Хлоан закрыл крышку фортепиано и услышал оглушительные аплодисменты.

Сначала, правда, он перепугался и чуть ли не упал со стула, но, разобравшись, что гвалт доносится с улицы, подбежал к окну.

Там, на небольшой площади перед балконом пианиста и даже на узеньких улицах между домами в свете фонарей стояло, выкривая «Браво!», множество знакомых и незнакомых Хлоану людей.

Он заметил среди них и трубача, который хлопал вместе со всеми, но было видно, что делал он это через силу. Чтобы не казаться никому завистником.

Поначалу пианисту тяжело давалась вновь пришедшая к нему слава: люди вокруг будто бы и не помнили о том, как сплетничали и подкалывали из-за утраченной способности. Для Хлоана казалось странным принимать у себя тех, кто еще недавно смеялся над ним, а теперь как ни в чем не бывало просит написать мелодию.

Однако человек ко всему рано или поздно привыкает, вот и пианист спустя пару месяцев пообвыкся и стал следовать своему озарению на поляне.

Впредь он никогда не утрачивал свой необыкновенный дар.

Иллюзия прошлого

Бродяга катил тележку через парк. Сильный ветер с крошечными осколками льда, пришедший под руку с вечером, распугал любителей прогулок и избавил от презрительных и жалостливых взглядов.

«Что толку глазеть, если не собираетесь ни избивать, ни помогать?» – каждый раз пролетало в мыслях, когда он привлекал всеобщее внимание.

Весь путь тележка брацяла металлическими колесиками по ледяной корке, припорошенной снегом, пока бродяга не остановился у урны. Стряхнув с нее белоснежную шапку, он бойко засунул руки внутрь.

Казалось, холод и сумрак зимы его совершенно не волновали: озябщие пальцы без устали вытаскивали из урны бумажные ппакеты и стаканы. Пустые бродяга кидал обратно, а те, где была хоть капля или крошка содержимого, аккуратно укладывал на дно тележки.

В какой-то момент ему попался стаканчик из кафешки неподалеку. Он вытащил его, осмотрел и заметил, что края оледенели и заострились. Бросив стаканчик в урну, бродяга почувствовал пульсацию в руке.

Поднеся ее ближе к глазам и повертев кистью, он увидел на ладони неглубокий порез, внизу которого образовалась густая алая капля.

Миг – она превратилась в яркое пятно под ногами. За первой каплей последовала вторая, третья, четвертая... Бродяга наблюдал за ними, не ощущая боли, огорчения или гнева: его будто загипнотизировали капельки, превращающиеся в большую лужу на снегу.

Он даже не обратил внимание на то, что ветер стих, холод отступил, а морозная погода превратилась в давно забытое тепло дома. Постепенно сквозь гул в ушах стали пробиваться голоса и смех. До дрожи родной детский смех.

Наваждение резко отступило.

Бродяга встрепенулся, заозирался по сторонам и не смог поверить своим глазам: он очутился в собственной квартире, в просторном зале, который украсили к Новому году.

На окнах красовались наклейки в виде снежинкок, снегирей с красными грудками, милых зверушек, а еше Деда Мороза с мешком подарков и Снегурочкой. С гардин, шкафа, настенных часов и телевизора свешивалась разноцветная мохнатая мишура.

В одном из углов комнаты возвышалась огромная, почти достающая до потолка ель, наряженная игрушками, сладостями и ослепляющей гирляндой. Около нее сидели похожие как две капли воды девочка и мальчик лет восьми и старались украдкой своровать конфету или печенье с веток.

– Иннокентий! Не стой столбом, помоги матери!

Бродяга, услышав свое имя, вздрогнул и обернулся на голос, донесшийся со стороны дверного проема. Всего через миг он шокированно уставился на маму.

Вслед за матерью в зал зашел улыбающийся отец с блюдом в каждой руке и сказал:

– Милочка, мы же с Любой тебе помогаем. Дай Кеше с детьми поиграть.

– Солидарна с папой Петей, мама, пусть с детьми лучше побудет. – Едва обладательница мелодичного голоса появилась в дверях, сердце Иннокентия встрепенулось и ком горечи подкатил к горлу.

Низенькая миниатюрная девушка несла традиционное главное блюдо – запеченную утку с яблоками.

Вдруг кто-то потерся о ногу Иннокентия. Опустив взгляд, он увидел облако белоснежного пуха с длинным хвостом: кошка по кличке Белоснежка любила оставлять на людях пучки своей шерсти. Словно хотела нарядить всех в шубы, чтобы не чувствовать себя белой вороной.

Иннокентия переполнила радость.

Он схватил Белоснежку на руки, прижал к себе и поцеловал в нос. Неожидавшая таких проявлений чувств от хозяина кошка перепугалась и с громким мявом начала вырываться из объятий. Когда ей это наконец-то удалось, она пулей залетела под большой квадратный стол рядом с диваном, укрытый ажурной скатертью.

Побег Белоснежки не расстроил Иннокентия: он кинулся к детям. Прижал к себе, потрепал по волосам, сорвал с ели по конфете и вручил ошарашенным ребятишкам.

Потом резко поднялся, приблизилься к родителям и крепко-крепко их обнял.

– Задушись, кхе-кхе, – просипела Мила Семеновна и попыталась высвободиться. – У нас полные руки еды, а он обниматься лезет!

Смачно чмокнув родителей поочереди в щеки, он отпустил их. Мама с отцом спешно поставили свои блюда на стол, не спуская глаз с Иннокентия.

– Кеша, с тобой все в порядке? – ласково спросила Люба.

Она прошла мимо него и поместила утку в центр стола.

Стоило ей выпрямиться, как Люба оказалась в кольце рук мужа. Не теряя ни минуты, Иннокентий поцеловал ее. Только после этого он наконец полностью осознал, что оказался дома.

Целый час семья обсуждала приступ нежности Иннокентия, но потом успокоилась и переключилась на другие темы. Сам же виновник переполоха наслаждался, качаясь на волнах уюта и спокойствия.

Его внимание привлекла кошка, которая вышла из-под стола и принялась клянчить вкусняшки у всех подряд. Дети открыто бросали ей лакомые кусочки, взрослые же с напускным ворчаняем совершенно случайно роняли лакомства, украдкой гладя любимицу.

Насытывшисъ, довольная Белоснежка потянулась, прошествовала через комнату и улеглась около шкафа с зеркальной дверцей. Иннокентий с улыбкой проследил за ее перекатывающейся с боку на бок походкой и случайно посмотрел в зеркало.

Его сердце пропустило удар. Улыбка сползла с лица, а в горле вмиг образовалась пустыня.

Он зажмурися, надеясь, что ему показалось.

Текли секунды. Иннокентий никак не мог найти в себе силы вновь открыть глаза.

Казалось, никто вокруг не замечал перемены в его настроении: семья разговаривала, смеялась, шутила...

Возможно ли, что отражение с ним шутит? Или дети что-то на него наклеили? Ведь сейчас что только не придумывают!

Успокоив сам себя, Иннокентий открыл глаза и взглянул на то, что его так испугало. В зеркальной глади вместо пушистой спины кошки отображались голые поясничные позвонки, которые соединялись с грудными, более длинными и острым, а вместо головы с ушами там виднелся гладкий продолговатый череп.

Белоснежка подняла голову, и ему показалось, что раздался скрежет шейных позвонков.

Переводя взгляд с отражения на реальную кошку, в какой-то момент у него невольно вырвался исторический смешок. Скелет в зеркале совершал те же действия, что и Белоснежка без каких-либо задержек во времени.

А потом сродни удару под дых пришло осознание: его пушистая любимица уже два года как мертва!

А если кошки нет в живых, то...

Ненавидя и проклиная себя за это, Иннокентий взял жену за руку и потянул в центр зала якобы для танца. Он даже смог спокойно попросить отца найти музыкальный канал на телевизоре.

Как только они остановились, поравнявшись с зеркальной дверцей шкафа, Иннокентий глубоко вздохнул и повернул голову к зеркалу.

Дыхание перехватило, все тело будто пробило током. Широкими от ужаса глазами он смотрел на миниатюрный скелет, который держал за руку. Месяцами немытая ладонь Иннокентия сжимала белые фаланги без единого намека на плоть, однако он чувствовал тепло и мягкость ладони Любы.

Не зная, чему верить – чертовому зеркалу или своим ощущениям, Иннокентий перевел взгляд на реальную жену и всмотрелся в ее улыбающееся лицо: вздернутый нос, слегка пухлые губы, на которых искрился блеск; припудренные щеки и подведеннные карие глаза – все кричало о том, что она настоящая. Лишь одно отличалось.

За все года, проведенные вместе, у нее всегда во взгляде плескалась жизнь. Но не сейчас. В эти минуты взгляд жены напомнил Иннокентию мертвую рыбу.

Ппесня, доносящаяся из телевизора, резко стихла. Оглядевшись, он увидел, что время в комнате замерло. Отец, мама, дети за столом, стоящая напротив Люба перестали двигаться, разговаривать и дышать. Застыли, словно статуи.

Краем глаза Иннокентий уловил движения рядом: воздух в том месте будто еле заметно колебался, как при столкновении теплого воздуха с холодным. С каждой секундой колебание четче показывало свои границы – оно будто выплавляло фигуру юной девушки.

Он ее узнал лишь тогда, когда силуэт полностью сформировался.

– Лиля... – прошептал Иннокентий.

Перед ним парила младшая сестра, которая утонула почти двадцать лет назад. Ее образ совсем выветрился из его памяти, потому что фотографии сгорели вместе с домом. Вместе со всей жизнью Иннокентия.

– Выглядишь не очень, Кеш, – сказала Лилия, слегка скривившись. – Но я рада, что ты быстро сообразил посмотреть в зеркало.

– Ты... Как ты.. Откуда ты взялась?!

– Ну, думаю, лучше спросить, как ты попал сюда. Зазеркалье – далеко не часто посещаемое измерение мира мертвых.

«Мир мертвых» – фраза набатом застучала голове.

Он вспомнил, как до попадания в «свою» квартиру перебирал мусор в парке.

Скорее всего, долгая прогулка на холоде вызвала сильное переохлаждение и Иннокентий потерял сознание: он представил, как в эту самую секунду лежит потрепанным мешком костей на тропе около своей тележки, а вьюга засыпает его тело толстым слоем морозного песка.

Он непроизвольно кинул взгляд на отражение жены. А может, Иннокентий просто сошел с ума от горя? Может, сейчас он просто бредит под действием лекарств? Вдруг и воспоминания о семье и годы бродяжничества – все ложь?..

Однако отчего-то Иннокентий чувствовал, что происходящее е бред и не сон. Необъяснимое чувство. Иррацианальное. И такое настоящее.

– Эй, братец! Чего застыл и молчишь? – нетерпеливо произнесла Лилия и подплыла ближе. – Ты вернуться в мир живых хочешь вообще? У нас не так много времени. Да очнись ты наконец!

– А зачем? – устало проговорил тот. – Меня там никто не ждет.

– Значит, я зря уговаривала Снежную деву и пробивалась к тебе на помошь?! – Лицо сестры отражало праведный гнев. – Никто его, видите ли, не ждет! А твои ученики? Разве они не приходят регулярно в твое вонючие, противное логово? Разве не приносят тебе еду и нормальную одежду? Разве не зовут обратно?!

Ему стало неуютно: не каждый же день его отчитывает призрак. Но потом Иннокентия начало потряхивать, и он ощутил, как злость, до этого всегда уступающая место горю, неумолимо поднимается со дня души.

Иннокентий потерял контроль над собой и прокричал, смотря Лилии в глаза:

– Хочешь сказать, я просто жалею себя?! Зря горюю о них? – он махнул рукой в сторону семьи. – Ведь это я виновен, это я задержался на уроке, объясняя тем, кто, как ты говоришь, ждет меня, сложную тему почти до полуночи и не успел! Если бы вернулся хотя бы на час раньше, уверен, смог бы всех спасти!..

Иннокентий до сих пор не понимал, как могло случиться короткое замыкание, если они недавно сделали ремонт и поменяли все изношенные провода. Причем ночью, когда все приборы и техника отключены.,

Учуявшие запах гари соседи вызвали пожарных, но в квартире все были уже мертвы.

Он отказывался верить следствию, утверждающему, что у людей в квартире не было и шанса на спасение: никто из них даже не понял, что произошло.

– Любите вы, живые, искать причину во всем. А если зацепится не за что, умудряетесь сделать виноватыми себя, даже когда вины не существует. И с усердием потом измываетесь над собой лишь бы искупить выдуманный грех – громко вздохнув, покачала головой сестра-призрак.

Если бы Иннокентия не захлестывали эмоции, он бы подивился поведению Лилии: посмертный облик не утратил подвижную мимику и активную жестикуляцию, которыми она обладала при жизни.

– А как продолжать жить, не виня никого ни в чем, когда все разрушилось в один миг? – с вызовом спросил Иннокентий. – Пусть виноватых здесь нет и это действительно был несчастный случай, но почему именно с нами это произошло? И почему я остался один?

– Ты не один, – упрямо повторила сестра. – Знаешь, во вселенной существуют два главный вопроса: «Зачем?» и «Почему?», но даже в загробных измерениях не знают ответов на них. Однако одно я знаю точно: многие, кто попадает в Зазелкаркье и остается, через время мечтают, чтобы время повернулось вспять и им вновь выпал шанс вернуться.

– К кому-то еще здесь являлись призраки?

Лилия усмехнулась:

– А ты считал себя единственным? Являлись конечно. Но мало кто их слушал: на человека никто не в силах повлиять, когда он осеплен иллюзией счастья.

– Может, они просто боялись, что если начнут жить как раньше ситуация повторится и они вновь потеряют всех, кого любили? – Ни для кого не секрет, что всегда проще говорить о личных страхах от лица других.

– Но стоит ли страх снова потерять кого-то того, чтобы провести вечность в плену обмана?

Вопрос сестры заставил эмоции оступить, и он задумался.

Неожиданно в памяти начали всплывать лица учеников его профильного класса; их завороженный взгляды, когда Иннокентий рассказывал про великих биологов и их открытия.

Также почему-то вспомнился случай, когда он потерял свой любимый микроскоп и они вместе искали прибор, облазив все доступные уголки школы и чуть не сорвав уроки. Нагоняй от деректора получил каждый, но никто не сожалел о сделанном – они все-таки нашли микроскоп и Иннокентий в благодарность провел с ними эксперимент, о котором ученики его давно просили.

Стоило Иннокентию уволиться – ученики нашли его ночлежку, и с тех пор каждую неделю парочка старшеклассников приносила туда сумку с разнообразными вещами и подарками. Он, признаться, увидев их растерянные лица в первый визит, думал, что они больше не придут. Но ошибся.

«Зачем они ходят?!» – не раз ворчал Иннокентий про себя.

Он всеми силами пытался показать, что ученики зря к нему ходят, что никого не ждет и вообще они его раздражают. Однако они каждый раз возвращались.

У Иннокентия впервые проскользнула мысль о том, что почувствуют ребята, когда он исчезнет и они его начнут искать, а потом узнают, что их учитель биологии мертв. Наверное, то же, что ощутил Иннокентий, когда ему сказали о пожаре и гибели всей семьи... Он ведь для учеников стал близким человеком.

Готов ли Иннокентий так с ними поступить ради иллюзорного, но такого желаемого воссоединения с родными?

– Кеш, у нас мало времени осталось, тебе нужно сейчас же принять решение: или остаешься здесь, или возвращается назад, – серьезно сказала Лиля.

– А как вернуться?

– Тебе всего лишь нужно выйти из комнаты.

– Так все просто? Я выйду и вернусь? Меня даже никто останавливать не будет?

– Зазеркалье тем и опасно, что насильно никого не держит. Люди здесь остаются по собственной воле. Думают, станут счастливее, если их сокровенные желания исполнятся. Пусть и не в настоящей реальности.

– А что происходит с теми, кто остается?

– Некоторые слишком поздно осознают свою ошибку – их тела погибают, и они скитаются по земле бесплотными тенями. Другие же так и остаются в зеркальном мире и постепенно становятся его частью.

В этот момент Иннокентий отчетливо осознал, что должен выбрать. Он либо проигнорирует призрак сестры, шагнув навстречу жене, и никогда больше не взглянет ни на отражения родных, ни в их глаза, постепенно превращаясь в такой же скелет в зеркале, либо сейчас же унесет ноги из квартиры.

Но стоит ли страх снова потерять кого-то того, чтобы провести вечность в плену обмана?..

– Прощай, сестричка, – подмигнув призраку Лилии, Иннокентий прошел мимо иллюзорной Любы и двинулся к выходу.

Как только он переступил порог комнаты, его сознание на миг выключилось, а когда вернулось – Иннокентий стоял посреди заснеженного парка, смотря на ладонь с порезом.

Тряхнув головой, он огляделся по сторонам – ни родственников-скелетов, ни призрачной сестры. Глянул вниз, где раньше была лужа крови – всего лишь пара капель упала на снег.

– Что со мной произошло? – растерянно прошептал Иннокентий.

Ответов ему стал порыв ветра, бросивший в лицо бродяге пригоршнью снега.

Со стороны входа в парк послышались шаги, а через несколько минут Иннокентий увидел весь свой профильный класс: старшеклассники несли в руках увесистые пакеты и коробки с петардами и бенгальскими огнями.

– Иннокентий Петрович, а мы к вам праздновать! – гаркнул один из компании на весь парк. Бродяга сразу же узнал Максима, у которого совсем недавно перестал ломаться голос.

Он впервые был искренне рад гостям.

Вниманием Иннокентия всецело завладели ученики, и он не почувствал на себе чужого взгляда: за одной из голубых елей, стоявших неподалеку, парил призрачный силуэт.

Лилия еще немного понаблюдала за намечающимся весельем и, развернувшись, поплыла прочь. Ее облик зарябил, и вскоре она преобразилась в прекрасную женщину с длинными, шлейфом тянущимися за ней белесыми волосами и голубоватой кожей.

Про ее суровый характер и ледяное, не знающее любви сердце слышал каждый, а имен, что дали ей люди, не сосчитать: Снежная королева, Хозяйка льдов, Повелительница метелей и вьюг и даже сама Смерть. Но мало кому известно, что под Новый год Снежная дева пытается спасти потеряные души из Зазеркалья.

*Рассказ вышел в тематическом выпуске электронного журнала «Футарк»*

(Не) забудь меня

Черная кошка сидела в углу ресторана и смотрела на суетившихся и веселившихся людей в костюмах, которые, по идее, должны были пугать, но они, наоборот, всех забавляли.

Кошка думала о том, как хорошо, что ей достался именно этот ресторан. Уютный, чистый, небольшой, и владелец с работниками добрые: никогда не выгоняют на улицу забредших сюда животных. Еще и кормят остатками.

Очень удобно следить за Потусторонними.

Люди наивно думают, что души мертвых бродят по материальному миру только в определенные дни. Хотя большинство вообще не верит в существование другого, загробного. Но кошка знала: Потусторонние бродят по миру всегда, единственная крупица правды в людских домыслах – то, что порой душ становится больше.

А чтобы мертвые не вредили живым – причем как со злым умыслом, так и без, – за ними приглядывают существа, которые умеют соприкасаться с миром мертвых. И, если что, зовут на помощь колдунов и ведьм, которых, вопреки мнению многих, уйма в современном мире. Чаще всего это кошки и вороны. Но с первыми тоже не все так просто – от масти мяукающих зависит, насколько хорошо они видят Потусторонних.

Черным котам в этом плане «повезло»: они не только их видят, но и могут с ними контактировать. Например, разговаривать телепатически. Ну или поцарапать, если попадутся слишком уж упрямые.

Дверь сбоку от кошачьей лежанки в очередной раз открылась – в ресторан зашел статный мужчина во фраке и с бледным лицом. Заметившие его посетители восхищенно ахнули и принялись обсуждать между собой костюм. Решили, это он так расстарался, пытаясь сойти за вампира.

Кошка фыркнула. Вот в этом и кроется причина того, почему большинство мертвых выходят в материальный мир лишь по конкретным датам. Многие просто не знают, в каком облике здесь появляться и как вести себя, чтобы внимания не привлекать. А разбираться им лень – легче затеряться в толпе где-нибудь на костюмированной вечеринке.

«Вампир» прошел и сел у барной стойки. Через несколько секунд перед ним возник тыквенный латте.

– От заведения, – произнес кучерявый бармен в костюме Фредди Крюгера. Явно ответил на вопросительный взгляд посетителя.

Это было правдой. Кошке уже надоело считать, скольким людям свезло выпить бесплатный кофе: как только кто-то садился за бурную стойку – сразу же получал напиток.

Потусторонний осторожно взял чашку и недоверчиво принюхался, потом, осмелев, сделал глоток. Видимо, напиток ему понравился, потому что обратно мужчина поставил уже пустую чашку.

– Не соблаговолите ли, любезнейший, вновь наполнить мой бокал? – сказал он следом.

Бармен хмыкнул и показал посетителю большой палец с длиннющим бутафорским когтем: его впечатлило, как посетитель отыгрывал свой «образ».

Перед Потусторонним вновь появилась чашка кофе. Вот только когда она опустела, бармен, убрав ее со стола, заявил:

– С вас двести рублей. – Скорее всего, увидел непонимание на лице посетителя, потому как добавил: – Первая чашка бесплатная, а вторая уже нет. – Потом огляделся и понизил голос: – Но, знаете, для вас я могу сделать исключение, если расскажете мне занятную историю. Вы явно человек с хорошей фантазией, раз заморочились с речью: разговариваете прямо как человек из девятнадцатого века. Или двадцатого. Я не разбираюсь. А меня давно уже интересными историями не радовали, все одно и то же: кто-то кого-то бросил, одним начальник и коллеги надоели, у других зарплата низкая... В общем, скукота.

– Позвольте, но я не ведал о сем и не умею выдумывать истории… – начал оправдываться «вампир».

Кошка не стала слушать заготовленную им возмущенную тираду, мысленно вздохнула и, пройдя к барной стойке, бесцеремонно запрыгнула Потустороннему на колени. Он замолчал и с удивлением посмотрел на нее. Бармен, кстати, сделал то же самое.

«Расскажи ему историю своей жизни и смерти. Уверена, он примет ее за выдумку. Мало кто поверит, что такое происходило в реальности, ведь они не видели все собственными глазами – такова особенность живых», – раздался бырчащий голос в голове «вампира».

Он хотел кивнуть, но кошка предостерегающе сверкнула желтыми глазами и слегка выпустила когти ему в ногу. Потусторонний попался смышленый – он повернулся обратно к бармену и сказал:

– Хорошо, я утолю ваше желание и поведаю о несчастной любви одного графа…

Михаил Александрович Лыков шел по аллее, любуясь листопадом. Шуршание листвы под ногами дарило необъяснимое успокоение души и свободу разума – столь несвойственные ему чувства в обыденной жизни.

Вот уже год как Михаил исполнял обязанности товарища прокурора, но работа все так же приносила усталость: во многом приходилось разбираться по ходу. И не всегда получалось это сделать вовремя…

Встряхнув головой, Михаил обозлился на себя: он четыре года проработал в суде не для того, чтобы сейчас жаловаться на свое положение! Ему просто нужен отдых.

Да, нужно оставить личину товарища прокурора и побыть только графом Лыковым. Пусть и ненадолго.

Михаил вдохнул пока еще теплый осенний воздух, мысленно захлопнув дверь с табличкой «работа», и наконец-то смог полностью оценить окружавшие его красоты.

Он сделал еще с два десятка шагов, и вдруг его внимание кое-кто привлек.

Навстречу ему шла молоденькая барышня в ослепительно-белом наряде и шляпке. Михаил стал наблюдать за ней и вскоре увидел, что она часто озиралась вокруг. В эту секунду в сознании приоткрылась дверца, и он, повинуясь подозрительности товарища прокурора, сошел с аллеи и спрятался за ближайшим деревом.

Барышня вскоре остановилась около кучи разноцветных листьев, которую недавно смел с аллеи дворник, в последний раз посмотрела по сторонам, выискивая прохожих. Когда же удостоверилась, что никого поблизости нет, присела к куче и, набрав желто-красную охапку, подбросила вверх. По аллее разнесся звонкий смех.

Михаил стоял как вкопанный и наблюдал за смеющейся барышней, которая дождалась, когда все листья, подкинутые ею в воздух, опадут, и присела за новыми.

– …Несколькими днями позже он узнал, кем была эта девушка и ее имя, – оборвал свой рассказ Потусторонний.

Было видно, что бармен не ожидал такого поворота: он с минуту хлопал глазами. А потом спросил:

– Ну и кто она? Как ее звали?

– Елизавета Яковлевна Мажинская, дочь уважаемого в городе торговца.

Едва кошка услышала имя, перед глазами у нее стал расплываться ресторан, и вскоре она уже ничего и никого не видела. Лишь слышала голоса, отдаленные и близкие.

– А дальше-то что было? – спросил один из близких голосов. И все звуки поглотила тишина.

Кошка не в силах самой себе же противиться опустила веки, и перед внутренним взором ожили сменяющиеся одна за одной сцены.

…Сотни свеч освещали бальный зал. По начищенному до блеска паркету пархали в вальсе пары, но среди них выделялась одна: статный мужчина во фраке кружил в танце барышню со смолисто-черными волосами. И слышался ее звонкий смех…

…Тот же мужчина, уже в камзоле, преклонил колено перед той же самой барышней, протянув ей кольцо…

…Пара стоит в церкви перед священником…

…Перед особняком стоит экипаж, а около него – эта же пара в обнимку…

…В спальне, утонувшей в полумраке, слышится надрывный женский кашель и тихий голос врача: «К великому сожалению, у графини чахотка»…

…Осунувшаяся и бледная барышня, в которой почти невозможно узнать ту, что кружилась в вальсе, медленно заходит в озеро и, борясь с кашлем, вновь и вновь шепчет:

«Словно душа, прошедшая через Лету, прошу, забудь гиблую меня.

за час или миг до последнего вздоха вновь вспомни и тут же забудь,

свела нас спутанная дорога: теперь можем друг от друга отдохнуть»…

Кошка вынырнула из воспоминаний, зрение и слух резко вернулись, ослепив и оглушив ее. И она слышит голос Потустороннего:

– Когда приехал граф, ни он, ни прислуга, ни родня, никто не помнил об Елизавете. Прошло три месяца. Однажды граф поехал по делам службы, по дороге на него напали разбойники, один из них пронзил его грудь мечом. И тогда, за мгновение до смерти, он вспомнил жену и поклялся никогда больше ее не забывать. Впредь его душа бродит по миру и ищет душу жены, но все никак не может отыскать.

– Вот это история! – воскликнул довольный бармен. – За нее я бесплатно приготовлю вам не одну, а две чашке латте! Секунду!

Потусторонний довольно улыбнулся и погладил в благодарность кошку по голове. Это позволило ей быстрее вернуться в реальность.

Придя в себя окончательно, Елизавета в обличье черной кошки поняла: клятва мужа перед смертью была сильнее ее ворожбы, но заклятье уже было не отменить, поэтому перешло на нее. Именно она забыла его!

«Миша…» – позвала мужа Елизавета.

Потусторонний пораженно глянул в желтые кошачьи глаза, но увидел не их, а синь глаз любимой.

Они уже не заметили, как лицо стоявшего у кофемашины бармена озарила улыбка, которая в следующее мгновение превратилась в нахмуренные брови и задумчивый взгляд.

«И для кого я кофе готовлю-то? За барной стойкой никого нет. Хм, видимо, решил заранее чашку сюда поставить», – пролетело у него в мыслях.

Он оставил чашку на месте и повернулся к залу ресторана, где увеличившаяся толпа (наконец-то появились достойные костюмы, от которых бросало в дрожь) отплясывала под плейлист, подобранный администратором специально к празднику.

На Хэллоуин не только два мира соприкасаются, но и порой случаются настоящие чудеса.

Маскарад вампиров

Пальцы легли на щеку, и парень дернулся, но не проснулся. Он скривил лицо и что-то невнятно пробормотал, отстраняясь от прикосновения – насколько, естественно, позволяла узкая кушетка, где тот спал.

Виолетта ухмыльнулась: люди такие чувствительные, однако не стала вновь испытывать судьбу и отдернула руку. Со спящими проблем меньше – это знал каждый, но отчего-то она не удержалась, рискуя добавить себе забот.

Парень потянул магнитом, едва Виолетта заметила его среди тел на кушетках, и, чтобы не сорваться, она приблизилась в самый последний момент, когда обошла весь подвал. Хотя ничего особенного в парне, в общем-то, и не было: ему едва ли исполнилось двадцать, русоволосый, подстриженный под полубокс с плавным переходом. Удобно. Иронично, правда, ведь такое придумали сами люди. А еще он явно хотел отпустить бороду, но попытка провалилась.

Виолетте вдруг подумалось, что через несколько часов за этого парня, скорее всего, начнется драка между женской половиной гостей. Пришедшая мысль заставила наконец прийти в себя и взять с подноса, который она все это время держала в другой руке, шприц со снотворным. Отточенным движением Виолетта ввела иглу в вену, продлевая сон будущего сердцееда. На прощание, дав все-таки слабину, провела кончиками пальцев по волосам парня и пошла к выходу.

Ей нужно готовиться.

Как хозяйке вечера Виолетте предстояло проверить все: украшения, сервировку, развлечения и угощения. Да, подобные приемы были для нее далеко не в новинку, только вот делать что-то спустя рукава она до сих пор не умела. За это ее и ценили, отдавая право организовывать ежегодный маскарад. Хотя, Виолетте думалось, просто мало кому хотелось с ним возиться, ведь уже который год никто не изъявлял желания ее подменить.

На этот раз все захотели отпраздновать Хэллоуин в классическом стиле и решили собраться в привычном месте – им наскучили новомодные веяния. Хотелось уютной древности. Когда Виолетта поднялась по винтовой лестнице и вышла в длинный темный коридор, эхо ее крика отскочило от стен и понеслось в дальние концы.

– Вы что наделали, костеголовые?! Я же сказала, у нас классический стиль! Какие, к праотцам, Хагги Вагги с Кисси Мисси?!

Стоящий ближе всех высокий скелет заклацал зубами.

– И? То, что они остались с прошлых приемов, никак не объясняет их нахождение рядом с летучими мышами, паутиной и тыквами Джека! Быстро убрать!

Толпа скелетов, рассеянная по коридору, синхронно опустила черепа, но тотчас же опомнилась: кто забегал, кто залетал туда-сюда, собирая по углам синих и розовых монстров. Чтобы костяные помощники доставали до сводчатых потолков, Виолетте пришлось выпрашивать у древних артефакт левитации – в старом замке раздвижные лестницы не помогут, только навредят: если скелеты с нее рухнут, придется возиться с шевелящимся пазлом. А ей не хотелось заниматься еще и этим.

Лавируя между костяных помощников, Виолетта осматривала почти что полностью украшенный замок. На кухне она была и раздала указания еще до того, как спуститься в подвал, поэтому путь ее лежал в сердце праздника – бальный зал. Виолетта всегда с трепетом относилась к этому месту и особенно следила за его подготовкой. Может быть, все потому, что ее обратили именно там.

Это произошло чуть больше двух веков назад. Тогда у Виолетты было другое имя, семья, и мысли ее занимал один молодой герцог – впрочем, в ту пору добродетельным девам о другом думать и не полагалось. Их статусы вполне подходили, да и отношения складывались. Могла бы выйти неплохая сказка о любви, если бы не то приглашение…

В начале ноября в ворохе писем с приглашениями на балы Виолетта заприметила одно: печать была ей знакома. Вскрыв конверт, она просияла и стала вчитываться в строки, написанные ее возлюбленным. Роберт приглашал на «скромный прием, который устраивает друг», там будут в основном молодые аристократы, лишь кучка взрослых, призванная следить за приличиями. Ко всему прочему, это был маскарад.

Виолетта, конечно же, согласилась без раздумий и отведенное до бала время потратила, выбирая наряд и маску.

В назначенный вечер экипаж привез ее к дверям замка по соседству с владениями жениха. Острые шпили будто пронзали небо, усыпанное мелкими звездами, а витражные окна горели, храня внутри себя огонь нескончаемого количества свечей. Завораживающее зрелище не позволило сформировать связную мысль, но она поселила в душе юной Виолетты смятение, которое, впрочем, исчезло, стоило той увидеть подошедшего к экипажу Роберта.

Белая маска скрывала часть его лица, а серебристый камзол сверкал россыпью драгоценных камней. Галантно поклонившись, он подал невесте руку. Виолетте нравилось, как Роберт ухаживает, как заботливо спрашивает о здоровье семьи и как стойко переносит невзгоды. Она хотела было поинтересоваться, удалось ли помочь отцу найти средства для восстановления сгоревших амбаров с урожаем и посадки нового, но передумала: пусть забудет хотя бы на вечер о неурядицах во владениях.

Когда пара вошла в бальный зал, Виолетту окутала духота, заставляя голову кружиться, а сердце биться чаще, однако любезно поданный женихом бокал с водой и несколько взмахов веера отогнали ее. Виолетта осмотрелась и заметила в толпе среди знакомых много новых персон.

Прочитав удивление на лице невесты, Роберт ответил:

– Мой друг много путешествует, посему обзавелся приятелями за пределами графства. А вот и он!

К ним подошел молодой мужчина в алом камзоле, расшитым золотом, и черной маске.

– Позволь тебе представить, милая, мой добрый друг Джон Кингсли, Джон, а это моя невеста Грейс.

– Великая честь познакомиться с вами, Грейс! Роберт мне постоянно о вас рассказывает, рад наконец познакомиться лично.

– Неправда, это ты постоянно справляешься о нашей судьбе и просишь вас познакомить! – парировал жених и, улыбаясь, объяснил: – Ему было интересно, как выглядит та, кому я отдал сердце.

Виолетта зарделась от этих слов и скрыла лицо за веером, чем вызвала смех у молодых людей. Счастье и смущение переполняли ее сердце: она не смела выглянуть из ненадежного укрытия, поэтому не заметила, как Роберт кивнул на взгляд Джона.

Молодые люди перекинулись еще парой фраз, после чего хозяин вечера ушел объявлять о начале бала, а жених повел Виолетту ближе к центру залы, под огромную, ослепительно сверкающую люстру, которая отражалась в начищенном до блеска паркете.

Едва зазвучали первые аккорды, кавалеры начали приглашать дам, и через несколько мгновений пары одна за другой закружились в вальсе. Виолетта с Робертом были в числе ведущих, и, когда музыка оборвалась, чтобы смениться первой кадрилью, она почувствовала слабость в ногах.

– Все в порядке? – заботливо спросил жених.

– Да, не волнуй… – И Виолетта резко потеряла сознание.

Головная боль и тошнота – первое, что она ощутила, придя в себя. Вторыми пришли звуки, громкие и беспощадно бьющие по ушам. Заторможенный мозг лишь спустя некоторое время понял – это крики. Кто-то кричал. Затем Виолетте удалось различить – кричал не один человек, а как минимум трое: кто-то пискляво, кто-то басом, кто-то хрипло.

Она еще не до конца осознавала происходящее: реально ли оно или ей снится кошмар? Только вот юркий страх заползал все дальше, холодя изнутри.

Не желая открывать глаза, Виолетта ждала, когда звуки прекратятся или когда дурной сон выпустит из цепких объятий. Однако ничего не менялось: все те же крики и разрывающая голову боль.

– Я знаю, что вы не спите, откройте свои прекрасные глаза, милая Грейс. – услышала вдруг она знакомый голос, шепчущий у уха, и по ее оголенным плечам побежали мурашки, потому что от вставшего к ней вплотную человека исходил пробирающий до костей холод. – Роберт очень хороший поверенный, никогда не упустит жемчужины. Мне даже немного жаль, что вы умрете сегодня.

Не успела Виолетта вскрикнуть, как ей в шею вонзилось нечто острое, от чего постепенно расползалось онемение – голосовые связки отказывались работать, ей оставалось молча открывать и закрывать рот. Глаза открылись против ее воли, а закрыть она их уже не смогла, хоть и желала этого всем существом.

Затуманенный головной болью взгляд и полумрак не спасали от созерцания ужасающей картины. По залу все так же чинно вышагивали нарядно одетые молодые аристократы, которые тихо переговаривались и смеялись, но их количество сократилось на треть. И не потому, что многие разъехались…

По периметру зала теперь стояли длинные столы – на них и нашлись гости бала. Большинство лежало неподвижно: Виолетта убеждала себя, что они спали. Однако некоторые приходили в себя и не успевали подняться – в мгновение ока к ним подлетал кто-то из мимо проходящих, а дальше слышался новый истошный крик.

– Никогда не понимал любви сородичей к лишнему шуму, – вновь зашептал, теперь уже недовольно, знакомый голос. В нос Виолетте ударил резкий металлический запах, от которого затошнило сильнее. – Всего-то нужно воспользоваться магией: и людям не больно, и тебе удобно. Может, это лень, как считаете, милая Грейс? Не хочу бахвалиться, однако вам, несомненно, повезло со мной.

Виолетта ощутила отчаянный порыв ответить или хотя бы помотать головой, что, мол, нет, лучше бы ей тоже позволили кричать, выплескивать наружу весь ужас, который она сейчас испытывала. Но это желание оказалось неуслышанным.

С каждым мгновением у Виолетты все сильнее темнело в глазах, а запах металла въедался в нос. И за минуту до того, как потерять сознание во второй раз, среди толпы прогуливающихся по залу Виолетта увидела Роберта. Тот с подобострастной улыбкой подавал салфетку аристократке, только что отбросившей обратно на стол тело во фраке, и даже не удостоил взглядом умирающую невесту.

Пробуждение ознаменовало чувство дикого, лишавшего всех мыслей голода, а затем Виолетта услышала:

– Прошу меня великодушно простить, не удержался. Я бы вечность себя корил, сгубив такое очарование. Надеюсь, подарок на день рождения загладит мою вину.

В нос забился густой сладкий запах – и она тотчас же оказалась у того, кто его источал. Отросшие клыки вонзились в кожу без промедления, и рот наполнился вязкой жидкостью. Только вдоволь насытившись, Виолетта задумалась о произошедшем и отпрянула, распахнув глаза от ужаса.

Перед ней два молодых аристократа держали за плечи третьего, в серебристом камзоле, с маской на пол-лица. Его голова повисла на груди, а из двух маленьких ранок на шее текли темные струйки.

– Полно вам, милая, не расстраивайтесь так! Роберт, может, и был хорошим поверенным, однако же жених и герцог он никудышный, продал бы своих людей без зазрения совести. Так же, как вас.

Виолетта наконец смогла взглянуть на говорившего, хотя сейчас, когда мыслям не мешал туман дурноты, она его сразу узнала.

– Кто вы, Джон? – слова с хрипом вырвались из горла.

Хозяин бала улыбнулся, обнажая острые клыки, и махнул рукой, показывая весь зал, со словами:

– Правильнее будет спросить, кто мы. Мы собратья по крови. И теперь вы одна из нас!..

Эхо последних слов Джона еще раздавалось в ушах Виолетты, а образ завораживающего замка – который, как выяснилось позднее, был заброшен еще в конце восемнадцатого века, – таял перед глазами, словно мираж, пока она подходила к дверям бального зала.

Не давало полностью вернуться в реальность лишь одно воспоминание, раз за разом прокручивающиеся в мыслях, – а именно сцена, когда Роберт подавал аристократке-вампирше салфетку. Что-то в нем Виолетту коробило, что-то не позволяло вновь упрятать в уголок памяти.

Она даже заново прожила свои попытки понять, почему жених так с ней обошелся – отправил на верную смерть, вернее, сам привел. Джон с радостью поведал об их сделке.

Оказывается, вампиры уже давно использовали отчаянно нуждающихся в чем-то людей для организации их балов, чтобы не наводить панику и не привлекать внимание охотников на нечисть – ведь человеку легче довериться знакомцу. Семья Роберта оказалась на грани разорения. Его отец пытался исправить ситуацию, но попытки проваливались, и хоть граф строго следил, чтобы слухи об этом не распространялись, Джон узнал – до обращения Виолетты именно он занимался подготовкой балов – и решил не упускать возможность.

Вампир пообещал Роберту помощь взамен на «угощение». Причем слово Джон сдержал, несмотря на смерть поверенного, и графская семья восстановила свое положение. Виолетта иногда тайком наведывалась к родителям бывшего жениха, проверяя, все ли хорошо, пока они не умерли. В последнюю их встречу, на кладбище, она предстала перед тремя портретными медальонами, заказанными оставшимися членами графской семьи.

Секундное оцепенение – и два лица, ее бывшего жениха и парня из подвала, встали рядом перед мысленным взором, а она не смогла найти отличий: черты будто слепком отпечатали.

Виолетта разгадала причину своей магнетической тяги к одному из «угощений»: у вампиров и так особое отношение к первой своей жертве и ее потомкам – вкус крови не забывается никогда, а у нее еще с этим связано глубочайшее потрясение. Она мысленно сделала пометку отблагодарить свою поверенную за такой подарок к Хэллоуину, и хоть та вряд ли поймет, за что получить сверх требуемого, – Виолетта привыкла награждать за хорошую работу.

Тому парню на праздничном столе не место. Она отведает его крови в одиночестве после бала. И пусть Виолетта впервые нарушит свое же правило отдавать гостям все самое лучшее, вампирша точно не будет сожалеть.

От предвкушения у нее загорелись глаза, а отголоски воспоминаний испарились, однако, переступив порог, Виолетта столкнулась с самым живым – если так можно было выразиться – фантомом прошлого.

– Джон, ты опять раньше всех! Нравится смотреть, как я скелетов гоняю? Или до сих пор следишь, чтобы я не выпустила никого из подвала?

Сидящий на резном кресле в самом центре залы мужчина, которому было все равно на моду как в одежде, так и в именах, встал и улыбнулся вошедшей – ровные белые зубы могли обмануть кого угодно, только не Виолетту. Она не раз видела, как они удлиняются, стоило Джону подойти к своей добыче.

– Как можно, я тебе безоговорочно доверяю! Разве ты в этом до сих пор сомневаешься? Просто скучно мне в офисе сидеть, милая. – Один из скелетов, сервирующих расставленные по периметру зала столы, запнулся и, упав, потерял голову в буквальном смысле. Она прикатилась к ногам Джона. – У вас веселее!

Громкий стон отчаяния, больше походивший на вой, которому позавидовал бы любой оборотень, огласил зал. Виолетте все же придется собирать шевелящийся пазл.