За кадром. Записки телевизионного деятеля искусств.

Mrożone ananasy 1988

Янтарные ледяные кубики светились через прозрачную упаковку, строили мне рожицы и брали на слабо. «Черт знает, что такое», - думал я, подсчитывая, сколько за цену этих желтеньких польских негодяев я мог бы купить родной советской картошки в соседнем отделе. Ненавижу. Два года жаренной картошки. Все общежитие пропахло этой картошкой. Сам скоро стану картошкой и прорасту бледными побегами.

«Наверное, авитаминоз. Ничего, перетопчется, не впервой». Ну, правда, глупость же. Взрослый ведь человек. Я громко хлопнул дверью гастронома, даже не вспомнив, зачем заходил, и решительно встал на троллейбусной остановке напротив. Троллейбуса нигде не было. Были только серый холодный мартовский ветер и несколько таких же, как мы с ветром серых, замерзших людей эпохи поздней Перестройки. К авитаминозу присоединилась тоска. Я даже не успел ничего понять, как они вдвоем подхватили меня под руки и затолкали обратно в магазин, прямо к солнечным льдинкам ананасов. До сих пор не уверен, кто из нас троих достал из моего кармана только что полученную стипендию и отдал кассирше чуть не треть ее, но осознал я себя вновь на остановке перед гостеприимно распахнутыми дверьми троллейбуса с пакетом ананасов в руках.

– Ты крут, – сказал мне авитаминоз. – Я тобой горжусь.

– Ты идиот, – сказала тоска. – Не поеду я с тобой. Увидимся недельки через две, когда стипендия кончится.

В кухне общежития журфака никого не было. Нетривиальная задача уберечь драгоценные кусочки от вездесущих общаговских тараканов была решена с помощью глубокой сковородки с плотно прилегающей крышкой. С тараканами в нашем Доме аспирантов и студентов никто не боролся. Начинать войну было бессмысленно – их было больше, чем нас.

Поставив сковородку с ананасами поближе к батарее размораживаться, я на всякий случай написал на клочке бумажки свое имя и отправился в библиотеку, дописывать курсовую. Работы было всего на полтора часа…

За столом на кухне сидели трое.

– А, Миха, заходи, чего встал? – радостно закричал Санек из Днепропетровска, будущая звезда еще не созданного Рен-ТВ. – А мы думаем, во Миха молодец. Начистил картошечки, нарезал. Только пожарить осталось.

– Только штранная она у тебя какая-то, – проговорил с набитым ртом второй Санек из Ставрополя, будущий политический обозреватель Первого канала, доставая из-под стола начатую уже бутылку плодово-ягодного, – шладкая. Мы уж и шальца добавили, и лучку. Шолили ее, шолили…

– Потому что мороженая, – авторитетно заключила Валя из Мурманска, будущая глава пресс-службы пока еще не избранного первого президента России. Саньки кивнули. Валя была старше всех и точно разбиралась в мороженой картошке. Мурманск же.

– Та сидай уже, Миха, – снова радостно закричал Санек из Днепропетровска. Мы тебе оставили малехо, не думай. - Валь, давай еще стакан.

Сегодня, спустя много лет, когда невыносимая боль уже не терзает душу и не заставляет скупые мужские слезы литься из глаз, я понимаю, что во всем был виноват проклятый троллейбус. Ну где, скажите, можно было так долго ездить?

Patriot

Не могу утверждать, что оператор плакал, но слезы катились из его глаз, мешая снимать. Нет, ничего грустного мы не наблюдали. Просто это был Иркутск, раннее утро, минус 20 с ветром. Оператор был родом с юга Франции, а до России работал в Африке. То есть, причины плакать у него, все-таки, были. Немец, режиссер, держался мужественнее, но и он, в коне концов, сдался.

— Хочу кофе! Все, перерыв.

Оператор яростно закивал, а я стал оглядываться по сторонам. Все приличные кафе были еще закрыты. Поскольку ног мы не чувствовали, идти далеко не хотелось. Все уставились на единственное заведение, которое попало в поле нашего зрения. Явно столовка, но работающая.

— Это не лучшая идея, — робко сказал я, как человек частично местный. — Вам не понравится. Там не очень хороший кофе.

Но спасение было так близко, что все проигнорировали мои возражения. Да я и сам первый потащил заиндевевший штатив в манящую теплом и ярким светом забегаловку.

Это действительно была забегаловка, допотопного советского образца. Внутри было пусто. Только в углу, на четырех пластиковых стульях спал какой-то лохматый мужик совершенно дикого вида. Его голова покоилась на бывшем когда-то белым в голубую клеточку бауле. С такими раньше ездили челноки. Второй такой же баул, но со сломанной молнией, стоял рядом со спящим, открывая нашему взору два старых ботинка, вязаную женскую шапку с блестками и горлышко бутылки. Лохматая голова храпела.

Коллеги взяли кофе у стойки, на которой изолентой было приклеено меню. Я, как более искушенный в отечественных реалиях, ограничился пакетиком чая и кипятком. Буфетчица, дама неопределенного возраста и огромных размеров, распознав в нашей компании иностранцев, кинулась было в сторону спящего мужика с намерением растолкать и выпроводить, но остановилась. На ее лице некоторое время читалась борьба между престижем столовой, города и страны с одной стороны, и человеколюбием с другой. Последнее победило.

Минут десять все сидели молча. Потом, когда губы смогли принимать форму извлекаемых звуков, коллеги начали живо обсуждать худший в их жизни кофе и чертов русский холод. Разговор шел на английском. А как же общаться французу, немцу и русскому?

Храп прекратился, мужик приподнял голову от сумки, посмотрел на нас прозрачными, как воды Байкала, глазами, и произнес:

— Ёптыть! What the fuck is going on here?

Повернулся на другой бок и снова заснул.

Lost in translation

Представьте себе девушку, похожую одновременно на Дину Дурбин, Лану Тернер и Джинджер Роджерс. Ага, правильно, погуглите, прежде чем читать дальше.

Погуглили? Представили? Так вот, она работает оператором в спортивной редакции телевидения Германии. В самом, что ни на есть, городе Берлине, и накануне Чемпионата мира по футболу приехала в наш корпункт в Москве на несколько дней, чтобы поснимать столицу будущих игр.

От желающих собственноручно сварить ей кофе сотрудников мужского пола не было отбоя. И представьте себе их ненависть, когда эта богиня с небесно-голубыми глазами, сверкнув белоснежной улыбкой, попросила именно меня, скромно сидевшего за своим компьютером, показать ей город.

«Сегодня вечером. О, если ты, конечно, не очень занят».

Нет, я не был занят, но, когда мы вдвоем выходили из офиса, пришлось толкнуть плечом пару коллег, «случайно» стоявших на моем пути.

Софи (о, да, ее звали Софи!) была великолепна. Обвешанная фотокамерами и объективами, в протертых в нужных местах джинсах и с открытым пупком, она обаятельно улыбалась встречным лицам. Лица оглядывались и зачем-то цокали языком. Я тоже старался улыбаться встречным лицам, чтобы показать, что мы вместе.

Софи интересовало все по-настоящему русское. Она беспрерывно снимала видео и щелкала всеми своими фотоаппаратами.

— Смотри, — закричал я громким шепотом, разворачивая Софи за талию в нужном направлении, — Лев Толстой! Снимай быстрей, а то уйдет.

Нам навстречу шел мужик. Нос картошкой, кустистые брови над глазами-буравчиками и седая борода лопатой до пояса. Ну вылитый Лев Николаевич. Что может быть более русского?

— Какой Лев? — недоуменно моргая пушистыми ресницами, спросила Софи, игнорируя бородатого мужика.

— Ну ты Анну Каренину знаешь? — волновался я.

— Какую Анну? — продолжая хлопать ресницами, спросила Софи.

— Уже никакую, блин, — от досады я перешел с немецкого на русский. Лев Толстой скрылся в толпе.

— Никакуюблин? — удивилась моя белокурая звезда.

«Софи сантиметра на четыре выше меня ростом. Это как-то некрасиво», — с неожиданным облегчением решил я.