Юмористическая история философии
Часть первая. Юмористическая история западной философии
Предисловие
Начиная рассказывать эти недостоверные и забавные истории из жизни философов, я призываю вас полюбить мудрость всей душой и, от души посмеявшись, взяться за чтение (или перечтение) серьезнейших философских текстов. А свои несерьезные рассказы я начну… с кого ж и начинать, как не с Сократа? Итак:
Сократ
Правдивая история из посмертной жизни Сократа
Однажды, в XXI веке, каким-то любителям философии вздумалось вызвать дух Сократа, а духу Сократа вздумалось ответить на вызов и явиться. Сначала вызывальщики спросили у Сократа:
- Были ли вы реальным человеком?
- Конечно, был, - ответил Сократ. - Разве хоть кто-то сомневается в этом?
Сократу ответили, что многие сомневаются.
- Но если бы я не был реальным человеком, то чьим духом я бы теперь был? – с хитрой улыбкой спросил Сократ.
Все согласились, что этот аргумент неопровержим, и реальность исторического Сократа, таким образом, была установлена фактически. Потом у Сократа спросили:
- Кто – Платон или Ксенофонт – рассказал больше правды о вас?
- Оба наврали порядочно, – ответил Сократ.
Тогда у Сократа спросили: что надо сделать, чтобы стать подлинно философом? Сократ ответил:
- Не называйте ложь Истиной, а более ничего не требуется.
Далее, Сократу хотели задать еще какой-то вопрос, но он заявил, что теперь его очередь спрашивать и стал выпытывать у вызывальщиков всё о жизни в XXI веке. Интернет очень заинтересовал его.
- Раньше я беседовал только с афинянами, а теперь смог бы расспросить весь мир, - воодушевленно сказал он. И исчез. Должно быть, ушел бродить по инету. Не встречался ли он вам? Мне пока что нет. Но возможно, что в этой истории речь идет где-то о середине XXIвека:)
А мы тем временем переходим от Сократа к его самому знаменитому ученику – Платону.
Платон
Из жизни Платона история грустно-торжественная:
Больше всего на свете Платон мечтал узреть Благо само по себе. Так сильно он мечтал узреть его, что ни о чем другом и не думал, и говорил он, что нет ничего прекраснее идеи Блага и что уподобить ее можно разве что самому Солнцу. Сам Платон, однако, говоря о том, что Благо зримо, хотя и не глазами, но умом, так вот, сам он не мог сказать с полной уверенностью, что видел Благо. Ведь, как людям трудно смотреть глазами на солнце, точно так же трудно увидеть умом и ослепительное в своем могуществе Благо. Так трудно узреть Благо, что даже Платон колебался – узрел он его или нет. Иногда ему казалось, что узрел, а иногда он сомневался, и в такие моменты он бывал очень грустен и особенно задумчив. Но так велика была его мечта и так сильна тяга к Благу, что окружающие его люди не испытывали подобного рода сомнений, и каждый, кому повезло общаться с Платоном, мог с уверенностью сказать, что приобщился к Благу самому по себе и видел свет – это был свет, исходящий от самого мыслящего и рассуждающего о Благе солнечного Платона.
Такова первая история из жизни Платона, но у меня припасено еще две. Слушайте же:
Из жизни Платона история поучительная:
Почти у всех есть свое guilty pleasure – некое невинное удовольствие, которое человек всё же предпочитает скрывать от других. Было такое удовольствие и у самого Платона. Дело в том, что он любил инжир, но при этом развивал идеи о презрении к чувственным удовольствиям, а любовь к инжиру как-то не очень с этим вязалась, так что он предпочитал поедать любимый продукт тайком. Но это бы еще ладно, хуже было другое – он еще и любил почитывать комедии, а его любимым комедийным автором был автор легкомысленных фарсов Софрон. Что Платон читает Софрона – это никому и в голову прийти не могло, но так было. Уляжется он, бывало, на кровать, достанет заветную книжицу (точнее говоря, заветный пергамент), присовокупит к нему заветный инжир и лежит, почитывает запретное чтиво, поедая запретный продукт. Одно отравляло ему удовольствие – страх, что кто-нибудь застанет его за этим занятием, а особенно он боялся, что это дойдет до ушей Диогена, который и так-то прохода ему не давал, упрекая в суетности и чревоугодии. А тут Диоген получил бы такой козырь, что… И Платон внутренне стонал и давал себе обещание, что этот инжир и Софрон станут последними, но стоило только выйти новому диалогу Софрона и появиться новой партии инжира, и Платон уже посылает человека на рынок и в книжный (точнее, в пергаментный). И так он мучился всю жизнь, предаваясь своим невинным радостям, и никто не раскрыл его тайну, и только после смерти Платона, когда у него под подушкой нашли комедии Софрона, возник вопрос: «Что это значит?» - но верный ученик Платона - суровый Ксенократ - быстро нашелся и сказал: «Очевидно, учитель писал сочинение против авторов легкомысленных комедий и взял почитать Софрона ради примера». Все согласились с этим стопроцентно убедительным предположением, и репутация Платона не пострадала. Порадуемся этому и перейдем к новой истории.
Из жизни Платона история третья. Платон-мститель, или Миф о пещере
Великий древнегреческий (а может быть, и величайший вообще) философ Платон был не только великим мыслителем, но еще и очень добрым человеком. Да, Платон был очень добр, а вот киники были очень злы, а больше всего их злил как раз-таки Платон – своей отвлеченной от реальности (как они думали) философией, своей доброй славой у афинян и просто тем, что он опрятно одевался, тогда как философам, как полагали киники, следовало бы ходить в лохмотьях и не вылезать из бочки. Платон много раз пытался увещевать злобных киников, говоря им: «Ребята, мы ведь все – философы, давайте жить дружно», - но те в ответ лишь кричали: «Ни за что, подлый трус! И никакой ты не философ». Этого даже Платон стерпеть не мог (как это – он, и не философ!), и решил он киников проучить, и составил карту клада, и подкинул ее киникам. Те, получив карту, не на шутку разволновались, побежали к черту на кулички, залезли в какую-то темную пещеру (так было указано на карте), откопали тяжеленный сундук и нашли в нем кучу обыкновенных, отнюдь не драгоценных камней и записку: «И вы еще кичитесь тем, что презираете земные блага, а сами алчете сокровищ. Ваш друг, философ Платон». Эта история стала широко известной, и все смеялись над корыстолюбивыми киниками, которые, разумеется, стали ненавидеть Платона еще сильнее, но связываться с ним побаивались – подлые трусы.
На этом истории из жизни Платона заканчиваются, но не совсем, и мы переходим к очень странной, прямо-таки невероятной истории.
Лет
История о том, как Лет канул в Лету:
Если имена Пифагора, Сократа, Платона и Аристотеля знают все, то имя этого философа неизвестно никому, и даже я не знаю его, хотя и рассказываю о нем. Условно назовем его по названию реки - Лет, а Лета, как вы помните, это река забвения. И вот наш Лет наряду с Платоном, Аристиппом и Ксенофонтом был учеником Сократа, но как же тогда получилось, что мы ничего о нем не знаем? Дело в том, что он был крошкой Цахесом наоборот. Цахес, как вы опять-таки помните, приписывал себе заслуги других (или, точнее, они приписывались ему неким магическим образом), Лет же, напротив, высказывал весьма мудрые мысли, но все они каким-то опять-таки непостижимым образом приписывались другим философам. Так что мысли Лета знали все, а самого Лета – никто. Какое-то время это даже забавляло Лета – как некая игра (сформулируй мысль и услышь ее из уст такого-то философа), но со временем у него росла потребность заявить о своем авторстве, но рост этой потребности ничего не менял в положении дел и только отравлял ему жизнь. Наконец, состарившись, он всерьез задумался о своей судьбе, и мысли эти привели его к мыслям о судьбах человеческих вообще. И родился у него удивительный образ: видит он, как души, оторвавшись после смерти от тела, оказываются в Аиде, а там каждая душа, среди порхающих вокруг многочисленных образчиков судеб, может выбрать себе новую земную жизнь, но выбор происходит по жребию, то есть первой выбирает такая-то душа, второй такая-то, и так далее. Так что сами понимаете: самые завидные судьбы разбирают те, кому раньше выпал жребий, хотя образчиков судеб и значительно больше, чем душ, и подразумевается, что даже последняя душа сможет найти вполне неплохую жизнь, если только будет благоразумной. Душа Лета и оказалась последней, и среди остатков судеб набрела она на две интересные судьбы: одна судьба подразумевала, что он будет весьма посредственным мыслителем, но зато будет иметь несообразно большую славу, а другая судьба предполагала, что он будет великим мыслителем, но совершенно никому не известным. Лет думал недолго: зачем быть посредственностью, когда можно быть великим, а что касается славы, то… мыслитель не должен беспокоиться о славе, это раз, а во-вторых, не может же быть, что если он действительно будет великим мыслителем, то останется совсем никому не известным. Нет, такого быть не может. И Лет выбрал свою судьбу, и на собственном печальном опыте удостоверился, что если нечто написано на роду, то переписать написанное невозможно.
Однако эти печальные размышления только развеселили Лета – ведь размышления доставляют мыслителю интеллектуальное удовольствие, и Лет уже подумывал о том, какую новую судьбу в загробном мире выберет себе умерший Аякс или Одиссей, но тут к нему прибежал один из его знакомых и сказал, что великий Платон только что обнародовал удивительнейшее из учений – учение о том, что бывает с душами после смерти. И как душам выпадает жребий, и как они выбирают свои новые земные судьбы – в общем, он пересказал Лету его собственные мысли, но за авторством Платона! Этого уж Лет перенести не смог и тут же скончался от огорчения. Понадеемся же, что, попав в Аид, он получит лучший, чем в прошлый раз, жребий и сможет выбрать более желанную судьбу.
P.S. О выборе судеб читай концовку диалога «Государства», в частности, об Одиссее там написано следующее: «Случайно самой последней из всех выпал жребий идти выбирать душе Одиссея. Она помнила прежние тяготы и, отбросив всякое честолюбие, долго бродила, разыскивая жизнь обыкновенного человека, далекого от дел; наконец она насилу нашла ее, где-то валявшуюся, все ведь ею пренебрегли, но душа Одиссея, чуть ее увидела, с радостью взяла себе, сказав, что то же самое она сделала бы и в том случае, если бы ей выпал первый жребий». Как видите, даже последняя выбирающая душа действительно может найти то, что ей по душе. На этой оптимистической мысли я временно прерываю свои рассказы – с тем, чтобы проникшись любовью к мудрости, вскоре продолжить.
Всё, проникся. Продолжаю. Нас ожидает некто проживающий в бочке, а именно:
Диоген
История первая. Новая бочка Диогена
Так случилось, что старая бочка Диогена совсем прохудилась, так что даже начала напоминать старую шинель Акакия Акакиевича Башмачкина, о чем Диоген, разумеется, не догадывался, так как он не читал Гоголя. Диоген старался не обращать внимания на плачевное состояние бочки, но делать это становилось всё труднее: вместо ее стен не осталось почти ничего, кроме щелей, днище подгнило, и в этой гнили завелась всякая живность, делить с которой помещение было очень малоприятно. Диоген ворчал, но терпел. Но как-то мимо его бочки проходил один афи́нянин, назовем его Бахвал, и этот самый Бахвал, увидев бочку Диогена, и самого Диогена, сидящего рядом с ней, воскликнул:
- Друг Диоген, и как это ты живешь в такой развалюхе?
- А тебе что за дело? – не очень-то любезно ответил Диоген, вообще не отличавшийся дружелюбностью и разговаривающий преимущественно колкостями.
- А такое мне дело, что я могу помочь твоей беде, - внушительно сказал Бахвал. – У меня во дворе стоит новехонькая бочка, но я, клянусь Зевсом, не знаю, что мне с ней делать. Так вот, я могу подарить ее тебе и тем самым помочь столь знаменитому философу. Согласен ты на это?
Диоген немного поворчал – в том духе, что не нуждается в помощи, но, так как на самом деле он в ней нуждался, то он согласился.
- Ну и отлично! - воскликнул Бахвал. – Сегодня же вечером я прикачу сюда бочку, заодно справим новоселье. Жди.
С этими словами Бахвал удалился, Диоген же стал ждать вечера. Вечер пришел, а вот Бахвал не явился. Начинало темнеть, и вместе со сгущением темноты иссякало терпение Диогена. Наконец он взял фонарь и пошел по улицам Афин - разыскивать Бахвала. Идет он, идет, а навстречу ему попадается афи́нянин, но вовсе не Бахвал.
- Приветствую тебя, Диоген, - сказал афи́нянин. - Я иду на веселую пирушку, не хочешь ли ты присоединиться ко мне? Уверен, всем на пирушке будет очень интересно послушать твои речи.
- Нет, для таких дел приглашайте этого зазнайку Платона. Это он любит пировать, а я сторонюсь всяких удовольствий, - презрительно-гордо сказал Диоген, который всегда был рад сказать какую-нибудь гадость про Платона и подчеркнуть аскетизм своей жизни. Тогда собеседник Диогена спросил:
- А куда это ты путь держишь на ночь глядя?
- Да так, ищу одного человека, - проворчал Диоген.
- И?
- Ну и не нахожу, - отрезал Диоген и пошел дальше; собеседник же его какое-то время стоял как вкопанный, а затем со всех ног побежал на пирушку и рассказал, что встретил на улице Диогена с фонарем, и Диоген сказал ему, что он ищет человека, но не может найти. И все подивились мудрости Диогеновой и целую ночь пили за его здоровье. Диоген же в это время, так и не найдя Бахвала, коротал ночь в старой бочке, кроя на все лады расплодившуюся в бочке живность и не держащих свои обещания афи́нян.
На этом история о бочке заканчивается, и начинается:
Из жизни Диогена история слишком известная, но совсем, как оказывается, не известная:
Однажды Диоген шел по дороге в город, а надо сказать, что стояла страшная жара, и нигде не было спасительной тени, так что Диоген шел и поминутно вытирал пот со лба, тоскливо смотря на раскаленный огненный шар, называемый Солнцем. Вдруг из города высыпала целая толпа всадников и остановилась как раз недалеко от Диогена. Всадники и их кони были такими статными, что давали тень не хуже небольшой рощи, в этой-то тени и спрятался Диоген, воздавая хвалу богам и этим всадникам. А были это Александр Македонский и его приближенные, и заняты они были тем, что обсуждали грядущие великие походы, должные изменить облик мира. Погрузившись в сладкие мечты и видя себя не менее как Ахиллом, Александр излагал изумленным слушателям свои грандиозные проекты. «Наконец, мы завоюем Индию и отправимся в страны столь сказочные, что о них пока еще нет и понятия», - сказал Александр и, еле-еле очнувшись от грез, прибавил: «Ладно, хватит мечтать. Скачем вперед!» Но только они собрались сдвинуться с места, как властный окрик остановил их: «Стойте, несчастные! Не двигайтесь! Вы так хорошо загораживаете мне солнце!» Александр, в недоумении оглянувшись в поисках источника дерзкой речи, заметил какого-то человека в лохмотьях и повелел наказать наглеца. Узнав же, что это не кто иной, как Диоген, он рассмеялся: «Каков, а! Использовать меня, Александра, владыку мира, как дерево, дающее тень. Каков! Если бы я не был Александром, я бы хотел быть Диогеном!» С этими словами группа всадников понеслась по дороге, Диоген же, оставшись без тени, вновь поплелся в город. По дороге он придумал рассказ обо всем произошедшем, несколько изменив факты. Рассказ этот – о том, как всемогущий Александр загородил солнце ни в чем не нуждающемуся философу, мы все знаем, а факты, лежащие в его основе, узнали только что.
Но это еще не все истории из жизни Диогена, у меня припасена еще одна:
История третья, или Диоген-спортсмен
Однажды Диоген пришел на стадион, посмотреть на Олимпийские игры – и пока все зрители дивились ловкости атлетов, он дивился тупости зрителей. А в это время как раз шли соревнования по бегу, и выиграл их некто Астилос, коего вся толпа приветствовала чуть ли не как бога. «Безумцы, - воскликнул Диоген. – Этот Астилос – он, что, стал умнее от того, что обогнал других? Или добрее? Или храбрее? За что вы так хвалите его?» – «Он не стал ни умнее, ни добрее, конечно, - возразили смущенные эллины, - но он доказал, что быстрее всех». – «Быстрее всех людей, хотите вы сказать, - проскрипел Диоген, - но ведь не быстрее зайцев и оленей. Однако ж оленей и зайцев вы так не приветствуете и не вручаете им кубки. Да оно и понятно – это ведь самые трусливые звери, и быстрый бег – явный признак трусости, а главное его назначение - улепётывать от опасности». Тут уж эллины смутились совершенно, и один из них воскликнул: «Если кубок за быстроту бега завоевал Астилос, то кубок за глубину мысли мы должны вручить Диогену!» Все шумно одобрили эту идею, но Диоген, услышав, что ему хотят вручить какую-то награду, побежал прочь от толпы, да так проворно, что его никак не могли догнать. «Слушайте! - воскликнул эллин, разглядевший мудрость Диогена. - Пожалуй, Диоген заработал оба кубка: и за глубину мышления, и за быстроту ног!». И снова все эллины шумно согласились с ним, и снова понеслись они за Диогеном, но догнать его так и не смогли – уж больно проворно он улепётывал от них. Так, заработавший два кубка за день Диоген, избежал получения и одного, чем был очень доволен. А если кто упрекнет Диогена в трусости, раз он так ловко убежал от грозящей ему опасности, то мы скажем, что боязнь толпы – это вовсе не трусость, но мудрость. А если кто скажет, что и в спорте есть своя красота и смысл, то мы не станем с ним спорить. Не во всем ведь бывал прав и Диоген.
На этой спорной мысли истории о ходившем в лохмотьях и живущем в бочке Диогене заканчиваются, и начинаются истории о живущем в дворцах щеголе – некоем Аристотеле.
Аристотель
История первая. Аристотель отучает Александра воевать
Как почти всем известно, великий древнегреческий философ Аристотель был наставником великого же полководца Александра Македонского, но почти никому не известно, что Аристотель вовсе не хотел, чтобы Александр стал полководцем и завоевателем. Аристотель мечтал, чтобы Александр стал просвещенным монархом, покровителем наук и искусств, и чтобы он понял: идеальное государство не должно быть ни слишком маленьким, ни слишком большим; большие завоевания, следовательно, есть нечто ненужное. Такие были мечты у Аристотеля, но как добиться их реализации? Аристотель был чрезвычайно проницательным воспитателем, и скоро он заметил, что маленький Александр везде выказывает дух противоречия. Чем его заставляют заниматься, тем он не занимается, а от чего его всячески отваживают, на том он настаивает с недетским упорством. Заметив это, Аристотель усмехнулся и подумал: «Вот тут-то я тебя и поймаю, несмышленыш ты мой. Я буду всячески восхвалять военные доблести и заставлять тебя читать «Илиаду» - до тех пор, пока ты не возненавидишь всё, что связано с войной». И приступил Аристотель к выполнению своего хитроумного плана, но план полностью провалился. Чем больше Аристотель побуждал Александра к свершению военных подвигов, требуя завоевания аж всего мира, тем ярче разгорались глаза у Александра; чем настоятельнее он заставлял Александра читать «Илиаду», тем более любимой для мальчика, а потом юноши становилась эта книга. Наконец Аристотель понял свою ошибку, но было уже поздно, и мы получили именно того Александра, которого получили, а могли ли мы получить какого-нибудь другого, менее воинственного Александра, судить не мне, хотя я и уверен, что – нет, не могли бы. И Аристотель, следовательно, ни в чем не виноват. Я же приступаю к новому рассказу:
История вторая. Аристотель обучает Александра физике
Александр Македонский был довольно способным учеником и внимательно слушал своего учителя – великого философа Аристотеля. Аристотель же обучал его всему: и политике, и логике, и этике, и физике. Особенно Александр любил слушать лекции по физике – в отличие от политики, он мало что в ней не понимал, но слова о сингулярности, черных дырах и прочих загадках природы сладко тревожили его. Однажды Александр спросил у Аристотеля: рассказывает ли он обо всех этих чудесах только ему или и другим тоже? Аристотель сказал, что он еще только готовит к выпуску свое новое сочинение по физике, что старое сочинение безнадежно устарело, а теперь он поведает всем о своих последних наблюдениях, в частности о расширяющейся, как он заметил, Вселенной. Александр нахмурился и сказал: «Что же это, и другие, значит, будут знать то же, что и я? А чем я тогда отличаюсь от прочих?». И он запретил Аристотелю выпускать сочинение о расширяющейся Вселенной, а через какое-то время у него случилась размолвка со своим учителем, и Александр, обозлившись, приказал уничтожить это сочинение, - и в итоге до нас дошла только старая Аристотелева «Физика». Аристотель же в отместку изготовил яд и отравил Александра, да и давно пора было. А Вселенная тем временем продолжала расширяться и расширяться, хотя узнали об этом лишь спустя более чем 2000 лет, но ведь Вселенная расширяется независимо от того, знают об этом люди или нет. Или нет?
P.S. Хоть эта история и недостоверна, но основание у нее имеется (как и у всех рассказываемых тут историй). Читаем известное письмо Александра к Аристотелю:
«Александр Аристотелю желает благополучия! Ты поступил неправильно, обнародовав учения, предназначенные только для устного преподавания. Чем же будем мы отличаться от остальных людей, если те самые учения, на которых мы были воспитаны, сделаются общим достоянием? Я хотел бы превосходить других не столько могуществом, сколько знаниями о высших предметах. Будь здоров».
Будем же и мы здоровы и продолжим слушать истории из жизни Аристотеля.
История третья. Аристотель - изобретатель силлогизмов
Великий древнегреческий философ Аристотель был отцом логики и придумал силлогизм, то есть цепочку суждений, из которых третье (вывод) с необходимостью следует из двух предыдущих (посылок). Пример силлогизма: Кошки любят молоко. Я люблю кошек. Следовательно, я люблю молоко. Нет, простите, это не силлогизм, это – софизм. Силлогизмом будет следующая цепочка: Кошки любят молоко. Многие люди любят молоко. Следовательно, многие люди – это кошки. Опять неправильно. Плохой я логик, но, в общем, вы и сами знаете, что такое силлогизм. Так вот, придумал эти самые силлогизмы не кто иной, как Аристотель, а его любимым силлогизмом был следующий: Тот, кто правильно пользуется логикой, никогда не ошибается. Я, Аристотель, правильно пользуюсь логикой. Следовательно, Аристотель никогда не ошибается.
Далее, Аристотель был не только великим философом, но и великим собирателем книг и, можно сказать, составителем первой в истории научной библиотеки. Он собрал труды всех известных философов, и его любимым делом было насмехаться над ними, указывая на их ошибки и противопоставляя этим ошибкам истинный, то есть его, Аристотеля, взгляд. «Как интересно выходит, - думал Аристотель. - Все жившие до меня мыслители заблуждались, и только я один всё время прав». Но вдруг он представил себе живущего после него великого мыслителя и подумал: а не будут ли для этого будущего мыслителя труды «Аристотеля из прошлого» точно такими же трудами «прошлого заблуждающегося мыслителя». Аристотель даже составил такой силлогизм: «Все мыслители прошлого в чем-то заблуждались. Для будущего мыслителя я буду мыслителем из прошлого. Следовательно, и я в чем-то заблуждаюсь». Этот силлогизм чрезвычайно смутил Аристотеля, всегда считавшего себя безупречным мыслителем. А в настоящий момент он как раз занимался рассмотрением некоторых физических вопросов, в частности, он читал Эмпедокла и насмехался над его мнением, что, дескать, свет движется. «Ну, - подумал Аристотель, - если я в чем и не прав, то уж здесь всякий будущий мыслитель согласится со мной: свет не движется, это очевидно». Эта мысль вполне успокоила Аристотеля, хотя в это самое время от дальних звезд к Земле летел свет – со скоростью света.
P.S. Позиция Аристотеля по поводу движения света: «Потому и неправы ни Эмпедокл, ни всякий другой, кто утверждал, что свет движется и иногда оказывается между землей и тем, что ее окружает, но что это движение нами не воспринимается; на самом же деле это мнение идет вразрез с очевидностью доводов и наблюдаемыми явлениями. Ибо на малом расстоянии это движение еще могло бы остаться незамеченным, но, чтобы оно оставалось незамеченным от востока до запада, — это уж слишком». (Аристотель. «О душе»)
На этом и третья история подходит к концу, и мы слушаем:
Из жизни Аристотеля, Властелина колец, история четвертая (неудавшаяся и последняя)
Аристотель чрезвычайно удивлял своих древних современников не только своими познаниями, но и тем, что чересчур много внимания уделял своей внешности, что не подобает философу. «Да он чуть ли не ногти свои полирует», - возмущались древние современники. «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», - всегда парировал Аристотель… Хотя нет, это, кажется, кто-то другой говорил. Кто-то более отечественный, хотя и не менее знаменитый. Придется рассказывать историю заново.
Так вот, Аристотель чрезвычайно удивлял своих древних современников не только своими познаниями, но и тем, что чересчур много внимания уделял своей внешности, что не подобает философу. Он даже не брезговал носить драгоценности, и пальцы его рук украшали ровно десять колец – по одному на каждый палец. Девять колец были с драгоценными камнями, а десятое – более простое, без камней, но и самое красивое, из чистейшего золота. Один завистник Аристотеля как-то выкрал именно это золотое колечко и бросил его в огонь, и вдруг он видит, что на кольце проступают некие письмена. Достав кольцо из огня, он прочитал: «Девять – смертным, чей выверен срок и удел, и Одно – Властелину на черном престоле…». Нет, это, кажется, тоже из какой-то совсем другой истории. Не клеится у меня что-то с четвертой историей об Аристотеле. Хватит и трех.
P.S. О внешнем виде и манерах Аристотеля читаем:
«Считают, что поводом к вражде Платона и Аристотеля послужило следующее: Платон не одобрял свойственной Аристотелю манеры себя держать и одеваться. Ведь Аристотель слишком много значения придавал одежде и обуви, стриг в отличие от Платона волосы и любил покрасоваться своими многочисленными кольцами. В лице его было что-то надменное, а многословие в свою очередь изобличало суетность нрава. Не приходится говорить, что эти качества несвойственны истинному философу». (Элиан. «Пестрые рассказы»)
И еще одна цитата:
«Аристотель, самый преданный из учеников Платона, был шепеляв в разговоре, ноги имел худые, а глаза маленькие, но был приметен одеждою, перстнями и прической». (Диоген Лаэртский. «Жизнь, учения и изречения знаменитых философов»)
На этом истории из жизни Аристотеля заканчиваются, и мы перемещаемся из античной Греции в не менее античный Рим и слушаем:
Марк Аврелий и Сенека
Из жизни Марка Аврелия история первая - гастрономическая:
Лучший из римских философов и не самый худший из римских императоров - Марк Аврелий - имел очень деликатный желудок и почти ничего не ел, разве что одни огурцы. Но вот незадача, ему буквально через раз подсовывали огурцы горькие, так что он всё время внутренне досадовал, однако не подавал вида, так как это противоречило бы его стоической философии, предписывающей оставаться всегда невозмутимым. Марк Аврелий даже сделал такую запись: «Огурец горький - брось, и всё. Не приговаривай: и зачем это только явилось такое на свет?». Но вдруг так случилось, что ему подали горькие огурцы десять раз подряд. Девять горьких огурцов подряд Марк Аврелий стерпел стоически, но попробовав десятый, возопил: «Опять горький! И зачем это только такое явилось на свет! И почему я, император, не могу добиться не горьких огурцов. Кажется, не многого я прошу – так и этого не получаю!» В общем, минут десять Марк Аврелий бушевал и сетовал на свою судьбу и даже пригрозил обратить в рабство поставщиков огурцов во дворец. Но, скоро обессилев (а он, напомню, был весьма хрупкого здоровья), Марк Аврелий устыдился своего поведения, попросил у всех окружающих прощения и велел принести свою запись об огурцах. Он хотел порвать ее – не потому, что считал ее ложной, но потому, что дискредитировал ее своим теперешним поведением. Но, перечитав запись еще раз («Огурец горький - брось, и всё. Не приговаривай: и зачем это только явилось такое на свет?»), он передумал рвать ее. Вместо этого он повелел на следующий день подать себе особенно горький огурец, что и было сделано. Тогда Марк Аврелий преспокойно съел его и, таким образом восстановив свое стоическое реноме, приказал исключить огурцы из своего меню, дабы уже не подвергать испытанию свой стоицизм. Как он после этого поддерживал свои слабые силы, неизвестно. Вот так вот сложно живется римским императорам, если они при этом имеют неосторожность быть философами.
История вторая. Верный Верус
В первой истории о Марке Аврелии говорилось, что он хотел уничтожить свою запись об огурцах, но передумал. Следует, однако, сказать, что Марк Аврелий и вообще-то периодически, а именно раз в месяц, выражал желание уничтожить все свои записи, и его верному рабу по имени Верус каждый раз стоило большого труда отговорить императора-философа сделать это.
- Пойми, верный Верус, - говорил Марк Аврелий. – Всё это прах, и в прах обратится.
– Если обратится, то обратится, а сами обращать в прах мы ваши ценные мысли не будем, - отвечал императору Верус.
- Так уж и ценные, - смеялся Марк Аврелий. – Может, ты еще думаешь, что меня будут читать через тысячу, а то и через две тысячи лет?
- Обязательно будут, - уверенно отвечал Верус.
- Не будут, - не менее уверенно возражал Марк Аврелий, а потом добавлял: - А если даже и будут – какая разница?
- А такая разница, что, значит, эти мысли стоили того, чтобы их сохранить. Потомки за Ваши мысли Спасибо Вам скажут, да и мне заодно, раз я их сохранил.
- Ладно, тебя не переспорить, но всё равно когда-нибудь я уничтожу все эти записи, и ты не сможешь мне помешать.
На этом диалог императора и верного раба заканчивался, чтобы почти в точности повториться через месяц. Но однажды, когда Марк Аврелий в очередной раз потребовал принести свои записи, чтобы бросить их в огонь, верный Верус взял… да и принес записи.
- Что ты сделал? – растерянно спросил Марк Аврелий.
- Как что? – лукаво ответил Верус. – Принес ваши записи, вы ведь просили.
- Верно, просил, - пробормотал император и нехотя добавил: - Так чего же ты ждешь – бросай их в огонь.
Верус покорно бросил свитки в огонь.
- Что ты сделал, негодный? – вскричал Марк Аврелий, не на шутку взволновавшись.
- Как что? – лукаво ответил Верус. – Бросил ваши записи в огонь, вы же просили.
- Верно, просил, - пробормотал Марк Аврелий, как зачарованный глядя на горящий папирус, на свои погибающие мысли. Он словно чувствовал, как вместе с его мыслями угасает и он сам, и как только догорел последний свиток, Марк Аврелий отошел в мир иной. Его верного раба Веруса чрезвычайно опечалила смерть господина, а вот сожжение его мыслей – нисколько, ведь он заранее переписал их на пергамент – с тем, чтобы сохранить для потомства, – а императору просто хотел преподать урок, да вот беда - урок этот закончился смертью императора. А что касается «Размышлений» Марка Аврелия, то прошло уже почти 2000 лет с момента их написания, а мы всё еще читаем их. Прав все-таки был Верус.
Луций Анней Сенека
История первая. Сенека ограничивает свои потребности
Жизнь знаменитого римского философа Сенеки сложилась таким образом, что он почти никогда почти ни в чем не нуждался. Он родился в богатой семье, а потом, благодаря вращению в высших властных сферах (а Сенека, напомню, был воспитателем, а долгое время и соправителем Нерона), лишь еще умножил свое богатство. Но еще в молодости, во время обучения у стоика Атта́ла и киника Деметрия, наблюдая уроки простой жизни, чуждающейся всякой роскоши, он подумывал о том, чтобы отказаться от своих богатств и самому вести исключительно простую жизнь, сократив свои потребности до минимума. Однако всё, чего он смог добиться – это перестать есть устрицы (ведь устрицы едят не для насыщения, а для разжигания аппетита, то есть для того, чтобы потом съесть еще больше), а также пользоваться духами. Со временем Сенека научился оправдывать свой роскошный образ жизни, говоря, что мудрец не любит богатство, но предпочитает его, а если богатство у него отнимут, то он преспокойно проживет и в бедности. Такого рода рассуждения стали второй натурой Сенеки. Зайдет он в свой огромный дом и думает: «На что мне такой огромный дом? Я бы мог преспокойно прожить и в маленькой хижине». И продолжает жить в огромном доме. Начнет есть с серебряной посуды и думает: «Мне всё равно – серебряная посуда или глиняная». И продолжает есть с серебра. Поедет в свои загородные именья с виноградниками и думает: «Зачем мне столько винограда? – я и вина-то не пью. Нет, не нужны мне виноградники». И продолжает выращивать новые. Видит, как ему прислуживают десятки рабов и думает: «И зачем людям нужны рабы? Вовсе не нужны; каждый человек сам может и должен обслуживать себя, не обращая в рабов ближних, ведь рабство отвратительно». Так думает Сенека и… И, разумеется, продолжает пользоваться услугами десятков и чуть не сотен рабов. Но проще всего Сенеке было обходиться без денег. Они были настолько не нужны ему, что в какой-то момент у него скопилось аж 300 миллионов сестерциев. «Зачем мне эти 300 миллионов? – нередко думал Сенека. – Вполне хватило бы и одного. Да и один миллион мне не нужен, мне бы вполне хватило и одной тысячи. Да что там тысячи, я готов хоть сейчас облачиться в лохмотья и выйти на улицу, не имея ничего, кроме своего доброго нрава». Так думал Сенека и, облачившись в дорогущую белоснежную туни́ку, шел на роскошный обед, где, переборов себя, вновь и вновь отказывался от устриц, демонстрируя триумф философии над обжорством. Поучимся же у Сенеки последовательности в рассуждениях и умеренности в потребностях.
История вторая. Сенека решает умереть
Хотя Сенека, как уже было сказано, никогда ни в чем не нуждался, но при этом он отличался странной склонностью - ему всё время хотелось умереть. Уже в молодости, сильно заболев, он во время своих мучений нередко думал, что лучше всего было бы уже умереть, но не умер, что на время охладило его танатический пыл. Но и дальше его склонность к принятию смерти лишь укреплялась, а занятия философией подвели под нее подходящую интеллектуальную базу, так что смерть стала излюбленной темой рассуждений Сенеки. О чем бы он ни думал, он всё время думал о смерти и о том, что смерть - вовсе не зло, но что уйти из жизни, пожалуй, даже предпочтительнее, чем жить. Правда, та же философия отвращала его от такого взгляда, подсказывая, что стремление к смерти так же неправильно, как чрезмерная привязанность к жизни, и что мудрец не только не боится смерти, но и терпеливо сносит жизнь, и что надо только жить правильно, по-философски, а тогда и страха смерти не будет. Однако на практике сносить жизнь Сенеке было очень тяжело, и мысль о смерти, как об отдохновении от тягот и нелепиц жизни, грела его намного сильнее, чем мысль о необходимости терпеливо переносить жизнь. Настигнут ли Сенеку несчастья, и он думает: «Эх, хорошо бы прямо сейчас умереть, избавившись от невзгод». Погрязнет ли Сенека в суете общественных дел и думает: «Эх, хорошо бы сейчас умереть, чтобы только не видеть всю эту бесконечную суету». Выпадет ли на его долю редкая удача, и он думает: «Фортуна только искушает нас, и главной «наградой» за успех является зависть; к тому же за всяким успехом следует неудача, которая лишь еще больнее жалит нас – нет, лучше бы уж умереть, чтобы не подвергаться искушениям». Наконец, когда Сенеке удавалось прожить какой-то отрезок времени вполне достойно, с миром в душе и светлой головой, то он сокрушался особенно сильно: «Эх, как хорошо было бы теперь умереть – каким безупречным был бы путь моей жизни, и возможно, что моя смерть сделала бы меня столь же совершенным философом, каким она сделала Сократа». Да и в любой момент жизни Сенека не забывал, что с часа нашего рождения мы идем к смерти – так зачем слишком медлить на этом пути? Так думал Сенека и… продолжал жить, ведь, Сенека, напомню, был на редкость последовательным философом. И жил он достаточно долго, почти до семидесяти лет, пока однажды, попав в немилость к Нерону, не получил повеления немедленно уйти из жизни. «Ну наконец-то!» – воскликнул Сенека и достал давно заготовленный острый клинок для вскрытия вен. Но когда дело дошло до самого дела, Сенека вдруг с грустью подумал: «Эх, а хорошо было бы еще пожить!». Но приказа Нерона нельзя было ослушаться, и он вскрыл себе вены на руках, но жизнь, вняв призыву Сенеки, не оставила его. Тогда Сенека вскрыл себе вены и на ногах, – но жизнь и тогда не оставила его. Тогда Сенека принял яд, но, о чудо, и тут он остался жив. Тогда Сенека вспомнил, что яд может не действовать, если тело слишком холодное, и приказал наполнить горячую ванну – рабы, с ужасом наблюдавшие за последними действиями хозяина, послушно наполнили ванну – Сенека погрузился в нее, и только после этого умер – измученный и страшный на вид. Так что у этой истории совсем невеселый конец. Впрочем, как и у любой истории жизни.
А что за урок хотела преподать жизнь Сенеке, а точнее всем нам? – Да, неплохо было бы в этом разобраться… Может, именно тот, что конец всегда трагичен? Спокойно-умиротворенно вкушающий цикуту Сократ – это придумка Платона, а мучающийся в кровавой ванне Сенека – это реальность. «Смерть не бывает красивой», - подсказывает нам жизнь. И никакой стоицизм не помогает встретить ее с распростертыми объятиями.
P.S. Хотя обе истории о Сенеке выставляют его не в самом благоприятном свете, но мне бы меньше всего хотелось бросить тень на великого римского философа. Я скажу так: удивительно, как человек, живший в Риме периода классического разврата, да еще и вращавшийся в самых высших сферах при таких «милых» императорах как Калигула, Клавдий и Нерон (с сопутствующими им Мессалинами и Агриппинами) – так вот, просто поразительно, как при таких обстоятельствах можно было сохранить истинно философский склад ума. Сенека сохранил. Ну а в том, что в такой неблагоприятной для философии среде в жизни философа неизбежно возникают некоторые противоречия – в этом как раз нет ничего удивительного, это закономерно. И здесь, пожалуй, снова следует восхититься греческой культурой – ведь именно ее влиянию и следует приписать живучесть философии как важнейшего дела в жизни и в культуре римской. Греческая цивилизация – идеальная цивилизация для философии. Этот идеал оказался столь прочен, что и Рим хотя бы отчасти и нехотя, но приобщился к нему.
Рене Декарт
История первая. Злоключения черепа Декарта во сне и наяву
Известно, что знаменитый французский математик и философ Рене Декарт очень любил поспать. Причем он любил поспать еще тогда, когда не был ни знаменитым, ни даже философом, а просто был учеником иезуитской школы. Он так любил поспать, что даже ходил лишь на послеобеденные занятия, что, как это ни странно, не вызывало возражений у школьного начальства. И вот, в одно прекрасное утро, когда, проснувшись, Рене сначала пребывал в срединном между сном и явью мечтательно-задумчивом состоянии, а затем снова задремал, ему приснился очень странный сон. Видит он, что стал знаменитым математиком и философом, и все почтительно склоняют перед ним голову, признавая его огромные интеллектуальные заслуги. Это была такая приятная часть сна, что Рене лежал, блаженно улыбаясь, но вскоре улыбка стерлась с его лица, так как во сне он зачем-то решил поехать в холодную Россию, где тут же заболел воспалением легких и умер. Более того, варвары из России зачем-то отделили его череп от скелета, и череп этот переходил от одного русского к другому, пока некий высокий и нервный господин, которого все называли Петром Великим, не отобрал его череп у какого-то боярина и не поместил его в кунсткамеру. Тут-то Рене и проснулся (в холодном поту, разумеется) и поклялся себе, что обязательно станет знаменитым математиком и философом, но никогда не поедет в Россию. Слово свое он сдержал и, уже будучи знаменитым, в 1649 году поехал вовсе не в Россию, но в Швецию, где быстро заболел воспалением легких и умер, а некий капитан шведской гвардии отделил его череп от скелета и оставил его себе на память, и так череп Декарта и переходил из рук в руки, пока в 1821 году не упокоился в музее природоведения.
P.S. Кстати, история с посмертными злоключениями черепа Декарта вполне достоверна, а вот что касается его сна о России – это, конечно, фантазия. Хотя поспать Декарт действительно очень любил – это, опять-таки, исторический факт. А мы тем временем переходим к…
История вторая. Философ и дуэлянты
Знаменитый французский математик и философ Рене Декарт очень не любил, когда его отрывали от ученых занятий. Какое бы высокопоставленное лицо ни приходило к нему, он, наподобие совы из «Винни-Пуха», кричал: «Убирайтесь, я предаюсь размышлениям!» Но однажды к нему пожаловал сам король Людовик XIII, и, скрепя сердце, Декарт выслушал его. Оказывается, в последнее время Францию накрыла волна дуэлей из-за мест в театрах. Буквально сражения разгораются, и один дворянин кричит, что это его место, а другой буквально орет, что место его. Слово за слово, шпаги из ножен, и минус один подданный. «Ну а я-то что могу с этим поделать?» - удивился Рене Декарт. «Да уж придумайте что-нибудь, раз вы такой большой выдумщик», - взмолился король. Декарт хотел было выгнать непрошенного просителя, но вспомнил, что перед ним все-таки король и, секунд на тридцать задумавшись, сказал: «А вы пронумеруйте ряды и кресла в каждом ряду, и тогда каждому месту будет соответствовать только один посетитель театра». Король хлопнул себя по лбу, рассмеялся и, воскликнув: «Как это я сам не додумался!» - пошел домой, то есть во дворец, ведь короли живут, то есть жили (да и до сих пор живут) во дворцах. История, однако, на этом не кончается. Система нумерации Декарта оказалась чрезвычайно эффективной, но вовсе не удовлетворила дворян. Дело в том, что им куда больше по душе было ссориться из-за кресел, а вовсе не смотреть скучные театральные представления. Один особенно запальчивый дворянин даже собирался подкараулить Декарта и вызвать его на дуэль, но, по дороге к его дому, забрел в книжную лавку, где ему предложили купить трактат «О фехтовании». Дворянин взял трактат в руки, убедился, что он написан величайшим знатоком фехтования и, к своему ужасу, увидел, что автор трактата не кто иной, как Рене Декарт. «Нет, с этим субъектом лучше не связываться», - решил он и пошел домой, то есть, если и не во дворец, то в какой-нибудь весьма роскошный особняк. А Рене, ничего не зная о грозящей ему и миновавшей его опасности, продолжал предаваться размышлениям в своем скромном жилище.
На этом вторая история из жизни Декарта заканчивается, и мы плавно переходим к:
История третья. Cogito ergo sum
Будущий великий французский математик и философ Рене Декарт, учась в школе, очень прилежно изучал латынь, понимая, что без знания латыни в научном мире ему делать нечего. Особенно ему запомнились первые уроки, когда учитель разъяснял им значения слов. «Cogito, - говорил учитель, - означает мыслить. Ergo означает следовательно. Sum означает существовать. Запомнили?». Рене не просто запомнил, но три этих слова как-то незаметно сложились у него в одну бессмысленную, но забавную фразу - «Cogito ergo sum», каковую он и напевал себе под нос круглые сутки, так она ему понравилась. Он был так увлечен этим напеванием, что другие дети стали смеяться над ним, называя его не иначе как когитоэргосумом. Рене не обижался и продолжал напевать, но, как все детские увлечения, это увлечение прошло, и он совсем забыл об этом несущественном происшествии, и лишь через много-много лет, предаваясь серьезнейшим размышлениям о началах достоверного знания, он вдруг как-то автоматически припомнил детскую бессмысленную песенку. Так родился один из знаменитейших философских афоризмов всех времен: «Cogito ergo sum» - «Мыслю, следовательно, существую».
Фрэнсис Бэкон
История первая. Портрет Фрэнсиса Бэкона (Оскару Уайльду посвящается)
Английский естествоиспытатель, философ и политический деятель Фрэнсис Бэкон был очень противоречивой личностью. Огромный ум сочетался у него с непомерным же честолюбием, а жажда власти и богатства не уступала жажде знаний. Этот контраст поражал многих, поразил он и друга Фрэнсиса, одного художника, который очень хотел написать его портрет. Бэкон же почему-то не хотел, чтобы его писали, он как будто опасался, что в портрете выступят и будут выставлены на всеобщее обозрение некоторые не лучшие черты его характера. Но наконец он согласился, и портрет был написан и получился мастерским, так что Бэкон был очень доволен.
А в это время как раз начался процесс над графом Эссексом, многолетним другом и благодетелем Фрэнсиса, процесс, который поставил Бэкона в очень щекотливое положение. Он, как мог, заступался перед королевой за графа, но быстро стало ясно, что исход процесса предрешен и Эссекс будет казнен. Бэкону же дали ясно понять, что если он в своей речи на суде не поддержит казнь, то тем самым казнит свою политическую карьеру. Бэкон и так не мог похвастаться прочным общественным положением, что всегда мучило его, а тут еще проси за опального друга. Нет, подумал Фрэнсис, что такое эфемерная дружба по сравнению с вполне реальными убытками, которые он понесет? И он произнес удивительно красноречивую речь в суде, сравнив Эссекса со всеми известными истории злодеями и заговорщиками. В итоге Эссекс был казнен, Бэкон помилован. Придя домой, довольно посвистывая, Бэкон налил себе бокал красного вина и стал с удовольствием размышлять о своих перспективах, но тут его взгляд случайно упал на портрет, который висел на самом видном месте. Но кто это? Разве этот хищный зверь, у которого клыки вместо зубов, а с этих клыков капает кровь – разве это он – Бэкон? Но это действительно был он, почти неузнаваемо преображенный, а точнее, обезображенный, но несомненно он. И Бэкон понял, что портрет показывает его истинное лицо, и это лицо ему не скрыть от мира. Хотя почему не скрыть? Именно что надо скрыть. И он убрал портрет в потайное место, где бы даже слуги ни в коем случае не могли отыскать его подлинную сущность.
Сам Бэкон, однако, даже и спрятав свою сущность от других, не обрел покоя. Все-таки он был философом, а не может же быть философ совсем уж дрянным человеком. И вот, во искупление своих грехов, он занялся самой бурной научной работой, так что целые сутки напролет ставил какие-то странные опыты, сбивавшие с толку всех его великосветских знакомых. Однажды его опыты привели его в потайное место, где он прятал портрет, а он и забыл об этом и случайно вновь взглянул на странное творение художника. И что же он увидел? С портрета на него смотрело одухотворенное лицо искателя Истины, и не было на нем ни следа хищной кровожадности. «Спасибо, Господи, что простил мне прегрешения мои», - возликовал Фрэнсис и вновь повесил портрет на самое видное место.
С тех пор так и повелось: займется Бэкон политической деятельностью, нагрешит пропасть, подпишет смертный приговор или получит огромную взятку, приходит домой, видит, что с портрета на него смотрит кровожадный убийца - и бежит прятать портрет в потайное место, пока никто не заметил перемены. Тут же он бросается заниматься наукой и занимается ею до тех пор, пока его чело на портрете не очистится и даже не просветлится. И вот он уже вешает портрет на всеобщее обозрение: полюбуйтесь на меня! Но честолюбие не дремлет, и он уже снова в погоне за почестями идет по трупам, а вместе с этим портит и свой портрет. Так продолжалось довольно долго, до тех пор, пока Бэкона не уличили во взятках и не лишили всех постов, навсегда запретив заниматься общественной деятельностью. Тут бы, казалось, Фрэнсису и просветлеть уже навсегда, посвятив себя исключительно науке, но вместо этого он заскучал. Он не мог жить без политической борьбы, без ощущения власти. Одной науки ему было мало. И вот он сидит, скучает, проходят годы, жизнь клонится к закату и вдруг Бэкон вспоминает о портрете, который всё последнее время прятался в потайном месте. «Каков-то я там сейчас?» - подумал он и пошел взглянуть на свою сущность. Но что было и глядеть: с портрета на него смотрел такой смертельно усталый, разочарованный и скучающий старик, что Бэкону стало не по себе. «Неужели таким вот я и останусь для потомков? Нет уж, надо что-то сделать, совершить какое-то последнее великое открытие, которое обессмертит мое имя и отобразит меня на портрете одухотворенным, а не сломленным». И он снова бросился заниматься наукой, но ничего не вышло. Не было у него уже стоящих идей, а насильно их не родишь. «Ну что ж, - подумал Бэкон. – Пусть я уже не могу совершить ничего великого в науке, но зато никто не помешает мне совершить какое-нибудь страшное злодейство. Пусть я останусь для потомков олицетворением злодея, только бы не этим скучным стариком». И он приказал закладывать карету и взял с собой нож, решив убивать всех, кого он встретит по пути. Первой, кого он увидел, выехав в город, была крестьянка, продающая курицу. «Вот с тебя-то я и начну», - со злобной усмешкой подумал Бэкон и выскочил из кареты на лютый холод (дело было зимой, а сам Бэкон был одет очень легко). Крестьянка, однако, с любопытством наблюдая за проезжающей каретой и увидев вылезшего из него странного господина с ополоумевшим видом и ножом в руке, бросилась бежать. Но вряд ли бы она убежала далеко, если бы Бэкон не споткнулся о курицу, брошенную крестьянкой на произвол судьбы. Выругавшись самыми страшными словами, Бэкон решил начать свой день злодейств с убиения курицы и тут же осуществил свое намерение, так что от курицы вскоре осталась лишь тушка. Но тут Бэкон вспомнил о давно задуманном опыте, который должен был доказать благотворное влияние снега на предохранение от гниения органических веществ. Тушка курицы прекрасно подходила для опыта, и он тут же начал обкладывать ее снегом. Провозившись с ней минут пятнадцать, Бэкон вдруг понял, что и сам уже весь покрыт снегом и вообще смертельно замерз; занявшись любимой наукой, он совершенно забыл обо всем на свете – о том, что он легко одет, а холод просто злодейский. И он решил срочно ехать домой, но было уже поздно и, сев в карету, он почувствовал себя совсем больным. Впрочем, он оставался в сознании вплоть до того момента, как приехал домой и взглянул на портрет. С портрета на него глядело лицо, отчасти искаженное злобой, но одновременно это было и благородное лицо человека науки. «Таков я и есть», - сказал Бэкон с улыбкой. «Таков я и был», - поправил он себя не без грусти - и умер.
Но, хотя в этой истории он и умер, в другой истории он всё еще жив, и мы слушаем:
История вторая. Индуктивный метод Фрэнсиса Бэкона (Артуру Конан Дойлю посвящается)
Лондон. 1620 год. Рассказ лорда Генри Уотсона
Ведя довольно рассеянный и очень расточительный образ жизни, я расстроил свои финансовые дела, так что проживание в роскошных лондонских апартаментах стало мне не по карману. Тогда, как это ни унизительно, я стал читать объявления о сдаче внаем квартир подешевле (какое вульгарное слово!) и натолкнулся на объявление от некоего Фрэнсиса Бэкона, который жаловался на дороговизну проживания на такой-то квартире и предлагал разделить расходы пополам с каким-нибудь образованным джентльменом. Что ж, я джентльмен вполне образованный и потому поехал осматривать предлагаемое жилище. Меня всё устроило, сам Бэкон показался мне самым что ни на есть человеком из общества, так что я согласился и вскоре уже переехал на новую квартиру.
Мой сосед довольно быстро поставил меня в тупик своим поведением. Да, он определенно был очень умен и манеры у него были самые отменные, но… Но иногда он занимался какими-то очень странными делами, ставил какие-то, как он их называл, опыты (что еще за опыты?), заявлялся домой в грязной одежде и вообще напоминал какого-то бедолагу ученого, а не утонченного джентльмена. Я, однако, не расспрашивал Фрэнсиса о его странном поведении, ведь прайвеси каждого человека священно. Однажды я утомился в сотый раз перечитывать Платона (мой любимый философ) и спросил у Бэкона – нет ли у него что почитать. Бэкон улыбнулся и сказал, что он мне даст почитать один любопытный трактат, только что из печати, и ему очень интересно, что я ему скажу по прочтении. Что ж, я сел за чтение трактата, каковой очень быстро взбесил меня. Во-первых, в нем всё время поносился Платон и вообще все античные философы, а во-вторых, автор ничтоже сумняшеся заявлял, что… Впрочем, что он заявлял, станет ясно из моего дальнейшего диалога с Фрэнсисом. А я дождался времени, когда мы оказались вместе в гостиной, и тут же сказал ему:
- Я прочитал этот трактат. Удивительная галиматья.
- Вот как, - с улыбкой ответил Бэкон.
- Конечно. Автор упрекает всех предшествующих философов в бесплодных мечтаниях, а сам при этом говорит, что науку вскоре смогут двигать вперед и самые посредственные умы. Может быть, и я смогу наукой заняться? – со смехом воскликнул я, а эта мысль более всего меня забавляла.
- Сможете, - вдруг серьезно ответил мне Бэкон. – А трактат написал я.
- Вы? – удивлению моему не было предела.
- Да, я, - ответил Бэкон. – Я действительно придумал метод, который в будущем позволит успешно заниматься наукой даже и самым посредственным умам. Всё, что будет требоваться – это внимание к частностям и мелочам, а это, хотя и требует некоторых способностей, но такого рода способности есть почти у всех.
- И у меня? – всё еще насмешливо спросил я.
- И у вас, - ответил Бэкон. – Скажите-ка мне, сколько у нас слуг?
- Трое, нет, четверо. Очень мало, но на большее количество слуг у нас сейчас нет средств.
- Так трое или четверо?
- Трое, кажется… А это важно? Это ведь такая мелочь.
- Да, это мелочь, но нет ничего важнее мелочей! - вдруг резко воодушевился мой приятель. – Именно на внимании к мелочам и построен мой метод индукции. От любой совокупности правильно рассмотренных мелких частностей можно перейти к аксиомам (бесспорным суждениям), от этих суждений мы можем перейти к новым частностям, а от них – к новым суждениям, уже более общим – и так, шаг за шагом (от частных фактов к общим суждениям, от суждений к новым фактам, а от новых фактов к новым, более общим суждениям), мы сможем наконец прийти к общим суждениям достаточно высокого порядка, которые будут совершенно неопровержимы.
- Но ведь это очень скучно, - возразил я.
- Другого пути нет. Конечно, это не то, когда какой-нибудь там Платон сразу воспаряет к идеям, которых никто и не видел никогда, - это Фрэнсис меня нарочно позлил, зная мою любовь к Платону. – Но все общие суждения старинных философов ничего не стоят – именно потому, что они сразу же начинают с них, вместо того, чтобы подниматься к ним за шаг за шагом.
- А что толку-то, - возразил я. – Они воспаряют сразу, но это хотя бы интересно, а вы скучно ползете шаг за шагом, а в итоге-то всё равно одни умствования остаются. Но это-то и прекрасно. Философия, слава Создателю, совершенно бесполезна. Не скажете ведь вы, что от вашего постепенного восхождения к общим суждениям есть какая-то практическая польза?
- Именно практическая польза! - воскликнул Фрэнсис. - Вообще, истина только тогда и имеет смысл, когда из нее можно извлечь пользу. Знание – сила, и эту силу можно и нужно использовать.
- Всё это не более чем красивые слова, которые вы так ругаете.
- Вовсе нет. И я докажу вам, что это вовсе не красивые слова. Прямо сейчас докажу.
- Очень интересно – как это у вас получится, - усмехнулся я.
- Это у вас получится, а не у меня.
- У меня! - я снова не смог сдержать смеха.
- Да, у вас, - спокойно парировал Бэкон. - Вот вы сегодня какой-то грустный. Скажите, отчего?
- А, - махнул я рукой. - Это никому не интересно, это мои личные дела.
- В принципе, да, но раз уж мы занялись наукой, извольте подчиниться и ответить на мой вопрос.
- Хорошо. Вы, кажется, знаете ту девушку, Рэйчел ее зовут.
- Знаю. Дама полусвета, но очень, очень мила.
- Да, очень мила со всеми, но не со мной. Я ей вчера подарил роскошный букет цветов, а она в ответ состроила самую кислую гримасу и весь вечер была холодна со мной. А ведь всем известно, что женщины обожают цветы. Черт всех этих женщин разберет….
- А вот мы сейчас их и разберем. Вот вы сказали: «Всем известно, что женщины обожают цветы». Это типичный пример самого общего суждения, которое, надо признать, основывается на наблюдении достаточно большого числа опытных данных, но люди не учитывают, что всякий противоречащий этому суждению пример полностью уничтожает обобщение. Вот вы подарили Рэйчел цветы, они ей не понравились, но вы продолжаете утверждать, что женщины обожают цветы.
- Может, ей не понравились именно эти цветы, и надо было купить другие.
- Да, это возможно, но ведь возможно и то, что есть женщины, которым цветы вовсе не нравятся.
- Разве?
- Вот видите, вы даже не допускаете такой возможности. Вы игнорируете частности, сразу же воспарив к самому общему.
- Пожалуй, - задумался я.
- А теперь припомните, только напрягите весь свой ум и припомните все ваши разговоры с Рэйчел, которые имели место за последний месяц.
- Это сложновато. Я обращаю мало внимания на женскую болтовню. Впрочем, болтают женщины очаровательно, но всегда о пустяках.
- А ради науки все-таки напрягите свой ум. Не говорила ли она что о цветах?
- О цветах, о цветах… - я напряг свой ум до предела. - Что-то такое припоминается. Господи, да ведь недели две назад она и вправду сказала мне, что ей до смерти надоело, когда ей дарят цветы, и что она вообще не разделяет всеобщей женской любви к цветам, и что вместо цветов лучше бы ей подарили… Что же она тут сказала… Чепуху какую-то полнейшую: настолько чепуховую чепуху, что я даже не запомнил.
- А все-таки припомните.
- Что же она попросила… Веер? Нет, веер – это нормальный подарок, а она попросила что-то несусветное. Ах, да, вспомнил – она сказала, что если бы какой мужчина подарил ей книгу, то она любила бы этого мужчину всю свою жизнь. И при этом она так многозначительно на меня посмотрела, вроде как подсказку сделала… Я тогда в ответ просто рассмеялся. Женщина просит ей книгу подарить!
- А она какую-то конкретную книгу просила или книгу вообще? – уточнил у меня Фрэнсис.
- Конкретную. Ей, видите ли, пришло в голову «Дон Кихота» почитать.
- «Дон Кихота»? Что-то я слышал об этом «Дон Кихоте», но это, кажется, роман, а я не читаю романов.
- И правильно делаете. Да, это испанский роман, написал его какой-то Сервантес. Этот «Дон Кихот» наделал так много шума в Испании, что его решили перевести на английский. И совершенно напрасно, по-моему. Там какой-то сумасшедший вообразил себя странствующим рыцарем, и его на протяжении всей книги избивают какие-то трактирщики и пьяные погонщики скота. Многим это почему-то кажется забавным, а по мне так всё это странно, дико и грубо. Эх, куда только катится словесность! Раньше были Гомер и Платон, а теперь какие-то Шекспиры да Сервантесы. Ну да не об этом сейчас речь. А речь о том, что брат Рэйчел купил себе «Дон Кихота», и каждый раз, когда он садится читать эту книгу, то сразу начинает смеяться, да так заразительно, – а когда она просит дать и ей почитать, то он говорит, что это неприличное для женщины чтение и что женщинам подобает читать только Священное Писание, да и Библию лучше бы им читали мужчины, а не они сами (примечание автора: диалог, напомню, происходит в 1620 году, так что нас не должны удивлять подобного рода воззрения). Да, так ее брат и сказал: неприличное для дамы чтение.
- А что вы ей сказали?
- То же самое, я ведь вполне с этим согласен. Женщины не читают книг, не должны читать. Да, я теперь ясно припомнил наш с Рэйчел разговор. И как это у меня всё вылетело из головы?
- Очень просто – из-за невнимания к противоречащим общей картине частностям, - назидательно заметил Бэкон. - А теперь, благодаря вниманию, всё влетело обратно в вашу голову. Эти частности, вроде желания конкретной женщины читать (тогда как, по вашим словам, «Женщины не читают книг»), разрушают вашу картину мира, поэтому вы просто пропустили их мимо ушей. Так что, как видите, общее суждение «Все женщины обожают цветы» - неверно, и покупать цветы Рэйчел не стоило; более того, вы вдвойне оскорбили ее, ведь она вам прямо говорила о своей нелюбви к цветам, а вы почти тут же дарите ей «любимые всеми женщинами цветы». Но Рэйчел – не все женщины, а вполне конкретная женщина, не любящая цветы. Также вы теперь поняли, что и общее суждение «Женщины не читают книг» тоже ложно, так как Рэйчел их читает, но вы, собственно, и сами это признали, уточнив, что «Женщины не должны читать книг», а это именно что подразумевает, что они их читают (или могут хотеть читать), но вам это не нравится. В общем, ваши общие воззрения гласят, что женщины любят цветы и не любят читать, а конкретная, единичная Рэйчел голосит, что она не любит цветы, но любит читать. И, благодаря всем этим теоретическим уточнениям, вы теперь точно знаете, какой именно подарок лучше купить Рэйчел – не цветы, но книгу, а именно столь нелюбимого вами «Дон Кихота». Вот такую практическую пользу можно извлечь из моего индуктивного метода.
- Одну книгу купить – это дороже десяти роскошных букетов обойдется, - проворчал я.
- Но благосклонность Рэйчел еще дороже, - с улыбкой заметил Фрэнсис.
- Пожалуй, - тут я воодушевился и побежал в книжную лавку, где купил требуемую книгу и полетел к Рэйчел, которая пришла в восторг от моего подарка, и я провел чудный вечер. Прав все-таки Бэкон: знание – это сила!
История третья. В поисках тепла
Английский философ и естествоиспытатель Фрэнсис Бэкон с самого детства любил тепло и ненавидел холод. В юношестве он объективировал свои детские любови и ненависти, сформулировав такое положение: «Живое – тепло, а мертвое – холодно». В зрелом же возрасте он пришел к выводу, что такого рода обобщения недопустимы, если они не прошли строгую эмпирическую проверку. «Если я говорю, что живое – тепло, а мертвое холодно, то я должен удостовериться в этом», - провозгласил Бэкон и приступил к удостоверению. С этого момента он трогал всё живое и мертвое, что только попадалось ему под руку, уверяясь, что живое – тепло, а мертвое - холодно. Дело, однако, шло не без проблем. Особенно негодовали дамы, а всякую встреченную им даму он тут же ощупывал с ног до головы, убеждаясь в ее теплоте. Не миновала сей участи и сама королева Елизавета, что стало причиной не совсем понятной историкам холодности королевы ко всячески угождавшему ей Бэкону. Но больше всего от Бэконовских причуд страдали анемичные барышни. У них ведь были очень холодные руки, так что они, по-видимому, опровергали основной тезис Бэкона. Но Бэкон и тут нашел подход: опыт подсказал ему, что любовные утехи весьма способствуют увеличению тепла в теле, так что он не успокаивался, пока всякая встреченная им анемичная барышня не оказывалась с ним в постели, и на ее щеках не проступал румянец. Но, стоило ему разгорячить очередную анемичную барышню, как он тут же записывал в журнал опытов: «И эта теплая» - и бросал бедную девушку, ища новую, побледнее на вид. Некоторые барышни после этого покончили с собой, но Бэкона и это не смущало, и он, осмотрев очередное мертвое тело, записывал в журнал опытов: «А теперь – холодная». В общем, дело, не без проблем, но продвигалось вперед.
И вот Бэкон решил, что он провел достаточное количество опытов и что его юношеский тезис полностью подтвердился. Он написал целый трактат на эту тему и поехал отдавать его издателю. Стоял жуткий холод, но Бэкон ехал в теплой карете, хотя сам при этом был одет довольно легко. А ехал он с приятелем, который относился к опытам Бэкона не то чтобы скептически, но насмешливо. И вот этот приятель вдруг говорит: «Посмотри-ка, вон какая-то старуха курицу продает. Это на такой холодине! Курица уже чуть живая. И, кстати, я уверен, что если она и живая, то совершенно холодная». «Не может быть, - ответил Бэкон. – Если живая, то не холодная. Всё живое – тепло». – «Всё живое - тепло, кроме этой курицы, - продолжал насмешничать приятель Бэкона. – Я так и издателю твоему скажу, что ты пренебрег опытной проверкой этой несомненно холодной курицы». Бэкон зарычал от досады и сказал: «Хорошо, пусть это будет мой последний опыт». И он, легко одетый, выскочил на жуткий холод и побежал покупать курицу, купив же ее, он влез обратно в карету и торжествующе сказал приятелю: «На, потрогай, она несомненно теплая». Приятель, однако, отказался трогать курицу, он ведь просто насмехался над Фрэнсисом, а на науку ему было наплевать. Сам же Бэкон вдруг почувствовал себя плохо, а буквально через минуту еще хуже. «Кажется, я простудился», - с обеспокоенностью сказал он. «Похоже на то, - обеспокоился и его приятель. – Слава Богу мы сейчас проезжаем как раз мимо моего дома, тебя надо срочно укутать и напоить горячим чаем». Так, вместо издателя, Бэкон оказался у приятеля. Но горячий чай и укутывания, увы, не помогли, и Бэкону становилось всё хуже. Тогда, вместо священника, он вызвал своих учеников и сказал им: «Дело плохо; я, кажется, умираю. Я уже чувствую, как холодеют мои конечности». И тут Бэкон вдруг необычайно воодушевился, так что румянец в последний раз в жизни проступил на его челе: «Мои дорогие ученики, я и на своем собственном опыте вижу, что мертвое – холодно, а живое – тепло. Я иду в ужасное царство холодной смерти, но пусть это станет последним подтверждением моей теории, которую я изложил в этом вот трактате». И он умер со счастливой улыбкой на устах, а его ученики удостоверились, что их учитель подтвердил свою теорию и теперь совершенно холоден.
На том свете, однако, Бэкону пришлось отвечать за погубленных им анемичных девушек, и все его уверения, что это было сделано исключительно ради науки, не имели никакого успеха.
Блез Паскаль
История первая. Теорема Ферма
Известно, что Блез Паскаль был необычайно математически одаренным мальчиком, так что даже и теоремы Евклида он начал доказывать, не имея под рукой никаких учебных материалов. А после того, как он получил возможность пользоваться всеми плодами математической мысли, удержать поток его математической мысли стало совершенно невозможно. Однажды Паскалю попала в руки знаменитая «Арифметика» Диофанта, знаменитая не только сама по себе, но еще и тем, что ранее ее владельцем был сам Ферма, и именно на полях этой «Арифметики» он написал то, что стало самой знаменитой математической загадкой в истории: «Невозможно разложить куб на два куба, биквадрат на два биквадрата и вообще никакую степень, большую квадрата, на две степени с тем же показателем. Я нашел этому поистине чудесное доказательство, но поля книги слишком узки для него». Паскаля чрезвычайно заинтересовала эта задачка и, проведя в сосредоточенно-задумчивом состоянии около часа, он улыбнулся и сказал: «Ах, плут, этот Ферма действительно нашел чудеснейшее доказательство, и я знаю, что это за доказательство!». Все начали приставать к Блезу, требуя, чтобы он открыл, в чем тут, наконец, разгадка, но тот лишь сказал, что доказать эту теорему может даже ребенок. Сам же он наотрез отказался привести доказательство, так как он уже не ребенок, да к тому же он терпеть не мог всякого шума вокруг своего имени, да к тому же он и вообще разочаровался в математике, требуя от себя и от других, чтобы они помышляли только о Боге, а не о всяких пустяках. Так теорема Ферма и осталась недоказанной вплоть до 1995 года, но это недавнее доказательство, конечно же, не такое изящное, каковым было доказательство Ферма и Паскаля.
История вторая. Паскаль между ангелом и бесом
Блез Паскаль терпеть не мог, чтобы что-нибудь доставляло ему удовольствие. Поначалу его нелюбовь к удовольствиям вполне удовольствовалась исключением из своего рациона всяких приятных кушаний, так что ел он только для того, чтобы насытиться, но со временем ему стало казаться, что этого мало. Он стал избегать всякой светской болтовни, но скоро и этого ему показалось мало и любой разговор, пусть и на ученые и даже божественные темы, если он только был приятен ему, казался ему преступлением против христианского долга, требующего смирения гордыни и тщеславия. И стал он сторониться даже друзей, поскольку их общество было приятно ему. И вот уже вроде не осталось в его жизни ничего приятного, но однажды Паскаль с ужасом подумал: «Да ведь само это устранение приятного из моей жизни несомненно приятно мне! Что делать? Как мне добиться того, чтобы в моей жизни не осталось и намека на приятность?». И было ему видение, и говорило к нему два голоса: ангельский и бесовской. И ангел сказал ему, что он был на верном пути, но свернул с него, что смирять гордыню и тщеславие надо, но лишать себя всего приятного не стоит. Бес же посоветовал Паскалю завести железный пояс с шипами и носить его, а когда ему покажется, что нечто доставляет ему удовольствие, он должен локтем вонзить в себя шипы, еще усиливая боль, а уж такое упражнение не подразумевает ни намека на удовольствие. И очнулся Паскаль и подумал: «Два голоса говорило ко мне. Бес советовал не слишком истязать себя и пустить в жизнь ручеек приятности, ангел же посоветовал быть неумолимым и завести железный пояс с шипами». Так Паскаль начал самоистязательное служение Богу, которое на самом деле было самоистребительным служением дьяволу. И истязал он свою плоть дьявольскими шипами вплоть до самой своей смерти, конечно же ускоренную этим благочестивым упражнением. Но Бог смилостивился над Паскалем и забрал его в свет.
История третья. Добрый католик
Французский математик, философ и почти программист Блез Паскаль был не только очень умным, но и очень набожным человеком, причем свою набожность он ценил куда больше ума. Встретит, бывало, какого-то человека, разговорится с ним о Священном Писании, увидит, что его собеседник толкует Писание неправильно и сразу же пишет донос Архиепископу. Если же он узнавал, что его собеседник атеист, то он моментально убивал его на месте. Горожане очень уважали Паскаля, приговаривая: «Не знаем, что он за философ, но католик он добрый, добрейший просто». Видя такое одобрение, Паскаль продолжал убивать атеистов, но так как их тогда (в XVII веке) было очень мало, то и убил он не больше двадцати человек, так что не будем слишком осуждать его за это.
P.S. Но нет, конечно, мы будем осуждать за это Паскаля, а точнее, все мы гневно осудим обвиняющего Паскаля в убийствах автора этих строк. Один донос Паскаль действительно написал (на философа, высказывающего, как философам и полагается, неподобающие мысли о Боге), но убивать никого не убивал. К тому же во второй истории было сказано, что Бог забрал Паскаля в свет, но убийц не берут в свет, даже таких, которые убивают атеистов. На самом деле… Но я не знаю, что на самом деле происходит на том свете - и даже есть ли он. Утешившись этой неутешительной мыслью, я перехожу к историям из жизни немецких классиков философии.
Иммануил Кант
История первая. Физическая критика философского разума
- Пространство и время не есть эмпирические понятия, выводимые из опыта, - прославленный профессор Иммануил Кант скучным голосом развивал перед аудиторией свои любимые мысли. - Пространство не есть эмпирическое понятие, выводимое из внешнего опыта. В самом деле, представление о пространстве должно уже заранее быть дано для того, чтобы те или иные ощущения были относимы к чему-то вне меня. Время не есть эмпирическое понятие, выводимое из какого-нибудь опыта. В самом деле, одновременность или последовательность даже не воспринимались бы, если бы в основе не лежало априорное представление о времени. Только при этом условии можно представить себе, что события происходят в одно и то же время (вместе) или в различное время (последовательно). Чему это вы улыбаетесь, молодой человек?
Этот вопрос был задан Кантом одному из студентов, который, вместо почтительного благоговения, смотрел на Канта с нескрываемой дерзкой и кривой усмешкой. Студент этот, любимым предметом которого была натурфилософия (то есть, говоря по-современному – физика) ничуть не смутился грозным видом профессора и ответил:
- Да смешные вы, философы. Пространство и время – не эмпирические понятия. А как же мы их тогда измерять-то можем?
Кант, поначалу опешив от того, что его назвали смешным, взял себя в руки и, стараясь сохранять профессорское достоинство, внушительно ответил:
- Строго говоря, мы не можем измерять ни пространство, ни время, но мы можем измерять то, что находится в пространстве, и то, что протекает во времени. Поймите, что никогда нельзя себе представить отсутствие пространства, хотя нетрудно представить себе отсутствие предметов в нем. Поэтому пространство следует рассматривать как условие возможности явлений, а не как зависящее от них определение; оно есть априорное представление, необходимым образом лежащее в основе внешних явлений.
- Дом тоже является необходимым условием возможности проживания в нем жильцов, так что мы не можем представить себе жильцов без дома, хотя и легко можем представить себе дом без жильцов. Однако на этом основании никто не считает дома чем-то неэмпирическим, -упорствовал студент-физик.
- Да, но это потому, что вы легко можете представить себе отсутствие домов, - упорствовал профессор Кант. – Вы не можете представить себе отсутствие пространства, и поэтому пространство – неэмпирическое понятие, а отсутствие домов вы представить можете, поэтому дом есть нечто с очевидностью эмпирическое.
- Как это я могу представить себе отсутствие домов? Никак не могу. И никто не сможет себе этого представить. Жизни без домов не бывает, ведь без домов ничему живому негде было бы жить, - издевательски съюморил студент, продолжая криво ухмыляться.
- Ну, это, знаете ли… - развел руками Кант.
- Знаем, знаем, - самым неделикатным образом оборвал его студент. – И потом, я легко могу представить себе отсутствие Бога. Следовательно, Бог, по-вашему – эмпирическое понятие?
- Слушайте, молодой человек, - устало ответил Кант. - У вас не только улыбка, но и мышление кривое. Кстати, я не удивлюсь, что у людей с кривым мышлением и пространство и время будут искривленными. А то они их еще и в одно переплетут, и будет у них в головах одно искривленное пространство-время.
Тут аудитория, с напряженным видом прислушивающаяся к спору профессора-философа со студентом-физиком, дружно рассмеялась, взяв сторону все-таки любимого профессора Канта, и философия, таким образом, взяла верх над физикой. Впрочем, физика возьмет реванш в двадцатом веке, когда понятие искривленного пространства-времени станет вполне обиходным. Или это настолько искривилось наше мышление? Интересно, что бы на этот счет сказал Кант? Но пока что его мысли заняты другим, а именно матримониальными вопросами, что видно из следующей истории:
История вторая. Иммануил Кант женится
Иммануил Кант очень любил хорошо покушать и украдкой пожирал глазами хорошеньких женщин. На большее, слава небу, он был неспособен, а иначе не стал бы великим философом. Но, став великим философом и написав «Критику чистого разума», он приступил к написанию «Критики разума практического» и задумался о своей собственной жизни: о том, насколько она соответствует предписываемому разумом образу действий. Что касается «хорошо покушать», то тут он был спокоен – он никогда не чревоугодничал, а некоторая разборчивость в еде не могла осуждаться как нечто противоречащее всеобщему закону. С женщинами было сложнее. Ему как-то никогда и в голову не приходило, что он может пойти дальше посматривания на них, но сформулированный им категорический императив гласил: всякий должен действовать согласно такой максиме, которая может иметь силу всеобщего закона. Вот Кант и подумал: «Я холост, но если возвести во всеобщий закон холостую жизнь, то и род людской прекратится. Нет, я должен жениться, это мой долг, а долг есть материя обязательности, а обязательность на то и обязательность, что ее обязательно надо воплотить в реальности. Следовательно, я обязательно должен жениться, ведь это мой долг». Построив такое неопровержимое суждение и поставив точку в «Критике практического разума», Кант сделал предложение одной весьма аппетитной вдове (иметь дело с девицами он все-таки побаивался), и та ответила ему согласием. И жили они долго и счастливо, и породили множество детей обоего пола (ведь если бы рождались только мальчики или только девочки, то и род людской прекратился бы), но больше Иммануил Кант уже ничего не написал, потому как философам все-таки противопоказано жениться.
P.S. Да, я понимаю, что эта история самым вопиющим образом противоречит историческим фактам, что это самая недостоверная из рассказанных в настоящем цикле историй, но примем во внимание то, какое большое значение Кант придавал категорическому императиву, а этот императив несомненно предписывает женитьбу и продолжение рода. Так что я скажу, что история о женитьбе Канта настолько же уклоняется от правды жизни, насколько предписываемые категорическим императивом поступки уклоняются от совершаемых (или не совершаемых) в реальности поступков. В отношении же «хорошо покушать» я нисколько не отхожу от исторических фактов – биографы отмечают, что Кант был весьма разборчивым и где-то даже привередливым едоком, так что один его друг в шутку даже советовал ему написать «Критику чистого поварского искусства». Но Кант никогда не гонялся за изысканными блюдами, а просто хотел, чтобы простая пища была хорошо приготовлена. Простим ему это, впрочем, вполне естественное желание и перейдем к следующей истории:
История третья (и последняя). Кант и тишина
Иммануил Кант всегда был равнодушен к комфорту, но при этом чрезвычайно ценил тишину. Они и неудивительно, ведь тишина – верный друг философа, особенно когда ему надо сосредоточится, чтобы родить мысль, или когда он переносит родившиеся мысли на бумагу. Благоговейна тишина в рабочем кабинете философа, - и горе тому, кто нарушит ее! Благоговейную тишину в рабочем кабинете Канта нарушали все кому не лень. С того времени, как он стал по-настоящему знаменит, на него, видимо в отместку за то, что он не знал поражений на философском фронте (а реальность всегда мстит философам за то, что они смотрят на нее под каким-то нереальным углом зрения), так вот, на Иммануила обрушилось какое-то проклятие – проклятие громких звуков. Выпадет Канту свободная минута, сядет он за стол, обмакнет перо в чернильницу, начнет писать, и только он начнет вовлекаться в излагаемые мысли, как уже очередной посетитель до странности громко стучит в дверь с каким-то совершенно неотложным делом. А нет посетителя, то горланит соседский петух, за которого он предлагал соседу какую угодно сумму, но любовь к громогласному петуху перевешивала у соседа любовь к деньгам, то кто-то просто невыносимо громко разговаривает на улице, а то какие-то мастеровые грохочут чем-то, да так, что вместо философских мыслей в голову лезут только мысли об убийстве тех, кто нарушает его покой. Мучился Кант, мучился, менял квартиры, но везде повторялось одно и то же – не удавалось ему надолго погрузиться в благоговейную тишину, так что он и рукой махнул на это дело. «Ничего, - горько думал он. – Вот помру, так хоть на кладбище никто уже не побеспокоит меня, не нарушит мой покой». Но проклятие, как выяснилось, действовало и после смерти. Сами похороны Канта выдались столь шумными, что лежащий в гробу Кант чуть не воскрес, чтобы попросить скорбящих о его кончине не шуметь. Но и дальше – стоит только кому-нибудь оказаться на могиле Канта, как у него возникает совершенно непреодолимая потребность издавать какие-то громкие звуки. То он песню начнет напевать, то просто громко разговаривать вслух – наваждение какое-то. Я и сам тому свидетель. Не так давно я был на могиле Канта, и был там еще один человек. И что вы думаете? Я, который ни в жизнь не вступал в разговоры с незнакомцами, с этим незнакомцем вдруг как-то сразу познакомился, и мы с ним стали обсуждать нюансы кантовской философии – причем на чистом немецком языке, которого я и не знаю вовсе! Где-то через полчаса жаркой дискуссии я вдруг понял, что мы чуть не кричим! Бедный Иммануил! И в гробу нет ему покоя… Так что я вас очень прошу, если вы окажетесь у могилы Канта, вы уж сдержите себя, и возможно, что именно ваша сдержанность снимет странное проклятие.
На этом истории из жизни Иммануила Канта подошли к концу, но эстафету вскоре подхватит не кто иной, как Артур Шопенгауэр.
Артур Шопенгауэр
История первая. Шопенгауэр и девушки
Артура Шопенгауэра не любила мать, и в результате он возненавидел всех женщин. Он настолько не мог их терпеть, что запрещал женщинам посещать свои лекции и грозился внимательнейшим образом осматривать каждого зашедшего к нему на лекцию человека, чтобы убедиться, что это не переодетая женщина. Но к такого рода досмотрам прибегать не пришлось, потому что к нему на лекции не ходил никто, кроме женщин - и даже хуже того – никто, кроме веселых девушек, которых весьма забавлял сердитый Артур и которые со смехом наполняли лекционный зал, чтобы затем со смехом убежать из него, при виде вошедшего в зал и чуть не лопающегося от ярости герра Шопенгауэра. Шопенгауэр же, выгнавши всех девушек, читал лекцию пустому залу, отчаянно завидуя собиравшему полные залы Гегелю, которого он ненавидел не меньше женщин. Мы же не станем ненавидеть ни женщин, ни Гегеля, но лучше послушаем вторую историю из жизни Шопенгауэра.
История вторая. Шопенгауэр-пессимист
Великий немецкий философ Артур Шопенгауэр был величайшим пессимистом на свете. Весь мир представлялся ему скопищем воль, каждая из которых стремится настоять на своем, мешая настоять на своем другой воле; цели, к которым эти воли стремились, были почти недостижимы и совершенно точно иллюзорны, так что, даже случайно достигнув своей цели, воля тут же начинала искать другую цель, такую же иллюзорную. Вокруг себя Шопенгауэр видел один только эгоизм, не отмеченный никакой печатью подлинного ума и сострадания, но именно это и заставляло его в теории сострадать несчастным, обреченным на пустую и жалкую жизнь людям, хотя сострадать им на практике он в себе сил и не находил.
Но вот однажды в окружающем мире как будто что-то изменилось. Как-будто мир стал разумнее, приветливее и добрее. Как будто бы все осознали свою злую волю и отказались от нее, проникшись взаимной любовью и жаждой подлинного познания, а не похотью или погоней за профессорским чином. Шопенгауэр не верил своим глазам и пытался сорвать с окружающих их приветливые и одухотворенные маски, но убеждался, что это вовсе не маски, но подлинные лица. Хуже того, сам Шопенгауэр вдруг оказался признанным национальным гением, а про Гегеля вдруг стали писать разгромные статьи, утверждавшие, что он не более чем шарлатан, а ведь Шопенгауэр всегда об этом говорил. Такое явное свидетельство внезапной разумности мира окончательно расстроило Шопенгауэра, ведь оно шло вразрез с его теорией, а для философа нет ничего важнее его теорий.
«Что же это? - уныло размышлял он. – Выходит, мир не таков, как я думал? А ведь я думал об этом всю свою жизнь. Выходит, жизнь моя прошла даром», - и Шопенгауэр грустил среди всеобщего счастья, а компанию ему составлял только разоблаченный и оттого грустный Гегель. Но именно тут Шопенгауэр и… ну, вы, конечно, догадались, что тут он и проснулся. Этот прием настолько избит, что уже и стыдно прибегать к нему, но иногда приходится. Итак, Шопенгауэр проснулся, да не просто так, а его разбудил в стельку пьяный слуга, бормотавший что-то совершенно бессвязное. Не дождавшись от слуги никаких объяснений (да и что тут объяснять, он был просто пьян), Шопенгауэр вместо раздражения почувствовал внезапный прилив бодрости: «Всё это, конечно, был сон, только сон. А теперь я снова нахожусь в нашем привычном мире, в котором всё идет наперекосяк». Реальность в этот день полностью соответствовала его ожиданиям, с каждой минутой улучшая его настроение. Все прохожие норовили поставить ему подножку, все его знакомые перессорились из-за пустяков, а все книжные новинки, как одна, оказались жалкими поделками тупиц. Наконец вечером, открыв газету, он наткнулся на статью, озаглавленную «Золотой век немецкой философии», и в статье этой восхвалялись Фихте, Шеллинг и Гегель, а о нем, Шопенгауэре, не было даже упомянуто. Артур, весь день пребывавший в радостном настроении, теперь был просто счастлив. «Я был прав, - думал он. - Ах, как я был прав! Мир – сборище ослов, но ослов несчастных. Стоит пожалеть их за это». И он, кажется впервые в жизни, проникся к людям подлинным состраданием. На этой оптимистической ноте история о Шопенгауэре-пессимисте заканчивается и начинается…
История третья. Шопенгауэр-физиономист
Артур Шопенгауэр, как известно, был великим физиономистом. То есть это как раз не совсем известно, но точно известно, что он считал себя величайшим из физиономистов. Однажды он решил произвести опыт и пообещал по портретам жителей города определить умнейшего и глупейшего человека. Портреты были принесены, и Артур погрузился в сосредоточенное созерцание и где-то через сутки выбрал искомые портреты. Но, о ужас, умнейшим человеком города оказался Гегель, а глупейшим, о трижды ужас – сам Шопенгауэр! Дело в том, что высшая сила, узнав об опыте Шопенгауэра, устроила так, что на время созерцания и оценки портретов он совершенно забыл о том, кто и как выглядит (в том числе он забыл и о собственной внешности), и оценивал портреты совершенно беспристрастно. А то, что глупейшим человеком он выбрал самого себя, ясно доказало, что Шопенгауэр все-таки был плохим физиономистом. А может быть, высшей силе просто вздумалось пошутить. Или высшие силы не шутят? Не берусь ответить на этот вопрос, но перехожу к следующей истории.
История четвертая (и последняя). Смерть Шопенгауэра
Артур Шопенгауэр очень любил убивать мух. Прихлопнет, бывало, муху и говорит: «Если я прихлопнул муху, то ведь, конечно, ясно, что я убил не вещь в себе, а только ее явление». В отместку мухи стали преследовать Артура, надоедали ему своим жужжанием и особенно больно кусали его, так что тот буквально вопил от боли, а мухи со смехом приговаривали: «Что ж ты вопишь? Ведь ясно, что тебя укусило всего лишь явление, а не муха сама по себе». Так они и жили: Шопенгауэр убивал всё больше мух, а те всё больнее кусали его, так что и умер Шопенгауэр от явления и укуса особенно злобной мухи. А умер ли сам Шопенгауэр или только его явление – этого я сказать не берусь.
P.S. Слова Шопенгауэра о мухах, а именно: «Если я прихлопнул муху, то ведь, конечно, ясно, что я убил не вещь в себе, а только ее явление» - являются точной цитатой из шопенгауэровского «Введения в философию». Что касается смерти Шопенгауэра, то официальная версия несколько расходится со здесь изложенной, а какую версию предпочесть – решать вам. А я между тем перехожу от жизнеописания Шопенгауэра к жизнеописанию его злейшего врага – Гегеля.
Георг Вильгельм Фридрих Гегель
История первая. Влюбленный Гегель
Хотя Гегель и станет великим философом, но в юности он не слишком выделялся среди своих сверстников. Как и все юнцы, юный Гегель любил выпить и влюбиться, а выпив и влюбившись, он любил сочинять романтические стихи. Однажды он изрядно выпил, тут же влюбился в дочь профессора теологии и написал такие незабываемые строчки:
Счастлив тот, кому в пути
Друга удалось найти.
Но втройне лишь тот счастливый,
Кто целует губы милой.
Выбрав подходящий момент уединения, он прочитал эти стихи своей возлюбленной, надеясь в награду получить поцелуй, но она лишь посмеялась над ним, сказав, что более дрянных стихов в жизни не слышала. Гегель смертельно обиделся и с тех пор перестал пить и влюбляться в ветреных девушек, отдав всю свою любовь исключительно мудрости:
Ведь безмерно тот счастливый,
Мудрость кто предпочитает милой.
P.S. Стихи юного Гегеля, как и его попойки, не придуманы мною, но взяты прямиком из биографии Гегеля за авторством Арсения Гулыги. Не верите – сами почитайте. Мы же от любовных дел юного Гегеля переходим непосредственно к учебе. Итак:
История вторая. Гегель-студент
Будущий великий немецкий философ Гегель был очень хорошим студентом. «О, этот молодой человек далеко пойдет, - говорили о нем преподаватели. – Жаль только, что он так туп в философии». Да, настолько тупы оказались преподаватели Гегеля, что рассмотрели все его таланты, кроме наиглавнейшего.
P.S. Эта короткая, но поучительная история имеет четкие исторические основания. Закончив в 1793 году Тюбингенский университет, Гегель получил свидетельство, гласящее, что у него отличные способности, но при этом отдельно было отмечено: «В философии никаких стараний не проявил». Позже, как отмечает всё тот же биограф Гегеля Арсений Гулыга, этот исторический документ пытались сфальсифицировать, исправив в том духе, что Гегель проявил много стараний в философии. Да, много стараний прилагают люди, чтобы стереть свидетельства своих ошибок. Впрочем, учитывая вошедшую в поговорку трудность философии Гегеля… Но как раз об этом и будет следующая история:
Из жизни Гегеля история третья. Рождение диалектической логики
Немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих да еще и Гегель излагал свои мысли не самым понятным образом, и многие пеняли ему на это, сам же он иногда находил в своей непонятности указание на то, что он подлинный философ, но иногда ему казалось, что его и вправду никто не может понять, и даже его лучшие студенты. Тогда Гегель решил провести эксперимент и на одной из лекций городил заведомую чушь, обильно используя разного рода словечки из своего лексикона, такие как «себя-снимание», «в-себе-бытие» и так далее. Насмехаясь над самим собой, он витийствовал перед аудиторией, говоря: «При более внимательном рассмотрении оказывается, что сущность становится чем-то исключительно существенным в противоположность несущественному благодаря тому, что сущность взята лишь как снятое бытие или как снятое наличное бытие. Сущность есть, таким образом, лишь первое отрицание, иначе говоря, отрицание, представляющее собой определенность, благодаря которой бытие становится лишь наличным бытием или наличное бытие - лишь чем-то иным». «Ну, сейчас-то меня освищут», - подумал Гегель, предвкушая, что он тут же разоблачит сам себя и тем самым докажет, что его студенты различают, когда он говорит дело, а когда – просто набор бессмысленных, но псевдо-ученых слов. Но по окончании лекции раздались овации – его слушатели не могли сдержать своих восторгов и бросились к Гегелю, уверяя его, что «Сегодня он был особенно в ударе и прочитал лучшую из своих лекций». Гегель поначалу очень расстроился, но потом решил, что, вероятно, он городил не такую уж чушь, а через пару дней он решил, что его просто посетило вдохновение, так что он даже издал ту свою лекцию отдельной книгой, назвав ее «Наука логики». Вот так родилась диалектическая логика, которая, попав в руки Маркса, еще наломает немало дров в истории. Но до этого еще относительно далеко, а пока что мы слушаем:
Из жизни Гегеля история четвертая. Дух мировой и дух русский
Всем известно, что в 1806 году, накануне битвы при Йене, Гегель, увидев Наполеона, въезжающего в город на белом коне, подумал: «В Европу явился Мировой Дух». Но не всем известно, что когда в 1812 году Наполеон ретировался из России и, тайком, опасаясь ареста, через всю Европу гнал во Францию, так вот, когда он проезжал Нюрнберг, то преподававший в Нюрнберге Гегель, случайно увидев в несущейся карете грустно-задумчивого Наполеона, подумал: «М-да, а теперь в Европу нагрянет дух русский». Гегель был прав, и русский дух вскоре нагрянул. Подивимся же прозорливости Гегеля и послушаем:
Из жизни Гегеля история пятая (и последняя). Дух Гегеля
Немецкий философ Гегель пользовался огромной популярностью в России второй половины 19-го века, но при этом вокруг его философии кипели жаркие споры. «Всё действительное – разумно. Самодержавие действительно, следовательно, самодержавие разумно», - благоразумно говорили консерваторы. «Самодержавие неразумно, а потому наш долг – сделать его недействительным», - горячо возражали им революционеры. Наконец было решено вызвать дух Гегеля и спросить у него, что он сам думает по этому поводу. Дух был вызван, явился, выслушал консерваторов и революционеров, сказал: «Вы правы» - и удалился. «Вот видите, мы правы» - самодовольно говорили консерваторы. «Нет, это вы видите, что мы правы», - кричали в ответ революционеры. Решили снова вызвать дух Гегеля. Он явился во второй раз, сказал: «Вы не правы» - и удалился. «Вот видите, вы не правы» - самодовольно говорили консерваторы революционерам. «Нет, это вы видите, что вы не правы», - горячо доказывали революционеры консерваторам. Решили вызвать дух Гегеля в третий раз, но на третий вызов он уже не явился, очевидно, посчитав, что, вызвав его во второй раз, вызывавшие были глубоко не правы. Впрочем, что именно хотел сказать дух Гегеля (да и сам Гегель), можно только гадать. Впрочем, для того, чтобы понять, что в русском самодержавии есть много неразумного, но что оно при этом всё время умудряется оставаться действительным, Гегель и не нужен.
Тут истории из жизни Гегеля заканчиваются, а впереди нас поджидает сам Карл Маркс.
Карл Маркс
История первая. Маркс-агитатор
Однажды Карл Маркс был в ударе и произнес на митинге такую яркую, призывающую к революции речь, что по окончании митинга был задержан. И вот полицейский ведет его в участок, а Маркс и спрашивает:
- А позвольте спросить, за что я задержан?
- За дело, стало быть, - хмуро ответил полицейский.
- А все-таки - за что?
- Как – за что? Вы, например, призываете уничтожить собственность.
- Что за ерунда! – воскликнул Маркс. - Мы, коммунисты, вовсе не призываем уничтожить собственность, мы хотим упразднить частную буржуазную собственность – это верно.
- Ну, это уж я там не знаю – какую собственность вы хотите упразднить, а я собственности лишаться не намерен, - проворчал полицейский.
- А что – много у вас собственности? – насмешливо спросил Маркс.
- Да какое там! – горько воскликнул полицейский. – Вот мой начальник – тот себе важный особняк отгрохал. А у меня – что, квартирка жалкая, вот и вся моя собственность.
- Так чего вы переживаете? В этом и суть буржуазной собственности. У кого капитал – тот и собственник, а у кого капиталов нет, тому и плакать не о чем. Полицейскому нечего терять, кроме своей дубинки, - сострил Маркс, впрочем, с опаской посмотрев на дубинку своего провожатого. Тот, однако, задумался.
- Пожалуй, тут вы правы, - сказал он. - Мне терять нечего.
- Так за что же тогда я задержан? - вновь с улыбкой спросил Маркс.
- Как за что? Вы ведь хотите семью упразднить, жен обобщить. Собственности у меня нет, а жена имеется, и я свою жену в пользование никому отдавать не собираюсь.
- А ваша жена - она вам всегда была верна? – осторожно спросил Маркс.
- А вам что за дело? – резко осадил Маркса резко помрачневший полицейский.
- Извините, если задел больное место, - Маркс, казалось, искренне сочувствовал полицейскому.
- Да уж задели. Однажды моя жена убежала с каким-то богатеньким франтом. Вернулась потом, да я же еще и виноват оказался. Нищий, мол, не могу достойным образом жену и детей содержать. Как могу, так и содержу, – горько заключил полицейский.
- Вот видите, - сказал Маркс, - а вы еще сетуете на общность жен. Да при капитализме всякий богатей вашу жену купить может. Да и любая женщина при капитализме – объект купли-продажи. Такая вот капиталистическая общность жен.
- А ведь верно, - задумавшись, сказал полицейский.
- Так за что же тогда я задержан? - вновь с улыбкой спросил Маркс.
- Как за что? А свободы? Вы ведь хотите все свободы упразднить, - всё еще стоял на страже закона полицейский.
Тут уж Маркс сразу рассмеялся:
- Неужели вы чувствуете себя хоть сколько-то свободным? – спросил он.
- Какое там! – вновь горько воскликнул полицейский. – Я всю жизнь только и исполняю приказания своего начальника. А попробуй я его ослушаться, или попробуй я хоть один рабочий день пропусти, или там опоздай хотя бы пару раз – вмиг с работы вылечу – вот тогда я, пожалуй, и стану свободен, и смогу свободно попрошайничать на улицах.
- Всё верно, – торжествующе сказал Маркс. - У кого капитал – тот и свободен, а у кого нет – тот раб тех, у кого есть капитал.
- Вы свободны, - сказал полицейский, освобождая Маркса. – Мне не в чем вас обвинить. Только пообещайте, что вы уже больше не будете выступать на митингах, а то мне опять придется вас задержать – работа у меня такая, - но больше я вас уже не отпущу.
Маркс пообещал выступать на митингах и дальше, ведь общение с такими умными полицейскими доставляет ему огромное удовольствие, и, от души смеясь, удалился домой. Полицейский же стоял и чесал голову.
- Десять раз я уже этого Маркса задерживаю, и десять раз он мне зубы заговаривает, – проворчал он и пошел получать взбучку от начальника, которого он с каждым разом ненавидел всё сильнее, мечтая когда-нибудь отобрать его особняк, провести ночь с его женой и заставить пахать на улице с утра до ночи.
Мы же оставляем бедолагу полицейского и слушаем:
История вторая. Маркс-плагиатор
Однажды Карл Маркс поссорился с Фридрихом Энгельсом, поссорился так сильно, что Энгельс перестал высылать Марксу его содержание, так что тот вскоре остался без гроша и вынужден был идти на якобы свободный, а на самом деле невольничий рынок устраиваться на работу. Устроился он, значит, на мануфактуру по выделке сюртуков, но владелец мануфактуры быстро сообразил, что Маркс парень башковитый, и освободил его непосредственно от труда, сделав своим заместителем. Он очень любил поговорить с Марксом на экономические темы, а Маркс, понятное дело, эти разговоры охотно поддерживал, так как не может быть ничего важнее экономики, а соответственно и разговоров о ней. Правда, Маркса интересовал еще один предмет, а именно: почему в первой половине рабочего дня владелец мануфактуры такой злой и раздражительный, а во второй, когда как раз рабочие устают и становятся злыми и раздражительными, он, напротив, вдруг успокаивается и даже чуть не добреет. Он, что, садист, который получает удовольствие от страданий других? «Ничего ты не понимаешь, - снисходительно сказал ему владелец мануфактуры в конце рабочего дня, уже сильно подобревший. – Нет у меня к рабочим никаких личных чувств, по мне так пусть бы они хоть весь день на травке лежали и на небо глядели, но вот экономический интерес – дело другое. Ты вот спрашиваешь, почему я в первой половине дня злой, а во второй – добрый. Да потому что в первой половине дня они, рабочие, на свое брюхо работают, а во второй – на мой карман». Маркс попросил уточнить, что он имеет в виду. Мануфактурщик охотно уточнил: «А ты думаешь, откуда моя прибыль берется? Вот я покупаю материал на сюртук, он стоит один фунт. И рабочему я плачу фунт за день. А сам сюртук стоит два фунта. А теперь представь, что рабочий за день сделал один сюртук. Сколько я заработаю?» - «Нисколько, - ответил сильный в математике Маркс. – Два фунта затрачено, два фунта получено. Прибыль – ноль». - «И что же мне делать? Как получить свою прибыль?» - с хитрой улыбкой спросил мануфактурщик. «Задрать цену на сюртук, и продать его не за два, а за три фунта. Или меньше платить рабочим», - ответил Маркс, догадываясь, что его ответ не вполне корректен. «Да, послушать экономистов, так мы и получаем прибыль только потому, что либо задираем цены, либо не доплачиваем рабочим. Мы всё это делаем, конечно, но не здесь реально рождается наша прибыль. Давай исходить из того, что я не могу продать сюртук дороже двух фунтов, и не могу платить за материал и рабочему меньше фунта. Как же мне получить свою прибыль?» - с еще более хитрой улыбкой спросил мануфактурщик. «Как же?» - с напряженным вниманием спросил Маркс, потому что его и самого очень волновал этот вопрос. «Да очень просто, - улыбнулся мануфактурщик. - Надо удвоить рабочий день рабочего, и пусть он за день сделает не один сюртук за шесть часов, а два сюртука – за двенадцать. Тогда я потрачу на материал два фунта, один заплачу рабочему (итого, затраты – три фунта), а за два сюртука получу четыре фунта. Четыре минус три, итого: один фунт чистой прибыли!» - «И шесть добавочных часов для рабочего!» - негодующе воскликнул Маркс. «Верно, – ухмыльнулся мануфактурщик. - Поэтому-то я и злюсь в первой половине дня – тут еще нет моей прибыли, она только во второй половине начинает вырисовываться. Я эту прибыль, которая рождается из удлинения рабочего дня, называю прибыльной стоимостью сюртука».
Далее Маркс повел себя очень странно. Он вдруг, не сказав ни слова своему хозяину, побежал домой, прибежав же туда, приказал сделать себе ванну, когда же ее наполнили горячей водой, Маркс разделся, залез в ванну, почти тут же воскликнул: «Эврика!» - после чего выскочил из ванны и, как был голый, побежал на почту и написал письмо Энгельсу, в котором просил простить старые обиды, так как он сделал величайшее открытие, но ему теперь требуется оформить это открытие в книгу, а для этого требуется досуг, обеспечить каковой может только он, Энгельс. Фридрих внял доводам Карла и возобновил содержание, а Маркс уже вовсю работал над теорией прибавочной стоимости, то есть стоимости, возникающей из эксплуатации труда рабочего. Да, он назвал ее прибавочной, а не прибыльной, чтобы не быть обвиненным в плагиате. А мануфактурщик так и продолжал раздражаться в первой половине дня и добреть во второй, не зная о своей роли в истории экономической мысли.
Мы же, узнав об этой роли, приступаем к прослушиванию третьей (и последней) истории из жизни Маркса:
История третья. Маркс-детерминатор
Карл Маркс очень хотел изменить мир, но не очень хотел его объяснять. Однако, так как объяснение мира было частью программы по его изменению, то объяснять все-таки приходилось, и Маркс не только возглавлял «Интернационал», но и между делом пописывал всякие там «Капиталы» и «Манифесты коммунистической партии». Его любимым детищем была теория истории, в которой доказывалось, что история человечества следует определенным законам и что различные общественно-экономические формации неизбежно сменяют друг друга, и на смену рабовладельческому строю приходит феодальный, а на смену феодальному – капиталистический. Власть Капитала, в свою очередь, уничтожается пролетарской революцией, а после революции образуется бесклассовое, или коммунистическое общество, в котором нет места эксплуатации человека человеком. Победа коммунизма исторически неизбежна! Эта отрадная мысль всегда приводила Маркса в хорошее настроение, хотя он не уставал напоминать себе, что неизбежность победы коммунизма не означает возможности ничего не делать, ожидая, когда всё случится само собой, но наоборот - заставляет удваивать усилия всякого сознательного коммуниста. Так размышлял Маркс, но когда его капитальный жизненный путь подошел к концу, он вдруг прозрел и ясно увидел будущее, и это будущее ужаснуло его. Всё пошло совсем не так, как он предполагал; история пошла не по тому пути, который был совершенно неизбежен для нее. И Маркс возопил: как такое возможно? И чей-то голос ответил ему:
- Чему ты удивляешься, Карл? Разве ты не знаешь, что за вздорное существо человек?
- А при чем тут человек, когда речь идет о логике истории? – насупившись, спросил Маркс.
- А при том, что человек не терпит никаких разумных неизбежностей, - ответил чей-то голос. - Стоит ему только узнать, что нечто должно идти так и только так, как он просто из упрямства поступит как-то иначе. Разум человеку не указ, если только…
- Если только что?
- Если только он знает. А если он не знает, что исторический путь таков-то, то может пойти и по этому предопределенному разумом пути, думая, что идет исключительно по своей воле. Победа капитализма во всем западном мире была неизбежна, но люди не знали об этом, и поэтому капитализм победил. Победа коммунизма во всем мире неизбежна, но люди, благодаря тебе, узнали об этом – и поэтому коммунизм проиграл. Разве что в России… но ты сам видел, что произошло в России.
- Да уж видел, - нахмурившись, сказал Маркс. - И что же теперь делать? – в замешательстве спросил он, и голос насмешливо ответил:
- Да очень просто. Убери из своих сочинений всё, что касается детерминированности истории – и история пойдет по предопределенному ей пути. А не уберешь – и люди из упрямства повернут историю совсем в другое русло, как ты это и увидел.
Маркс глубоко задумался. Ему очень хотелось, чтобы история свершилась и коммунизм победил, но ему также хотелось, чтобы люди знали, что это именно он, Маркс, стал провозвестником грядущей победы. Всё же история была важнее, и он решился на отчаянный шаг и остаток жизни посвятил изданию окончательного собрания своих сочинений, где об историческом детерминизме не было сказано ни слова. Завершив это издание, он со спокойным сердцем умер, веря в неизбежную победу коммунизма. Но вместо коммунизма во всем мире опять победил социализм в отдельно взятой России, а голос, беседовавший с Марксом, очень громко смеялся. Выходит, история все-таки была предопределена, что бы там писал или не писал Маркс.
Альтернативная концовка:
Завершив издание, где об историческом детерминизме не было сказано ни слова, Маркс со спокойным сердцем умер, веря в неизбежную победу коммунизма. И во всем мире действительно победил коммунизм, и вот я, случайно откопавший старые издания Маркса, могу написать, что он предвидел это. Но постойте, мне надо идти работать. В нашем обществе каждый (без исключения) должен отдать обществу четыре часа общественно-полезного труда в день, а уже потом садиться и писать всякую там чепуху (а у нас сейчас серьезно дебатируется вопрос о запрете заниматься литературной деятельностью, так как это вовсе не труд, хотя Маркс писал… но у нас не очень приветствуется, когда о Марксе пишут те, кто… в общем, такие тунеядцы, как я). Да, так вот, четыре часа общественно-полезного труда… На практике-то оно выходит вовсе не четыре часа, а… Но и об этом писать нельзя. Ни о чем нельзя писать. Но главное, что коммунизм победил, с чем я вас, дорогие товарищи, и поздравляю! Об этом писать всё ещё позволяется.
Согласны вы с этим или нет, этого я не знаю, но я точно знаю, что вскоре вы услышите истории из жизни другого великого философа-смутьяна: Фридриха Ницше. А истории из жизни Маркса на этом заканчиваются.
Фридрих Ницше
История первая. Одинокий Ницше
Уважаемый профессор филологии и неприкаянный философ Фридрих Ницше довольно долгое время жил в Швейцарии, в небольшой деревушке Зильс-Мария. Его любимым времяпрепровождением были прогулки в горы, где он дышал целительным горным воздухом и поглядывал в разверзающиеся бездны. Прогулки Ницше некоторое время были одинокими, но вдруг он стал приглашать на них местных жителей (под предлогом изучения особенностей местного диалекта), а те охотно соглашались составить компанию чудаковатому профессору. Во время же совместных гуляний происходило вот что: Ницше подводил очередного добродушно-добропорядочного швейцарца к пропасти и говорил: «Взгляните-ка. Когда вы смотрите в бездну, то и бездна смотрит на вас». Заинтригованный швейцарец смотрел в пропасть, и тут Ницше с криком: «Умри вовремя!» - сбрасывал его туда. Если же его жертве повезло зацепиться за уступ, то Ницше безжалостно разжимал ее (жертвы) пальцы, приговаривая: «Падающего подтолкни!». Таким образом он отправил на свидание с бездной десять человек, но жители деревушки наконец смекнули, что дело нечисто, и более отказывались гулять с Ницше, при встречах добродушно грозя ему пальцем. Ницше в ответ смеялся и восклицал: «Одинокий, ты идешь путем созидающего: Бога хочешь ты себе создать из своих семи дьяволов!». Добродушные швейцарцы в ответ только недоуменно пожимали плечами. А одинокий Ницше продолжал гулять и смотреть в бездны.
Но гулять ему оставалось недолго, потому что как-то раз…
История вторая. Ницше на медосмотре
Как-то раз Фридриха Ницше решили призвать на военную службу, а для начала призвали на медосмотр. Ницше явился и попал прямиком к доктору, известному тем, что все без исключения осматриваемые оказывались у него годными к военной службе.
- Ну-с, как мы себя чувствуем? – спросил доктор.
- Неважно, - нехотя признался Ницше.
- Все так говорят, хотя сами абсолютно здоровы, – сухо сказал доктор. – А на что конкретно жалуетесь? Как у вас с желудком, например?
- Не варит; уже давно совсем не варит, - с грустью сказал Ницше.
- Это ничего, в армии быстро заварит, - успокоил его доктор и написал в графе «Пищеварение» – «Нормальное». После чего спросил:
- А как у вас со зрением?
- Иногда почти совсем слепну, но потом немного выправляется вроде как, - с тоской сказал Ницше.
- Но меня-то вы сейчас видите? - спросил доктор.
- Нечетко, но вижу, – ответил Ницше.
- Значит, и со зрением всё в порядке, - констатировал доктор и написал в графе «Зрение» – «Нормальное».
- Ну а как общее самочувствие? – задал он новый вопрос.
- Постоянные головные боли самого мучительного свойства, тошнота, многочасовая рвота, - безнадежно махнул рукой Ницше.
- Это ничего, это вас от гражданской жизни так тошнит. На войне ваша голова только о победе болеть будет, - уверил доктор насквозь больного философа и преспокойно написал в графе «Общее самочувствие»: «Нормальное, жалоб не имеет». И задал последний вопрос:
- Ну а как у вас обстоит дело с душевным здоровьем?
Доктор задал этот вопрос с опаской, так как гражданские симулянты очень любили выдумывать самые невероятные душевные недуги. Ницше, однако, неожиданно просветлел и ответил:
- О, тут у меня всё в порядке, - с гордостью сказал он. – Моё больное тело увенчивает самая здоровая голова в мире, которая, вероятно, и болит, будучи не в силах выносить избыток интеллектуального здоровья. А чтобы вы убедились в моей правоте, я вам сейчас изложу основы своей философии.
И он изложил основы своей философии; доктор слушал Ницше со всё возрастающим ужасом, а по окончании изложения написал в графе «Душевное здоровье»: «Абсолютно невменяем» - и отпустил Ницше на все четыре стороны. Так Фридрих Ницше стал первым пациентом этого доктора, признанным негодным к военной службе.
P.S. Подлинные исторические факты таковы: Ницше действительно был признан негодным к прохождению военной службы, но вовсе не в силу ужасности своих философских сочинений, каковых к моменту призыва еще и не было, но по причине банальной близорукости. Это «признание негодным», однако, вовсе не помешало прусскому правительству призвать Ницше в армию, когда в этом возникла необходимость (а именно в октябре 1867 года), и двадцатитрехлетний Ницше почти полгода исправно служил конным артиллеристом, пока не упал с лошади и довольно серьезно не травмировался (март 1868). Позже Ницше откажется от немецкого подданства – как раз из-за опасений частых призывов в армию. Тем не менее он называл себя «храбрым и даже милитаристическим животным». Сделав эти, возможно, и не совсем обязательные пояснения, я перехожу к последней истории:
История третья. Ницше и Бог
После смерти Фридрих Ницше, к которому, ввиду столь знаменательного события, вернулся рассудок, удостоился аудиенции лично у Бога. Бог испытующе посмотрел на Ницше и с улыбкой сказал: «Как видишь, ты ошибся - я вовсе не умер». Ницше в ответ лишь угрюмо промолчал, в свою очередь испытующе разглядывая Бога. Тот сказал еще что-то, но Ницше вдруг прервал Его и спросил: «А почему вы так банально, так предсказуемо выглядите? Прямо как в наших человеческих, слишком человеческих представлениях – седобородый величественный старец. Не ожидал». Бог поначалу опешил, так как Он не привык, чтобы Его перебивали, но потом с улыбкой сказал: «Разумеется, я выгляжу вовсе не так, но являюсь в таком виде только что воскресшим, чтобы не слишком травмировать их психику. Являюсь таким, каким меня и представляют себе люди». Ницше с недоброй усмешкой, но понимающе кивнул. Бог в ответ улыбнулся по-доброму. «А почему вы всё время улыбаетесь?» - спросил Ницше, вдруг нахмурившись. «А почему бы и нет?» - с улыбкой парировал Бог. «Даа, видно не только человек, но и Бог есть нечто, что должно превзойти», - пробормотал Ницше, а потом наговорил Богу еще столько всяких дерзостей, что и Его ангельскому терпению пришел конец, и Он превратил Ницше в дух благодетельного несчастья, то есть такого несчастья, которое в конце концов идет на пользу человеку; в тот самый дух, который, вроде бы желая убить, делает нас сильнее. И многим из нас доводилось встречаться с этим духом, будем же знать, кем он был в своей земной жизни.
Зигмунд Фрейд
История первая. Время встречи изменить нельзя
Однажды Зигмунд Фрейд договаривался (по телефону) о времени встречи с предполагаемым пациентом. В итоге встреча была назначена на 18.00.
- Только, доктор, - сказал пациент, - я должен честно предупредить вас, что имею обыкновение опаздывать на любую назначенную встречу, причем ровно на полчаса.
- Ну что ж, учту, - со вздохом сказал Фрейд, повесил трубку и написал в журнале посещений: «Пациент номер один – 18.30»
Вскоре телефон зазвонил вновь, это звонил другой предполагаемый пациент. Фрейд снова назначил встречу на 18.00. Пациент согласился, но сказал:
- Только, доктор, я должен честно предупредить вас, что имею обыкновение приходить на любую назначенную встречу на полчаса раньше.
- Тогда лучше встретимся в полседьмого, - сказал Фрейд со вздохом, повесил трубку и написал в журнале посещений: «Пациент номер два – 18.00».
Телефон снова зазвонил, и снова это был пациент, и они договорились встретиться в 19.00.
- Только, доктор, - сказал третий пациент, - я должен предупредить вас, что я до тошнотворности пунктуален. Если вас не будет на месте ровно в семь часов или если вы будете заняты в это время, то я тут же уйду.
- Ну что ж, учту, - со вздохом сказал Фрейд, повесил трубку и написал в журнале посещений: «Пациент номер три – 19.00 и ни секундой позже».
Сам Фрейд, однако, явился в свой кабинет только в четверть восьмого и тем самым избежал встречи со всеми своими одержимыми навязчивыми действиями и до смерти ему надоевшими пациентами. С удовольствием обозрев пустую приемную, он уже совсем было собрался заняться правкой своей последней научной статьи, но тут в кабинет впорхнула самая его нелюбимая, самая вздорная и капризная пациентка.
- Что вы тут делаете, мадам? – недовольно и строго спросил Фрейд. – Мы ведь договорились, что вы придете завтра – от пяти до семи.
- А я ведь предупреждала вас, доктор, что терпеть не могу привязок ко времени и всегда и всюду являюсь тогда, когда мне взбредет в голову. К вам мне взбрело в голову явиться именно сейчас, и вот я здесь, - безапелляционно заявила мадам и удобно устроилась на психоаналитической кушетке. Фрейд вздохнул и приступил к сеансу. Что с этими пациентами делать будешь! А особенно с пациентками!
История вторая. Асексуальное истолкование
- Да не слушайте вы тех, кто наговаривает на психоанализ, - сказал Фрейд одному своему пациенту. - Каких только глупостей про нас не говорят, например, что мы всё истолковываем сексуально.
- А это не так?
- Конечно, не так. Но продолжим работу с вашим сновидением. Вы говорите, что были в саду, сорвали ветку и тут вдруг мимо вас прошел человек с зонтиком?
- Да.
- Ну, сад – это, безусловно, женские гениталии; зонтик – это, несомненно, половой член; срывание ветки – это бесспорный онанизм… Пойдем дальше.
История третья. Забывчивый студент
Однажды Зигмунд Фрейд принимал зачет по психоанализу, но один студент не явился. Ну, не явился и не явился, не ждать же его; Фрейд собрал вещи и вышел из университета на улицу и тут же буквально натолкнулся на бегущего в университет студента. «Поздно, молодой человек, - строго сказал ему Фрейд. – Зачет закончился. Приходите завтра». – «Так я и знал, что не успею, - досадливо махнул рукой студент. – А всё ваши теории». – «При чем тут мои теории?» - с любопытством спросил Фрейд. - «Так ведь я никогда не верил в психоанализ, - сказал студент. – А особенно меня всегда злили ваши измышления по поводу забывчивости – мол, мы часто забываем то, что хотим забыть. Что за ерунда! – думал я. И так я злился на ваш предмет и на вас, что сама мысль о том, что надо будет заучивать всю эту чепуху и сдавать зачет, буквально выводила меня из себя. И что бы вы думали? – я забыл, что у меня сегодня зачет. Я так сильно не хотел идти на него, что забыл о зачете! Вынужден признать, что это, хотя бы отчасти, но может служить подтверждением ваших теорий!» - «Вам зачет, молодой человек, - с улыбкой сказал Фрейд. – Зачетку-то вы, конечно, не забыли». Студент, конечно, не забыл; студенты могут забыть предмет, но зачетку – ее они никогда не забывают.
История четвертая. Фрейд и философия
Зигмунд Фрейд не очень жаловал философов и недоумевал, когда его и самого иногда называли философом. Он считал себя в первую очередь человеком науки, продолжателем дела Коперника и Дарвина. Коперник сбил спесь с человека, указав, что вовсе не Земля находится в центре Вселенной. Дарвин сбил спесь с человека, указав ему на его происхождение из животного мира. Наконец он, Фрейд, сбил с человека спесь, указав, что сознание человека играет ничтожную роль в его жизни по сравнению с бессознательным. И вот прославленный Фрейд зашел в библиотеку; его сознательной целью было проверить некоторые опытные данные в некоторых очень специальных книгах, но как-то бессознательно он завернул в философскую секцию. «А, вот вы где собрались, - подумал Фрейд, обозревая полки, заставленные трудами философов. – Много вы передумали-понаписали за свои жизни, немало интересных мыслей высказали, этого у вас не отнимешь, но это всё только мысли, а вот я придумал метод лечения психических заболеваний, основанный на переводе бессознательного в сознательное; я открыл Эдипов комплекс; я открыл энергию либидо и сублимацию. Кто из вас может похвастаться чем-то подобным?». Фрейд был уверен, что никто. Чтобы удостовериться в этом, он взял наугад первую попавшуюся книгу. Это было «Государство» Платона. Он открыл «Государство» опять-таки наугад и прочел: «Мы хотели убедиться лишь вот в чем: какой-то страшный, дикий и беззаконный вид желаний таится внутри каждого человека, даже в тех из нас, что кажутся вполне умеренными; это-то и обнаруживается в сновидениях». «Хм, - подумал Фрейд, - уже Платон, оказывается, понимал, что такое бессознательное и даже правильно связывал его со сновидениями. Кто бы мог подумать…». Фрейд поставил Платона обратно на полку и взял с полки другую книгу. Это был «Племянник Рамо» Дени Дидро. Фрейд наугад открыл «Племянника» и прочел: «Если бы маленький дикарь, предоставленный самому себе, сохранил всё свое неразумие, а с глупостью грудного младенца еще соединил в себе бурные страсти тридцатилетнего мужчины, он свернул бы шею отцу и обесчестил бы свою мать». «Кто бы мог подумать! – воскликнул про себя Фрейд. – Дидро фактически уже почти открыл Эдипов комплекс. Но нет, я не уступлю первенства», - фыркнул Фрейд и довольно сердито водрузил «Племянника Рамо» обратно на полку, взяв с полки новую книгу. Это был Генри Торо – «Уолден, или жизнь в лесу». Фрейд открыл книгу наугад и прочел: «Половая энергия оскверняет и расслабляет нас, когда мы ведем распутную жизнь, но при воздержании является источником силы и вдохновения». «И про либидо этим философам всё известно! Да, видно, философы не такие пустомели, как я думал», - проворчал Фрейд и вышел из библиотеки. Философы сбили с него спесь не хуже, чем Дарвин, Коперник и сам Фрейд сбили спесь со всего человечества.
P.S. В этой истории Фрейд предстает не совсем в верном свете, хотя он действительно принципиально не считал себя философом, но при этом и не думал смеяться над философией или недооценивать ее. Более того, отрывок из «Племянника Рамо» он приводит в своих лекциях по психоанализу. Это в лишний раз заставляет меня отсылать вас к первоисточникам, но и так ведь понятно, что настоящая история не является историческим документом. При этом, сколько мог, я основывал свои истории на фактах, и при всех неизбежных (по причине художественности текста) искажениях я старался ничего не выдумывать из одной лишь головы. Впрочем, я рановато подвожу итог, ведь Вас ждет еще одна история, а потом еще и вторая часть, которая, правда, будет значительно короче первой.
Тибор Фишер
Из философов, размышлявших на рубеже XX и XXI веков, не последнее место занимает Тибор Фишер. Основные его идеи таковы:
В области теории познания он был скептиком. Философия бессильна объяснить реальность; философ и сегодня обречен задаваться теми же вопросами, что и две тысячи с лишним лет назад; с тем, однако, существенным недостатком, что две тысячи лет назад философы действительно верили в то, что дают какие-то ответы; сегодняшним же мыслителям только и остается, что ворошить это старое, расползающееся как ветошь, знание.
По образу жизни Тибор Фишер был близок к гедонизму – известно, что он не ограничивал себя в еде и особенно в спиртном, полагаясь на исключительные качества своей печени. По этому поводу сохранилось его высказывание: «Я успею давно истлеть в гробу, а моя печень будет переходить от одного счастливца к другому, как драгоценность, передающаяся по наследству...».
В моральной области… Впрочем, гедонисты с очевидностью редко бывают моралистами.
Именно Тибор Фишер сформулировал знаменитую «проблему сырного сэндвича»: как-то раз, надкусив сэндвич с сыром и убедившись в его отвратности, Тибор силою мысли переборол отвращение, убедив себя, что философу не должно обращать внимание на такие пустяки. Придя к такому выводу, он, однако, все-таки выбросил сэндвич. Данный случай наглядно указывает на разницу между строгими постулатами чистого мышления и практическими действиями, более вытекающими из человеческих слабостей.
Любимым философом Тибора Фишера был Монтень, нелюбимыми – французские просветители – Вольтер и Руссо; исключение он делал для Дидро, впрочем, ценя его больше как писателя, а не как философа.
Немалые проблемы представляет соотношение взглядов Тибора Фишера со взглядами Эдди Гроббса, от имени которого Тибор Фишер всегда и говорит. Эдди Гроббс – это Сократ Платона, и понять, где говорит Сократ, где Платон, где Эдди Гроббс, а где – Тибор Фишер не всегда просто. Впрочем, я написал на эту тему исчерпывающую монографию в двух частях: Ч.1. «Взгляды Тибора Фишера в преломлении мировоззрения Эдди Гроббса»; Ч.2. «Взгляды Эдди Гроббса в преломлении мировоззрения Тибора Фишера» - к этой монографии я вас и отсылаю.
У Тибора Фишера был ученик по имени Юбер (некоторые считают его учеником Эдди Гроббса – этой теме посвящена отдельная глава моей монографии: «Юбер - реальный ученик выдуманного Тибором Фишером Эдди Гроббса»). Интересна история их знакомства: Юбер хотел ограбить Тибора, но что можно взять с философа? – даже у философов-гедонистов карманы чаще всего пусты. Видя расстройство Юбера (которому не удалось ничем поживиться), Тибор спросил у него:
- Так ты хочешь быть богатым?
– Да, - ответил Юбер.
– В таком случае следуй за мной, я знаю, где зарыто величайшее сокровище.
Простодушный Юбер последовал за Тибором, не понимая, что тот имел в виду сокровища человеческой мысли. Постепенно он, однако, всё более проникался уважением к своему учителю (и к философии), и стал верным его учеником. Единственное дошедшее до нас высказывание Юбера - «Затмить нас под силу лишь Платону с Сократом» - показывает, насколько высокого мнения он был о своем учителе, да и о себе заодно.
Взгляды Юбера, видимо, не отличались особенной оригинальностью, известно только, что его любимой книгой была «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» Диогена Лаэртского. Говорят, что однажды, оказавшись в книжном магазине и узнав, что в нем нет этой книги, он пришел в такое бешенство, что его пришлось уводить из магазина силой. Говорят также, что на пару с Тибором Фишером (или с Эдди Гроббсом), Юбер совершил несколько ограблений банков, но эти слухи лишены всякого вероятия. Философы, грабящие банки, истории философии неизвестны. Конечно, всё дело в темном прошлом Юбера, но ведь он и пережил просветление, приобщившись к философии, а не Тибор Фишер помутил свой разум, приобщившись к грабежу. Сыграла свою роль и специфика перевода названия основного труда Тибора Фишера – «The Thought gang» - которое я перевожу как «Сообщество мыслителей»; вместе с тем нередко оно переводится как «Философы с большой дороги», как будто бы речь действительно идет о каких-то бандитах.
Самые известные высказывания Тибора Фишера таковы:
1. Нет ни одной мысли, копирайт на которую не принадлежал бы грекам.
2. Многознание уму не научает – это еще Гераклит заметил.
3. Всякий мыслитель подбирает себе спортивную команду, укомплектовав ее состав звездами прошлого: по большей части это делается для того, чтобы их можно было безнаказанно третировать; всякий мыслитель ищет себе собрата по книжной полке.
4. Мне бы хотелось предостеречь вас от поспешных суждений, будто бы все философы высокоморальны.
5. Посвященные не любят профанов, возомнивших, будто они и сами с усами.
6. Занятия философией вообще обостряют наблюдательность.
7. У здравого смысла крайне немного сторонников.
8. Лени редко воздается должное. Полагаю, лишь потому, что ее почитатели слишком ленивы, чтобы складывать панегирики в ее честь.
9. Истина не всегда такова, как хотелось бы.
10. Потомство будет читать лишь то, что способно уместиться на подставке для пива. Необходимы хлесткие фразы. Даешь лозунги для футболок!
11. Казалось бы, разумней всего стать пессимистом, но ведь есть что-то еще, кроме зла...
12. Все наши концепции – лишь попытки объяснить очередную насмешку мироздания.
13. Жизнь – подлая штука.
(Все высказывания цитируются по книге: Тибор Фишер. «Философы с большой дороги». Пер. А. Нестеров)
Всего Фишеров было шесть, причем трое из них – философы. О первом я рассказал, второй - Фридрих Теодор Фишер - известен как автор капитального труда «Эстетика, или наука о прекрасном»; скорее всего, речь в этой работе идет об эстетике. Третий – Куно Фишер - историк философии; это он отказался включить в свои истории Ницше, назвав его не философом, а «просто сумасшедшим», что заставляет задуматься о его собственной нормальности. Четвертый - гениально-безумный шахматист Бобби Фишер, поначалу бывший скорее гениальным, чем безумным, но под конец скатившийся в чистое безумие без проблесков гениальности. Случилось это вот как: став чемпионом мира, он так боялся утратить это звание, что больше не сыграл ни одной партии в официальных турнирах, а когда шахматист не играет, он неизбежно сходит с ума. Любопытно, что Бобби Фишер (как и Тибор Фишер) подозревался в ограблении банка – точно так же неосновательно. Пятый - биатлонист Свен Фишер – четырехкратный олимпийский чемпион, известный тем, что в любой мороз бегал без перчаток. Наконец, шестой - Вильям Фишер, названный так в честь Шекспира, но ставший почему-то советским разведчиком (Рудольф Абель). Были, конечно, и еще известные люди по фамилии Фишер, но перечислять их всех было бы утомительно.
Диоген Нелаэртский, 2222 год
На этом я заканчиваю рассказывать юмористическую историю западной философии и приступаю к истории философии отечественной – не менее юмористической.
Часть вторая. Юмористическая история русской философии. Григорий Сковорода и Петр Яковлевич Чаадаев
Григорий Сковорода
История первая. Философ в нефилософской стране
В одной нефилософской стране – в стране, в которой даже имя философии было почти неизвестно, в XVIII веке некиим непостижимым образом вдруг родился философ. И был он общителен как Сократ, высокоумен как Платон, неприхотлив как Диоген, приноровлен к своей судьбе как Марк Аврелий, басни рассказывал как Эзоп, да к тому же еще был разносторонне одарен как человек Возрождения, так что и языков много знал, и стихи прекрасные сочинял, да еще и прекрасно пел к тому же. Но несмотря на все эти таланты мало кто обращал на него внимание, так как не знали, как его назвать, и в лучшем случае считали его монахом (за его рассуждения о божественном) и пытались надеть на него рясу, да он всё убегал от этого. Впрочем, и сами монахи чуяли в нем нечто чуждое, не свое и, знакомясь с ним поближе, обвиняли его в ереси, – а всякое философствование, пусть бы и о Боге, звучит сомнительно в ушах верующих, а особенно в ушах церковников. И жил наш философ довольно долго, и вел свои странные, мало кому понятные речи, и сочинял стихи, и пел песни, и сторонился суеты, и бродягой бродил по всему белу свету, посвятив себя великому подвигу философского мышления. А звали этого человека Григорий Сковорода, а страна, в которой он родился, называлась Россией.
P.S. В этой истории нет юмора, разве что смешно, как люди умеют не замечать очевидного и пропускать мимо ушей всё, чему по общественным предписаниям и традициям не положено туда попасть. Но и это скорее грустно, чем смешно. Следующая история, однако, будет куда забавнее, хотя и возмутит историков своей недостоверностью. Итак:
История вторая. Сковорода и Суворов
Много было талантов о Григория Сковороды, но главным его талантом был следующий – каждого человека он видел насквозь; увидит человека и сразу скажет – своим тот делом занят или не своим, к тому ли его Бог определил, чем он занят, или совсем к другому. Увидит, бывало, генерала и говорит: «Э, какой же из него военачальник – душа-то у него заячья». Обидится на него генерал (чин-то большой, никому его терять не хочется), наговорит едких слов, а потом в баталии и оконфузится, и бежит с поля боя, опозорив свое имя. А слушать надо было Сковороду-то. А другой большой пост в церкви занимает, а Сковорода ему и говорит: «Слишком ты власть мирскую любишь, тебе бы политическую карьеру делать». Возмутится большой церковный чин и велит провозгласить Сковороду еретиком, а сам в это время почти ничем, кроме политики, и не занимается, конкурентов подсиживает и со свету сживает, а о Боге вспоминает лишь во время положенных по правилу молитв, да и Бога молит лишь о том, чтобы тот упрочил его власть. И тут Сковорода, выходит, прав был. И примеров таких угадываний было не счесть, но самый замечательный пример оказал немалое влияние на всю историю России. Жил в России юноша, мечтающий стать великим полководцем, не менее великим, чем сам Александр Македонский. Имя у юноши было подходящее – Александр, да и фамилия тоже воинственная – Суворов. А вот внешность была совсем неподходящая, невоенная – был он маленький, щупленький, болезненный – куда такому воевать! Но он все-таки выбрал военную карьеру, да по службе продвигался плохо – его несолидный внешний вид и разные странности поведения отталкивали от него, и никто не видел в нем полководца. Никто, кроме Сковороды. Тот, как мы помним, видел людей насквозь. Однажды, прогуливаясь с императрицей, а как он оказался в такой высокой компании, остается лишь гадать, Сковорода как раз развивал мысли о том, что люди сплошь и рядом занимаются не теми делами, к которым их предуготовил Бог и, тем самым, они еще и занимают не свое место, лишая возможности других способных людей делать свое дело. Императрица со вниманием слушала Сковороду, который весьма забавлял ее, и в шутку сказала: «Смотрите - вон какой смешной офицерик стоит – щупленький да маленький. Он-то верно не своим делом занят; зачем по военной части пошел?». Сковорода же, взглянув на офицера, которым и был Суворов, сразу же проник в его сущность и воскликнул: «О, императрица, как вы неправы! Этот щупленький офицерик принесет великую славу русскому оружию, дайте ему только шанс!». Тут, правда, Сковорода задумался и прибавил: «Хотя, может, лучше и не давайте ему шанса – слишком многим слишком много горя приносит военная слава». Но императрица, понятное дело, пропустила последние слова Сковороды мимо ушей, а вот слова про славу русского оружия запомнила. Конечно, она в них нисколько не поверила, но на всякий случай всё же повелела дать Суворову шанс, и того, чтобы только сжить со свету (а никто не любит выскочек), послали с пятитысячной армией бить пятидесятитысячные армии турок. А тот возьми да побей. И стал он знаменитым на весь мир полководцем, и с кем он ни встречался – всех бил, ни одного поражения не потерпел. Так что и Наполеон, попадись он Суворову – убежал бы, да не свела их судьба. Сковорода же, самый миролюбивый человек на свете, так и не узнал, что выпустил из бутылки такого удивительно воинственного джинна.
История третья. Несерьезная фамилия
Бродячего философа Григорию Сковороду редко когда принимали всерьез… Нет, неправильно, а правильно будет сказать так: бродячего философа Григория Сковороду почти всегда принимали всерьез, но лишь до тех пор, пока не узнавали его фамилию, после чего уже лишь насмехались над ним. Слушает его кто-нибудь, внимает его умнейшим речам и уже готов преклонить перед ним свою голову, назвав мудрейшим человеком на свете, но вдруг слушателю говорят: «Чего это ты уши развесил, это ж Гришка Сковорода!» - «Кто, кто?» - «Да Сковорода же!» – «Сковорода?» – «Сковорода!». И давай оба смеяться над Григорием, уже более не слушая его мудрых поучений. Иногда Григорию даже советовали сменить фамилию на более звучную, но он лишь насмехался над такими предложениями. «Бог каждому дает, что следует, - говаривал он. – И фамилии, и имена тоже – кому какое положено, такое каждый и получает. Мне моя несерьезная фамилия очень даже хорошо подходит, ведь я всегда почитал свой путь путем человека, удаленного от мира, человека неприметно-ничтожного в сравнении с важными персонами. А то был бы я каким-нибудь Высокоумовым, еще и вправду заважничал бы, загордился бы своим умом - нет, не мое это. Буду-ка я лучше тем, кто я и есть – Гришкой Сковородой. А до кого надо, до того мое слово дойдет, и моя фамилия не воспрепятствует ему меня услышать». Так он рассуждал и продолжал бродить по свету, петь свои песни, сочинять стихи и рассуждать о счастливой жизни философа, сам воплощая собою эту жизнь. И нашелся у него верный ученик – Михаил Иванович Ковале́нский – впоследствии написавший замечательную биографию Григория. Но в целом и современники, и потомки настолько невсерьез принимали Сковороду, что аж целых сто лет после его смерти никому не приходило в голову издать собрание его сочинений. Сковороду - издавать? Ха! Смешно ведь. Теперь-то сочинения его изданы – вы их почитайте, пожалуйста, а на фамилию внимания не обращайте. Хотя отчего? – Григорию Сковороде его несерьезная фамилия очень даже подходит.
Петр Яковлевич Чаадаев
Из жизни Чаадаева история трагичная, или «Чаадаев, Гоголь и Николай Первый»
Первейший русский философ Петр Яковлевич Чаадаев очень любил Россию. Да, он очень любил Россию, но странною любовью, заставлявшей его видеть в основном недостатки обожаемого предмета. И даже можно сказать, что он изо всех сил пытался разглядеть особые черты этого самого предмета, то есть России, но не мог этого сделать, что его очень огорчало и заставляло прийти к выводу, что у России нет своего лица, нет своего пути, и всё, что ей остается – слепо копировать восточные и западные образцы. Эти мысли прямо-таки надрывали сердце Чаадаева, и он изливал их в философических письмах к одной женщине, а каждому Сенеке нужен свой Луцилий, чтобы писать ему якобы письма, а на самом деле излагать свои философские взгляды.
Первейший русский писатель Николай Васильевич Гоголь тоже очень любил Россию, и тоже очень странною любовью, тоже заставлявшей его видеть в основном недостатки обожаемого предмета. Наконец, полюбив Россию так, что он уже не видел ничего, кроме ее недостатков, Гоголь написал пьесу «Ревизор», где и вывел все недостатки русского общественно-государственного строя.
Очередной русский самодержец Николай Первый тоже очень любил Россию, но, в отличие от Гоголя и Чаадаева, он любил ее любовью вполне нормальной, то есть такой любовью, которая приукрашивает объект любви. По мнению Николая, всё в России обстояло самым чудесным образом, а с момента начала его правления всё стало еще лучше. К несчастью, Николай любил не только Россию, но и литературу, а точнее, он любил патронировать писателей, чтобы те, не дай бог, чего не написали. И даже с самим Пушкиным Николай был на дружеской ноге, полагая, что этим он еще делает большое одолжение Пушкину. Так вот, одним утром Николай Первый вдруг спросил: а что у нас сейчас происходит в смысле литературы? Да вот, говорят ему, сейчас все читают две вещи: письмо Чаадаева и пьесу Гоголя. «Несите мне и письмо, и пьесу», - повелел Николай; письмо ему тут же принесли, а на пьесу ему принесли билет в театр – зачем читать, когда можно посмотреть, тем более что пьесы и пишут, чтобы их смотрели, а не читали.
Николай Первый тем временем сел за чтение письма Чаадаева. Сказать, что оно его разозлило – ничего не сказать. Давно он не был в такой ярости. Это у России-то нет собственного лица, это Россия-то ничего не дала миру? Это в Европе-то шла большая духовная работа, а у нас не было ничего, кроме дикого варварства! Превозносить этот развращенный и вольнодумный Запад, сравнивая его с нашей высокодуховной православной страной! Тьфу, этот жалкий Запад, который Россия может в любой момент раздавить своим сапогом! Превозносить Запад, и привычно, по-европейски, обзывать русских варварами! Этот Чаадаев – он что, с ума сошел? И главное, все это письмо читают! В его, Николая, любимой России все читают письмо, представляющее пасквиль на Россию! Невозможное дело! И он повелел вызвать Чаадаева во дворец, а пока всё злился и злился, перечитывая письмо и всё более уверяясь в том, что его автор попросту сумасшедший. Когда Чаадаев явился, Николай Первый сидел за столом и что-то писал. Чаадаев почтительно склонил свою голову перед монархом, тот же холодно сообщил ему, что он разбирался в истории его, Чаадаева, болезни, и нашел, что Чаадаев повредился в уме; что сейчас он выпишет ему необходимые лекарства, и за ним будет осуществляться надлежащий медицинский уход, - до тех пор, пока он не выздоровеет и не полюбит Россию вполне нормальной, а не извращенной любовью. Сокрушенный Чаадаев хотел было оправдаться, но император сказал, что он не видит смысла разговаривать с сумасшедшим, и поговорит с ним, когда тот снова войдет в ум. На том и расстались: Чаадаев побрел зализывать душевные раны, а Николай Первый поехал в театр смотреть «Ревизора». «Ну, - думал он, - если и этот бумагомарака написал какой-нибудь пасквиль на Россию, то я его как минимум в Сибирь законопачу».
К счастью, Николай Первый очень любил не только Россию, но и хорошеньких женщин. И вот, в фойе театра он встречает загадочную незнакомку, с которой тут же знакомится (если с женщиной хочет познакомиться император – трудно ему отказать) и приглашает ее в свою ложу. Начинается пьеса. Дама оказалась очень смешливой, и буквально с самого начала пьесы она заливалась смехом после каждой новой произнесенной со сцены фразы. Николай же вовсе не смотрел на сцену, но только на очаровательную смешливую незнакомку, изредка отпуская плоские остроты собственного авторства, которые веселили даму не меньше текста Гоголя. Пьеса тем временем кончилась. «Давно я так не веселился», - счастливо сказал Николай, и все вокруг зашлись в овациях, сочтя «Ревизора» высочайше одобренным.
Вот так повезло Гоголю и не повезло Чаадаеву. России же очень повезло и с Гоголем, и с Чаадаевым, а насчет Николая Первого я не уверен…
Из жизни Чаадаева история комичная, или Русский мыслитель Чаадаев
Русский философ Петр Яковлевич Чаадаев часто заламывал руки и восклицал: «Где русские мудрецы? Где русские хотя бы мыслители?» - причем делал это даже и в публичных местах. Его всячески успокаивали, а наиболее прозорливые знакомые говорили ему: «Как где, Петр Яковлевич? Да ведь вы же и есть наш самый что ни на есть русский мыслитель – и даже почти мудрец!» Но Чаадаева это не успокаивало, и он продолжал терзаться, заламывать руки и восклицать: «Где русские мыслители! Где они? Их нет», - хотя и был русским мыслителем. Точно так же и Диоген, искавший в свое время с фонарем человека, мог бы понять, что он сам и есть искомый человек. Впрочем, это наше дело – понять, а его делом было – искать.
P.S. Основанием для истории послужил следующий отрывок из «Философических писем»:
«И вот я спрашиваю вас, где наши мудрецы, наши мыслители? Кто когда-либо мыслил за нас, кто теперь за нас мыслит? А ведь, стоя между двумя главными частями мира, Востоком и Западом, упираясь одним локтем в Китай, другим в Германию, мы должны были бы соединить в себе оба великих начала духовной природы: воображение и рассудок, и совмещать в нашей цивилизации историю всего земного шара. Но не такова роль, определенная нам провидением. Больше того: оно как бы совсем не было озабочено нашей судьбой. Исключив нас из своего благодетельного действия на человеческий разум, оно всецело предоставило нас самим себе, отказалось как бы то ни было вмешиваться в наши дела, не пожелало ничему нас научить. Исторический опыт для нас не существует; поколения и века протекли без пользы для нас. Глядя на нас, можно было бы сказать, что общий закон человечества отменен по отношению к нам. Одинокие в мире, мы ничего не дали миру, ничему не научили его; мы не внесли ни одной идеи в массу идей человеческих, ничем не содействовали прогрессу человеческого разума, и всё, что нам досталось от этого прогресса, мы исказили. С первой минуты нашего общественного существования мы ничего не сделали для общего блага людей; ни одна полезная мысль не родилась на бесплодной почве нашей родины; ни одна великая истина не вышла из нашей среды; мы не дали себе труда ничего выдумать сами, а из того, что выдумали другие, мы перенимали только обманчивую внешность и бесполезную роскошь». (П.Я. Чаадаев. «Философические письма», письмо первое)
Владимир Сергеевич Соловьев
История первая. Влюбчивый Соловьев
У русского философа Владимира Соловьева было четыре кузины, и, будучи в молодых летах, он по очереди влюблялся в каждую из них. Но странное дело – влюбившись в кузину, он одновременно влюблялся в какого-нибудь немецкого философа, так что не успокаивался до тех пор, пока не проникался его философской системой полностью. Параллельно он обучал плотский объект своей любви – кузину, посвящая ее в нюансы очередной философской системы, так что поцелуи чередовались лекциями о трансцендентальном единстве апперцепции (если он был влюблен в Канта) или о самоотрицании воли (если он был влюблен в Шопенгауэра). Но кузинам не слишком нравились лекции Володи; Володя же возмущался таким равнодушием к философии и постепенно остывал к очередной кузине. Но странное дело, остывая к кузине, он одновременно остывал и к философской системе! Такой вот возник порочный круг: влюбленность в кузину – влюбленность в философа – лекции – остывание к кузине – остывание к философу – влюбленность в новую кузину – влюбленность в нового философа… Так он поочередно влюблялся в Канта (первая кузина), Шопенгауэра (вторая кузина), Гегеля (третья кузина) и Шеллинга (четвертая кузина). Остыв к четвертой кузине и одновременно к Шеллингу, он вдруг обнаружил, что кузины закончились и влюбляться ему более не в кого. Тогда он разочаровался в немецкой философии и земной любви и посвятил себя философскому служению Богу.
История вторая. Соловьев-каламбурист
Замечательный русский философ Владимир Соловьев имел странное и не совсем подобающее для философа пристрастие к различного рода остротам, шуточкам, каламбурам, в общем, к игре слов. Встретит, бывало, дворника и говорит: «Подметай и властвуй». А то учит английский язык, и когда его попросят закрыть окно, потому что дует, отвечает: «Do it yourself». С одной стороны, такого рода меткие словечки и фразы снискали ему большую популярность среди друзей и знакомых, но с другой – они не принимали его всерьез, игнорируя все его серьезные штудии и сочинения. «Ну, брат, слышал, что ты очередную глупость написал», - говорил ему очередной друг, снисходительно похлопывая Владимира по плечу. «Толстенную, говорят, книгу ты выпустил, я и купил ее, да всё руки не доходят почитать. Вот, смеху, должно быть. И название-то такое, что обхохочешься: «Оправдание добра». Ха-ха, добра! О добре сегодня без смеха и говорить-то нельзя», - говорил другой друг, по-доброму улыбаясь Владимиру, которому было не до смеха. Но этот другой друг как-то раз, когда ему не спалось, решил немного повеселиться и начал-таки читать «Оправдание добра», а начав, не успокоился, пока не закончил. Через три голодных дня и три бессонных ночи он в крайнем возбуждении прибежал на квартиру к Соловьеву. Прибежал и так и бухнулся перед ним на колени. Соловьев опешил и попросил его срочно встать, но тот не вставал. «Что хочешь со мной делай, а не встану с колен, пока ты не простишь меня. Я-то думал, что ты – остряк, балагур, а ты – великий учитель Истины! Позволь мне стать твоим учеником!». Соловьев совсем смутился и по привычке к каламбурам хотел сострить, что если он и великий, то не учитель, а мучитель Истины, но сообразил, что, во-первых, «мучитель» вместо «учителя» – это довольно избитая подмена слов, а во-вторых, ситуация слишком торжественная, чтобы портить ее второсортным каламбуром. Так, в один день он приобрел ученика и научился сдерживать свои каламбуристские склонности.
История третья. Соловьев, Толстой и Достоевский
Великий богоискатель Владимир Соловьев питал большое уважение к двум другим великим богоискателям: Толстому и Достоевскому. Его заветной мечтой было, чтобы тот или другой как-нибудь посетил его лекцию, где он рассказывал о всеединстве, да так, что весь зал оказывался объединен в благоговейном восхищении лектором. И вот однажды к Соловьеву прибегает человек от Достоевского; прибегает и говорит, что Федор Михайлович посетит завтрашнюю его лекцию, а после лекции он хотел бы пообщаться. Счастливый Соловьев просит передать Достоевскому, что он будет счастлив. Тут прибегает и человек от Толстого; прибегает и говорит, что Лев Николаевич посетит завтрашнюю его лекцию, а после лекции он хотел бы пообщаться. Вдвое счастливейший Соловьев просит передать Толстому, что он будет несказанно счастлив. Однако человек Достоевского передал Достоевскому, что на лекцию придет Толстой, и Достоевский сказал: «Нет, если там будет Толстой, то меня не будет», а человек Толстого передал Толстому, что на лекцию придет Достоевский, и Толстой сказал: «Нет, если там будет Достоевский, то меня не будет». Ну и не пришли на лекцию – ни Толстой, ни Достоевский. А Соловьев так ждал их!
P.S. В основе этой истории лежит факт почти противоположный, а именно: 10 марта 1878 года Толстой и Достоевский оба присутствовали на лекции Соловьева – этот момент стал моментом наибольшей возможности встречи и знакомства двух писателей, однако встреча эта так и не состоялась. Кстати, с Достоевским Соловьев не только был знаком, но и какое-то время был очень с ним дружен. Вот так непозволительно и безответственно жонглируют фактами составители юмористических историй философии.
История четвертая. Соловьев-пропагандист
Во время правления императора Александра Третьего у одного из студентов университета нашли куклу императора (изображающую собой императора) – куклу, всю истыканную булавками. Это происшествие наделало много шуму, тем более что и сам студент открыто признал, что каждое утро пронзал эту куклу булавками, и что он охотно пронзил бы и самого императора - и чем-нибудь посущественнее, чем булавка. Ясное дело, что за такие речи студента отдали под суд, но вот какое наказание ему назначить – это было неясно. Тут вдруг в суде оказался известный философ Владимир Соловьев, и его попросили дать моральную экспертизу по этому делу. Он охотно согласился и сказал, что с точки зрения моральных мотивов желание убить приравнивается к убийству, и тот, кто пронзает куклу человека булавками, желая убить самого человека – тот полный убийца. Все кругом заволновались и стали шептаться: «Этот студент – убийца императора». Суд же, взволновавшийся больше всех, немедленно вынес студенту смертный приговор, помня о печальной судьбе отца нынешнего императора – Александра Второго, называемого Освободителем, но убиенного террористами, называвшими его Вешателем. Итак, студента приговорили к смерти, многие не согласились с таким суровым приговором, а более всех не согласен был главный виновник приговора – Владимир Соловьев. Он выступил с гневной и красноречивой речью против смертной казни, указав, что у казни нет никаких правовых оснований, кроме бесправного желания устрашения. Речь эта произвела такое большое впечатление на общество, что дело студента было пересмотрено и смертная казнь была заменена на каторгу. Однако Соловьев и тут не успокоился и сказал, что его просили дать моральную оценку действиям студента – моральную, а не юридическую, а с юридической точки зрения истыканная булавками кукла не несет воплощенному в ней человеку никакого вреда, следовательно, судить студента и вообще-то было не за что. Все согласились с философом, и студент был освобожден – к страшному неудовольствию Александра Третьего, которому вовсе не улыбалось быть пронзаемым булавками, хотя бы и в виде куклы. Император решил отомстить философу. Он вызвал к себе самого черного чернокнижника империи и приказал ему изготовить куклу Соловьева и навести на него порчу. Чернокнижник послушно изготовил куклу и приступил к тайному ритуалу, но вскоре убедился, что философ находится под защитой очень мощных светлых сил и он не в состоянии нанести ему существенного вреда. «Неужели совсем ничего нельзя сделать?» - в гневе спросил император. «Кое-что можно, - пожал плечами чернокнижник. – Я могу сделать так, что лет этак через сто или чуть больше, в России появится другой Владимир Соловьев, который будет всецело предан тогдашнему императору и будет озвучивать все идеи режима в благоприятном для империи ключе». - «На что мне это?» - в свою очередь пожал плечами нынешний император и удалился, но чернокнижник из вредности всё же провел ритуал и, как мы знаем, добился-таки своего.
Василий Васильевич Розанов
История первая. Розанов убедительный, но не убежденный
Русский не великий, но оригинальный философ Василий Розанов писал в газеты различные статьи на общественно-политически темы, причем под двумя псевдонимами. В консервативной печати он печатался под псевдонимом «Либерал», излагая либеральные идеи заведомо абсурдным образом, тем самым высмеивая либералов. В либеральной же печати он печатался под псевдонимом «Консерватор», высмеивая консерваторов. И так мастерски он делал свое дело, что либералы мечтали стереть «Либерала» в порошок, и то же самое мечтали сделать консерваторы с «Консерватором». Но всё тайное на этом свете становится явным, раскрылся и обман Розанова, так что его захотели стереть в порошок и либералы, и консерваторы одновременно. Розанов, однако, не смутился и стал печататься в философских журналах, высмеивая материалистические взгляды под псевдонимом «Материалист» и идеалистические - под псевдонимом «Идеалист». Когда же его спрашивали, а кто он по своим философским убеждениям, Розанов отвечал: «Я махист с мазохистским уклоном», - и был очень доволен своим ответом.
P.S. О том, что Розанов излагал в прессе одновременно и консервативные, и либеральные взгляды, не придерживаясь всерьез ни тех ни других, нам, помнится, рассказывали на курсе «Истории русской философии». Я специально не перепроверял факты, чтобы не лишиться основания для этой истории.
История вторая. Розанов представляет…
Самобытный русский философ Василий Розанов, чтобы не перестать быть самобытным, не читал других философов. Платона не читал, Аристотеля не читал, а Гегеля и Канта даже и не думал читать. Не читал он и Шопенгауэра, но, куда бы он ни пришел, с кем бы ни разговорился, всё время разговор как-то незаметно переходил на знаменитое сочинение Шопенгауэра «Мир как воля и представление», так что Василию Васильевичу было как-то неловко признаваться, что он это сочинение не читал. А тут еще в витрине книжного магазина, мимо которого он ежедневно проходил, как раз выставили это самое сочинение, да в такой завлекательной обложке, что его просто невозможно было не купить, но Розанов тем не менее не покупал «Мир как волю и представление». «Представим себе, - думал он, - что я прекрасно могу обойтись и без этой книги». Представлял – и не покупал. Но воля гнула свое и буквально толкала его в книжный. Наконец воля победила, и он решительно вошел в магазин, заплатил три рубля (немалая сумма - по нынешним меркам, думаю, что-то около трех тысяч), пришел домой, решительно открыл книгу и сразу же прочитал: «Мир есть мое представление». Волевой порыв Василия Васильевича тут же иссяк, и он привычно подумал: «– Вот это хорошо. Представим, что дальше читать очень трудно и вообще для меня, собственно, не нужно». Так представление все-таки победило волю, чему непрочитанный Шопенгауэр вряд ли бы обрадовался, так как он советовал не просто читать «Мир как волю и представление», но и никак не менее двух раз. Зато не прочитавший Шопенгауэра Василий Васильевич Розанов так и остался, хотя и не лучшим, но самым самобытным русским философом.
P.S. Розанов действительно купил, но не стал читать «Мир как волю и представление». Об этом вы можете прочитать в «Уединенном», если не только купите, но и прочитаете это сочинение.
Владимир Ильич Ленин
Из русской философии история последняя, или Владимир Ленин хоронит русскую философию
В то время, как другие философы мучительно искали ответы на проклятые философские вопросы, Владимир Ильич Ленин, методично прочитав все, сколько их ни есть, философские тексты, нашел их – так что не было ни одного философского вопроса, на который он не мог бы дать краткий, ясный, недвусмысленный ответ. «Есть ли в жизни смысл?» - мог бы спросить у него экзаменатор. «Конечно, есть, - ответил бы Ленин. – И состоит он в том, чтобы свергнуть эксплуататоров и построить коммунистическое общество». «Есть ли Бог?» - спросили бы у Ленина. «Конечно, нет», - тут же со смехом ответил бы Ленин, так как его весьма забавляла мысль, что кто-то всё еще может верить в Бога. «Кто прав: материалисты или идеалисты?» - «Конечно, материалисты», - не подумав и секунды выпалил бы Ленин, если бы ему задали такой вопрос, а если бы его попросили уточнить, а что такое, собственно, материя, он бы тут же ответил: «Материя есть философская категория для обозначения объективной реальности, которая дана человеку в ощущениях его, которая копируется, фотографируется, отображается нашими ощущениями, существуя независимо от них». Нет, сколько бы вы ни пытались сбить Ленина с толку, ничего бы у вас не вышло и на любой ваш вопрос он бы тут же дал ответ. Но это всё могло бы быть его личным делом, однако, как мы знаем, поиски смысла жизни Лениным привели к совершению Октябрьской революции, и в итоге на русском троне воссел философ-материалист. Тут уж не его могли бы проэкзаменовать, но он сам всех экзаменовал. И однажды он действительно решил устроить экзамен всей русской философии и вызвал в Кремль всех, сколько их ни есть, русских философов. Философы явились (под конвоем), экзамен начался. Поначалу дело шло туго, так как ни один философ не хотел отвечать на задаваемые вопросы кратко, ясно и по существу, но требовал как минимум часа, чтобы хотя бы вкратце изложить свою философскую систему. Ленин всё это пресекал, а вскоре он придумал лучший вариант проведения экзамена: каждого вошедшего он встречал вопросом: «Есть ли Бог?» - а так как все русские философы были верующими и отвечали: «Бог есть», - то Ленин тут же говорил экзаменуемому: «А вот и нет», - ставил двойку, отчислял из Советской России и звал нового философа. Так все русские философы оказались ничего не смыслящими в философии двоечниками. Ленин был очень доволен; единственно, его немного огорчало, что он не может проэкзаменовать и мировых философских тузов-идеалистов, таких как Платон, Беркли, Юм, Кант и Гегель, а им он тоже с удовольствием влепил бы по двойке. Правда, с Аристотелем можно было бы и поговорить, но и он, хоть и проводил материализм, но всё же не вполне последовательно, так что и Аристотель выше трояка не получил бы. В Бога-то и Аристотель верил, к тому же и рабство оправдывал. Нет, какая уж тут тройка – тоже двойку получи, господин эксплуататор. Так думал Ленин, а все им проэкзаменованные и отчисленные из России философы собрались вместе, сели на пароход и уплыли в неизвестном направлении. С тех пор о философии в России никто более ничего не слышал.
Что ж, тут истории философии и конец – во всяком случае пришел конец юмористической истории философии. Спасибо всем, кто слушал, но в самом конце я скажу ровно то же самое, что было сказано в самом начале: интересуйтесь философией – всерьез интересуйтесь!
Спасибо за чтение
Вернуться к книге