Юмор И. С. Тургенева в рассказе "Муму"

Глава 1

Юмор И.С. Тургенева в рассказе «Муму»

Очерк

В 2024 году исполняется 170 лет со дня начала первой публикации рассказа И.С. Тургенева (1818-1883) «Муму».

В памятной книжке мать будущего писателя Варвара Петровна Тургенева (Лутовинова) (1787-1850) записала: «1818 года 28 октября, в понедельник, родился сын Иван, ростом 12 вершков, в Орле, в своём доме, в 12 часов утра. Крестили 4-го числа ноября, Феодор Семёнович Уваров с сестрою Федосьей Николаевной Тепловой».

У Ивана был брат Николай (1816-1879), а в дальнейшем брат Сергей (1820-1836).

До девяти лет Иван Тургенев жил в наследственном матушкином имении Спасское-Лутовиново в 10 км от Мценска Орловской губернии. После смерти Варвары Петровны Ивану Сергеевичу Тургеневу, уступившему брату Николаю все самые доходные поместья и дом в Москве, досталось родовое гнездо, куда он ранее регулярно приезжал на каникулы и позднее на отдых.

28 апреля 1852 года Иван Тургенев был арестован за статью-некролог памяти Николая Гоголя (1809-1852), опубликованную в «Московских ведомостях»:

«Письмо из Петербурга

Гоголь умер! — Какую русскую душу не потрясут эти два слова? — Он умер. Потеря наша так жестока, так внезапна, что нам все еще не хочется ей верить…

…Мир его праху, вечная память его жизни, вечная слава его имени!»

18 мая 1852 года Тургенева выслали в его родную деревню,

Находясь в ссылке в Спасском, Тургенев написал рассказ «Муму». В 1854 году в Спасское приезжает Николай Некрасов (1821-1877). В 1856 году Спасское посетил Лев Толстой (1828-1910).

В основе рассказа «Муму», написанном в 1852 году, по данным исследователей, лежит реальная история, случившаяся в имении Варвары Петровны. Прототипом Герасима был крепостной крестьянин Андрей по прозвищу Немой. Он, родившийся и выросший в деревне, отличался высоким ростом, статностью и броской внешностью. Во время одной из поездок по своим имениям в деревне Сычи (25 верст от Спасского) его заметила Варвара Петровна. Староста, к которому помещица обратилась с расспросами, характеризовал Андрея Немого как трезвого и исправного работника. Богатыря перевезли в московский дом Тургеневой и определили дворником. Сводная сестра писателя, Варвара Житова1 (1833-1900), в своих воспоминаниях отмечала, что дворник был улыбчив и силу имел необыкновенную: «Когда ему случалось брать меня на руки, я чувствовала себя точно в каком экипаже». Хозяйка Спасского «щеголяла своим красавцем-дворником». «Одет он был всегда прекрасно, и кроме красных кумачовых рубашек никаких не носил и не любил». Своеобразным подтверждением тому является сохранившийся документ «Сундук при гардеробе госпожи». На странице 33 отмечено, что «шнурку чёрного 20 аршин» выдано «дворнику Немому на отделку красной рубашки». Отъезжая на зиму в Москву, Варвара Петровна забирала с собой и красавца-дворника. По словам В.Н. Житовой, в Москве «зелёная блестящая бочка и красивая серая в яблоках как заводская лошадь, с которыми Андрей ездил за водой, были очень популярны у фонтана близ Александровского сада. Там все признавали Немого, приветливо его встречали и объяснялись с ним знаками». Летом Андрей с барыней возвращался в Спасское.

В.Н. Житова отмечает, что «Андрей после гибели Муму остался верен своей госпоже, до самой её смерти служил ей». Известно, что он остался в Спасском и после кончины матери Тургенева.

Двоюродная сестра писателя Елена Николаевна Конусевич2 (1855-1929) также называет в качестве прообраза Герасима крепостного В.П. Тургеневой, который был «дворником в Спасском, возил воду, колол дрова, топил в доме печи». Е.Н. Конусевич вспоминает, что это был «красавец с русыми волосами и синими глазами, огромного роста и с такой же силой он поднимал десять пудов». Но не столько внешние данные Андрея пленили Варвару Петровну, сколько его физический недостаток. Она посчитала, что это придаёт ему «оттенок оригинальности». «Любимое занятие Андрея Немого было ходить за курами, — вспоминает Екатерина Николаевна, — он кормил их, ухаживал за ними и собирал яйца. Когда он созывал их, то произносил: «эф, эф, эф». Они отлично его понимали и сбегались к нему. Андрей обладал такой огромной силой, что целую тушу вола взваливал на спину и нёс на ледник, как-то неудачно поднял такую тушу и сразу почувствовал боль в спине. Его лечили, ухаживали за ним, а он охал и показывал на грудь и спину. После этого он уже не был таким работником, и всё ему было холодно. Моя мать3 ему сшила на вате душегрейку, и с тем умер».

Писатель, литературный критик, переводчик Байрона и Шекспира Александр Васильевич Дружинин (1824-1864), побывавший в Спасском в 1855 году, уже после смерти В.П. Тургеневой, в своём неоконченном юмористическом фельетоне «Записки Петербургского туриста» пишет: «Навстречу нам высыпала многочисленная дворня хозяина, между которой глухонемой дворник Андрей, добродушнейшая персона, как кажется, послужившая оригиналом Герасима в повести Ивана Сергеевича «Муму».

Судьба Герасима из рассказа «Муму» отличается от судьбы Андрея Немого. Возможно, покажется странным, но предположительно, в описании Герасима присутствует пережитое самим Иваном Тургеневым в детстве. И не только.

«Драли меня за всякие пустяки, чуть не каждый день», - писал в дневниках Иван Тургенев. Мать без всякого суда и расправы секла собственными руками и на все мольбы сказать, за что меня так наказывают, приговаривала: сам должен знать, за что я секу тебя!».

В 1841 году, 23-летнего на тот момент Тургенева очаровала белошвейка Дуняша (Авдотья Ермолаевна Иванова). Страстный роман закончился беременностью девушки. Будучи благородным человеком, Тургенев без раздумий решил жениться на возлюбленной. Браку воспрепятствовала мать писателя. Она отправила Дуняшу к ее родителям в Москву, где девушка родила дочь – Пелагею (Полину) (1842-1919). Тургенев же переехал в Петербург. Вскоре Дуняша вышла замуж, а вот дочь осталась в двусмысленном положении: Иван Сергеевич официально признал отцовство лишь в 1857 году.

Богатая помещица пыталась управлять жизнью повзрослевших сыновей, чье поведение ей совсем не нравилось. Николай Тургенев женился на простушке, чем прогневал мать. Иван много путешествовал, «волочился за певичкой». Говорят, что у входа в усадьбу Варвара Петровна повесила табличку «Они вернутся».

Об отношении И.С. Тургенева к собакам говорят его произведения.

В повести «Дневник лишнего человека» 1850 год (январь) Челкатурин пишет в дневнике:

«С этим садом связаны почти единственные мои светлые воспоминания; там я в один тихий весенний вечер похоронил лучшего своего друга, старую собаку с куцым хвостом и кривыми лапками – Триксу».

Рассказ «Собака» 1864 год.

Порфирий Капитоныч рассказывает: «…глядь, ползет ко мне навстречу фризовая шинель и под мышкой несет легавого щенка, двухмесячного, коричневой шерсти, белогубого, с белыми передними лапками». «Щенок всю дорогу у меня за пазухой сидел — и хоть бы пикнул; а я ему всё: «Трезорушко! Трезорушко!» Тотчас его накормил, напоил, велел соломы принести, уложил его, и сам шмыг в постель! Дунул на свечку: сделалась темнота». «Трезор от меня ни на шаг. Куда я — туда и он; даже и в баню его с собой водил, право!» «Лежит мой бедный Трезорушко мертвый, с перерванным горлом…И тут я, господа, взвыл как теленок и, не стыдясь, скажу: припал я к моему двукратному, так сказать, избавителю и долго лобзал его в голову».

Собака (Стихотворение в прозе) 1878 год.

«Нас двое в комнате: собака моя и я. На дворе воет страшная, неистовая буря.

Собака сидит передо мною — и смотрит мне прямо в глаза.

И я тоже гляжу ей в глаза.

Она словно хочет сказать мне что-то. Она немая, она без слов, она сама себя не понимает — но я ее понимаю.

Я понимаю, что в это мгновенье и в ней и во мне живет одно и то же чувство, что между нами нет никакой разницы. Мы тожественны; в каждом из нас горит и светится тот же трепетный огонек.

Смерть налетит, махнет на него своим холодным широким крылом…

И конец!

Кто потом разберет, какой именно в каждом из нас горел огонек?

Нет! это не животное и не человек меняются взглядами…

Это две пары одинаковых глаз устремлены друг на друга.

И в каждой из этих пар, в животном и в человеке — одна и та же жизнь жмется пугливо к другой».

Не стоит также забывать о том, что Тургенев слыл в обществе записным литературным хулиганом, обладая потрясающим чувством юмора. Тургенев был изумительный острослов, человек беспощадной, убийственной ироничности и особого ехидства.

В быту, в непосредственном общении Тургенев острил вовсю и с блеском и, в частности, обожал передразнивать приятеля своего Фета и истории о нем как раз и строил на резком контрасте двух Фетов — поэта от Бога и скупердяя-помещика. Также он с удовольствием упражнялся в написании небольших стихотворных пародий, в которых подтрунивал над коллегами по перу.

Из статьи Дружинина «Повести и рассказы И.С. Тургенева» 1856 года:

«…рассказы «Муму» и «Постоялый Двор», превосходно рассказанные, украшенные присутствием благородно-поучительной мысли и все-таки представляющие собою интерес умного анекдота, ни как не более. Два последних произведения доставили Тургеневу много славы, и действительно, стоят того по своей отделке, по тому простору, какой дается в них лучшим сторонам авторского дарования, наконец по идеям, положенным в их основание».

Читая рассказ «Муму», мы узнаем, что Герасим был «…мужчина двенадцати вершков роста…». Рост взрослого человека указывался без учета двух аршинов. Двенадцать вершков вызывают улыбку из-за совпадения с ростом Ивана Тургенева при рождении.

Иронично пишет автор о работе Герасима: «Дела у него было немного; …двор содержать в чистоте,… два раза в день привезти бочку с водой, натаскать и наколоть дров для кухни и дома… и по ночам караулить».

Юмор читается в тексте рассказа далее. Дворовые слуги его побаивались, а он «…права свои тоже знал и никто … не смел садиться на его место в застолице». Так как Герасим «…был нрава строгого и серьезного… даже петухи при нем не смели драться…». Он «…смахивал на степенного гусака».

Среди прислуги старой барыни, у которой жил Герасим, описывается башмачник «…Капитон Климов, пьяница горький». Существо обиженное, человек образованный и столичный. О нем барыня заговорила с главным дворецким Гаврилой, «…человеком, которому, судя по одним его желтым глазкам и утиному носу, сама судьба, казалось, определила быть начальствующим лицом». Сожалея «…об испорченной нравственности Капитона, которого накануне только что отыскали где-то на улице.

— А что, Гаврила, — заговорила вдруг она, — не женить ли нам его, как ты думаешь? Может, он остепенится…

— Кажется, ему Татьяна нравится?»

Татьяна была «…искусной и ученой…» прачкой, но «… одевали ее плохо, жалованье она получала самое маленькое…», «Когда-то она слыла красавицей, но красота с нее очень скоро соскочила».

К сожалению, состояние медицины и адаптации глухонемых того времени не позволяло вступать в брак глухонемым от рождения. «Славный» Герасим «…был мужик, и не будь его несчастье, всякая девка охотно пошла бы за него замуж…»

Герасиму полюбилась Татьяна. Он ей «…не давал покоя: куда, бывало, она ни пойдет, он уж тут как тут, идет ей навстречу, улыбается, мычит, махает руками, ленту вдруг вытащит из-за пазухи и всучит ей, метлой перед ней пыль расчистит. Бедная девка просто не знала, как ей быть и что делать. Скоро весь дом узнал о проделках немого дворника; насмешки, прибауточки, колкие словечки посыпались на Татьяну. Над Герасимом, однако, глумиться не все решались: он шуток не любил; да и ее при нем оставляли в покое». «Однажды за обедом кастелянша, начальница Татьяны, принялась ее, как говорится, шпынять и до того ее довела, что та, бедная, не знала куда глаза деть и чуть не плакала с досады. Герасим вдруг приподнялся, протянул свою огромную ручищу, наложил ее на голову кастелянши и с такой угрюмой свирепостью посмотрел ей в лицо, что та так и пригнулась к столу. … Кастелянша в тот же день довела до сведения барыни грубый поступок Герасима; но причудливая старуха только рассмеялась», … даже «…на другой день выслала Герасиму целковый.» «… в другой раз, заметив, что Капитон, … как-то слишком любезно раскалякался с Татьяной, Герасим подозвал его к себе пальцем, отвел в каретный сарай да, ухватив за конец стоявшее в углу дышло, слегка, но многозначительно погрозил ему им.»

Дворецкий Гаврила «…велел кликнуть Капитона». Тургенев с тонкой иронией передает разговор Гаврилы с Капитоном, который «с особенным вниманием осмотрел… свои дырявые сапоги, особенно тот, о носок которого так щеголевато опиралась его правая ножка». Дворецкий сообщает учившемуся в Питере башмачнику, что «барыне угодно, чтоб… Капитон… женился» на Татьяне. Из их разговора выясняется, что Капитону Татьяна по нраву, но он боится, что Герасим его «…прихлопнет; ведь у него рука, ведь вы изволите сами посмотреть, что у него за рука; ведь у него просто Минина и Пожарского рука».

«— Господи Боже мой! — с жаром продолжал башмачник, — когда же конец? когда, господи! Горемыка я, горемыка неисходная!»

На вопрос дворецкого, что «положим,…Герасима бы не было,…ты-то сам согласен?

— Изъявляю, — возразил Капитон и удалился.

Красноречие не покидало его даже в крайних случаях».

Поздней ночью, когда Капитон мрачному собутыльнику «…объявил, наконец, что он, по одному случаю, должен завтра же руку на себя наложить, мрачный товарищ заметил, что пора спать. И они разошлись грубо и молча».

Иронией проникнута каждая фраза. В том числе и цитата:

На следующий день дворецкий «…созвал совет». «Собравшиеся (в числе их присутствовал старый буфетчик, по прозвищу дядя Хвост, к которому все с почтеньем обращались за советом, хотя только и слышали от него, что: вот оно как, да: да, да, да) начали с того, что на всякий случай, для безопасности, заперли Капитона в чуланчик с водоочистительной машиной и принялись думать крепкую думу». Так как Герасим «…терпеть не мог пьяниц», то Татьяне пришлось притвориться хмельной и тем самым «…отделаться от своего обожателя».

Свадьба Капитона и Татьяны состоялась, но надежды барыни на то, что Капитон остепенится, не оправдались. Семья Климовых была отправлена с обозом в дальнюю деревню. Прощаясь с Татьяной, Герасим подарил ей красный бумажный платок и «… хотел проводить ее до заставы…», но пошел вдоль реки. В ней он увидел тонущего «…небольшого щенка, белого с черными пятнами, который, несмотря на все свои старания, никак не мог вылезть из воды, бился, скользил и дрожал всем своим мокреньким и худеньким телом». Герасим спас щенка от гибели, принес его в свою каморку над кухней, согрел, сходил «в кухню за чашечкой молока». «…Собачка вдруг начала пить с жадностью, фыркая, трясясь и захлебываясь. Герасим глядел, глядел да как засмеется вдруг... Всю ночь он возился с ней, укладывал ее, обтирал и заснул наконец, сам возле нее каким-то радостным и тихим сном». Со временем спасенный щенок превратился «…в очень ладную собачку испанской породы, с длинными ушами, пушистым хвостом в виде трубы и большими выразительными глазами». Она приводила к Герасиму «…за повод старую водовозку, с которой жила в большой дружбе, с важностью на лице отправлялась вместе с ним на реку, караулила его метлы и лопаты, никого не подпускала к его каморке». Еще «…она сторожила отлично. Правда, был еще, кроме ее, на дворе старый пес желтого цвета, с бурыми крапинами, по имени Волчок, но того никогда, даже ночью, не спускали с цепи, да и он сам, по дряхлости своей, вовсе не требовал свободы — лежал себе свернувшись в своей конуре и лишь изредка издавал сиплый, почти беззвучный лай, который тотчас же прекращал, как бы сам чувствуя всю его бесполезность». Но однажды барыня увидела, как «…на самой средней клумбе, под розовым кусточком, лежала Муму и тщательно грызла кость». Очарованная премиленькой собачкой барыня приказала привести ее к себе. Но попытка погладить Муму закончилась тем, что на беду, та «…оскалила зубы. Барыня проворно отдернула руку…» Отношение старой барыни к собачке резко изменилось. Она потребовала от дворецкого:

«— Чтоб ее сегодня же здесь не было... слышишь?»

Гаврила вышел в переднюю. «В передней на конике спал Степан, в положении убитого воина на батальной картине, судорожно вытянув обнаженные ноги из-под сюртука, служившего ему вместо одеяла. Дворецкий растолкал его и вполголоса сообщил ему какое-то приказание, на которое Степан (дюжий парень, состоявший в должности лакея) отвечал полузевком, полухохотом». Степан поймал Муму, на извозчике поехал в Охотный ряд, там продал «…ее за полтинник, с тем только, чтобы…покупатель,… по крайней мере, неделю продержал ее на привязи».

Муму стала «жертвой» зависти дюжего Степана к положению Герасима в барском доме – особому отношению к нему старой барыни.

Ловкая собачка вырвалась из привязи и вернулась к огорченному ее потерей Герасиму, «…люди-то ему объяснили знаками, как его Муму на…» барыню «…окрысилась…» и «…он придумал весь день оставлять ее в каморке и только изредка к ней наведываться, а ночью выводить». «…никогда немой так не усердствовал, как в тот день: вычистил и выскреб весь двор, выполол все травки до единой, собственноручно повыдергивал все колышки в заборе палисадника, чтобы удостовериться, довольно ли они крепки, и сам же их потом вколотил». «…во втором часу…» Герасим вышел с Муму погулять «на чистом воздухе». «…вдруг за забором, со стороны переулка, раздался шорох. Муму навострила уши, зарычала, подошла к забору, понюхала и залилась громким и пронзительным лаем. Какой-то пьяный человек вздумал там угнездиться на ночь». Внезапный лай разбудил барыню, и только выпитые данные лекарем «…второпях вместо двенадцати капель…» «…целых сорок…» подействовали — «…через четверть часа барыня уже почивала крепко и мирно…». Герасим из-за физического недостатка – глухоты не мог услышать лай Муму и тем самым обеспечить уход за животным должным образом.

На следующий день начался решительный натиск «…на Герасимово убежище…». Надо заметить, что толпа смелась над «военными» действиями против богатыря-дворника. В конце концов, Герасим «…в своей красной крестьянской рубашке…», казавшийся великаном перед людишками «…в немецких кафтанах…», вышел из своей каморки. Гаврила потребовал отдать ему собаку. Герасим «…ударил себя в грудь, как бы объявляя, что он сам берет на себя уничтожить Муму.

— Да ты обманешь, — замахал ему в ответ Гаврила.

Герасим поглядел на него, презрительно усмехнулся, опять ударил себя в грудь и захлопнул дверь».

Герасим выполнил свое обещание.

«В течение дня никто не видел Герасима. Он дома не обедал. Настал вечер; собрались к ужину все, кроме его.

— Экой чудной этот Герасим! — пропищала толстая прачка, — можно ли эдак из-за собаки проклажаться!.. Право!

— Да Герасим был здесь, — воскликнул вдруг Степан, загребая себе ложкой каши.— Как? когда?— Да вот часа два тому назад. Как же. Я с ним в воротах повстречался; он уж опять отсюда шел, со двора выходил. Я было хотел спросить его насчет собаки-то, да он, видно, не в духе был. Ну, и толкнул меня; должно быть, он так только отсторонить меня хотел: дескать, не приставай, — да такого необыкновенного леща мне в становую жилу поднес, важно так, что ой-ой-ой! — И Степан с невольной усмешкой пожался и потер себе затылок. — Да, — прибавил он, — рука у него, благодатная рука, нечего сказать.

Все посмеялись над Степаном и после ужина разошлись спать».

Литературный великан-немой в отличие от своего прототипа зашагал в «…к себе в деревню, на родину». Как и пастухи Вергилия (70 до н.э. – 19 до н.э.) («Буколики»» 39 год до н. э.), оказываясь заметно более идеализированным и условным персонажем.

Что же наша барыня?

Узнав, что Герасим утопил Муму и убежал со двора, «Барыня разгневалась, расплакалась, велела отыскать его во что бы то ни стало, уверяла, что она никогда не приказывала уничтожить собаку, и, наконец, такой дала нагоняй Гавриле, что тот целый день только потряхивал головой да приговаривал: «Ну!», пока Дядя Хвост его не урезонил, сказав ему: «Ну-у!» «Впрочем, она скоро сама после того умерла». Рассказчик описал, как доживает «…последние годы своей скупой и скучающей старости» одинокая, пожилая, больная, богатая женщина. День которой, «…нерадостный и ненастный, давно прошел; но и вечер ее был чернее ночи».

Рассказ «Муму» наполнен юмором, лиризмом и даже пафосом в стиле Н.В. Гоголя. Тургенев о Гоголе (апрель 1852 года) в «Письме из Петербурга»: «…человек, которого мы теперь имеем право, горькое право, данное нам смертию, назвать великим; человек, который своим именем означил эпоху в истории нашей литературы; человек, которым мы гордимся как одной из слав наших!»

Примечания:

1.Варвара Николаевна Богданович-Лутовинова родилась у Варвары Петровны Тургеневой в 1833 году от романа с домашним врачом Андреем Евстафиевичем Берсом (1808-1868) - гоф-медиком Московской дворцовой конторы. Варенька получила фамилию и отчество не родного, а крёстного отца, соседнего помещика Николая Богдановича. Она была оформлена сиротой и числилась в доме родной матери как воспитанница. Родной отец Вареньки А. Е. Берс женился, но на другой женщине. В браке имел дочь Софью (1844-1919), которая вышла замуж за Л. Н. Толстого. Таким образом, Варвара Николаевна Богданович была единоутробной сестрой Ивана Тургенева и единокровной — жены Льва Толстого.

2. Екатерина Николаевна Конусевич (Тургенева) – дочь дяди И.С. Тургенева - Николая Николаевича Тургенева (1795-1881) и Елизаветы Семеновны Тургеневой (Белокопытовой) (ум.1874).

3. Елизавета Семеновна Тургенева (Белокопытова)

Литература:

Википедия – свободная энциклопедия

27/03/2024

© Нефедова М.Э., 2024