Юленька

Глава 1

1

- Я познакомился с ней в магазине.

Она стояла, не отрывая от меня взгляд.

Я некоторое время, несколько раз отворачивался, отвлекаясь на вещи, которые интересовали меня, и снова-снова ловил на себе ее серо-небесный взгляд. Это, знаете ли, Макс, цвет такой: неба над городскими заводскими трубами, где копоть, сероводород смешивается с началом истинного неба. И в ее глазах было истины той столько, что я не мог не отметить это. Мои отношения с женщинами ни к чему не приводили до сих пор. Да. Да и теперь вряд ли ухвачу счастье-птицу вдруг, как бы не тянуло ее ко мне, меня - к ней. И к тому же эти формальные ничтожные формулы ухаживаний… К чему это все, если мы знаем, что желаем и подходим друг другу? Нет, нужно действовать без лишнего треска, без осечки. За первую половину своих возможностей, странных возможностей общения с женщинами я был ещё как-то уверен. Цена: помочь поднести авоську с продуктами, или спросить какой-нибудь адрес и зачать общение с предметом обожания… Извините, я, наверное, теперь говорю чушь… Мой гость сделал паузу и продолжил: - Я, э-э, знаете ли, люблю говорить на разные романтические темы. И улыбка у меня, говорят, любопытная. Но вот люблю я камерное слушание, этакое сугубо индивидуальное, то есть, чтобы глядели в рот, тет-а-тет, глаза в глаза, лик в лик. И вокруг, чтобы была успокаивающая тишина. По-другому? Я теряюсь и выгляжу, ну, непрезентабельно. Вы видите – я, в общем и целом, не красавец, однако… Что же она из себя представляла, Юленька? Да-да, я забыл представить – Юленька! Не правда ли, изумительно мягкое, нежное имя? Когда-то у меня была женщина Юля. Но в той была масса недостатков во внешности, - излишне красное, излишне живое лицо и… Настоящая Юленька была безупречна. Я не мог даже пока представить себе ощущений с ней в постели, но это стопроцентно должно было, должно было случиться! О, чтобы, если бы она только ступила через порог! Я бы упал к ее стопам, я бы целовал каждый пальчик… Впрочем, что бы она про меня подумала тогда? Всякая странность должна быть изъяснена, не правда ли? Вот здесь и есть сеть второй половинки моих притязаний к женщинам. Макс, как для любого мужчины мне важна верность. Доверие необходимо. В верности, думаю, есть что-то очень сексуальное, чего не вычерпать и из дна самой на зависть развращённой души. То есть, часть даже того дна где-то обязательно должна быть влюблённой. И даже тот пик, игольчатый пик, развращённой, то есть души, «опытной души» не стоит никакого свинцового плато обычного устоявшегося чувства. В верности - тайна молчания. А все чистое – в молчании, тишине. Что-то обволакивает тебя силой духовной сексуальности и насилует, насилует беспрецедентной нежностью. Ну, вот, как-то так. Тайна Вселенной, скрытая навечно часть ее, тайна та, не может находиться ни под чьим началом. И многогранной изменчивой Любви – тоже нет. Верность – тёплая дымка дыхания, вырывающаяся из Ауры Создателя, волос кисти колонкА неповторимого Художника, как эскиз доверительных и подлинных отношений. И Юленька, Юленька – она, как никто обладала этой арт-божественной печатью. Вот здесь-то я был стопроцентно уверен. Нет, разумеется, она могла поддержать разговор, она могла улыбаться, на вдруг интересующую тему и ещё даже: вставить два-три слова, чтобы разогнать моё разлюбезное рассказничество, моих безумных, безумных, безумных часов непрерывного сообщения. Я оценил в Юленьке именно это, как только увидел ее. Был вечер. Я провожал к дому. Мы присели на мокрую лавочку после давешнего краткого дождя. Под синью шаркающей листвой берёзы порхал особенный воздух. Она молчала, не торопилась выдать больше, чем я о ней уже стопроцентно знал. Я чувствовал – в ней тишины предостаточно и ещё больше, чем я рассчитывал бы. Мне шла и шла дурная навязчивая мысль, что ей - собственно идти-то некуда. Муж? Раздор в семье или треугольник какой-нибудь. Может быть, она была любовницей и жила у жестокого мужчины подобием заложницы, а? Как это, э-э, зависимость любви, патологическая привязанность. Я не переставал наблюдать это в ее глазах. Она не отпускала меня ни словом, ни взглядом. Ни словом не оборанилась, и не просила оставить ее в покое. Она была сама - покой. Просто смотрела небесно-серыми зрачками, молча глядела, словно сквозь и меня. Я поднялся, отряхнул брюки, они измазались у самых башмаков. Да-с. Мне хотелось ещё знать, чем пахнут они, так как я давно их не стирал и… И вдруг, если она … вдруг, если… …если Юленька согласиться со мной сесть в маршрутку, поехать в гости, то было бы неприятным, что с моих штанов несло каким-нибудь машинным маслом. Ведь я работаю путейцем на станции, и эти единственные брюки ношу с работы домой: и туда и сюда. Возможно, Макс, скажете вы, стоило молодому мужчине приобрести какой-нибудь порядочный костюм, рубашечку эдакую кетоновую и прочее. Обновить гардероб, так сказать. И необходимо-требовательно, скажу, и действительно нужно было сделать это, наверное. Но, знаете ли, экономия… Да-с, экономия. И ещё, и главное: в одежде так же есть что-то молчаливое, что-то божественно верное, отменно художественное, которое содержит лишь сам хозяин, лишь сам хозяин одеяния, то есть я. Время шло, и было упущено чуть. Деньги… Да-с, деньги эти… Чем мог я привлечь, представ молодцом перед Юленькой, шикарной дамой-особой? Вызвать такси, купить букет роз в красочной люминесценции огромной корзины из хвои, хлопка, эвкалипта! Но сэкономил. Дождь прихорашивался, чтобы нахлынуть новой силой. Мы сели в маршрутку, я заплатил два места. Вынул пиджак, который все это время находился у меня в сумке и набросил на спутницу. Она прикрыла глаза, облокотясь лбом об окно. В маршрутке - мизер людей, мы сидели на последнем месте. Мельком я позволил себе наблюдать ее настроение. По стеклу - зайчики флёрдоранжевых фонарей да синяки посеребрённых луж.

Сырая эдакая атмосфера. И все, как все боролось за отражение, за отражение на ее, Юленьке, перламутровом лице. Я отлично понимал, Макс, что женская натура тотчас, то есть сию минуту может прекратить своё однозначное существование и вдруг, молнией звякнув, перевернуть весь мир с ног на голову. Очень просто это у девушек делается. Я отлично понимал, Макс, что недостоин этой девушки, да и что если ей захочется изменить маршрут, на самом деле. Мне ничего не остаётся – смириться, подло, низко повиноваться блистательному ее эгоизму. Но, Макс, я чувствовал, чувствовал – без неё, начиная с этой минуты, я чувствовал - не могу жить: и уже ни завтра, ни послезавтра, и никогда дальше. Я торопливо планировал - эта женщина должна быть моей, моей как бы, что ни вышло. Через все пройду! По беспамятству, ангелом по краю титаниктического айсберга, руками - до облаков - самым дивным, колдовским способом дотянусь! Но Юленька! Но Юленька должна быть со мной! И вот, что я сделал. Я предложил ей галлюциноген, от которого первое время жертва имеет лишь возможность машинально передвигаться. А дороги - от остановки до места прибытия шестьдесят шагов. Но тут: однако, их - не только преодолеть, но не встретить свидетелей никаких не нужно. И данный вопрос особенным образом заострялся на двух особах: Ольге Олеговне и собаке, неизвестной породы. Ольга Олеговна – молодая уборщица, у которой на должности два или три подъезда. Ну, так: личность, скажу вам. Мне убийственно удивительно было, когда впервые я встретил ее на лестничной площадке. Так прекрасно сложенный человек мог заниматься грязной, маркой работой! На безымянном пальце - тонкий ободок золотого обручального кольца. Из под косынки – прядь золотистых волос. Голос! Ох! Голос - меццо-сопрано. Я узнавал по бойкому ее общению с обитателями нашего дома, по эху, разлетающемуся вокруг. Она любила своего мужа и часто упоминала о нем, при любом случае. Об их вечерних прогулках, упоминала, о походах по каким-то замечательным окрестностям города и такое. Двух разнополых подростках в их семье знали тоже все. Но в ней все же состояло. Состояло нечто восхитительное, упомянутое арт-волнительное, замеченное мною задолго до Юленьки – в ней, - Ольге Олеговне, нечто бОльшее, чем просто исторически вялотекущая семейная жизнь. И мне чудилось – я тогда уже в том был безусловно прав. И она, - Ольга Олеговна, мне чудилось, чувствовала моё знание то: скважину молчания «тет-а-тет», «лик в лик». Все это было до Юленьки. Однажды, дабы предупредить санитарную обработку общих коридоров, Ольга Олеговна, держа в руках «чернильницу», - швабру с продолжительной тонкой талией и цветастой тряпкой на ней, ходила и звонила по всем квартирам с просьбой, чтобы коврики перед дверью были убраны. У меня тоже, знаете ли, этакий синеволновый синтетический на резиновой основе лежал на входе. Возможно, рассуждал я, - Ольга Олеговна сомневалась перед моей цифрой жать на медиатор звонка. Одинокий мужчина и все такое… И все же – не таскать же самой коврик за каждого! Гляди-к! Да и мало ли кто покажется подозрительным. Предубеждение! Услышав звонок, я двинулся к двери. Всякий новый призыв оттуда, потусторонний, мне всегда казался неким волшебством. Судьба каким-то манером, мечталось, познакомит меня с задуманными воплощениями? И, ах-х, арт-дыханием будет повёрнута моя жизнь… Отпёр замки. Ольга Олеговна. Черные вишнёвые зрачки на огненно-белом пространстве белков и удивительно длинные ресницы. Носик эдак задорно вздёрнут. Ровно отточенные ноздри. Фиалковое дыхание, и-эхх-х, в стеснённой лунной груди. Щеки - розовым здоровьем живописью богини. «Да-с, такая бы судьба бы». Она начала говорить, сосредоточенно, занурив в себя где-то, выдавая строго то, и ровно то, что должна была перед каждым жильцом обслуживаемого подъезда сказать. Не более. - Вы, будьте добры, коврик свой уберите, сегодня-завтра - обработка, химия. Чтобы не загрязнился… Клише- сообщение, значит. Я был знаком с данным текстом заранее, я слышал меццо-сопрано ещё прошлым вечером у иных дверей. Текс это Моню был заучен. Но, здесь, проговорив лишь фразу, ее взгляд, мимоходом летя – просто так, по фигуре моей, вдруг запнулся. Ее взгляд - на руке моей. Два пальца, – мизинец и безымянный левой руки были вложены в стограммовый гранёный стакан с жидкостью. И я держал его навесу перед собой, придерживая другой, - правой рукой. Проговорив: «вы, пожалуйста, коврик…», она запнулась, изучая это то. А дело просто: в то утро, занимаясь ремонтом костыльного молоточка путейного, я решил поменять на нем ручку и, вбивая рукоятку в молоток, каким-то бешеным способом вогнал себе под ноготь занозу. Черт знает, откуда взялась эта щепка! Вытащил пинцетом, но скорым временем ощутил подёргивающую боль и решил, по-умному, по-медицинскому обрабатывать мизинец противовоспалительным и антибактериальным средствами. Перекись водорода, йод вскочили под раскрасневшийся ноготь. Ну, и напоследок что? Держать палец в содовом растворе для вытягивания сыворотки гноя. Что не так? Ольга Олеговна, учуяв запах спирта, впрочем, который, да, не стану отрицать, также участвовал в лечении моей раны, и случайно, частично, совершенно случайно был опрокинут на майку. Случайно совершенно для дезинфекции и только. Был, опрокинут каплей абсолютной, и соответственно, производил запах…

Она подняла глаза на моё измученное страданиями лицо, бытовыми страданиями лицо, - страданиями щепки. Поморгала, понимая что-то то, что непонятно было в то мгновение мне, отступила на шаг, кивнула, подняла и плюнула в кулачок, шагнула дальше - в сторону, удаляясь и звеня, великолепными царственными лодыжками… Я – что? Я автоматически прикрыл дверь и посмотрел на содовый аквариум с двумя пальцами. «И что? И всего-то: тьфу!»

«А ведь черте что человек решит! Что де алкоголик и… и даже стакан не упускает, когда дверь отщёлкивает! А ещё два пальца! Ого! Ничего себе история! Ого, ещё какой выдумщик-то!» Я стал бродить конвойным шагом, сопровождая всплывшие свои домыслы-идеи, из одного конца коридора в другой конец. «Это же непременно, - стучало во мне, - непременно эта дама, подметальщица-уборщица доложит всему миру, миру всему о том, что де видела: два пальца в стакане! Точно!» «Но ведь, рассудить, как не совершенно не так же абсолютно все представлено!» Мыльным пузырём радужно обильно что-то хлопнуло во мне вдруг, я решительным шагом потопал к двери, открыл и громко взвыл в неё: - О-Ольга О-Олеговна! Эхом по подъездным ступеням, от шестого вниз до тамбура первого этажа, до стука в железную широко-метровую дверь мои слова раскатистым тембром прогарцевали. «Нет, точно, оставлять так нельзя!» - Заказал я, и ступил через порог. - О-Ольга О-Олеговна-а!

2

Глава 2

2

- В ребусе, Макс, наблюдалась чёткая связь между моим выбором Юленьки и Ольгой Олеговной. Я скажу позже. Уборщицу я, стегая тапочками по лестничным площадкам, с шестого этажа по первый не застал нигде. Она исчезла. «Странное дело о двух пальцах пойдёт в народ…,» - не оставляла меня мысль. Волнение честолюбия… О, когда бы я его еще так прочувствовал! И ведь некоторая нелюдимость итак… А людям только намёк, чтобы какая-нибудь птичья новость разлетелась по округе, по миру всему1

«Ч-черт!» Как сие предотвратить? Милое, моё милое бессердечное, верное затворничество, индивидуализм мой и самосознание терпкое, странность – другим, наверное, легко разоблачалась каким-то ложным употреблением алкоголя! Арт-тишина искажена! Но это не так! Не так! Я обязан был сохранить девственность ордена «тет-а-тет». Пытался успокоиться пока спускался в лифте.

Открыл парадную дверь на улицу, выглянул. Ветер пыхнул на меня испуганным возмущением. «Нет, мне не найти ее. Это понятно». Упущено, события секундной стрелкой, успешно тянут ход. «Но как? - Не понимал я, - за четверть минуты! За четверть плюс крошечным моим раздумьем, совершенно не слышно! Она, Ольга Олеговна, могла преодолеть такое огромнейшее расстояние со шваброй да ведром?»

«Как же?»

«При том, при всем, что лифт в это время, когда бы она спускалась не работал! Его - не было слышно». Закрыл парадную и стал подниматься наверх. «А ведь никто бегать не собирался, а? Чего бегать-то? Или - не страшный?» Сверху шестого – ещё ведь три этажа. И - мною пропущены! Точно!» Я потащился наверх. Заглядывая во всякий угол каждого этажа и, поднимаясь на уровень шестого, сердце моё застучало вдруг, сжалось, заныло. На восьмом, сидя на корточках с тряпкой в руке, отмывая какое-то пятно, я встретился с Олеговной. Волосы светло-русые, золотистые, с посечёнными кончиками, в такт движения тряпки двигались. Она подняла свой изумлённый взгляд. Ноздри вздулись, глаза пронзились белёсым великолепием. - Что? – Спросила, как я замер перед ней и неотрывно глядел. - Ни-ичего, - тихо ответствовал я. - Ну, так проходите ж! - Олеговна плеснула тряпкой вон, окунулась в работу. - Я хотел вам сказать, чтобы вы не подумали, э-э…, - начал я. - Что!? – Взброшены глаза. «Странная такая тряпка, - думал, фокусируясь на чем-либо, либо чем, - разноцветная этакая, пышная от мыла, наверное. И руки - в чистых перчатках. Филигранные такие плотные перчатки, крепкие руки такие... Такая женщина не может понимать что-то против другого человека, что бы тому человеку было бы не хорошо ли. Она, должно быть, сама не знает о себе ничего». Я пробубнил: - Вы же не подумали, что я не того-с? – И улыбнулся. Мгновение - она, наконец, сосредоточилась на мне, как следует, сплющив зрачки. - Вам чего, молодой человек? Я мерзко посмеялся (ну, получилось так) мотнув головой, произведя противоречивые волны на лбу с разу. - Ну, э-э, это… мне чего-то? Мне-то!? – Комок заглатываемого воздуха не дал творить цельную фразу, - мне ничего… Просто хотел поблагодарить за вашу такую работу и «спасибо» выразить за химическое предупреждение. - Ну и!? – Лицо ее замерло неприятным, отчуждающимся чем-то. Я пожал плечами. - Ну, и…? «Вы, уважаемая, - таскалось во мне, - идеал мой женщины. Читалось бы тебе это в моей голове! Конечно, у меня были разные связи: забавные, и провальные, и все такое. Меня любили, и я любил, но что-то в вас этакое состоит, Ольга Олеговна! Что? Вы, как крючок в соображении внешнего идеала, так сказать, замялись, замаячили в моем воображении. И, может быть, у меня даже некоторые намерения поговорить с вами тет-а-тет, молчаливо, по-человечески где-то и только… А?» Арт-молчание пограничным колом синхронизировали меня с ней точно в противоположно диаметральном направлении. Мне показалось, я уловил в ней некоторую зачарованную пугливость, что состоялась и внутри меня тут же - родственной ей, наверное, но теперь, опять-таки противоположной. «Отчего все так происходит? Кто любит, того не любят, кто любим, того… Интересно даже». Ольга Олеговна поднялась. Выделенная талия, в подвязанном фартуке верёвочкой подчеркнулась. В свободном весе тряпка болталась. - Иди в задницу! - Выпало с ее уст. - Чтт…? Как это?– Не поверил я. Она тупо и зло уставилась на меня, максимально выдавливая из себя уродливый неприлежный вид. - Иди к чертям! Чего!? - Может вы…, - собирался я речью, разворачиваясь несколько на всякий порядочный случай, чтобы и ретироваться, может вдруг, незамедлительно, - может быть, вы, - продолжал я, - подумали, что мои пальцы в стакане – что-то эдак ненормальное, и я, так сказать, пьющий человек? Но хочу уверить вса…

«Зачем это «ВСА»? Она молчала, поджав губы, как Галактика молча прижимает звезды к себе тихонечко. Ещё что-то, где-то что-то содержалось в ней в понимании меня, как равному человеку. Но мне нужно было знать, знать, непременно знать, понимать: отчего эта женщина мне нравилась?

Отчего ее внешность, счастливая ее семейная жизнь даже, другая – та, недоступная мне, заставила меня лично пойти на крайние меры – задумать себе некую Юленьку, которую я тогда ещё не знал. И…

И почему такая красивая женщина, лично она - почему, пошла работать на такую грязную низкооплачиваемую работу, и почему я должен буду в будущем этому образчику, придерживаться в выборе моей пассии, моей будущей Юленьки? Нет, но: мне нужно было утвердиться, что аура Ольги Олеговны истинна, правдива, что я не ошибусь в выборе новой девушки. Держась за перила одной рукой, я готов был удалиться - безусловно. Да. Но хотя бы на последние-то полслова я имел право? - Я понял, - твердил я, - вас испугали мои пальцы в стакане, и вы… вы так решительно удалились, но это не так же, - спешил уверить я всею душою своею, изображая скуку в лице, одновременно тут же, сверяясь с застывшей насмерть мимикой женщины и ни в йоту в то время так и не сдвинувшейся с висящей тряпки в руке. Все, что живым. Все! Все, что живым оставалось между нами, - Ольгой и мною тогда, - в среде нашего знакомства святого – это две-три капли воды, скудно хлопнувших с рубища тряпки о пол. Не обнаруживая ничего враждебного, я - таки продолжил: - Эти пальцы – моё лечение, понимаете? А вы – прекрасная девушка. И даже … Да… И я даже желал с вами поговорить однажды тет-а-тет. Как вы живете, например? – Закончил хриплым голосом, деловито откашливаясь, сводя брови. Тиоциановые брови уборщицы поползли вверх. В глазах блеснуло чем-то однозначно невыгодным, пугливым, загнанным. Где-то этим же взболтнулось и во мне, в чаше моей вялотекущей интровертности. «Честолюбие ниспровергнуто!» «И че?» «Так скорА развязка?» Я прекратил ход ухода, и развернулся торсом к Ольге Олеговне. Ее рука рефлексивно потащила тряпку вверх. «Даже если она и замахнётся на меня, пусть! – Металось.

Я должен знать кое-что, почему пассию я должен выбирать по образу и подобию, черт подери, ее? Имею я право ли!?» Я сделал шаг в сторону Олеговны. - Хотел бы объясниться, - говорил я, меняя раздражение какое-либо, напряжение в нашем эдаком альянсе, как мне представилось «тет-а-тетсе», склоняясь к более простому - светскому разговору. Олеговна, напряглась. Шишкой промчалось чем-то в ее лице. Несмотря на то, что тряпка-рубище только что измазалась в полу, забросила она ее вдруг себе за спину (я, открыв рот наблюдал за сим). Оголился точёный локоток в мою сторону. - Вы с ума Ахренели? – Вызвалась она, вытягиваясь в струнку. Эти все движения, слова, статус, – целесообразное то - нечто, истинное, небесно связанным, в этой молодой женщине рушилось! «И где красота?!» - Нет, совершенно нет! – Не отступал, - я просто скоро буду выбирать себе девушку, и она будет похожа на вас, я хотел бы знать… - Ет.. твою мать! – Вылилось из уст идеалища моего, - ет…нутый! Иди на …! Троекратно потемнело все вокруг. Вечер будто скинул крылья. «Честолюбие. Вопросы. Идеалы. Вера!» - Ну, как же…, - невозмутимо формулировал я, болтая языком, видя перед собой заливающуюся мылом фигуру уборщицы, - моя будущая жена стоит три тысячи долларов-с! Я уже узнавал. Разве это не стоит того, чтобы я не ошибся, лишь однажды, с вашего позволения тет-а-тет… Те два пальца в стакане – что: конец? Залитая моими же слезами в медузное пятно, фигура уборщицы с запрокинутой защитой-тряпкой, миниатюрной медленно что-то совершала: тянуться к краю лестничной площадки. Изумительной красоты коленные чашечки угадывались сквозь брюки ее. Я ступил ещё полшага вперёд решительно и поднял палец кверху. - Вам бы! Вам бы стоило понять, сколько усилий, чтобы заработать, скопить денег на любимую девушку! Вам стоило бы понять! И помочь даже, как по вере если… Если хотите я заплачУ лишь только за то, чтобы понять самому себе. По-человечески заплачу, по-мужски, хотите. Даже, может быть, зелёной валютой. Вы ЭТОГО хотите? – Тараторил, промаргивая влагу с очей, дабы что-то донести к этой даме. И не шелохнулся, ни пальца не поднял больше, чтобы не спугнуть Олеговну окончательно, и не показать слабость, мягкотелость в основательных делах. Ольге Олеговне, не снимая с меня своего пристального внимания, удалось-таки подтянуться к верхней ступеньке нисходящего пролёта. Ничего паничнее до сих пор я не видел. Тазовой косточкой сзади она ударилась о край острых перил, и перила дрогнули рёвом. Поморщилась, но не сдалась. Та астрально синхронно передалась мне. Мне захотелось броситься к образчику идеала, обнять по-товарищески, тут прямо. Разрушить мосты, объясниться точнее, как эти… братья… Но внешность ее, как ледышкой ясном, весеннем солнце цельность вся - пыльной испариной, статус весь, вся конституция достоевщины разваливалась в прах пыли. И я вдруг сам стал понимать нелепость происходящего. И то, что моя будущая покупка Юленьки, вряд ли интересует кого-либо, кроме меня.

«И ведь, это так!»

И «тет-а-тет» не может быть обоюдным. Ну, никак. Арт-молчание упало в мозаику чуждых отношений. «Пожалуй, не стоит действовать спонтанно, интуитивно. Пусть! Тяга к живому человеку бывает так ничтожна, обманчива. Внешность, облик – и важны, и не важны».

«Что в моей голове?» Я поднял вверх два погоревших к тому времени в соде и соли пальца кверху – крестом будто благословляя, и торжественно зондировал: Олеговна смотрела ровно на мои ногти. - Вот! Кажется, что может разрушить будущее обычного человека! Честного и умного человека, стремящегося к счастливой и где-то даже так: пусть обыкновенной семейной жизни! Все нетерпение уборщицы лопнуло. Со странным тявканьем во рту Ольга О. кубарем понеслась вниз, перепрыгивая враз три-четыре ступени, она какой-то миг оказалась далеко и в недоступности мне очевидной. «Ишь ты! А я и не собираюсь бежать за тобой, ха!» Но идея-жалость - три тысячи долларов (а ведь правда - три тысячи!) будет использована нецелесообразно и это так тесно связано с О. О., нелепым, необоснованным, ничтожной единицей разочарованием в ней?! Что-то толкнуло меня в спину. Я понёсся. Я понёсся за не налегке. За ней! Гремя тапками, выворачивая их и громко зачем-то кашляя. - А-а-а-а-о-о-у-у! – Слышался рёв снизу. - Ду-у-ура! Постой, дура же! Я тет-а-тет, по – человечески советоваться! Идеала, избранности и то…! Моя героиня выскочила на улицу и понеслась вдоль цоколя многоэтажного, в призыве защиты, пока я еще, перебирая ногами, оказывался лишь на втором этаже. Бабка с понурой грудью под лохмотьями синтетических свитеров с укором в лице встретилась на пути. Тормознул. Уши мои пылали. Новость происходящего дня, стремительных таких мановений судьбы, прозвучала следующим текстом для нее: - Вы понимаете, я ничего такого не хотел! Вовсе! Сугубо намерения, то есть мысли праведные, эстетические даже. Даже если раскидать по разным принципам... Два пальца! Понимаете? А она, Ольга… как ее… Знаете, эту…? Глаза бабки под нахлобученным седым пучком-шляпой волос нервно ожили. Буравчиками сделались зрачки и помолодели лет на тридцать пять. Они то и дело запрыгали вверх-вниз: с моего лица под поясок мне же. Я, не упуская восторженного торжества, обратился и к своему же внешнему виду. «Чего?» В одном из карманов…

«Ёлки-палки!» В общем, он, стакан, торчал невидимым - полтынным наружу во весь рост под штанами и создавалось впечатление, будто бы я… «Вот ещё!» Крякнув кратко, развернувши, как могла своё грандиозное тело, пригнув спину наподобие лыжного броска, бабка бросилась в распахнутую квартиру. Я? Я - ни с чем. Колоссальнейший. Коллосальнейший позор! Доказательная в пух-прах срамота! Фрустрация честолюбия полная! И все это в преддверие новой любви, чистого чувства, встречи и покупки моей драгоценной ювенальной Юленьки. Покупки моей дорогой и, вот тогда уже любимой Юленьки.

Макс, вы поняли, что такое стала значить теперь для меня Юленька?

Глава 3

Я слышал, о чем шепчет природа. Опыт переживания помимо живого существа Ольги Олеговны… В природе есть что-то, что может быть сильнее, жарче, вернее. Первый этап знакомства с Юленькой: знакомство в магазине - это всего лишь факт, которых тысячи. В значимом случае нужно было быть не просто одиноким, но готовым поделиться сокровищем – одиночеством, с другим, - равным тебе. Путешествие с самим собой, как рост или риск, как опасность, веселье или позор. Все равно. Доверишь многим ли? Счастье или сомнительная репутация самого себя перед самим собой – ставка. Изменить белый свет свой на спектр радуги – вот, что становится ключевым. Расчленить собственное сияние… Это, спросите, как? Похоже на раскол, на сумасшествие? Безумие любви – преступление и наказание?

Преступление и исполнение! И у этого романа есть продолжение. Подозрение (прозрение) на незаконченность техники чувств часто ослепляет нас до начала еще СТОЯЩЕГО дела. СЛЕДУЮЩЕГО СТОЯЩЕГО дела. Незаконченная техника чувств… Что вы скажете на это, уважаемый, драгоценный, Макс? Оздоровлением или, скажем, озлоблением внутреннего голоса, где сталкиваются бережливость, обязательность, услужливость, как часто бывает, является вдруг рождением тайны физического огня, жара, тайной тщеславия (собственно тщеславия, со своим инструментарием – теми же незаконченными техниками чувств). Это тайна, к которой мы сотни раз приближались пониманием - не стоит сражаться, да ли? Не стоит разоблачаться харизмой тут, потому что… Потому, что! Невозможно подойти к ней с прежними, вчерашними силами, способами, как ты привычно находишь пребывать в спокойствии, весах логики. И вот: кажется - пробуждается что-то древнее, первобытное и даже нечто новое. Но ведь это на первый взгляд. Мы просто встречаемся сами с собой. Грандиозная встреча двух расколотых половинок. Сами с собой. И тут, в незаконченной технике своих чувств, мы стремимся объясниться: в чем кому, какая выгода? Зачем эти две половинки в нас встретились? Самих нас встретились.

Не проще ли обойтись естеством подарка природы, живой природы? Вернулся ли ты из плавания, наконец, или вот только впервые отчалил? Я стал понимать, что в новом, тайне раскола, есть спектр белого света (возможно, лживого торжества – не важно). Но чистая, природная радуга лжи. Она и за окном производит неизгладимое впечатление, не правда ли, а? И вот – она в тебе самом… С разделения труда чувств человек понял, осознал, что есть всегда нечто незаконченное и этому незаконченному присвоил имя Хозяина Всего. Незаконченная техника собственных чувств… Раскол – сознание и осознание, что сознание не цельно и - не имеет цены-то. Или бесценно и не имеет цены… Не оценён никем огромный путь опыта шкурных трудностей. И ладно. Или он был ли вообще? Или его не было вовсе? Что есть некий двойник тебя? Что живёт ради тебя? Что есть некий ты, который уверенно знает качественно больше? Незаконченная техника собственных чувств… Это что? Предохранитель? Или кто это? Ограничитель? Собирательность – пошлое собирательство. В малой корзине много не унесёшь, и это малая находка. Ограниченность напускная и искусственная: не видеть элементарного под ногами, не владеть собственным государством. Голый король – шут. И шут тот, кто правит нами, а? Распознание комплекса погружённости в самого себя, место раскола незаконченной техники своих чувств, поднимается волной нестяжательства счастья, а? Запрет на собственное счастье получается. И его мы устанавливаем сами себе, а не Тот, Кто впервые предложил нам это. И вот маячит объект раскольнического познания: сообщения ЖИВОГО С НЕЖИВЫМ, дарственного и купленного мира. А где-то посредине, в супермаркете том - соприкосновений, мы ходим с пластиковой тележкой Somcelik в хорошем настроении, благодатном. Животное – злое, а человек мстителен – это одна сторона стеллажей. Живая собака неизвестной породы, о которой я вам говорил, и человек-хозяин ее, подозревающий меня в отравлении животного - ещё одна часть истории. Я не знаю, откуда он взял, что я подсыпал яд собаке? Но всякий раз, завидев меня, он же науськивал свою дикую тварь в мою сторону. Нет, нет правды в живом мире, нет. Все прошито белыми нитками незаконченной техникой собственных чувств. Всякий барахтается в клубках милых комплексов. Там же тепло, уютно. Но можно ли найти новое в неживом и живое? Комплексующие «недостатки», например? Найти радикальное отличие в контрасте и получить нежданно-негаданно возможность равного общения: живого с неживым? Можно ли общаться с потусторонним? И сможет ли то потустороннее отвечать тебе синхронно? Идеал молчащей и все исполняющей женщины в затишье собственного сознания – в этом что-то раскольническое есть… Не преступление и наказание, но преступление и исполнение! Да, в этом что-то есть убийственно честное. Психическая жизнь будет уничтожена первой, при совершенстве средств создать нечто лучше, чем живая природа человека. Но незаконченная техника собственных чувств будет обойдена. Человек упорно копает сам себе яму лишь бы свалиться в неё без имени. Что-то есть придерживающее стелу наших памятников, а? Нечто большее того, Кто в привычном понимании защищает, заботится о нас? Нечто большее, чем четырёхзначные даты с тире? «Другие»? Мы не можем этого понять и дать этому имя. Вот биороботы не могли бы позволить себе раскол сознания (то есть, раскол мнений). Комплекс мнений биороботов – аналогия сознания человека. Человек, помощники, Хозяин, биороботы… Что есть «другое»? Неприхотливые существа, у которых нет сознания, как у человека, нет мнения, как у биоробота, но есть постоянное изменение. Что есть «Другое», если Вселенная не молчит, но гудит и поёт. Ее голос постоянно приглушают, манкируют те неприхотливые существа, которые развитее человека и его последователей - биороботов. ДРУГИЕ. Живым остаётся лишь то, что можно контролировать и чем нервничать. Лишь блики света попадают внутрь, а мы воспринимает это за лучи Великого Солнца. Да, Макс, наверное, когда умрёт человек, он стает самым несчастным трупом, останется индивидуально несчастным с набором каких-то навязанных эфемерных восхождений… Макс, все, что делается дельного, кажется, двигается только в данную минуту. А за этой минутой - сказки. Но куда же тогда деть врождённую сказку, врождённый идеализм? Почему и откуда он возникает, если я чувствовал его ещё, не будучи осознанным самим собой? Ах, да, все меняется коловертью вокруг врождённой сказки, в том месте, где был наложен первый шов начатой техники собственных чувств. Врождённый идеализм пытаемся раскрыть в сообщениях с другими людьми? Странное общение с женщинами странностью той, что я не мог понять то, что было бы естественным в общении с ними: привязанность ли, горячее ли желание объятий? Почему ФИЗИЧЕСКОЕ ЖИВОЕ через ДУХОВНОСТЬ тянется друг к другу в то самое время, когда я хочу, прежде всего, разобраться в самом себе? А потом уже следующее… И вот я вам скажу, - неотрывный взгляд, доброжелательность, справедливое равнодушие, холодность честная, отрешённость, доверчивость Юленьки – на этом я остановился. Именно ядовитым оттенком индифферентного льда она не могла оставить меня на своём уровне безразличия, безучастия. Без полноводья и возможного раскола незаконченной техники собственных чувств. Она была не выявленной. Она была цельной. Эдак чувствуешь - держишься за какую-то тонкую короткую нить и все это ради того, чтобы начать новый день, стать свидетелем собственной идентификации. А я - мгновение, расстилающееся в жизнь, очередная жертва утренней пытки идентификации, и только. Все крутиться вокруг Самости, увы. И все, кажется, излишне серьёзным. Красота погружена в грохот того круговорота. В красоте – лоск, внешняя энергия подпортить репутацию идентификации и инерцию Самости, и только. И, вот, я повторюсь, смысла бороться с тем, что установлено Богом – Инерцией, нет. Тут не стоит даже сопротивляться. Идентифицировать самого себя – ежеминутный смысл жизни – все! Вопрос незаконченной техники собственных чувств тащится рядом механически. Ни в вере, ни в добре, ни зле, любви - защита и правда, но - в идентификации! С утра до вечера. И это.

И именно это я нашёл в Юленьке. Новорождённой девочке данное имя даёт общительность, стремление к самосовершенствованию. Эти девушки, желающие во всем достигать успеха, целей, жаждущие уважения, любви, славы. Но до меня Юленьку мою, звали иначе. Я внёс в ее подлинное рождение аутичное имя. Я (!) дал ей идентификацию. И - желал отдачи. Могла ли НЕЖИВАЯ СУЩНОСТЬ быть благодарной мне немедленно? Я, разумеется, дам отсрочку. Но это ли не самое ли нежелательное в семейной жизни, вообще отношениях? В таком нестабильном периоде происходят измены, предательства, все такое. Но Юленька и тут - не противоречила, потому что, повторюсь, она была на ГРАНИ ЖИВОГО И НЕЖИВОГО, - ШВА НЕЗАКОНЧЕННОЙ ТЕХНИКИ СОБСТВЕННЫХ ЧУВСТВ. Знаете ли, сколько святости, на самом деле, на той стороне, - в неживой природе: камне, воде, ветре? Художник с ребяческим воодушевлением одухотворит камни, воду, ветер. Но суть-то не в том. Живое - не живое, одуховлетворенное оно или нет. Суть в том, КТО имеет честь постоянно присутствовать в нашей жизни. Точка опоры верности и самой веры. В связи с этим, чем дальше, тем больше я уверялся, уверялся, и уверялся, что за мои три тысячи долларов, Юленька будет всегда присутствовать в моей жизни, сопровождать. Ни скитаний, ни измены, перемены, переоценки, ни лживых убеждений, ни самообмана. Но постоянство, естественная среда, присутственность, преемственность, непосредственность. Недостатки живого – отсутствие инертности, мысли и слова. Преимущества неживого – инерция, молчание. Нет мыслей, но есть - отражение, нет слов – но каждое отражение – мои мысли. Я, помните ли, говорил - ей некуда было идти там, когда мы сидели на влажной лавочке. Как - будто я чувствовал, что в среде суетливого шума ей некуда было идти. Да-с. И мне. И мне некуда было идти. Без неё. И это малое мгновение нас объединяло. Объединило, Макс, навсегда. Макс, дорогой Макс, не существует никакой теории любви или там влюблённости. Есть только одно, - связывающее мгновение, когда обоим становится некуда идти друг без друга. И если быть бы верным ЭТОМУ МГНОВЕНИЮ, то есть ты сам и она одна - это и можно назвать Любовью. Только это!

Любовью, наверное, Святой, наверное, подлинной, о которой так много мечтают.

Так много любви, Макс, чувств доступных достойных так много, и так МАЛО МГНОВЕНИЙ в них.

Да, но теперь, я думаю, вы понимаете, кто была моя Юленька.

Понимаете же? Она была - не живая…

4

Глава 4

- Сила человека – в утре, в рассвете; слабость – в сумерках. Макс, в здравости своего рассудка я не сомневался. Все, что произошло во мне, уже случилось. Все, что прогнило и свалилось в Лету – не вернуть. Я не оглядываюсь... Прошлые переживания – примитивны, противны. На сей счёт, они легко проверяются свойствами навязывания. Я не хотел одного, - чтобы проявляющаяся лемниската физической сущности сумерек, сомнений духа, когда поверхность земли получает свет, лишь рассеянный, лишь последних своих золотых лучей под горизонт атмосферы, и не оказывает уже такого влияния на освещённость самой земли, - гражданские сумерки, - я не хотел ТРЕТИЧНО знакомиться с ними. Тогда я прикрывал оголённое тело Юленьки, присаживался рядом и ждал моей, - нашей полноценной ночи. - Простите, - вмешался я, Мак Маг, - это была игрушка? Клиент посмеялся. - Да, Макс, игрушка, да. Разумеется, никаких уколов не было, никаких наркотиков, и ни грана ржаного зёрнышка насилия. Я купил, я ... девушку в секс-шопе, мне упаковали ее… Я тащил огромную коробку к остановке и заплатил два места в маршрутке ради того, чтобы она видела, куда я ее везу. - Вы говорили об… - Случай общения на лавочке в романтике дождя? Ага. Это тоже выдумка, Макс. - Зачем же? Не проще воспринимать реальность за реальность и ваш выбор, собственно, вполне естественным в наше сложное время…, так скажем. - Мой выбор? Я мог бы подыскать себе женщину сообразно своим прихотям, в принципе, и там все такое, – особенностям миросозерцания. Но чем дальше, тем больше я понимал - мой выбор именно не был естественным. Я расскажу… Клиент смолк, подумал, тронул нос, проведя пальцами по его крыльям, поднял на меня взгляд. - Знаете, Макс. Насчёт неживой природы… Странная самобытность человеческая – все ему хочется одуховлетворить. Я говорил... Всякому человеку желается быть художником и, черт знает, даже не своей жизни, а просто, пусть где-то наблюдателем. Зачем же нам краски, если все уже размалёвано должным образом, а? До нас. Когда проявилась системность безмятежного утра, и осталась та - тень сумерек, осознание этого я понял тем, что во мне сильно что-то видоизменилось, - я становился полноценным наблюдателем "сурковых" мелькающих однообразных, испытательных дней. И я нуждался в партнёре рутинного, унылого людского долга - жить. Не душа, не ложь, не живые эмоции женщины, за которыми эрозия чувственных оврагов не могли бы быть мне полезными. Нет. Мне нужен был просто - честный партнёр. С магазинной лавочки Юленьку сняли под одним именем, я - дал другое. Я сверился тогда с ней, ее перламутровыми глазами, замутнёнными – подошло ли ей моё имя? И они, Макс, просветлели, ожили. - Вы чувствовали связь с материей? - С неживой материей? Ну, не совсем так... Я начинал чувствовать вообще всю соседствующую со мной материю. И живую, и не живую. И... Перестал различать в них отличия. Все дышит, все колеблется. Стоит только пригнуть голову, прислонить ушко, прислушаться. Но, впрочем, мне ли вам объяснять? - Что же дальше? - Дальше между мною и порно-игрушкой начали складываться отношения. Да-с. Как это происходило, спросите? Так - в разумной тишине. Я заботился о Юленьке, прикрывая ее от сумерек. Она радостно отдавалась мне гулкими ночами. Так здорово техниками-дизайнерами была устроена моя девочка. Так здорово, натурально. Не шутка ли – три тысячи долларов! Это деньги-с! Там, внутри ее я ощущал себя абсолютным мужчиной. Она двигалась в такт моим порывам, моему бризу. Она приоткрывала милый ротик и... что-то… да, Макс, что-то по-настоящему счастливое вырывалось оттуда, - запах ветра, - стеклянного, опрятного, чистого ветра. Я разворачивал ее и глядел в лазурные глаза, не мог понять – что я умел, научился в ней чувствовать больше ли, нежели соседствующую природу. Ее - больше. И вторую природу человека я начинал понимать - это славное людское изобретение, которое не мог понять раньше, до поры до времени. Связывающее мгновение, идентификация, незаконченная техника собственных чувств? Ха-ха… Но разве может быть скопище так излишне многого? Разве я не мог поделиться, разделиться неторопливо, расстановкой тем, что мешкалось во мне фактом, и то, что уже имею навсегда.

Утро. Утро становилось безмятежным и не поддавалось истязаниям Того, Кто придумал эти Утра, эту дикую системность, точь-в-точь повторяющуюся изо дня в день, из часа в час – «сурковый" маятник? Разве сам я уже не стоил некоторого восхождения, награды, крупного шага вверх, опасаясь не воскресения утра, но тени призрачных сумерек? Одним вечером, вернувшись с работы, я, не заходя в спальню Юленьки, скинув с себя уличную одежду, ополоснул руки и принялся готовить ужин. Телевизор, новости, шкворчание масла, клокочущий чай – стандартно. Приготовив ужин, я сел за стол, поднёс вилку ко рту. И в это мгновение что-то пошевелилось в коридоре, - в полусвете коридора. Мне показалось?

Нет, я не сомневался. Или… или обои, может быть, от жары издавали эдакое потрескивающее действие, или ещё что… Я продолжал пир, но звук повторился. Моё внимание обострилось, и вилка, будто сама, выпрыгнула из руки, цокнула о кафельный пол. Наклонился, чтобы поднять и - услышал женский вздох. Знаете ли, Макс, такой протяжный колоратурный вздох. Это не могло быть, да?! А если я это не слышал, то я мог это чувствовать. Остро, фактурно почувствовать! Что стоило мне подняться с места, и, обдаваясь прыгающими мурашками по ледяной взбухшей коже... О, это нужно было знать! Я вошёл в коридор, я прошёл его проспект, я толкнул дверь спальни… Юленька сидела, раздвинув ноги и держась там… там, то есть, так, как я любил… Как раньше я двигал ее механическими, поддающимися суставами и желал, чтобы она так же ждала меня, моего возвращения. Но я точно помнил, что оставил тем безопасным безмятежным утром давеча совсем в другом положении, - нежно прикрыв ее, как всегда пледом от пыли. И всего-то. Она же глядела на меня теперь, и, кажется, улыбка в ней… она была живее, что ли… Макс, так могло быть? Шизофрения? Ха-ха… А то, например, что люди не запирают дверей машин на общественной стоянке, нарочно забывая о грабителях. То, что хозяин бросающейся на меня собаки ( я позже расскажу вам о том) продолжал думать, что я подсыпал ей, собаке той, отраву? То, что Ольгу Олеговну вдруг отвратило от меня каким-то диким способом, а я ведь даже не притронулся… - это не шизофрения? Главное – не дать безмятежному утру вернуться в своё программное состояние – вернуть себя тревожным. Вот главное! Ну, можно было понять здесь: где сшибка? Где случился сбой, факт ненужного скачка? Я желал оставаться Богом и с Богом, служить Ему и оставаться под крылом Его Великой Инерциальности. Но что-то происходило не так. Что-то сдвинулось ли? Рядом с кроватью лежал чистый лист бумаги - я увидел. Он упал с журнального столика, верно, когда ещё утром запер за собой дверь, покидая спальню Юленьки. От рывка сквозняка слетел на пол тот листок. Откуда бы ему взяться, интересно. Я подошёл и поднял. Девочка глядела на меня этаким обзорным видом, - женским периферическим зрением. Глаза с иронией резинового ощущения смотрели мимо, да. Но я ощущал обращение ко мне. - Чт-то? – Спросил я сдавленным голосом, - перебирая языком остатками яичницы-завтрака. – Что? Молчала. Я сел за стол. Листок - на поверхность. Отёр руки о майку. Чернильной ручкой поставил точку в средине А4. - Чт-то? – Повторил я вопрос, относящиеся к Юленьке и технике СОБСТВЕННЫХ НЕРАЗДЕЛЕННЫХ чувств.

***

- Я вывел в середине листа «Aura» и долго глядел в него. С этого слова началось наше общение. - «Aura» - это…, - прервал я, Мак Маг, - кажется: «приветствую тебя»? - Именно, Макс! Вы знаете баскский язык? - Нет. Это слово тем же звучит в других языках, например… - Ну, хорошо. Разумеется, я также не знаю того языка. Я просто набрал «Aura» в Интернете и нашёл перевод. Дальше наше общение происходило на уровне интуиции. Что бы я ни писал, Макс, какими бы выражениями и языками не владел, я просто, просто стал чувствовать смысл сообщений. Мы стали с ней общаться, Макс! И это происходило так часто, часто так, что … что никогда меня так, как вам сказать…, может быть, никогда ко мне так не относились, - таким рвением, чАстотой чувств. Я мог прятаться или нет. Я мог ходить на работу – я всегда слышал ее голос. Он не имел звука, он имел смысл. Разлитый смысл незаконченной техники собственных чувств. На самом деле он был так ясен! И ничего и никого нам вместе с ней не нужно было. - Я - предшественница биочеловека, - говорила она мне, - а ты – уходящая натура. Я – чувствующая, неживая природа, а ты – ощущающий уходяЩИМ человек. Между нами исчезает пропасть. Постепенно. Мы сегодня снова станем единым целым, правда? Так говорила она. Так - я слышал. Вот тут-с эдак-с можно предположить, что де подлинная шизофрения подобралась-таки ко мне! Но я никому об этом не говорил до сих пор: о слышимом голосе внутри себя. Только вам теперь разоблачаюсь. Наша жизнь с Юленькой стала подлинным счастьем. Она - никогда не видела меня. Она физически не могла меня видеть. А я – не мог насмотреться на нее. Мы лишь чувствовали друг друга на расстоянии. И, может быть, это – к лучшему? Знаете ли, когда ВЕКА СУДЬБЫ разлучают нас с кем-то, с чем-то, а потом мы ЯКОБЫ случайно встречаемся здесь, на Земле, то … то не важна наша внешность. Лучше и не видеть друг друга, но только знать, чувствовать: кто есть кто на самом деле. Внешность и красота всуе - есть самая опасная ложь. Есть ловушка для нелюдей, то есть, не так скажу: для тех, кто хочет отправить себя одноразовым картонным Флаббер-гатсем, блюдцем в смутное будущее. Кто не желает разглядеть существенную и ЕДИНСТВЕННО СУЩЕСТВЕННУЮ почву под ногами. Незаконченная техника собственных чувств мгновенно превращается в неразделённое чувство Судьбы. Тем мы и бредим всю жизнь, несём гнилой образ нелюдимой красоты. А ведь не в красоте – красота, но в понимании ее! Ощущении ее! Признании ее! Признательности ей. И только. Я целовал Юленьке ножки. Я раздвигал ей их и глядел в суть женщины. И моя женщина стыдливо усмехалась. Она хотела меня, не меньше моего. Она ждала меня каждый вечер. А в выходные мы садились на балконе: я - с обнажённой девушкой и вместе, из-за перегородки, глядели на искусственный мир. Рядом били куранты церкви, разносились благовония весны. Люди носили праздничные пироги, потом - дожди, снега, Рождество… А у нас Рождество было всегда. Я наливал Юленьке бокал белого вина, разделял поровну «Миллениум» и ждал, когда ее рука потянется к ореховой шоколадке. Ее грудь вздымалась, соски набухали и глаза наливались влагой берега какого-то необитаемого острова. Ах, как ей бы хотелось разглядеть меня! Свой запретный плод. Рассмотреть, кто входил в неё каждую ночь и уносил на седьмое небо. Но мы привыкали и не сопротивлялись Ограничению Свыше. - Мы, - говорила она, - тождественны с тобой. Когда-нибудь, возможно, увидимся. Если Хозяин позволит. Ведь Он позволит, как ты думаешь? - Разумеется, - уверял я, - все и вся в Его власти. - А если Он забросит нас? И придут те, кто правит иным? - И кто же это, скажи, пожалуйста? - От Большого Взрыва откололся кусок Других. Они знают больше, чем описано в ваших книгах. - Ой, ли!? - Да, дорогой, потому что они даже не Параллельные, они – никто. Они – Другие. - Ничего страшного, - мудрствовал я, - ничего страшного не может быть большего, чем уже происходит. Ничего страшного не может быть, например, Смерти. - А что такое Смерть? – Спрашивала она. - А эт-то… - Я замолкал. На меня наваливалась тоска, что… Что, понимаете ли, Макс, ведь ей не стоило рассказывать, что есть Смерть. Ей-то как раз и не стоило. Ведь она не грозит ей. Юленька – вечна. А вот я… я – умру когда-нибудь. Я подумывал, грешным делом, уложить ее рядом с собой, когда Смерть настигнет меня. В этаком письме-завещании написать... Что-нибудь эдакое… Но кто бы понял сию странность? А ведь имею же право?! Последнее право имею, а? - Смерть, - отвечал я, на раздражающий вопрос, - это самое простое. Это – ничего. - Но мы с тобой не ничего, правда? - Правда. И все потому, что в нас существует понятие и соотношение «живого к не живому». - Да, наверное, ты прав. Я не понимаю всего, но верю, - отвечала она. Я забирал ее на руки. Они пахли душистыми цветами. Шелковистая кожа груди ее обвивала моё лицо. Я клал ее на кровать и слегка укрывал простыней, оставляя прекрасный вид щиколоток, которые тут же целовал. С Ольгой Олеговной, уборщицей, доложу вам, мы давно наладили нормальные отношения. Я так и не смог объясниться с ней о странности того, прежнего моего поведения. И с умеренностью в лице согласился в утверждении того ею, что был в ту пору, ну, просто пьян. Не важно. Для меня Юленька, Юленька теперь была подлинным инструментом подлинного общения. А все вокруг – инертная схема передвигающихся фигур, волочащих слепую, бессмысленную жизнь. Обязательную жизнь! Нет, Юленька не знала, что такое Смерть, под какой папахой мы, люди, ежесекундно бродим. Она была жизнелюбкой. Может быть, где-то по-своему. Она была невидимой мне и до скрежета занавески от утреннего паха ветра в окно чрезвычайно ценна, как таящее то утро. Сумерки исчезали. Я перестал различать их. Они проходили мгновенно, упавшим за окном осенним листком, проявившим, впрочем, оригинальность, - одиноко провертеться перед тем, как покойно лечь на асфальт.

Я лишь догадывался о сумерках. Знак дня начинался с утра и заходом утра заканчивался. Ночь проходила в жарких объятиях. И Юленька могла держать на «женском расстоянии» себя от меня: ей было больно, когда я слишком часто делал,

ну-у, это... Она отворачивалась, и лицо ее приобретало неопределённо-вялое состояние. - Больше не хочу, - слышал я. Тогда я разворачивал ее к стенке и прижимался к спине ее, целуя шею ей, утопая в пряди сладких волос ее. С каждым днём оживающих волос, доложу я вам, Макс. Как-то однажды я вернулся домой и не спешил отворить спальню. Сел ужинать, думал. Думал о том, как ничтожна психология в среде человеческой, как ничтожны все фразы, услышанные мною сегодняшним рабочим днём. Мне странно было, что живые так много упускают из мира полноценно-круглого, - мира неживых. Что таблички на могилах – это похоть. И люди не могут понять, что жизнь наделена всеми абсолютными красками, АБСОЛЮТНО ВСЕМИ, чтобы уметь воспользоваться ими, что художники, поэты, писатели и все такие-разтакие разные пишут, рисуют, творят именно «ни-о-чем»! Они зарываются в комплексах живого и ОДНОВРЕМЕННО застойного состояния, принимая и НЕЗАКОНЧЕННУЮ ТЕХНИКУ собственных чувств за что-то нечто тайное. Когда все и вся находилось на поверхности, на самом деле!

Знаете ли, те, Другие, пожалуй, могут быть в глубине. Я допускаю. Но зачем она нам, собственно? Зачем, Макс, вообще какая-то глубина, когда есть стационарное ощущение: «утро-утро, вечер-вечер»? Разве, для нас, это не есть настоящее счастье? Одно меня пугало в нашем подъезде: неизвестной породы чёрная взлохмаченная собака и ее хозяин. Это то, о чем я хотел рассказать. И страхом это не назовёшь. Как-то так… Меня просто необычно изумляло донельзя, что в пору даже заставляло остановиться и задать вопрос: «что вам от меня нужно»? Ее недобрый взгляд, собаки, - вскинутый кожаный нос, шевелящиеся, обнюхивающие миндалевидные ноздри отключали меня, завораживали. Ее хозяин, вяло двигающийся весомый мужчина, также поглядывал на меня неизвестным символом. Что это было, Макс, тогда я не понимал. Это, как светящийся планктон в августовском море, как неизвестные искорки в космосе, кварки что ли, - меняющие направление, стоит только посвятить им своё человеческое внимание. Это Нечто то, что СОДЕРЖАЛО ТЕХ – Других. Нечто то, что не входило в смысл бытия, любой материи. Нечто то, что не принадлежало ничему, и то, что было опасно НЕ КОНТРОЛИРУЕМО Никем, Ничем. Я ощущал опять-таки бессмысленное беспокойство при встрече этой парочки. А собака рычала на меня, изрыгая гнусные звуки неведомой мне ещё тогда победы. - Что с тобой? – Пытала меня Юленька, - ты будто не в себе ли? - Ах, ничего, - отвечал я, укрывая ее, - ничего, ничего… Небольшие неприятности. На работе. - Как хотелось бы мне однажды пойти с тобой туда, где ты исчезаешь, - шептала она. - Зачем? Это быль не нужная тебе. Здесь - твой и мой дом, - наша крепость и любовь. Тем временем, ко мне налётом должна была заявиться моя родная сестра. Мы не виделись более двух лет. Мне нужно было подготовиться и спрятать Юленьку. Мне нужно было выпустить из неё воздух и скомкать в концентрированный вид, - неопрятный вид. Сначала я пытался ей же объяснить: каким образом это произойдёт. Юленька не понимала. Ей нереально было хоть один день остаться без меня. - У тебя есть кто-то дороже? – Спрашивала. - Ну, нет, конечно, нет! Кто может быть дороже тебя? - Но ты хочешь освободиться от меня, не так ли? - Временно. - Почему? Кто она? - Сестра. - Кто такая сестра? - Одна, хм, из человеков. Эт-то, моя кровь. - Кровь… А что такое кровь? - Кровь. Родная душа. - Ах, родная душа… - Родная душа – эт-то… Это принято так у нас, чтобы мы не перепутались. - И ты не хочешь познакомить меня с родной душой? - Это не стоит того. Родная душа не поймёт мой выбор. Она не воспримет тебя за, э-э, настоящую. - Но если родная душа… так принято… почему же она не воспримет меня, как принято? - Есть преграды в виде ограничения нас самих с тобой. - Преграды в ограничениях – это же не правильно! - Совсем не правильно, да, согласен. Однако, как это объяснить другим? - Хорошо, я - согласна. Только это будет в последний раз. Я открыл клапан девушки и нажал на грудь. Юленька вздохнула, потянулась, раскинула руками, ахнула. Я видел смертельное сомнение в ее голубых глазах. Латексные реснички подёрнулись, веки сомкнулись. Слеза выпала из-под них. Я сложил мою девочку почти пополам под крышку диванных подушек. На следующий день готовился встретить сестру.

5

Глава 5

Украшением истории стал приезд моей родной сестры. Покой, счастье были нарушены. Нам с Юленькой было суждено испытать некоторое отчуждение друг от друга. И где-то я был предателем нашего союза. Но все это произошло непреднамеренно, стихийно. Ах, если бы знать, где подстелить соломку в треугольник с любимым человеком и родственниками! Если бы знать! Возможно, многие беды можно было миновать. Я давно не видел сестру.А в свете собственных изменений миросозерцания, я теперь просто боялся видеть ее. Короткая женщина, круглая головка с тефлоново-сковородочным цветом волос, зачёсываемых за уши. Уши, к слову сказать, прекрасные, - маленькие, с крупной мясистой мочкой. Взгляд цепкий, неумолимый. Характер Скорпиона, - жалящий, мстительный. Улыбка в бисмарк-алых губах, таящая в себе описание внутреннего мира. Огненно-водянистая личность. Тонкие запястья, тонкие щиколотки неизвестно как держали крупную всеядную фигуру. Мне было, чего опасаться от ее прибытия. Заранее мы договорились - в связи со скорым приездом Валентины - сестрёнки, ключ от квартиры я оставлю в одноразово определённом месте. Дел с соседями иметь не хотелось. Некоторое тревожное ощущение я испытывал, когда возвращался домой. Независимо от факта поворота ключа моего жилища, я чувствовал - Юленька кричала! Это было похоже на физическую боль. Верность, молчание, тишина, инертность – выведенные аксиомы спокойствия, разумности, в понимании сестры – пустой звук. Все теории будут разрушены парой назидательных фраз. Я не имел понятия, как парировать всечеловеческое незнание достижениями индивидуальных, - спокойствие, триггер роста, с каждым днём укрепляющиеся осознание во мне лично, как отбить вздорные нападки. Человеческое понимание в общепризнанных прецедентах – нечто иное, чем то, что мы добились с Юленькой, отрываясь от обыденного существования напрочь, - уединяясь, слушая природу и самих себя. И доказательством тому были последние флагштоки: рождение новой грани нашего объединения, - комплексы. Мои – по отношению к живым людям, ее – по отношению к самой себе, - что она не может быть лучше, чем УЖЕ ЕСТЬ. В принципе, подобное повсюду. Это люди, тянущиеся к культуре, внешне и где-то внутренне подросшие, но физически безобразные, недостойные, тёмные. Родовой казус. И ничто, казалось, не может поправить это. Казус сей имеет идиотические руки, ноги с паралитически наложенными пальцами друг на друга, к которым не каждая обувь подойдёт. И что-то непременно от этих людей, что-то непременно от них отталкивает. С тем и живут, тем и смиряются. Что же? Как не принимать факты происходящего, не падать, не бесплодно углубляться, но утопать во вполне целесообразно сложенном, законном комплексе? Естественно тут: и проявление аффективно-жалостливой доброты, и вдруг внезапной, взрывной вспышки злобы. Так было и с нами, пожалуй, признаюсь, - со мной и Юленькой. Только то был другой уровень. Уровень соотношений комплексов живой материи и неживой. Если я мог понимать Юленькины пороки, перекосы через ее несоответствие и ограниченность в неживой ее природе, то моя живая - не менее страдала ОТ НЕПРИСПОСОБЛЕННОСТИ. Что же может быть обязательно-рефлексивным в «параллельном» вообще, - живого к неживому и обратно? Баланс живой и неживой материи помогает подняться на уровень не только фиксированной зависимости одной от другой, но и различить составляющие их, - страдающие. «Страдающий резонанс»! Возможно ли, это пища Других? Я хотел бы дальше узнать обо всем подробнее. Впрочем, не стану затягивать историю, итак… Сестра, женски-дьявольским способом обнаружила под диваном в три погибели сложенную мою девушку. Именно в злости, злость - ёмкость, которая поведает о зрелом комплексе живого существа, о том, что оно способно на все. И даже тут – ворошить без спросу братовы вещи! Непозволительным образом! Значит, возвращаясь, домой в самом отвратительном настроении от разногласий с начальством, да и вообще в расстроенных чувствах, я не успел уложиться, как надобно, - рассеяться, расслабиться… Самое же отвратительное, чувствовалось - только начиналось. Настроение маячком мелькало в черноте штормового океана, зачавшегося было дела привычного уже и интересного расследования комплекса моего живого существования. - Эт че? – Спросила прямо у порога Валюха. - Что? – Отвёл я глаза, вполне понимая о чем, может быть идти речь таким тоном. Валюха рассмеялась. Я видел, как болтались неваляшками в ее глазах восторженные зрачки. - А я-то дура, думала знакомить тебя с подругой, а ты, вон, какой уксус выделываешь! «Знакомить с подругой? Ха. Но разве ТАМ последует обновление? Если я точно знаю СВЯТУЮ ГРАНЬ живого и неживого, и что живое без неживого - однозначно беспричинно. Не будь моего разумения, например, куклы Юленьки, я был бы, как вы, как подавляющее большинство путающихся индивидуумов… Но здесь, в данной ситуации, нужно уметь, уметь нужно выдержать сухое осуждение. Это - правила земной защиты. Немое преступление, о котором никто знать не знает, пока сам не раскроешься цирковым номером! Немое преступление, за которое не существует наказания. А только, так называемая, Совесть гложет. И наказание это несётся с удовольствием с тобою вечно, и состоит оно в той же скрытой оценке соотношений: «живого к не живому», - подсознательное понимание и подсознательное наказание. И если одно перевешивает другое - ты счастлив вроде, да так. «Однако, счастлив-то иллюзорно». - В чем дело, не понимаю!? – Интересовался я, стягивая чрезвычайно вонючий башмак, раздавшийся запахом тут же, который, впрочем, на надёжную минуту перекрыл обоюдное наше родственное дыхание. Валюха молча сопроводила разбувание и так же молча, видимо, все ещё находясь под кайфом древней кожи крепких моих ботинок, проследила, как я вперевалочку поплёлся на кухню. - У меня холодильник-то пуст. Я и забыл… Может, за продуктами, а, мотнуть? - Чисто, открыто, искренне, по-братски вскинул я глаза на Валю. Она пожевала челюстями, ответила: - Мотни, - добавила, - и - подругу возьми! - Какую подругу, хх-ех! – Дал я рывок возмущения. Мне показалось, он возымеет особенную силу своей не искусственностью. Зрачки сестры взбухли. - О чем-т я? У тебя под диваном кукла резиновая: о чем-т я?! - И что же? - И? – Маневрирующий вопрос. - Да, она и не моя, она и… - Она не твоя? Отличненько! А я думаю: чего он смиренный такой стал, тьфу… - Какой там, хе-х, смиренный…? - … последнее время, - закончила фразу. - Я сказал бы: не лезла бы ты, куда ни попало, не трогала бы! Вот! Это подарок, если уж хочется знать: одному хорошему человеку. - Хороший человек – это ты, звезда! Мухолов! Я всегда знала…, - начала набирать обороты сестра, - всегда чуяла... Мать желает видеть внуков, а он комаров на луне гоняет! И это ж надо придумать, тьфу! Ха-ха-ха! «Лишение свободы сестры – вот, что может изменить обстановку! Лишение свободы наглой силы, топорщащейся во имя безумной разбалансированной славы, временной славы. Нужно было просто прогнать ее!» Сестра моя, моя роднулька, с детства имела дурную привычку поучать, следить за мной. Может быть, кстати, потому у меня образовался некий страх перед женщинами. «А вправду ль – не потому ли?» Всякое моё действие и в школе, и во внеклассных интересах, книгах, фильмах, касающихся моего внимания, она пыталась контролировать. Мы росли без отца, видимо, это сыграло тоже роль. А ещё: многие проблемы возникли при делёжке квартиры. Валечка забрала мать к себе и присвоила жилье по умолчанию. Несправедливая делёжка квартиры и было тем, на что можно было опереться. На чем можно было дислоцироваться и начать прямые военные действия. «Может быть, все намного проще, - думал я, - она пытается до сих пор сохранять верховодную роль, дабы продолжать манипулировать моим сознанием по отношению практическим делам. И то, что я выдумываю, фантастического ничего нет. Нет ничего. А вот то, что выдумывает она, как раз есть наше общее дело». Видимо, я изменился в лице, что Валюха не стала развивать тему резиновой куклы. Вдруг она перевела разговор на отвлечённое что-то, о котором мне и теперь трудно вспомнить, но шло все к тому, что сестра настаивала на моем, пусть, заочном свидании с доброкачественной ее подругой. Отказать – нарваться на крупные неприятности. Было бы сказано! И я дал добро! «Пустое ведь дело-то все-равно». - Ну, так, - закончила она, - значит, ты не против будешь? - Нет. Пожалуйста… - Так что, пускай приходит? - Куда приходит? Откуда приходит? - Да она в гостинице номер сняла. За тобой приехала. Мне доверилась. Я тоже о тебе плохого не скажу. Вот только эта твоя кукла… - Ну, родная, спасибо. Дом перекопала, душу наполнила! Ничего в тебе не изменилось. Валентина спокойно ответила: - А я, брат, люблю тебя. И мать… - Мать требует потомства, я понял. Но почему не от тебя, а я…? - Я? Ха! Да ты попробуй мужика найти! - А я? Я не нашёл женщину! - Нет, вот ты, как раз-то нашёл ЧЕРТЕ ЧТО! - Это личное дело, извиняюсь. Это подарок вообще…, я говорил. - Ладно, хватит дурака валять. Я дырку в ней проделала. Хватит! Сначала я не понял смысл сказанного, но, сверившись с серьёзным видом сестры, которым она сказала эти слова…

Я не мог понять: как же? Как?! Мои три тысячи долларов могли быть уничтожены рукой ближайшего человека? «Нонсенс-с!» И чувство к Юленьке… Как его продырявить? - Ты убила ее!? – Воскликнул я в испуг, взявшемся и на лице сестры.

***

- Я хочу напомнить вам, Макс, о том чувстве, которое испытал в магазине, что могу потерять Юленьку. Живое, жадное, жаркое чувство. Неизвестное переполнение! Где-то: соединение с бесконечностью. Как можно протянуть палец и ощутить бесконечность, если она не имеет границ? Это именно был запах, я познакомился с тем позже, - живого в не живом. Огромное чувство радости неотрывности ее взгляда, того, как возможно было ощущать себя рядом с ней! Да, да, я читал где-то, что где-то - нет границ. Ум говорил мне, что границы таки существуют. Мой комплекс уничижения, например, не безграничен. Невозможно поместить в человеке комплекс безгранично. Где-то выискиваются хвостики. Наверное, лучше, хи-хи, об этом знают врачи. И вот тогда же я видел, как он (комплекс) разворачивался иной стороной, и начиналось настоящее преступление против себя. Хотелось вылезти из кожи и ВЛЕЗТЬ В СЕБЯ другого. В ней - я увидел союзника. Красивое тело, которое она ненавидит. Жизнь, которой нет. Границы эскизом очерченные, но самой жизни, жизни самой нет в определении. Только границы, КАСАТЕЛЬНЫЕ бесконечности, - живое в неживом, неживое в живом. Я справедливо думал – в жизни уже ничего интересного не найду. Много пройдено, много понято, и отрезвление давно пришло, но вдруг – запах! Овеществление союзника в давно прикрытой теме, - ясного голоса второго во мне, доказывало – ещё остаётся нечто существенное! Есть ещё! И до сих пор я жду от неё (Юленьки) этакого, и до сих пор меня тянет к ней! Ее невозможно забыть. Она не даёт разочароваться в себе. Она находит все изощреннее способы, завлечь меня в какую-то фантастику. Истина же, о которой я говорил в ней тогда, состояла, в том состояла, что я приходил в НИКУДА в своей жизни и собирался уходить ТУДА ЖЕ. Вернуться домой, и глядеть в зеркало, видеть ТОЛЬКО СЕБЯ, и не видеть главного – все уходит, но ты, на самом деле, остаёшься на месте. Это нужно было осознать: ты, как ни крути, всегда остаёшься на месте! Все, что по-настоящему меняется, МЕНЯЕТСЯ ВОКРУГ, но не ты. Это необходимо было понять. Если рядом с тобой оказывается натура неизвестного качества тебе, ТОЛЬКО ТОГДА ты можешь говорить о каких-то переменах. Любовь, пожалуй, отличный катализатор этому происшествию. Отчего же, Макс, отчего же ещё какая-то порно-кукла пожелала освидетельствования моего конфликта? Пожелала свериться, сравниться своим комплексом с моим комплексом? Что во мне ИЗНАЧАЛЬНО было не так? Так вот, ещё раз, - то, что я думал – меняюсь, каждый день или через день, а менялось лишь все вокруг. Помните ли, я вам говорил об измене Юленьке? И, знаете ли, в чем она состояла? Ведь я тот раз вышел из магазина и вернулся через час с лишним. Бродил по проспекту, обдумывая все досконально. Потом поехал домой, взял деньги. Я не мог освободиться от наваждения неизвестных чувств, новшества чувств – вот и вернулся. И ещё, Макс, не менее важный факт. Макс, очень важный факт: Юленьки уже не было! То есть «ПЕРВОЙ Юленьки» не было. Ее купил тогда кто-то вместо меня. За прилавком находилась другая порно-кукла: точь-в-точь первой. Значит, новое рождение первой той дал кто-то другой?

А Юленька была копией Юленьки не названной мною Юленькой и к тому же ныне носящей то клише-имя! Творческий подход, наудачу подсказывала мне моя нынешняя девочка, - нынешняя Юленька. Когда я заскочил в комнату после объявления сестриного убийства, чтобы рассмотреть порезы, порезы на моей Юленьке, разбросал вокруг диванные подушки и не слыша воплей кровинушки, вынул родную мою из-под дивана, и она тут же, да она тут же (!) мне предложила один важный вариант. Я тут же почувствовал, что точно здесь какой-то риск или подвох. Та женщина, Макс, с которой меня хотела познакомить моя сестра… она была как-то связана с куклой номер один! Точно – я чувствовал! Об этом мне и нашептала Юленька. Только поэтому, потому только я и успокоился, смолк, к удивлению сестры. Мгновенно. И не возражал, внутренне смирился с тем, что она, - сестра уже набирала номер подруги, напоминая о свидании со мной. - Ты, правда, чудной стал, уксус! – повторила Валентина, откладывая телефонную трубку, внимательно на меня глядя. - Я понимаю, - продолжала она, указывая на куклу, - у мужчин довольно редкие, то есть уникальные, бывают заскоки, но это всего лишь заскоки, зачем же укрупнять их? Вот этого я не понимаю. Ты так бежал к своей игрушке, что чуть меня с ног не сбил! Ха-ха! Неужели, она (сестра снова указала на Юленьку) так важна для тебя? И эти твои перемены в настроении, знаешь ли, очень даже странны. Я хрипло посмеялся. В моих глазах сестра ещё что-то пыталась разглядеть.

Мне не нравилось данное исследование, и я попытался придать ровный, спокойный, звонкий тон своему голосу, хотел чем-то возразить, да и так, - чтобы напрочь стереть разные подозрения сестры, однако ничего так и не сказал. И тем лишь усилил беспокойство сестры. Она вышла из комнаты, проходя на кухню, и оттуда: - Ты ее сейчас убери куда-нибудь подальше. Или дай мне убрать. Аллочка – подружка моя, штука заводная, может и до утра остаться. - Это что? – Спросил я, - я спать с ней должен? - Ну, уж разок кукле изменишь, я думаю, а? Я поглядел на Юленьку. Юленька кивнула мне. «Это так нужно, что ли?» Юленька снова дала знак согласия. «Но ведь это будет предательством?» - Мысленно спросил я ее. - Это не будет предательством. Ты узнаешь о первой своей избраннице, - отвечала Юленька мне, - я тоже хочу кое-что прояснить. - Ну? Чего молчишь там, эу!? – Из кухни, отпивая воду из кружки, крикнула сестра. Я слышал, как холодильник открылся, и она исследовала содержимое. - А жрать-то, действительно, у тебя ничего нет! И что теперь делать? Слышишь, что ли? - Я говорил, что схожу в магазин. - Сходи. Деньги есть? - Деньги есть, но я не пойду. - Что за новость? Валентина смолкла там, ожидая ответ. Потом я услышал шлёпающие возвращающиеся ее шаги. - Что за новость ещё, я спрашиваю? Как ты не пойдёшь в магазин? Чем ты будешь угощать даму? Ржавыми пельменями трёхдневной выдержки. У них даже крЫльца полопались. Ты с ума сошёл здесь вообще? Твоя кукла не ест, и ты туда же? Брови сестры сомкнулись, в глазах серьёзно сверкнуло. Но я понимал – она в моих руках. И теперь не посмеет возражать и приказывать, иначе… - Я не пойду, - твёрдо повторил я. - Брось ты ее, что за руку держишь? Тьфу! Смотреть тошно! До чего дошёл! Тьфу! - Сходи сама, а я пока ее спрячу. Валентина подумала, убрав в сторону взгляд. - Да, ладно, - сказала, - я пойду, конечно. Все-равно купишь какую-нибудь дрянь. Я пойду, но ты спрячь свою игрушку так, чтобы и я не нашла, понял? Она подождала моей реакции. Я кивнул. Она проследила серьёзность намерений моих, пока бодро я подтвердил их искренней улыбкой. - Ладно! – Шатнулась она к выходу, - ладно. Сиди и жди. Сестра вышла в коридор, обуться и оттуда я снова услышал указание: - Но если ты вздумаешь вывельнуть… Только подумай! Я не знаю, что с тобой сделаю! - Ага! – Отвечал я. - А ты и не уйдёшь никуда со своей этой, тьфу, пассией. - Ага, - повторил я. Скоро дверь за Валентиной прикрылась. - И куда мне тебя деть? – Спросил я Юленьку. - Поставь в тот большой шкаф. - Хорошо. - Прикрой одеждой. - Хорошо. - Но ты же будешь все слышать? - Мне это и нужно. Я хочу знать о местонахождении моей соперницы. - Смешно. Какая же она тебе соперница? Я ещё ее не видел. - Я говорю о кукле номер один. - Ах, да! Интересно: откуда у тебя такая новость? - Точнее задай вопрос. - Откуда тебе вдруг известно, что та женщина – подруга моей сестры связана с Юленькой номер один? - Она проговорилась. - Кто? - Сестра твоя. Ты слышишь только то, что хочешь слышать. Неживая природа слышит все. В том отличие: неживого от живого. Иметь уши, я бы сказала, это большой недостаток, уродство, впрочем. - Ну, и новости! - Если бы вы слышали хоть часть того, что слышит неживая природа, у вас бы не было такого разделения труда: рабочие, начальники, художники… - Вот мне интересно, откуда ты это-то знаешь? Вдруг – ничего, а тут – философия! Художники… что в них не так? - Я все знаю через тебя, дорогой. Мне ты многое рассказываешь, когда думаешь, что молчишь. И молчишь, что ты думаешь. Твои губы не перестают шевелиться, и по ним я и читаю. - Интересно… - Торопись! Магазин рядом. Эта женщина, - сестра, скоро вернётся. - Да, пожалуй. Я запер Юленьку в шкаф, ключ забросил наверх. Ходил по квартире, нервничал, потирал повлажневшие руки. «И кому это надо, - рассуждал я, - если мне лично это не надо. Какие-то «левые» знакомства. Если я люблю чело… то есть, люблю уже кого-то хоть, то к чему «левые» знакомства. И Юленька: почему ей то интересно? Какая-то неизвестная первая Юленька… Да и не Юленька та вовсе. Это посторонняя кукла. Юленька настоящая та, с которой меня свела судьба!

СВЕЛА СУДЬБА». Я присел, волнение достигло пика. Мне пришла идея: что если бы я забрал ту, первую куклу? Что бы было бы? Как бы я с ней общался и общался ли вообще? Или они ВСЕ одинаковые? Я вздрогнул - в дверь позвонили. «Если я не ошибаюсь, - вспомнил я, - сестричка брала ключи. Тогда кто это может быть?» Мой шаг становился короче, опасливее. Практически я подкрался к входной двери и приставил ухо. За ней разговаривали. Я услышал только: - Он немного странен, бывает, но ты привыкнешь. Это был голос сестры. Вероятно, что это она говорила подруге рядом. В голове моей что-то просвистело. Трепет. Поджилки трясутся… «А что если…» - Ну, братишка, открывай! – Услышал я. Потянулся к замкам, а нужно было… Нужно было повременить. «Теперь они точно знали, что я все это тихое время находился прямо за дверью!» «Какие дикие ошибки, - обратился я к самому себе, - ты совершаешь с самого начала!» Щёлкнув затворами, я тут же удалился в комнату со шкафом Юленьки. - Во-от! – Дверь открылась, и с грохотом дамы ввалились в квартиру. - Во-от! – сканировала сестра той, кто с ней был рядом, - располагайся! Тут обувь можешь поставить. А сумочку – сюда. Я теперь на кухню пойду, а ты проходи. Я услышал шуршание пакетов и стук дна бутылки о столешницу. «Пить будем! - Подумал я, - без этого не обойтись. И тогда я не услышу голос Юленьки». - Услышишь, - ответила мыслью мне она из шкафа. В сторону комнаты, где я находился, что-то шло. Это были странные большие, если не сказать огромные шаги. Шуршащие, волочащиеся. И когда ОНО вошло, показалось… Макс, вам не передать, что я в эту секунду пережил. Это был МОНСТР!

6

Глава 6

- Ну, вот, - услышал я за спиной монстра, - вот и познакомимся.

Я перевёл взгляд на сестру и, видимо, у меня был такой вид (хотя я чувствовал изморозь по коже итак и почти бессознательное состояние), что Валентина поджала губы и глаза ее, впервые кажется, сделались такими грустными, сочувствующими.

- Присядем? – Тем не менее, творила она и указала монстру и мне, - обоим, на диван.

Все передо мной ожило. Даже мебель, чудилось, сделала полшага в приветствие.

«Что происходит?» - Дал я внутрь себя.

«Теперь ты видишь так, как я вижу вас», - мысленно отвечала Юленька.

«То есть так? Почему же так? Неужели так страшно?»

«Мы, неживая природа, намного интереснее вас, дурнышей».

«Что же? – Задался я, - как же ты меня тогда находишь?»

«О! История! Погоди, не спеши. Узнаешь. И я хочу находиться рядом, когда придут к тебе знания».

- Ну, что же вы стоите? Стесняетесь? – Продолжала монолог Валентина и первой бухнулась в разваленный овраг дивана, жестом ещё раз приглашая нас расслабиться.

Я видел, как чудовище, нет, Макс… Это неописуемо! Я протирал глаза, сглатывал воздух, я пытался ощутить себя вполне, чтобы осознать: не во сне ли это делается?

Я видел, как чудовище…

Эта бесформенная фигура, из которой торчали крупные бородавки, какие-то рыхлые новообразования. Лицо - нечеловеческое. Узкие хищные глаза в зелёный цвет с вертикальными миндалевидными зрачками, имеющие склеру, как у животного.

Монстр пошевелился, крякнул, присел рядом с сестрой и уставился на меня.

Обе они, подруги бесовы, что-то хотели. Я не понимал. Мне желалось только одного…

Впрочем, если бы одного? Меня разрывало желание и бежать, и остаться. Как бы я мог бы Юленьку, запертой в шкафу оставить?

Если бы я ретировался, чтобы с ней было?

Чужие руки вытащили бы ее наружу, глядели в почти ожившее лицо неживой природы, оглядывали ее прекрасную кожу, линии фигуры, трогали руками.

Этот монстр…

Я ощутил, как откуда ни возьмись, ветерок прошелестел по моей шевелюре, словно направляя моё сознание в позитивное русло. Ноги подломило.

Я пообещал клятвенно: «Юленька, не брошу тебя!»

Сделав шаг вперёд к дивану, я сел рядом с чудищем.

«Возможно ли, что в моей голове, - размышлял, - установилась этакая прочная связь с неживой природой, что я получил способность видеть, как Юленька улавливает нас эдак, живых существ?»

Несмотря на то, что от Аллочки (подруги сестры) исходила мерзкая вонь, слизь с ее поверхности, казалось, стекала на пол (я поглядел под ноги – ничего такого!), меня вдруг разобрало любопытство: когда фантазии, шизофрения вся эта окончится и я увижу, как есть, кто есть, на самом деле, передо мной, - в реальности?

«Впрочем, настолько ли реальна реальность, чтобы что-то путное в ней разглядеть да и именно сейчас?»

В голове мешалось, и я улыбнулся в сторону подружек.

Аллочка – монстр изобразило в физии своей нечто подобное, наверное, улыбки, - соответственно. Разверзлись ее рваные губы, обнажились ближайшие два значительных зуба.

Меня стошнило, и я принялся кашлять.

- Вот-вот, - говорила сестра, - нездоровый, дурной образ жизни скосил парня. А какой видный был «уксус»! Тебе нужна настоящая проводница по жизни, помощница и все такое.

- Спасибо, - отыскался во мне ответ.

Я обернулся к шкафу с замкнутой Юленькой и оттуда услышал: «ТЕРПИ».

Обратившись к подружкам снова, снова изобразил на лице что-то благоприятное. Губы не слушались, зубы цокотали мелкой трелью.

К слову, еще прикусил язык.

- Что скажешь, Аллочка? – Спросила сестра гостью.

- Ну, - прозвучал бас из рыла чудовища, - я приблизительно так и представляла его.

Я молчал, ровно ученик, сложив руки на коленки. Мне требовался финал. Я ждал его. И, пожалуй, выпить чего-нибудь покрепче…

- Что скажешь? – Продолжился диалог подруг. Обе они вскидывали внимание на мой взмокший лоб.

- Как ты объяснишь все сложности своему брату? – ответил монстр Валентине.

- Как-то надо. Пока не знаю…

- А вы, - вмешался я, выискав в себе натуральные силы, и обращаясь почему-то к сестре на «вы», - вы в магазин ходили?

- Ходили, ходили, - краткая реплика Валентины и внимательный неотрывный и таки сочувствующий взгляд на мне.

«Что в тебе не так? Что во мне не так? – Спрашивал я ее, - зачем ты все это придумала?»

Валя потупила взор, потёрла нос, продумывая что-то.

Я снова услышал голос Юленьки: «Терпи!»

- Тебя как зовут-то? – прошелестел монстр.

Я уставился на его вырвавшийся вдруг, раздвоенный кончик языка и самостоятельно почувствовал, как побелел.

- Имя говорят твоё чудное, что ли?! – Монстр рассмеялся, обернулся к сестре. Та кивнула. Сестринское сочувствие былое испарилось.

Мне стоило сражаться за себя самостоятельно, плюс прислушиваться к советам драгоценной моей Юленьки из шкафа.

«Терпи!» - Твердила она.

- Боня, - ответил я.

Монстр покачнулся, запрокинул голову и рассмеялся.

Я наблюдал, сглатывая сухой ком в горле, как здорово дёргался в «ее-его» шее острый кадык.

«Какая мерзкая поверхность у этого чудовища. Интересно, из чего она состоит?»

В голове помутилось.

Нечто супер-секретное: тот странный оборот мой с женщинами, - поведение то странное вспыхнуло во внутренней камере зажигания.

Я протянул руку и притронулся к одной из НАРОСТОВ монстра. Мне думалось, что глаза могут чрезвычайно обманывать И ЕСЛИ…

Черт знает, что мне думалось!?

Аллочку – пугалище вдруг током прошибло. Она едва не вскочила!

Валентина поднялась с места и удивлённо глядела на меня.

«Что-то не то, а?»

- Ты зачем это? – Спросила она со всей строгостью родни. Скулы ее взбухли мышцами.

- Что?! – Спросил я. – Я лишь того, поздоровался, дотронулся. И что?

- А он у тебя - резвый! – Заговорила Аллочка, - за сиськи с ходу хватает!

- Это что?! – Перевёл я взгляд на ВЫПЯЧЕННЫЕ БОРОДАВКИ, - сиськи?

- Вот дурак! – Валя бухнулась назад, отвела лицо, хлопнула по коленам ладонями. Сухо отплюнула в сторону.

- Вот дур-рак-то!

Воцарилось молчание.

«И что это было?»

«Терпи. Я сама хочу знать!»

«Ладно!» - Ответил я в телепатический диалог Юленьке, и у меня возникло тупое повторное желание поднять руку и ещё раз тронуть Аллочку.

Пожалуй, рука моя поднялась даже, я ведь уже не владел телом, и увидел, как монстр слегка отодвинулся от меня.

- Боня – это имя такое? – Спросила она.

- Ага, - подтвердил я, - а что?

- Не язви, - предупредила сестра, и - к монстру обращаясь, - его полное имя Бонапарт.

- Ого!

Монстр уставился на меня, глаза пытались объять меня всего, потому, очевидно, перекосились сильно. В лице-рыле неизвестное мне движение.

- Бонапарт, Боня, значит, понятно.

- Да. Он родился первым. Едва выжил. Мама рассказывала, как намучалась с ним. Вот и назвала Бонапарт.

- Но разве это выход: такое имя иметь? Бонапарт ведь временно одержал победу. И когда это ещё было…

- Ну, вот, и я о том же.

- Девочки! – Заявил я с нахлынувшей на меня радостью, - а что если выпить, а?

- Ты ел с утра вообще что-нибудь, уксус? – Услышал я голос со стороны сестры, он явно где-то смешивался с идеями Аллочки-монстра как-то шёпотом, полутоном, и я подумал – я на правильном пути.

«Если выпить, например, да покрепче чего-нибудь, да без закуски – все мы люди и превратимся в людей!»

Валентина поднялась, механично-формально отряхивая юбку.

- На кухню пойдём, что ли? – Спросила у Аллочки, пригнувшись к ее безобразному лицу.

- А стола нет? Стола журнального, например? – Спросила та.

- У тебя стол был, уксус, где он? – Поинтересовалась Валентина. – Чего улыбаешься?

Я пожал трясущимися плечами.

«Какой ещё стол?»

- Ну, от мамы ты стол привозил. Где он?

- А! – Проснулся я, - стол?!

Снова они уставились на меня. И я повторил улыбку.

- Какой он у тебя, какой-то того, вообще…, - оценила Аллочка.

- Играется, не наиграется, - отозвалась Валентина, - ничего, скоро в себя придёт.

- Он не буйный случайно? – Не сводила с моего полу дурацкого вида Аллочка.

- Нет-нет. Все дело в срезе, обработке данного материала.

«О чем это?»

«Терпи, - услышал я эхом, - терпи. Я сама хочу знать».

«Ладно».

- А стол я продал, - прояснил я ситуацию.

- И зачем, уксус? Зачем?

- Да, он, видимо, отбился, - задумчиво произнесла монстр. - Ты, Валечка, была права. Им нужно заняться срочно.

- Я спать с вами не стану! – Вырвалось из меня.

Аллочка оглянулась на подругу. Шея ее, монстра, цветом мяты, казалось, вот-вот где-то разойдётся, треснет.

- Это чего ещё? Уже ты ли напридумывала? –

Валентина кивнула, усмешкой щёлкнула в круглый кулачок.

- Пошутила же!

- Ему нужна избранная особа, а ты шутишь. Мне кажется тут уж давно не до шуток. Срез пошёл с ним основательный!

- Да, вы о чем, дамочки? – Возмутился я, - мало того, что, э-э, что мало того… Вы издеваетесь.

- Братишка, дорогой, все узнаешь, все поймёшь, потерпи, - попыталась успокоить сестра.

«Терпи! - Услышал двадцатый пятый раз я из шкафа Юленьки, - я хочу сама все знать!»

Аллочка, скрипя суставами, поднялась.

Подруги нависли надо мной.

- Все-таки, - сказала монстр, - думаю, нам лучше тут расположиться. Свет эдакий, пространство. Кухня маленькая, там неуютно будет.

- Ну, в общем, да, пожалуй, согласна, - подтвердила Валентина, - я тогда пойду уберу продукты со стола, и… и мы его сюда притащим.

С этими словами сестра удалилась.

Монстр оставался недвижим. Я видел, как непроизвольно, ужасающе шевелились кончики пальцев рептилии.

- Ты, может быть, - произнесла Аллочка, - пока ее нет, скажешь что-нибудь существенное?

- Что такое?

- Где твоя куколка, например?

- Какая ещё…?

- Куколка Юля.

- Ах! Хех-хе, - отрыгнул я, - никакой Юли...

- Ох, лжёшь, уксус! – Повторила она обращение Валентины. - С этого же надо зашивать твой разрыв, а ты лжёшь. Срез-то внушительный. Я и Валенька хотим помочь тебе, а ты - лжёшь.

- Чем же это вы вдруг поможете мне?

«Терпи!» - Кричала Юленька.

- Вылечить тебя, дорогой товарищ, вылечить, чтобы ты пожил еще.

Выпить, конечно, выпьешь, закусишь и прочее, но должен иметь резон ума, - монстр подняла кривой палец кверху, - р-рез-зон ума! Чтобы обо всем нам рассказать. Уточнить кое-какие факты.

- Э-эй, Боня! – Услышал я призыв из кухни, не успевая ответить монстру, - иди стол тащить. Аллочка, оставайся там!

- Ага! – Поднялся, ноги спотыкающиеся поволокли прочь.

Я спиной чувствовал мерзкий холодный взор рептилии в свою взмокшую спину. Я чувствовал крик Юленьки, издаваемый из камеры шкафа.

«Скоро вернусь. Минуты не пройдёт», - обещал я и выскочил из комнаты.

***

Кухонный стол прилип к кафельному полу. У Валентины исказилось лицо, когда она увидела, что почти под каждой ножкой, аккуратно обрамляя их, располагалось масляное, валиком поднявшееся, пожелтевшее пятно. - Тьфу! Гадость, какая! Равнодушно похлопав ресницами, я принялся тянуть стол к выходу. Сестра молча схватилась за край, помогала, ступая мелкими шажками. Когда мы продвинулись к дверному проёму (тут стоило развернуться, чтобы протащить стол) я услышал мёртвую тишину из комнаты с Юленькой и ее сдавленный крик оттишия о помощи. Я хорошо услышал это. Бросил стол и быстрым ходом направился туда. - В чем дело-то, э-о?! – Успела крикнуть сестра вдогонку. Я влетел в комнату с монстром и увидел женщину, которая стояла у шкафа и мгновенно отдёрнула руку от щёлки в мебели, шкафу с Юленькой, как только - моё появление. Монстр исчез? Да. Передо мной стоял человек, - женщина. - Что вы делаете? – Спросил я. Она взглянула на меня. Что-то мерзкое оставалось ещё в том взгляде. От монстра. Но это уже не было страшным. Я прошёл и подошёл к ней вплотную, распознавая былой запах чудовища. Она, шатким шагом, ступила назад, сделала ещё шаг, попятилась к дивану, присела. Я плотнее запер шкаф. Голоса Юленьки не слышал. «Эта дамочка Аллочка и сестра, - думал я, - плоды одного дерева». Такие же: колкие, неуютные, уничижающие кого бы то ни было глаза у обоих. Короткий двойной подбородок, дворняцки-собачьи бровки, в единой горизонтальной морщинке - лоб и бородавка на щеке. Высоко поднятые узкие плечи потянулись ещё выше у этой Аллочки, когда она установила ладони под себя. Тонкая выбеленная оголённая голень у костистого колена. Аллочка смотрела мимо моего плеча, отлично, тем не менее, лицезря меня всего. - Вишь, как взволновался! – влетела в комнату Валентина, - что ты!? Она одновременно обратилась и ко мне, и к подруге. Та, шумно вздохнув, перевела косой взгляд на неё. - Хватит тут дурака валять! Хватит! – Сказал я твёрдо, - что вы обе хотите от меня? Женщины переглянулись. Аллочка едва для меня заметно кивнула подруге. - Ладно, - сказала Валентина, - ладно, не хочешь по-нормальному, по-родственному, в тёплой, так сказать, обстановке, давай, значит, как есть. - Ну? – Протолкнул я нерешительное ее действие. - Присаживайся, - следующим услышал голос Аллочки и увидел ее скромный жест приглашения Валентине. - Ну, так вот, брат, - не обращая внимания на приглашение, продолжала сестра, устраиваясь на диван с подругой, - все дело в твоей притворности. Я когда поняла, что началось все снова, бросила дела, приехала, как видишь. - Какой притворности? О чем? О чем ты, дорогая? - Ах, Боня! Качество твоё, Боня, качество, которое мешает до сих пор тебе жить. Мама мне объяснила. - Ты скажи: что-то не так? С ней? Я созванивался буквально три дня. Что случилось? - Она здорова, Боня. Она в порядке, Боня, в порядке… Но во многое меня посвятила, передавая, так сказать, эстафету. Я пока не понимал о чем речь, оглянулся, нашёл стул, завешанный одеждой, подошёл, откинул в сторонку, освобождая седалище, присел. - Так. Что? - Ты только не очень, - посоветовала Аллочка, принявшая три минуты назад человеческий образ, сестре. Последняя игнорировала сообщение. Она поднялась, прошла по залу, подойдя ко мне близко. Я чувствовал в ее микродвижениях, как она хотела, желала бы занести руку над моей головой, погладить ее. Подумала. Вернулась назад, села с подругой, положила руку на ее руку зачем-то. Видимо, ища поддержки. - Ты только не волнуйся, Боня, - обратилась она ко мне который раз. Я пожал плечами, фыркнул. «О чем волноваться? Юленька в порядке – это главное». Ее никто не тронул, но единственное, что удивляло – молчание. Юленькино прекращение всяческих мысленных наших переговоров телепатических. «Впрочем, нужно разбираться постепенно. Это логично», - разрешил ребус. - Он с детства сочинял разные истории, - начала сестра рассказ, не отводя от меня внимания, и обращаясь, то ко мне, то к Аллочке, впившейся в диван и потупившей взор, - и однажды, - продолжала она, - наша мама рассказала сон о том, как Бонапарта видела в двух видах. Да. Это был, ну-у, как кинотеатр, в котором она видела его мальчиком. Красивого мальчика этакого она видела в сумерках мелькающих кадров зала, в которого она же, будучи маленькой девочкой, была влюблена... И то, Боня, - сестра повысила тон, - и то, Боня, - обращалась конкретно ко мне, - и то, в другом виде, как она уже шла с этим мальчиком, сыном, с тобою, то есть, по улице и ты - был рядом. Тогда ничего таинственного не было. Но стоило ей оставить, Боня, тебя с мороженым на улице, купив его тебе за какую-то мелочь и пройти снова в кинотеатр, заглянуть туда, протиснуться в синий зал мимо злой контролёрши, возражающей всякому опоздавшему зрителю, как мама снова, снова видела блестящие глаза мальчика. Чувствовала любовь к нему. Это был сон ее. Да. Она рассказывала мне. К чему этот сон? Валентина смолкла. - Ты меня спрашиваешь? И кто тут вообще того? Спятил?– Интересовался я. - Я тебя спрашиваю. Никто не спятил. Я об тебе такого не говорила. Уксус ты и только. - Ты - в рамках держись, - услышал я совет от подруги Валентины Валентине. - Я вообще последнее время плохо сплю, - не задумываясь, ответил я. - А вот, нужно было… спать хорошо… в полную меру, - сестра одаривала меня отдельными фразами. - Мне кажется, сестричка, довольно говорить загадками. Довольно! Это никому не нужно! – Воскликнул я. В моей фигуре, своей фигурой я обозначил гора решимости. - Ты шкафчик свой открой! – Кивнула Валя в мебельные дверцы. Я подумал, помедлил, оперся в коленки, но вдруг резко соскочил, бросился к шкафу со спрятанной Юленькой там, распахнул его. Ее там не было. - Что это такое, черт!? – Вырвалось из меня. Рефлексивно я захлопнул шкаф, но тут же распахнул его снова.

Там была Юленька. Полуожившая, полусонная она подняла на меня взгляд, казалось, и -шевельнула рукой. Снова я запер шкаф. Подумал. Не решаясь более ни на что. Подумал. Ступил назад, сел на стул, посмотрел на подружек. - Что сие значит? – Спросил. - Что сие значит! – Повторила сестра. - Через раз, да? То что-то видишь там, то нет, правда? - Я спрашиваю: что сие значит? - Ты аккуратнее будь с ним, - услышал я очередной от Аллочки совет сестре. Последняя легко похлопала ее по руке. - Ничего-ничего, не волнуйся, я знаю, - и обратилась ко мне, - так вот, Боня, о притворности твоей… Наша мама, как ты знаешь, гадальщица. Ты родился в муках, первым. Выжил, но не должен был жить. Так рассказывала она. Ты выжил чудом. И даже, когда глотнул воздух, и прошло еще десяток дней,и лет после твоего прихода в этот мир, на землю, ты не должен был жить. - О чем ты, Валя? - Ты не знаешь, брат, и не должен был знать об этом, но так сложилось. Сложилась критическая ситуация… Особенно твои эти увлечения… куклами…, - пыталась сформировать мысль Валентина, сомневаясь в прямоте высказываний. - Ты... Мама хорошо разбиралась в руках, ты помнишь, продолжала она, - и последнее время не раз шепталась со мной, порой в полном отчаянии, братик, что жизнь твоя - не длительна, и может оборваться в любое время. Но выход был продлить ее. Как? Сильно ограничить тебя, не дать развернуться в полную волю. Жить незаметно, понимаешь? Я слушал, Макс, мой дорогой, уважаемый находясь в каком-то трансе что ли, не в силах никак реагировать. Мысленно я просил помощи у Юленьки, но она - безмолвствовала. - Те два образа, невеяные во сне нашей маме, - говорила сестра, - те два образа означали две весны: до трагедии, случившейся с тобой и после трагедии. Падение с горки в детстве, помнишь? Лишение сознания? Клиническая смерть, а? Помнишь? Программа Бони, Боня, как не прискорбно была выполнена ещё тогда. Ты должен был покинуть эту землю, эту планету, должен был покинуть, но остался… Остался с условием, что не станешь претендовать на продолжение жизни, так как Судьба твоя была исчерпана. Понимаешь, Боня? На эти слова я нашёл сил лишь глубоко вздохнуть. - Кто же на самом деле есть Бонапарт? - Продолжала сестра, - кто? И почему началась эта история с куклой? Ведь понятно - не случайно. Что же тогда, на самом деле, значит, для тебя эта… как ты ее… Юленька? И стоит ли вводить ЕЕ в общество живых? Что если - нет? Ты все время ждал кого-то. И та история с Ольгой Олеговной… Мне рассказали. Твои странные притязания… Лицо твоей резиновой куклы, поразительно напоминает лицо Ольги Олеговны… За всем этим следила, вот, Аллочка. Знакомьтесь. Она - старая моя школьная подруга. Странно, что ты не помнишь ее. Она, именно она продала тебе порно-куклу. И первую, и вторую. Валентина сделала длинную паузу. Мы трое какое-то время молчали. Ни шороха. - Подожди, - хриплым голосом обратился я, как только чуть пришёл в себя, - ты хочешь сказать, что я купил ДВЕ куклы? - Три тысячи долларов одна-то не стоит, - дала реплику сестра. - Три тысячи долларов, - говорил я, - три тысячи долларов! Можно было купить хорошую машину… Но я приобрёл девушку… Все опять стихло. Пауза. Мне казалось – мысли путались. Я чувствовал, что грядёт какая-то дикая развязка. Дикая развязка! И эта развязка может просто не поместиться в мое, мое сознание. «Куда же тогда?» Я молчал, я покорялся минутам ожидания. - Третье лицо, Боня, - продолжала сестра, - да-с в придачу, третье лицо, заинтересованное тобой лично… Я испугалась за тебя, брат, честно… - Спроси, - вмешалась снова Алла, на которую я механически перевёл взгляд, - как он сейчас себя чувствует? - Я не пойму, что за ТРЕТЬЕ лицо? – Задался я, игнорируя запрос. - Сильное разочарование, мужской кризис…, - говорила сестра, - это понятно. Вот, она мне, Аллочка, немедленно позвонила. Куклу номер один убрали, ее должна была выкупить я, да я, под предлогом продолжения работы с тобой, продления твоей психической линии жизни. Ведь у тебя тонкая линия жизни и если присмотришься, сам присмотрись – она практически отсутствует. Ты - скрытая личность и тебе неоткуда брать энергию. Все это инструментарий той самой судьбы, Боня. Или двух смешавшихся, Боня, а? Когда я поняла все это, когда я усвоила урок нашей мамы, я сильно переживала, что с тобой случиться тот истинный, другой кризис, который не описан в психологической литературе, нет, - КРИЗИС СРЕЗА СУДЬБЫ. Тогда ТЫ МОГ СТАТЬ самим собой. А этого, Боня, ДОПУСТИТЬ НЕЛЬЗЯ! Передо мной, братишка, стояли задачи: не тревожить маму, самостоятельно вникнуть в твою проблему. И когда пришло время узнать о твоих странных интересах… вот, Аллочка помогла… Мне нужно было разобраться в той опасной, осознанной тобой, влекущей тебя тропе, ТРОПЕ ВЛЮБЛЕННОСТИ, которая была и ОСТАЕТСЯ СМЕРТЕЛЬНОЙ. Ты понимаешь ли, о чем я? Валентина смолкла, уставившись на меня. Аллочка точно копировала позу подруги. Я вдруг вспомнил ее лицо, - ее, продавщицы интим-магазина. «Действительно…!» Она была – она, только в ином макияже и тот монстр, который представился мне четверть часа тому – был не случаен. «Маскировка!» - металось в моем уме. Голова не соображала. - Такие грустные глаза…, - услышал я от продавщицы Аллы. Она смотрела на меня. Взгляд ее был неприятен. - Мне нужно было, брат, - продолжала Валентина, - точно зафиксировать ТРИ ЛИЦА: Ольга Олеговна, резиновая кукла НОМЕР ДВА, которая, кстати, думаю, знает, что вокруг неё происходит и кукла, братик, И номер один – ЧУВСТВУЮЩАЯ кукла. - Чувствующая кукла? - Повторил я. - Чувствующая кукла. Юленька номер один, то есть, из магазина. - А-а…, - открыл я рот и закрыл.

- Откуда такие знания? – Продолжил, - откуда ты знаешь об Ольге Олеговне, например. Кто она? Всего лишь уборщица и только. И все это… все это как-то случайно. Несопоставимо… - Это все, как раз сопоставимо. Я знаю о тебе, брат, многое. Почти все. Стоит только расставить фигурки по порядку. И в твоём сознании - это твоя задача - должна сформироваться дорожка: хочешь ли ты жить дальше, пусть – существовать, хотя бы.Или ты не желаешь жить дальше? Я пожал плечами. «Что за что? Что за вопросы? Что происходит?» - Ты говорила, что я купил две куклы? – Спросил я, - две Юленьки? Как это? - Не важно. Ты в любом случае переплатил. Теперь важным остаётся другое: выйти на третье лицо твоего образчика. И что она, третье лицо, может дать тебе? Насколько верна, будет тебе так, как хочешь ты, как представляешь ты. Или не верна, как не хочешь ты, но требуется ради твоего же существования. Здесь и срез, Боня, конфликт, так сказать, твоего пути, - твоей линии Жизни.

7

Глава 7

- Вообще-то, по паспорту я Бонис, - заметил я. Сестра посмеялась, толкнула локтем Аллочку в плечо. - Видала? Последняя поморщилась от острого удара, и подняла руку, чтобы помассировать себя. Валентина задержала взгляд на подруге, потом перевела - на меня. - Ты Бонапарт - я докажу. Я докажу, что ты именно в проигрышно-выигрышной ситуации. Ты вот все любовь ищешь в женщинах, то есть, искал в них. Теперь на куклу сместился. А тебе любить, я тебе повторю, вредно. Этот жест любви, доступный для многих будет тебе смертелен. Тем, которым ты маялся раньше, может и вовсе не стать, страдалец ты эдакий. Не ищи приключений на свою жизнь. И даже если ты, так скажем, влюбишься в эту свою Юленьку – не дай Бог! Это убьёт тебя. Да-с. Окончательно! Ну, а теперь скажи, что она от тебя конкретно хочет? - Что? - Резиновая твоя. Ты понимаешь ли ее? Пожать плечами, фыркнуть для большей убедительности – что еще? Мол, о чем речь? Но действия мои произвели полный противоположный эффект. В глазах сестры блеснул огонёк, она всплеснула руками и, опустив, хлопнула ими о колена. - Ну, так и знала! Уксус! Доигрался! Я помахал ресницами, продолжая политику неочевидности. - И что на сей раз, она тебе говорила? Последний раз, о чем речь была? - Как ты можешь себе представить, - резко жестикулировал я, - беседу с порно-куклой? - Ох, тебе бы не знать! Извращенец! – Воскликнула сестра. Глаза ее ещё больше загорелись, но тут же затухли. Она прикусила губу, понимая, что сказала что-то лишнее. Мне же хотелось немедленно прекратить допрос. Немедленно! Всю эту бессмысленную беседу, катавасию - подняться и выйти. И, кажется, я так бы и сделал, если бы не… Дверцы шкафа скрипнули, и оттуда вывалилась рука Юленьки. Все внимание, - всех нас троих, - обратилось туда. Мы с сестрой переглянулись. Она нравоучительно кивнула и щёлкнула языком. - Видишь, что? Я надеялся, что мысленно, телепатически услышу голос Юленьки, но от неё ничего не было. - Смотря, конечно, - продолжала Валентина, - поглядывая на выброшенную руку куклы, - качества, какого любовь будет. Если так – увлечение, то Слава Богу, но если напрямую задумаешься о чувствах, то есть, каким-либо фантастическим образом эдаким влюбишься в каучуковую девчонку, вот тогда-т – конец! Ну, так я тебя же теперь слушаю, Боня? - Что говорить? – Я поднялся со стула, чтобы прибрать руку Юленьки. В спину услышал: - Ты вытяни, вытяни ее на свет, поглядим, чем дышит игрушечное производство! Это же надо ж - в неживое существо! - Ну, а если, действительно, существо? – Задался я, и тем временем, аккуратно приоткрывая дверцу шкафа, засунул в него выпавшую кисть Юленьки. - Ты бы семечки лущил – это существеннее существо. И приятно, и полезно, и вкусно. Ты же не полезешь в душу семечную? А в душу резиновой куклы хочешь залезть. Зачем? - Никуда я не лезу! – Возразил я и сел на место. – Я вообще не понимаю к чему эти переговоры. - Он говорит изученными фразами – слякоть! Но ты хоть что-то понял вообще? - Я понял, да: мне нельзя влюбляться, потому де жизнь обернётся, значит, вспять. Что если влюбиться, то нечто крутое произойдёт и придётся за это платить. - Ты знаешь, что на тебе предлагали диабетический шок произвести? Выбить часть мозгов, знаешь ли? Мать рассказывала. Но тебе доверили себя самого, то есть себе самому предоставили. Самого себя, в свои руки, уксус! Доверили, надеясь, что ты останешься благоразумным в рамках законного ограничения, - не любить искренне. И все! И ладно бы… Я видела, что ты странноват к противоположному полу, думала – найдёшь кого-то временно, произведёшь ребёночка, то се, на свет и все такое еще, а потом разойдёшься, а мы с матерью бы его воспитывали. И это был бы верный и исключительно верный путь. Это по Судьбе. Нет же! Выбрал резиновую женщину! Так вот, ещё раз повторюсь, ты будешь меня слушаться или хочешь вернуться в нормальное состояние? - А в нормальном состоянии жить нельзя, а? - Нельзя в нормальном. Надо в нормальном ином, номер два - нормальном. Надо быть чуть придурковатым эдаким. Да, я все уже объяснила тебе. Я объяснила. - Хорошо, - согласился я и ощутил звон в ушах. - Не слушай ее! - Почуял я голос очнувшейся Юленьки, - не слушай! - Итак, - продолжала Валентина, - значит, с номером один надо разобраться. Не с Аллочкой, собственно, я хотела тебя познакомить, но с Юленькой номер один, которую ты упустил. Она тебе подходила, она полностью немая. И от того б у тебя развилось простое, как максимум даже нормальное состояние, пусть хоть так: чуток извращенное. - А эта? – Я указал на шкаф. - А эта слишком говорлива, как женщина говорлива. Она пытается за твой счет стать одушевлённой и покорить тебя, сломать, завоевать вполне: с мозгами и сердцем. И тогда ты перейдёшь в фазу Судьбы нежелательной для тебя, ну и для нас также, и скоро погибнешь. - Каким же образом это случиться, если я совершенно здоров, интересно? - Да мало ли, Боня? Ты спрашиваешь? Под машину или яму свалишься, или… мало ли, Боня? - Ну, а если тщательно, скрупулёзно себя беречь, тогда как? Обойдётся? - Не обойдётся. Твоя Юленька изнутри выест. - Нет, ребята, - наконец, вступила в разговор, молчавшая до сих пор, Аллочка, - что вы все тянете? Я свидетель, как у него загорелись глаза на первую Юленьку. А вот вторую он уже брал нехотя. Все нормальное, как вы говорите надо к нормальному и вернуть. - Нет. Почему же?... – Возражал я и вновь услышал: «не слушай их, не слушай!» - Ну? – стимулировала паузу Валентина. - Ну, что? – Вылетела мысль моя. – Ну, я и говорю, что, э-э, ко второй я был не менее склонен. Да? Так? - Ольгу Олеговну обидел…

- О чем речь, - вмешалась Аллочка, - давайте вернёт ему номер первый, и на том закончим!

- Юленьку номер один обидел…, - невозмутимо продолжала Валя, - Один грех смертный и остался. Мы тебе вон из небытия тянем, а ты экспериментируешь. Говор: попустись! – Сестра открыла рот, чтобы ещё что-то добавить, я прервал. - Да, я понял. Все понял. Но ты, и вы (к Алле) поймите, если я уже как-то стал чувствовать жизнь, то, как мне от неё отказаться? - Продай. - Что? Сестра кивнула на шкаф. - Вон ту свою, принцесску. Я возмутился. - Как же ты это представляешь? - Как? Вот так. Я тебе говорила, что Аллочка останется с тобой на ночь?

- С куклой? Номер один? Вы и ее притащили. Я же не…

- Нет, ты же то самое! – возразила сестра и обратилась к подруге.

- Говорила, это не потому…, - она подняла руку и погладила руку Аллы, - что она какая-то там шалава, что ли, нет ли. Мы хотели подменить вторую куклу на первую мирно, по-людски. Я рассмеялся. - И чем бы это закончилось? - Третье лицо исключили. Исключили третье лицо. А третье лицо – это… Ого! - Что это? - Это, уксус, черт знает что. Да? – Последним словом она обратилась снова к Аллочке. Та глубоко и низко кивнула. - Вот! – Продолжала сестра, - подменили бы и все, и конец. Ты бы и знать не знал. - Ну, добро. Тогда зачем ты мне все это рассказала сейчас? И снова магическим образом мы все услышали и увидели, как рука моей Юленьки выпала из шкафа. Воцарилось молчание. Все друг на друга глядели воспалёнными глазами. - Да-с, - промолвила сестра в тишине, - ничего себе историйка! Наговорила я тут лишнего. - А я предупреждала: здесь все очень серьёзно, телепалка, - полушёпотом вторила Аллочка.

И обе, как по команде уставились на меня. Я не находил, что сказать. Я понимал, что Юленька все хорошо воспринимает, что ее раздражает данный пересуд, что, возможно… Возможно, сестра была как никогда даже права была, и она… И она, действительно и решительно поддерживала именно меня, - сестра, и стояла именно на моей стороне. И именно… И именно, значит… «Значит, от Юленьки нужно было, правда, избавляться?» Это и была моя осознанная измена, первая, - измена моей девочке, неживой природе. - Ну, душевный ты человек, кислая ты личность, - уксус, что делать-то будем? Что надумал-то? – Пришла в себя сестра. - А что я могу? Мне кажется, ты многое преувеличиваешь даже. - Чем? - Тем, что невозможно любить какую-то куклу и потом: почему ты не совершила обмен в секрете от меня, проговорилась о нем, почему таки? Ведь всего одна ночь поменяла бы все, не так ли? - Ну… Нет, дорогой, тут еще дельце: в том дело, что без твоего согласия уже теперь и никак нельзя! Никак уже! Ты уже прочувствовал каучук-кулачок из средины своей куколки. Ты теперь – ломоть неживого существа. Вы есть пара, если не выразиться по-другому. И тебе требуется абсолютно самостоятельно (САМОСТОЯТЕЛЬНО!) отказаться от неё, от Юленьки твоей, то есть, номер два. - Ну, допустим, - сказал я и поднялся, чтобы спрятать руку Юленьки обратно в шкаф. - Ты гляди ж! – Дала реплику сестра, - он за ней ухаживает! Давай надуй ее ещё! - Нет, - я вновь аккуратно занёс кисть моей девушки в шкаф, - я не могу так. Это слишком скоро. Принимать такие важные решения… Это нужно время. - Брат! Какое время? Времени нет! Или ты прощаешься с Юленькой или мы тащим первую избранницу и ждёт третью! - Третью? - Третью. Только это уже будет живой человек. Я бухнулся на стул. - Интересно, как это?! - Интересно – да. Интересно, когда ты увидишь реальный живой причём образ настоящей женщины: пуговица в пуговицу, точь-в-точь Юленьку, что номер один, что номер два. Там черт ногу уже сломит. И не отличишь ни в ползуба никого: ни первого от второго, ни третьего от первого! Но уж та будет живее живых, без всяких протекторов. - Это как? Это вы … - Да, мы нашли такую женщину. И, знаешь, я заплачу ей для начала, потом она – не дура - войдёт в долю твоей квартиры. Да, да, да. Денег у меня более нет. А вытаскивать брата необходимо! Придется тебе расплачиваться за собственное здоровье самому, милый друг. - Но – но! Я тут совсем не согласен! - Тьфу ты. Я ему про кружева, он - мне про нитки! Я повторю…, - сестра смолкла, выпучилась на меня, подумала, сухо сплюнула еще раз, махнула рукой, обратилась к подруге, - вот, что тут делать? - А домой пошли, - немедленно ответила та. - Ты-то домой. А я-то в гостях. - Ко мне пошли, переночуешь, сколько тебе надобно. - А этот? – Кивнула Валентина на меня, как на какой-то хлам. - А никуда не денется. Пусть хорошенько обдумает. Да и Юленька ему теперь так вставит… - Да, нет. Это он вставит ей! Тут семья уже. Я чувствую, чувствую, - сузив глаза, обращаясь ко мнес ехидцей, торопилась сестра, - он общается с ней, подлец! Ведь она тебя же выпьет до дна, до чашечки, до ручечки! «Не слушай их, не слушай!» – Чуял я голос Юленьки. Сомнением взялись мои чувства. Будто на весы притязаний моей девушки и нечто нового, почти оформленного бросилось на чаши. Я не понимал, но ощущал: откуда-то ползёт дьявольский, роковой обман. «Откуда?» «Что же делать? Как быть?» Я окунался все ниже, глубже в себя, чтобы, если не понять – ощутить Нечто То, что обязан, был прощупать, осознать. - Ладно, - поднялась сестра, а за ней и Аллочка, - ладно, мы, пожалуй, тебе все купленное оставим. Деньги - твои. Кушай тут, наслаждайся. Вино там и … Там полуфабрикаты есть. Сготовишь сам и, и…, - она улыбнулась, - не позволяй Юленьке подходить к плите. Не то: спалите весь дом. А мы, раз так, то и пойдём к Аллочке, да? Вот! Подруги направились к выходу. - Подождите! – Возникло во мне решение и кольнуло в сердце, - погодите! Как же вы меня тут одного… одного оставите? Подруги переглянулись. - Вот: ку-ку, - вкрадчиво произнесла сестра, - вот оно – пошло-то как! Вот он ТЕПЕРЬ начал бояться. Что? Страшновато-с? А ты останься наедине со своей девочкой, давай, по-настоящему останься! После всех наших раскрытых диалогов, останься! Увидишь ее во всей красе! С этими последними словами, не роняя более ни слова, Валентина и Аллочка вышли из комнаты. Я слышал, как они обувались в коридоре, и долго ещё шаркали там, потом вышли. Прикрылась дверь. Ледяной холод прошёл по моей спине, когда я услышал третий раз стойкий, гулкий стук выпавших костяшек кисти моей Юленьки из шкафа. Сейчас она безмолвствовала.

***

Мысленно я проводил сестру и ее подругу, сопровождая их поездку в лифте, тоже – мысленно, и выходом из подъезда - мысленно. Мысленно я угадывал ее, - сестры сопереживание мне, волнение, вдруг наваждением пришедшее к ней.

«Я и не подозревал, что она такая!» Мне представилось, как сестра остановилась, присела на лавочку и попросила Аллочку сделать тоже. Валюха подняла глаза. Найдя мой балкон, глядела, раздумывая: правильно ли поступила и, не успев решить, отгоняя то самое эмотивное сопереживание, изгоняя его из себя, как раньше – в детстве со мной, резко поднялась, тряхнув головой, поволокла за собой подругу. Шаг ее, по мере удаления становился все твёрже, уверенней, скорее. И она не оглядывалась. Я, оставшись один, смотрел на четвёртый выпавшую из шкафа руку Юленьки. Она была естественно безжизненна. Шероховатость кожи местами лоснилась под выбившимися лучами солнца из-за портьеры, играла новыми красками: с оливково-жёлтого - на медовый. Красивая кисть, кажется, ожидала меня: когда мы снова займёмся любовью. Мне нужно было подняться и привести девушку в нормальное состояние. Мне нужно было вынуть ее из шкафа, уложить на кровать, наполнить воздухом кессоны, выпрямляющие спинку, омолаживающие лицо. Впалые мертвецки бледные губы ее, пожалуй, требовали макияжа. Запавшие глазницы желали лицезреть меня вполне. «Впрочем, - думал я, - все одно: никогда друг друга не увидим. Никогда…,» - думал я, отвлекаясь на что-то совершенно иное: мимо идей о Юленьке, Валентине и ее подруге. «Это же надо такое привидится!» - Вспоминал я давешний мистический образ Аллочки в эфире монстра. «Ты видишь, как я вижу вас», - пришли на ум слова Юленьки. Она прошептала и смолкла.

«Если разобраться, - неверная мысль посетила меня теперь, - все мы звери. Вот только эти, неживые существа, сформированные нами же, зверьми, в какой-то материальный образ, стремятся стать такими же, как мы, не понимая ещё, что ступают на ту же дорожку, прежде чем подняться на «чашу Генуя», «гордого» звука – человек! Жилы, тянущиеся по внешней стороне руки резиновой Юленьки, так ясно и неестественно выделялись, обозначившись необычно резко теперь – я увидел - это заставило меня задержать внимание. «Наверное, - пришло на ум, - ей так же, как и мне пришлось много пережить! Бедная девочка!» «Отчего же я так подумал?» Я поднялся со стула, сделал два шага к двери шкафа и потянул дверцу. Каково же было мое удивление, что она не подалась. Занесённая рука в дверную щёлку тоже ничего не дала, - когда я с силой потянул на себя ореховое полотно. «Не пойму!» - Воссияло надо мной. Рука Юленьки двинулась. Показалось ли? Замерло все. Тишина. Шелест колёс машин, несущихся по трассе, там, - за окном. Шелест, возбудившейся вдруг листвы на деревьях от бойкого броска сентябрьского ветра. Вдруг. «Давно не было дождя», - подумалось мне. Но эта мысль полностью мне не принадлежала. Я чувствовал. Я научился различать свои мысли и мысли Того, Кто пытался сообщаться со мной. «А не наоборот ли, - говорил этот КТО-ТО вполголоса в моей голове, - не наоборот ли: листва дерев гоняет ветер?

Не тужатся ли все веточки того дерева, чтобы когда-нибудь создать свой, СВОЙ ГЕНИАЛЬНЫЙ ЦИКЛОН? Или вот, другое: НЕ ВОДА ЛИ СОДЕРЖИТ и даёт ему единственный смысл и форму? И НЕ Я ЛИ?

И не я ли в твоей жизни есть то самое натуральное, беспечно, БЕССТЫДНО ЖИВОЕ, ПОТОМУ ЧТО ПО-НАСТОЯЩЕМУ МЕРТВА?» Пальцы Юленьки шевельнулись. Меня отшатнуло. Однако бежать из комнаты… бежать я не находил возможным. Дверца шкафа скрипнула. Ее изнутри отпустили. «Возьми меня!» - воскликнула Юленька. - Я не…, - произнёс я вслух. - Почему? Ты разлюбил? - Я! – чувствуя, как в горле клокотало гландами, пытался найти слова, но существовало лишь одно: «Я И НЕ ЛЮБИЛ». Мне нельзя было любить кого-либо, либо-что, да-да, тем более неживую природу. Я мог позволить себе лишь удивляться, изумляться, радоваться и там все такое, да и то только, и только: в пол силы. Иначе … Иначе, как утверждала Валюша, наполняясь подлинным чувством любви ( ЛЮБВИ!), я излишне осознавал бы себя и то именно, что осознавать нельзя было – чувства, соотносящиеся с любой любовью. «Уксус! Ты уксус! - Вспомнил я обращение Валентины, - не понимаешь, куда попал. Не слушаешь. Не хочешь повиноваться истиной истории своей жизни. Пытаешься довериться любезной резине, но не своим же родственникам. А ведь я все тебе выложила, подчистую. Ты хоть крест на себе сотвори, если ты ещё человек…» Моя рука потянулась ко лбу, и мой слух тут же пронзил звонкий голос из шкафа. «ВЫПУСТИ ОТСЮДА!» Что-то сопротивлялось во мне, чем-то Третьим. Каким-то внезапным, не синхронным происходящему чувству. Но оно было таким ярким, что заставляло сосредоточиться, остановиться на нем. «Это Другие, - сказала Юленька, - не слушай их. Они сами все сделают. Их не нужно слушать. Слушай меня! Я повторю, передам, переведу те их фразы, которые они желают передать для тебя. Ведь половина из них принадлежит и мне…» - Что делать? – Выразил я сломленным голосом. - ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА, - повторила девушка. Я нашёл силы взять себя в руки, но только на то, ощущая звон в голове, чтобы сделать необходимые шаги к шкафу. Тронул дверцу, она раскрылась, рука Юленьки подалась вперёд, ещё скорее, энергичнее выпрыгивая из шкафа.

Далее, не в силах соображать, что происходит, полностью потеряв способность к движениям, я увидел, как голова девушки, соскользнула со стенки мебели и выпала вперёд, расплёскивая волосами по полу. Я не верил глазам. Это мог быть визуальный обман или что там ещё. Глаза ее, передо мной, перевёрнутые искрились, смеялись. А на губах - улыбка ничтожной, и казалась несчастьем? «Что-то, - возникло у меня, - что-то должно логичное содержать этот мир! Что-то безусловное, несмотря на всех Хозяев жизни и тех, Других, Третьих невидимо и независимо впивающихся в эту жизнь, - что-то однозначно должно быть безусловное. Опора какая-то». «Может быть, это сила воли человеческая, дарящая каждый день тот самый день, поднимающая утро. Отдающая дань живому - неживому, чтобы оставаться на виду, на плаву». Последние слова этой фразы я проговорил вслух, потому, как ощутил перемещение своих губ относительно друг друга. Я нагнулся и потащил Юленьку, сломленную ее, из ее замкнутого, пропахшего парафином помещения. Она была, как никогда, тяжела. Я одухотворил ее. Я поднял ее на руки и положил на диван потом, туда, где недавно сидели сестра моя и подруга, Аллочка. Снова пришёл мне фантастический образ Аллочки, я пытался сравнить его с чем-либо, найти в том монстре, привидевшемся мне, нечто то безусловное, логическое. Не находил. «Другие» умели вместить в логику жизни что-то своё – непонятное, не поддающееся чистому разуму. Я оставил девушку и вышел за принадлежностями, инструментами, чтобы привести ее в более достойный порядок. Кое - что требовалось подкрутить. В коридоре все ещё стоял кухонный стол, который мы так и не дотащили до комнаты. Мне нужно было его вернуть назад, на кухню, дабы он не мешался на пути. Я подошёл к нему и попытался поднять. «Так и спину можно надломить! Эх-хх!» - потянул стол крышкой кверху, чтобы оторвать его от пола и продвинуться мелкими шажками на кухню. Во входную дверь постучали. Я оставил занятие и подкрался к дверному глазку. За дверью стояла женщина. Она отворачивала лицо в профиль, но я узнал профиль моей Юленьки. «Эта та, Третье лицо, Вмешивающееся лицо. Женщина, которую наняла Валентина!» Раздался звонок. Женщина показала анфас. С силой давила кнопку звонка, которая залипала последнее время, видимо от последнего подъездного ремонта, когда в механизм попали капли эмали. Женщина поглядела прямо на меня. Я дышал в жестяную площадь двери, во взмокший пятак глазка, выдерживая взгляд.

«Если убраться, то сразу станет заметно, что в квартире кто-то». Женщина опустила голову, подумала. Ещё раз постучала костяшками пальцев, едва слышно, ещё раз подумала и толкнула в дверь ладонь, произведя внушительный хлопок, развернулась, исчезла. «И зачем мне теперь она, а?» - думал я. Я совершенно не был готов к каким-то переменам. Все слишком быстро. Излишне скоро. Здесь с Юленькой…, да - с самим собой в пору разобраться. Спокойно, с расстановкой. Скрипя мышцами, отрывая голые ступни от кафельного пола, я вернулся к делам. Возвращаясь, я заметил, как из комнаты с Юленькой, в отражении противоположной стены, мелькнула тень. Мне стоило поглядеть, что там происходит. Благополучно зацепившись мизинцем о ножку кухонного стола, взывая от боли, я похромал к комнате с Юленькой. Войдя в комнату, я был готов на все, в том числе немедленно бежать. Сердце гремело. Осмотрелся. Ничего. Юленька лежала на диване в прежней позе. Шкаф, как всегда, деформированной дверцей был приоткрыт. Успокоившись, и тем более, ощущая боль подбитого мизинца (очень не кстати подбитого. Когда кстати-то?) развернулся, и было пошёл назад. - Зачем ты меня не пустил? – Мысленно услышал я голос Юленьки. Мне снова пришлось вернуться. - Ты – это ты. А тот кто был за дверью – неизвестная. Вот и не пустил. - Я хочу видеть ее. Покажи мне. Я хочу видеть свой живой образ. Я хочу видеть тебя, и через неё Я познакомлюсь с тобой. Я ХОЧУ ВИДЕТЬ тебя, понимаешь? - Не выдумывай. Та женщина… Зазвонил мобильный телефон. Я нашёл. Вызов сестры. - Алло! - Боня, ты где? - Я? – Медлил с ответом, предвосхищая претензии, - дома. - А дверь - не открываешь? - Кому? - Тому, кто пришёл. - Хм, - помедлил я, выискивая из мозгов что-то удобоудовлетворительное. - Так, вот, уважаемый: либо ты сейчас выходишь на улицу и догоняешь ее, либо ты… либо ты загонишь себя в то самое смертельное состояние. Куклу не слушай! Она тебя сгубит! Она постепенно, постепенно, поэтапно выудить из тебя всю душу. Это правило такое… Любви этой, черт ее дери, ее – никакой нет! Претворение все: одного в другое. Эх-х! Я потом расскажу. Она тебе больше, чем ей самой нужно - ничего не даст. Она только энергию - как скальпелем, как ножом для торта - надвое. Себе, тебе кусок. Но сожрёт сама же. - Я ничего не пойму, сестричка. - Я спрашиваю: ты дома? - Дома, - посмеялся я, - палец прибил вот. Так что… Как я пойду? Куда я пойду? Я не могу никуда пойти. Обувь не налезет даже. Боль адская, знаешь ли. - Значит, уксус, готовь валюту, нужно рассчитаться в четверо больше договорной. А дальше тебе все - равно придётся ее искать. - Я не пойму, сестра, почему ты все за меня решаешь? - Ты не поймёшь, потому что тебе это не нужно. Мало я тебе рассказала, мало раскрыла? Как, кстати, ты чувствуешь? - Кого?

- Тьфу: кого!? Себя!

- Ничего. Вот и боюсь выйти на улицу, как бы чего... Сама же: если я приду, мол, в нормальное состояние, то верну первую жизнь, в которой долго не протяну. - Если ты останешься со своей резиновой куклой, вот, она тебя убьёт. Не знаю, как, но она тебя держит. Ты пойми, признай, что боишься покинуть ее хоть на минуту. Что она тебе говорит? Как ты с ней общаешься? - Ничего не говорит особенного. - Ну!? - Это во мне к ней какие-то разговоры? Хм. Как ты себе представляешь общение с куклой вообще, смешно же! – Несмело посмеялся я в трубку, и секунды после того не прошло, как Юленька с грохотом упала с дивана. Я опустил мобильный. Девушка лежала вниз лицом, прикрытая пышной шевелюрой. Одна рука внизу, у бедра, другая – поднята, как словно бы она хотела вот-вот подняться. Поднять голову, спину выровнять, подсовывая коленку под себя, подняться. Я онемел и ожидал только этого. Этого только ожидал. И это было бы не чудом. В этом было что-то обязательное. И сие я тоже чувствовал! То безусловно-обязательное, что присутствует в реальной жизни – так же чувствовал, - Логическое, Аксиомическое, Законное. Даже «Другие» смолкли, изучая то, что будет дальше. - Алло! Алл-ло! – Кричала в трубку сестра, - Алл-ло! Что там? - Началось, - выпало из меня внезапно, - началось… - Это не началось, - услышал я Юленьку, - ЭТО ПРОДОЛЖАЕТСЯ…

8

Глава 8

- Ты разбила лицо! – Бросился я к девушке. Приподнял ее. Мне было интересно – не испортилась ли моя игрушка? Не канули ли даром мои денежки? И ещё: почему Валентина сказала, что за три тысячи можно было купить таких две?

«А не плохо бы иметь запчасти!» Лицо Юленьки было целым и никаких признаков удара, царапин. Я вновь уложил ее на место и пошёл за инструментами, заполнить до упругости мою куклу сжатым воздухом, расправить и изменить цвет ее глаз. Прежде мне удалось подобрать из Plastik Safety этакий оттенок василькового. Для этого мне понадобилось бы минут пять.

Я вернулся, усадил ее, обнажая полностью, рассматривая каждую мелочь, снимая трусики, оглядывал все. Невольно предвкушал ночные забавы. Отер пот со лба. Поднял руку к ее лбу. - Иди и догони ее! – Передалось мне от куклы. - Кого? - Того, кого ты не упустил. - И ты за то же самое. Да, вы сговорились?

Я слушал и не слушал. То, что или чем звучало в моей голове – то были лишь мысли – ничего большего. И потому… Потому мысли мои – это мысли мои. Мало ли… Однако телепатически, удивительным, как всегда образом, как беседы прежние наши, мне передалось и настроение Юленьки. Она не находила слов, доводов, чтобы доказать немедленно – следует вернуть ту даму, нанятую Валентиной. - Да взялась она вам! – Воскликнул я, оставляя Юленьку и обращаясь к своему мизинцу на ноге, пошатывая и механически обдумывая: насколько больно было бы мне обуться и способен ли я передвигаться вообще с такой травмой? Ведь та женщина…

«А зачем я о том думаю?»

« … ведь та женщина, заглядывающая в дверной глазок, наверняка где-то уже очень далеко…» - Иди, догони ее. Это нам всем нужно. - Ладно, - согласился я, вовсе не решаясь точно на условия моей головы, - мыслей моих, но - принялся одеваться. Осень. Жуткая осень с прогалинами обманчивого солнечного тепла. Жуткая осень, когда легко прихватить простуду и все прочее. Когда обуть нечего, потому - вся обувь устарела, время не находится приобрести что-то новое. И потом: «васильковые» не так уж дёшевы! Я чувствовал: из-за стены, пока я обувался - Юленька за мной наблюдала. Она догадывалась о моих действиях по звукам из коридора,- тут, доносившимся к ней – туда. Как я пыжился, нехотя натягивая серый пуловер с дурацким орнаментом в области горловины.

« И его бы поменять на что-нибудь пристойное!»

Мне казалось - это круглая кокетка – прекрасная, лаконичная вещь на женском теле и больше бы подходила Юленьке, но моя девушка такого не носила. Хотя, впрочем, там - на рынке меня уверяли, что это мужской пуловер. Я застрял перед выходом. «Ничего ли не забыл ли? И куда ж я иду?» «Вроде нет – не забыл». «Куда же бежать? В какую сторону? За какой-то дамой…» «Идти куда? Или просто прогуляться, дать вид…» - Иди направо, - услышал я совет Юленьки, - торопись, она может изменить маршрут. - Направо? Хм, - в голос спросил я. Юленька молчала. Я вышел, хлопнув и затворив за собой дверь. И все ещё, находясь в такой полосе состояния - не решаясь на прогулку и тем более какие-то поиски. Улица в полу мокром ожидании чего-то нового.

«От меня, что ли?»

Повышенная влажность, студёный воздух давали ту атмосферу новшества, ненавязчиво как бы, но настойчиво, предвещая следующую обязательно интересную фазу новых суток. «Недаром же раньше новый год, например, отмечали именно в сентябре», - подумал я, покидая крыльцо дома. Направо идти – это, значит, идти вдоль подъездов. «Ага». «Если точно направо идти, то – да. Но ведь ничего точного не умеет быть, значит, наобум – это направо-то?» Я вышел на асфальтную дорожку вперёд и огляделся: найти какую-нибудь женщину.

« Да и делов-то!» «Все равно, какую?» - возникла подтверждающая идея. Я помнил ее лицо, - той женщины, заглядывающей в глазок, хотя оно было, конечно, глазком тем перспективно искажено. В том дверном глазку… Да. Но черты – отчётливы. Я прошёл четверть сотни метров вперёд, повернув направо, вышел к продуктовым магазинам. Там именно они были. На лицах людей – карантинные маски.

«Началось!» «Ну, и кстати: я потерял все безвозвратно! Как мне разглядеть кого-то в тех масках?» Что-то нечто повлекло меня к крыльцу одного из тех магазинов, странное Что-то, и требовало, чтобы я ступил именно на порог его. Повиновался. Денег не было. Я их не взял. Да и брать – чего? Купить что-то домой из продуктов даже не представлялось возможным.

«Васильковые» вынули все! Но просто прогуляться вдоль прилавков – почему нет? Зайти в этот магазин – запрещено? Зашёл, прошёл «вертушку», поплёлся вдоль продуктов, останавливаясь и рассматривая едва не все, забывая поглядывать по сторонам. «Что-то Нечто Что, чем же повлекло меня сюда?» - Рассуждал. И вот, не прошло и минуты, как я заметил женщину, стоявшую у банкомата в очереди и разговаривающую по телефону. «Да, черт! Кажется, она. Ведь она же!»

Нечто остановило меня, охладило: « а что если…» Мне стоило подслушать разговор. Очевидно, это была недружественная беседа-разборка с моей сестрой и ее финансовыми обязанностями перед этой дамой. Я услышал в трубку неизвестной дамы обращение: Валентина! И сам голос сестры эфиром добирался моему восприятию. Я подступал ближе. Но приблизился, женщина прекратила беседу. Она была без карантинной маски, потому я узнал ее. Только что-то не так было в ней, но, в общем… Я подобрался-таки поближе. Она взглянула на меня, на мой увлекающийся вид (все-то на лице моей написано!), на мой неотрывный взгляд, расцветающий зачем тут же (все моё бессознательное расположение к людскому роду!), тут же опустила внимание, но тут же снова - обратилась ко мне. Чем-то сжатым собралось у краёв ее губ, глаза блеснули. Она подошла к банкомату - здесь очередь пришла ее. В ожидании продавца, сунула карточку в прорезь терминала. Шея ее, длинная, тонкая, жилистая подтянулась. Волнение то в ней было неизвестным мне. Каре-причёска замерла. Энергично пальцы над пластиковой картой. Мне чудилось, и чудилось «точно» - ее посетили ненужные мне ощущения – как-будто бы я следил за ней, за ее счётом.

«За ее счётом и за ее секретным пин-кодом!»

«Но это же…!»

Будто у меня не было к ней других дел! Пока я все это обдумывал, пока я обдумывал, обкатывал все в мозгах своих и ещё: как подвалить бы к этой женщине, и что сказать вначале. И нужно ли было говорить вообще, если она сама… если она сама приходила ко мне, стучалась в мою дверь? «В конце концов, - думал я, - понятно: она нанятая фигура. И если не желает со мной говорить, то есть, принципиально не желает, то так сие ей выгодно самой даже. Она получит большие проценты, да! Ого: 400 процентов за то, что, в конце концов, не встретилась со мной! За то, что я не открыл ей дверь вовремя и даже, если следил за ней , то – что?! Штрафные санкции – и все тут! Огромные, однако, проценты! «Так не бывать же тому!» Пока все это во мне формировалось, женщина рассчиталась суммой. Щедро, аппетитно пробурчал кассовый аппарат. Женщина уж скользнула к выходу. Я – за ней. «Однако, прекрасная фигура, - думалось мне, как я следовал за ней. – И волос такой эдакий пышный. Только что-то в ней было не так. Что? Походка не Юленкина!» «А, ты, черт, ха! Ты знаешь какая у Юленьки походка?!» - Отряжал я тут же самому себе. Во мне бурлил какой-то забавный, фривольный диалог. И вовсе не относящийся к делу вроде. Да, это было увлечение. Увлечение посторонней женщиной, которая полчаса тому назад стучала в твою дверь. И теперь следовало доказать, что тот, кому она стучала, был я.

«Увлечение?»

«Посреди рабочего дня?»

«Ни с того, ни с сего?» Но в шаге от неё был я, когда мы оба оказались у стеклянной двери на выход из магазина. От неё - духами. Что-то от «Angel» от Thierry Mugler.

«Откуда мне знать то?»

…И шея та, длинная, тонкая шея, жилистая шея… что-то чудное, поэтическое и - не только было в ней. И что-то неясное, иное… И в то же время дальновидное...

«Не знаю, как выразиться: дальновидное, дальнозоркое – невидимое?» «Мне кажется те, «Другие», те, которым запрещено находится в общей Вселенской игре, те, которые и сами в том, собственно не нуждаются, от них идёт первотолчок, хотя нет… Это же все Божье дело…

Нет, им, «Другим», внеплановым, выскользнувшим тогда при Большом Взрыве, пожалуй, принадлежит вторая, не менее важная, а, может быть, более строгая роль эдакой зацепочки, тугого этакого волочка, рытвинки, с которой начинается истинный союз, - некий другой. Когда тебя затягивает даже не любовь, например, а черт знает Нечто… Рождается, так сказать…» Я не успел додумать - женщина обернулась прямо мне в лицо. Оно было простым и почти ничего не выражало. Красивое, милое лицо, безбрежное эдакое. Осень жёлтыми листьями, тополиными, сморщенными над ее головой, там - за стеклом двери стеклянной, приветствовали моё растерянное состояние. Они совсем былине против. - Вы что? – Бросила она почти шёпотом. Я поморгал ресницами, как всегда это делаю в подобных обстоятельствах. Это предоставляло мне некоторую выгоду, - несколько обдумать, - секунду: как и что, и где находится, и о себе ничего дурного одновременно тоже ничего не выразить. Она не отводила от меня внимание. Ее пальцы цепко держали сумочку с деньгами перед собой. Я едва мог позволить себе рассматривать мелочи жестов, так, как явно обнаружил бы в себе интересующегося вора, например, ее вещами, например. Карточкой.

«Но пин-код: сама подумай!» Мне-то нужно было доказать? Только одно: что я есть я. - Вот сейчас, - проговорил я каким-то особенным голосом, готовым с полфразы стесниться таинственный шёпот, какой я слышал от неё, - подобный - в унисон, - вот сейчас я уже открою вам дверь. Женщина застыла. Ее глаза остановились где-то на моих мечущихся, мучающихся зрачках. Тем не менее! Тем не менее – не струсил, не дал обратную - я немного ее отстранил, подвинул с пути. Хотя это было сделать нелегко – женщина, будучи хрупкой, на вид, тонкой, ни с места не сдвинулась, - ни в йоту! Я ударился больным мизинцем о ее туфли ненарочно, и в глазах, жестах даже, выразилась тупая боль. Однако, это ещё не вредило, не мешало моему новому знакомству и пикантному предрасположению к моей избраннице. Я толкнул дверь перед собой, которую тут же тугим замком потянуло запереться назад.

Все замерло. И Вселенная притихла. Планеты остановились! Женщина поглядела на моё действие и подождала, когда дверь самым плотным образом, инертно захлопнется до окончания. Я же в ту проходящую минуту, - двенадцать секунд, - отступил в исходное положение и ждал невесть чего. Она поглядела на дверь, на посетителей, которые там, - за мной, извне поднимались на крыльцо с улицы, вынужденно облачались, надевая на лица карантинные маски. Перевела взгляд на меня, идиотски улыбающегося, сделала цок каблучком, толкнула дверь (запястье ее пронеслось мимо моего носа), вышла вон. Я поплёлся за ней, след в след. Она прибавила шаг и почти бежала. «Что за игры, ёлки-палки!?»

«Ты думаешь,- рассуждал я, - тебе удастся обмануть?» - Э-эй! – Отозвал я. Женщина остановилась, обернулась. Подождала пока я вперевалочку к ней подойду. - Что вам надо, молодой человек? - Вас звать Юленька? - Как? – покраснела она, - что вы сказали? - Ю… ле… Юла… Юля? – подтвердил я, волоча языком во рту, путаясь в слюне. - Нет, совсем наоборот. Диаметрально наоборот, – Анастасия. - Ну, это не так важно, - парировал я, рассуждая: «какого черта я не спросил, кстати б было, у своей сестры имя этой полу таинственной посетительницы. - Это не важно вам, а мне важно. Вы, знаете ли, - выразила она в лице, видимо вступая на прямую дорожку. То ли сомнение, то ли воспоминанием – что-то скользнуло в ней имитацией тут же

- Я как-то, где-то вас знаю. - Ну, вот. А вы говорите… - Что? - Вы называете разные посторонние имена, - неловко посмеялся я. - И что? У вас есть что-то конкретное ко мне? - Конечно, есть. Имеется дельце. Да вы и сами знаете… - Вы продаёте квартиру? - Зачем? - Я – агент недвижимости и, ещё раз повторюсь, кажется, вас уже встречала. Не были ли вы у нас, в агентстве? - Ну, хорошо, - рука моя поднялась и прошелестела по макушке, - может быть, это так надо. Я не знаю игра там всякая, подвохи… Вон в том доме вы же были? – Кинул я руку на край своей многоэтажки, выступающий из-за крон деревьев. - Да. Была. - Ну, пусть будет так, - посмеялся я, - вы можете посмотреть мою квартиру, если вдруг я надумаю ее, так, скажем, продавать ли… - Квартиру? - Квартиру, - подтвердил я и уставился на нее многозначно. Сузились ее красивые выразительные глаза. - А вы не шутите? И документы у вас есть? Кто вы? - Пойдёмте, посмотрим же, - бросил я жест в направлении своего дома, ни касаясь никого. – Идемте! - Паспорт? – Переспросила она. Паспорт был со мной. Я вынул его, оглядываясь по сторонам. Передал. Она, переместив сумочку под мышку мгновенно, пролистала документ и вернула. - Странное имя, - произнесла, - Бонис. Прибалтийское? Я кивнул безразлично. Если ей рассказывать все свои имена да прозвища, «уксусы» да «Бонапарты» и прочее - мы точно дальше не двинемся. - Хорошо, идемте. И мы пошли, плечо о плечо, рядышком. «Странная женщина. Она вовсе и не похожа на Юленьку, - думал я, - но что-то решительное, доверительное находится в ней. Это ли, похоже? Нет. Что заставило меня к ней обратиться? Это ли? Это шоу какое-то. Это реальность? Нет, вот этот колкий взгляд, упрямый – точно. Он мне нужен. «Это ли?»

«Эта посадка головы на прекрасной шее тонкой. Эта грудь, стоящая под велюровым пиджаком. Это она, да, точно, это - она!» - У вас сколько комнат? – Спросила она через некоторое время, - это семнадцатый дом? Этаж, какой? - Э-э, - нашло на меня затмение, - шестой. - Ага, точно! Я там была. Я провёл ее к своему подъезду, кивнул в сторону метровой металлической двери. - Вот, извольте-с. Теперь станет все на свои места, - комментировал я. - Что станет на свои места? - Юленьки там разные, третьи лица..., - начал, было, я. - Не пойму. Я работаю без посредников, предупреждаю. - Да, хорошо, хорошо: без посредников. Но, - добавил я, скрывая лицо, которое женщина, Анастасия, хотела бы сейчас видеть, именно в эту секунду, обратить особое внимание и с большим смыслом, - но я закончил, притуляя магнит к замку двери. Анастасия нерешительно шагнула вперёд. Мир улицы сейчас стал напрочь отрезан бетонной неизвестностью стен чужого для неё подъезда. «А, черт дери! – Мелькнуло во мне, - что если эта женщина не та, которая нужна мне?» Сдержанно ощущая собственные мысли, я поплёлся к лестничному маршу. Поднялись. Нажал кнопку лифта. Анастасия оглядывалась, читала доску с объявлениями, между прочим. Сумочка ее была прижата изо всех сил плечом и перехвачена другой рукой. «В любом случае: если бы там была большая сумма даже - она бы никак не пошла со мной». Мы вошли в лифт, я нажал этаж. - Только вы не работайте больше ни с кем. Только со мной! Раз привели смотреть недвижимость, то… Мы сейчас с вами заключим договор… Я слушал. Слушал внимательно, и осторожность проявлялась в моей физиономии.

« Но это уже не страшно». Я был почти уверен, что подцепил совсем не того человека. Что эта женщина не та, которая нужна была мне. Не Юленька, не копия вообще.

«Вообще черт знает что!»

Я вынул мобильный телефон и набрал сестру, спросить имя нужной личности, подтвердить себе самому- кого везу, чего смотреть. Тем временем мы доехали. Вышли из лифта. - Куда? – Анастасию напрягла моя задержка с мобильным. - Алло! – Спрашивал я, - ал-л-ло! Ах, ничего удивительного – сестра не отвечала! Она была где-то по делам. «Именно сейчас, именно теперь!»

«Ну, как всегда!»

«Ладно». Смело я обминул мою спутницу, и направился открыть. Щёлкнув пару раз, распахнулись палаты мои, крякнув задорно, встречая. - Проходите, - пригласил я.

Анастасия аккуратно переступила порог, тут же осматривая все досконально. Ее ухватистый взгляд не упускал ни одной мелочи. Она вошла в роль, пробегая по всем углам квартиры, роль риэлтера. Сначала, для нее, это была кухня и одна из ближайших, примыкающих комнат. Во другой - находилась Юленька. - Да-а, - приговаривала Анастасия, глаза ее горели, - это квартирка неплохая. Но за большую цену не пойдёт… Я могу вам выставить ее - недорого, потому - требуется капитальный ремонт… Однако, любители найдутся. Вот даже при вас могу набрать клиента, который... И…, - она подняла палец, едва не упуская тут же из-под себя сумочку, - прежде нужно с вами составить договорчик.

Мило плутовато улыбнулась. - Не без этого, как же, - соглашался я, - только зачем? - Положено, молодой человек, положено. Мне тоже, понимаете ли, нет интереса, браться за недвижимость, если все - несерьёзно. И ещё дадите расписочку, то есть внизу договора мы сие обозначим, что никому больше не станете предлагать ее. - Кого? – Переспросил я, - Юленьку? Женщина остановилась, лицо ее застыло в обтекаемую и абсолютную неопределённость. - Что вы сказали? - Я говорю…, - начал я, и в это время раздался звонок моего телефона. Я увидел – на связи Валентину, поднял. - Валя…, - я отошёл в сторону. Анастасия направлялась в комнату с Юленькой. – Как ее имя? - Чьё имя? – стал вопрос. - Ну, той женщины, третьего лица, что ли… - А-а, А… Третье лицо… Скажешь тоже!

- Валя, срочно!

- Сейчас, э-э, вспомню, Такое странное имя… Сюта. Сюта Владимировна! Точно! - Но это тоже того: Настя, правильно? – Радовался я, - Анастасия, то бишь? - Но она просила, Боня, не называть ее так. Ты понимаешь… - Не важно. Ладно. Кажется, я ее нашёл. - Поздравляю. Боня, а я уехала, буду через неделю, возможно. И если у тебя все хорошо складывается, то.… И кстати, договорилась с ней на более низкую цену, так что пользуйся, уксус! Удачи! Она должна тебя удовлетворить. Ты только продержись: без своей куклы, без навязывания ею тебе разных желаний, потребностей, воспользуйся Сютой! Она тебя видела, ты ей…

Я то убирал трубку от уха, то прижимался. Валюха – так многословна!

-… понравился, - звучал ее голос, - может быть, ей самой есть смысл поиметь тебя самого в своих целях, а? Ха-ха. До скорого свидания, Бонапарт! И помни: ни в кого не вздумай влюбляться! Это главное и жизненно необходимо! Трубка положена. Я осведомился на месторасположении моей избранницы-целительницы Сюты, Нюси… Она стояла перед распахнутой дверью и глядела, раскрыв рот, на голую женщину,- порно-куклу. - Ну, - произнёс я бодро, - Сюта, да? Как она вам? Это и есть Юленька... Анастасия, едва не роняя сумочку, разбрасывая рассеянный вид по углам всего и всея, невидимым ею сейчас углам, бросилась на меня прямо, сшибая с ног, стремясь выскочить вон. Я успел схватить ее за руку, жестко ухватить, и только тогда увидел, как она по истине напугана, как горит ее раскрасневшееся лицо, пышут, пышут ноздри. Какой ужас в ее глазах! Отпустил. - В чем дело-то? – Пыхнул ей в лицо. Женщина полезла в сумочку, порылась немного и вытащила пистолет. Это был старый Браунинг, дамский, крошечный, калибра 7,65. Дрожащими руками, не попадая дулом и приблизительно, она наставила его на меня.

9

Глава 9

- Нет, Макс, черт возьми, нет! Ничего такого я не предполагал. И в голове не таилось данной истории. И даже, если я скажу более: она наставила на меня свой крошечный Браунинг, но выстрела не последовало. Я уже не помню: то ли я выбил этот пистолет, то ли сам он выпал. Помню, как я отшвырнул его ногой в сторону и той именно ногой, на которой был повреждён злосчастный мизинец. Да-с, несказанно больно! Снова та несвязная физическая боль, будто возвращавшая меня в бытие-мытие, - нормальное или ненормальное, или полунормальное существование. Я пригнулся, изображая, обрисовывая, так сказать, то полунормальное существование наружу, - перед Анастасией, чтобы ей довольно было, было знать довольно – я простой человек со состраданием и горем людским, человеческим, обычный. Я поднял на нее глаза и пытался дать понять выражением, коим способно лицо мое было выразить, чтобы она поняла меня, - Анастасия, - этот случайный человечек, чтобы смогла уразуметь: ничего плохого я не пытаюсь совершить и… грех, Макс, мне не нужен был. Однако моя женщина рвалась на выход, рвалась! Она чуть не вырвала мне глаза, вместо того, Макс, чтобы понять. Понять, Макс! И ещё: Юленька. Я слышал разговор Юленьки, я не понимал… Кажется, она помимо меня, с кем-то общалась, что ли? Что-то бубнила, заклятие? Не пойму. Но точно воспринимал ее задачи: - Сбей ее с ног! Уложи, оглуши, перевяжи. Иного выхода - нет. И я, Макс, я это сделал. Как ни странно или вовсе не странно – эта женщина оказалась чрезвычайно хрупкой. Мне не стоило особых усилий, чтобы … чтобы размахнуться и один раз ударить в лицо. Это, да, страшновато было… Мне никогда не приходилось бить женщину, но в этот раз Нечто Что-то заставило. Она упала, скатилась по груди моей, выцарапывая на пуловере округлые символы. Ну и, да, Макс, дальше мне пришлось связать ее. - Это все? – Спросил я, Мак Маг (консультант). - Это? Как говорила Юленька: это продолжение лишь... - Она с вами продолжала общаться, Юленька? Что она хотела от вас? - Она? Просто: стать живым человеком или сущностью какой. Зачем -неизвестно. До сих пор мне было это - неизвестным. Но я расскажу… Мой клиент, Бонапарт – Бонис – Боня, переместился в кресле, помолчал, продолжил. - Мне нужно было спрятать Анастасию куда-нибудь. В коридоре я не мог ее оставить. Если вдруг очнётся, послышатся звуки, шорох и крик, вырвавшийся… Он мог насторожить ту же Ольгу Олеговну, уборщицу, с которой, я упоминал, у нас сложились терпимые, миролюбивые отношения на теперешнее состояние дел. И потом: та собака неизвестной породы, злая мохнатая собака со своим беспечным хозяином, - она могла учуять. Она ведь тоже могла учуять посторонний запах…, - повторился Бонапарт. - Итак, мне пришлось заволочь мою жертву, мою случайную жертву, в комнату с Юленькой. Анастасия безжизненно лежала, связанной по рукам и ногам. Во рту - кляп. Я проверил который раз надёжность упаковки и немедленно отправился поглядеть на себя в зеркало. С лица капала кровь. Мне нужно было знать – насколько повреждена внешность и насколько суток я не смогу показаться на улице. И если подумать: у меня было немного продуктов, чтобы прокормить даже себя самого, а пленницу - также нужно было поить, питать. Да-с проблема… Справившись с собой, увидев, что наружность моя не сильно-то пострадала, что зуб один мой лишь потерпел значительный удар (значительный удар!) – и готов был выпасть. Это более всего меня в том анекдоте расстроило. Я попытался говорить – в зеркало. Губы слушались меня, но изо рта выносился иной голос, шепелявый, трещащий. - Черт знает, что! – воскликнул я в нетерпении, раздражении, - и какого рожна, и чем я занимаюсь вместо того, чтобы просто ходить на работу и ночью трахаться с приличными женщинами! Черт знает что! Преступление, сплошные преступления, сплошные преступления и исполнения! Ведь только сейчас я осознал слова Валентины-сестры, как пользуется мною моя кукла. Но пути назад. Пути назад не было.

Нужно было продолжать слушаться ее, Юленьки. И где-то как-то выскользнуть от ее законотворчества. - Ты, - мысленно улавливал я ее слова, - положи ее рядом со мной. Или меня - рядом с ней, пожалуйста. - Это зачем ещё? – спрашивал. - Я говорила: хочу видеть тебя. А ты? - Что я? Что я, уважаемая?! - Не говори так со мной. Я делаю это ради нас обоих. Ты же хорошо относишься ко мне, любишь меня, не так ли? - Вот ещё! – возмущение не имело пределов. Я не мог, не имел право не говорить правду, но и не мог раскрываться полностью. Мне требовался некий буфер для раскачки собственных действий, создания собственной дислокации. Я постарался смягчиться и подумал, что ничего в том дурного нет, если я, например, расположу куклу рядом с Анастасией на ковричке. Так и сделал. Юленька лежала и глядела на «нашу» добычу. - Ты положи мою руку на неё, - просила она.

«Да». Я так сделал. Вышел из комнаты, зашёл на кухню, открыл холодильник и бессмысленно глядел на содержимое. Вынул из морозилки тушку курицы, налил кастрюлю, поставил варить. Я отсутствовал в комнате более четверти часа. Мне нужно было… нет, мне страшно было осознать даже: что такое происходит! А когда вернулся: увидел очнувшуюся женщину и испуг в ее лице. Она хотела что-то сказать мне, указывая на руку Юленьки, положенную мною на ее грудь. - Вот видите, - произнёс я, - что ВЫ натворили! Я прислушивался к тону своего голоса. В нем не было ничего преступного. Ничего. И я был уверен – эту женщину отпущу в ближайшее время, хоть теперь. Только как это сделать? «Ведь она вызовет полицию и все такое прочее. Побои и - лицо. Царапины… Господи! Это просто невозможно!» - Потерпи немного, - советовала Юленька, - ещё немного. Я подберу у неё энергии, живительной энергии. Я хочу видеть тебя, различать твоё расположение. Я хотела бы чувствовать тебя. Анастасия потеряла сознание. Лицо ее было сухо, бледно. - Вот если она сейчас СДОХНЕТ! – Воскликнул я. - Не умрёт. Не верещи. Не смертельно. Совсем нет. Ты разве не знаешь… что такое Смерть? Сам меня учил тому. Смерть – когда ничего нет. А это не Смерть. Неживые вещи на то и существуют и окружают тебя, чтобы дать намёк. И ведь не зря в ваших книгах писано: «не воруй». Иначе, если - воровство, то вещь переместится, займёт кусок сознания и выплывет самостоятельно. Сама по себе. И это уже ИЗМЕНИТ ЗАКОН. Вот и я - хочу. - Но это же не воровство с моей-то стороны. Я просто тебе… я просто твой соучастник, что ли? Соучастник твоего преступления. - Но я же… Я же и пальцем не пошевелила. Ты – смешной. - Вот ещё этого не хватало! – Возмутился я и опешил, когда рука Юленьки поднялась. Анастасия вернулась в сознание, и все повторилось. От сознания до бессознания. Сидел до самого вечера на кухне, боясь и в туалет пройти. Я слышал движения в противоположной комнате: с Юлей и Анастасией, той, где стояла моя кровать, где я спал в одиночестве, оставляя порно-куклу на своём коробочном месте. Что там было сейчас, не знаю. Я слышал, как нечто переместилось, шурша конечностями из моей комнаты в комнату Юленьки и спустя ещё час, - напряжённый час, тревожный час, когда вечер сгустился, включились фонари уже - я сидел в полной темноте - боясь и пошевелиться, услышал рёв: - Где Ты?! Вот тут, Макс, поджилки-то мои трухнули! Вжался я разлюбезный в седалище стула так… И он - был единственным моим оружием. А пистолет, спросите вы? А, где тот пистолет? Я о нем-то и забыл. Звонил телефон в коридоре оставленным. Возможно, сестра. Но я таки боялся и подняться. Кто-то мог разглядеть меня? Кто-то направляющийся ко мне, ИЩУЩИЙ МЕНЯ, бродящий из комнаты в комнату, мог увидеть, РАСПОЗНАТЬ, прийти в единственно запертое магией место – кухоньку. - ГДЕ ТЫ !?! – Твердило ОНО. И я слышал -тот голос отличался от голоса Юленьки. К часу ночи силы мои иссякли, я сложил голову на столешницу, отключаясь - вздремнуть. На следующее утро – работа! В темноте у входной двери - чувствовал, кто-то стоит. - Что ты хочешь? – Упустил я из себя обессиленно. - Ты можешь отпустить ее, - ответили. - Она тут же сдаст меня полиции. Я - сяду в тюрьму. - Поверь. Ничего не будет. Она не в том состоянии духа. Она ничего не будет помнить и осознавать. - Это ты, Юля? – Наконец, задался я. - Ах, Юленька! Я – Юленька?! Ты всегда так меня называл. Так - и зови. Покажись же! Я хочу тебя видеть! Я - могу тебя видеть. Возникла режущая тишина. - Вам не кажется, - прервал я, Мак Маг (консультант), повесть своего клиента, - что все это крутая фасматогория?

И независимо рассмеялся. - Что данная вещь, - продолжил я, - скорее относится к художественному творчеству, и поверьте мне на слово - у вас нашлась бы аудитория. - Я понимаю, Макс, понимаю. Любая вещь имеет право на жизнь точно так, как вещь одушевлённая. И, знаете ли, да, возможно я приукрашиваю, фантазирую где-то, но другими словами этого не передать. Не передать! Возможно, где-то я плавал во сне, и что-то мне приснилось, но, Макс, когда к вам в помещение входит полу осознанное создание, существо – тут не до шуток! - Ну, вот, - предложил я, Мак, Маг, - пожалуй, остановимся. Что же это, - то было? - Анастасию я развязал. Вид у неё был растерянный. Развязал и выпустил под утро. За моим столом сидела Юленька. Она была живой… Бонис прервался, смолк, задумался. Что-то мешалось в нем, но я видел, ему стоило вернуться в повесть, и он мог бы все пояснить. - Вы понимаете, Макс, я могу преподать историю с другой стороны. Без этих манипуляций психических. Вы должны понять с самого начала: если мужчина истерзан комплексами, сомнениями в отношениях с женщинами, то что, кто его ждёт? Лёгкая, плавкая добыча? Как распознать здравие женское? В чем оно? В жалости? Верности? В послушании? Или: что-то противоположное? Что есть те «Другие», которые диктуют свои правила жизни, а, собственно, не жизни, но законного существования. Ведь законного же! Ведь каждый и каждая имеет право на то законное существование. И если не Хозяин Мира, если не здравый смысл или там Логика Великая, то что же ещё может поддержать человека в его сумасшедшем бытии? Что? Наверное, для этого искрятся те, - «Другие». Не признанные, вне всяческих законов ( а это, наверное, есть, - такая штука), вне сферы возникновения того Большого Великого Взрыва, когда весь Космос постепенно наполнялся газом, звёздами, Галактиками, прочее. Эти «Другие»- вне всего. И на них расчёт почти павшего, но, так сказать, живого, остающимся живым. Же В не живом ничего падшего нет. Но оно стремится свалиться в пропасть. И вот, когда Анастасия покинула мою квартиру, когда я наблюдал медленный, тщательный, осторожный избирательный ход прочь от моего дома, пошатывающийся ход, когда я понял, что эта женщина явилась донором моей Юленьки, ожившей Юленьки, и любящей меня безумно, тогда я увидел ее вполне. Она сидела передо мной. Она глядела на меня страстно, но едва фокусируя в своём воображении. Как-то мимо пролетал ее взгляд, скрещивались глаза, однако душу я - чувствовал. - Ты красивый, - говорила она мне. – Ты даже красивей моего Ромы. - Ромы? – не вытерпел я, Мак Маг (консультант) – Это ещё чего? Бонис посмеялся. - Хорошо. Вы не верите? Хорошо. Если я скажу, что познакомился с этой женщиной по переписке и, что никакой куклы не было, что это все моё воображение сыграло, что эта женщина была моей душой. Она понимала меня с полуслова, покорялась мне с полуоборота. Она волновалась за меня, звонила каждых полчаса, переспрашивая, что я ел, где я был, как я себя чувствую. - Зачем тогда вы придумали эту повесть? Вот вопрос, хотя… - начал я, Мак Маг. – Вы меня просто – из ушат колодезной водой! Вы в уме такое выдумывать? - Вы знаете. Я знаю, что вы знаете. Вы знаете, что всякой живой сущности есть предыстория. Всякое полуобморочное создание стремиться обрести осознанное состояние. И грехи прошлые, с той жизни, встают великим столпом этому воплощению. Но Юленька хотела жить изо всех сил. Изо всех сил. А Роман – это ее муж. - Так, - остановил я рассказ, - хорошо. Короче говоря, вы познакомились с женщиной по переписке и придумали всю эту историю, чтобы оправдать себя, свои комплексы перед женщинами? Фригидность. - Я не знаю, как это называется. Но Юленька была мне и мать, и любовница, и нечто большим. Однако, я с ней легко расстался. - Вы расстались с ней. Хорошо. А те две или три тысячи долларов? Что-то не пойму. - Ах, они? Они были утеряны мною. Просто небрежно утеряны в метро. Мне нужно было оправдать их целесообразность, потому я якобы купил порно-куклу. - Потом «якобы» нашли с ней общий язык и все такое, понятно, - заявил я, Мак Маг (консультант), - ну, вот это уже похоже на реальную историю.

На моем лице (Мак Маг) было выражение нескрываемого обескураживания. Как это еще сказать? - Вы счастливы, что я не обманывал вас? – Переспросил Бонапарт. - Даже ещё более. Только можно было это все, всю эту вашу…, рассказать тремя словами. - Нельзя было. Только так я понял связь живого и не живого. Только через эти переживания я понял, что откупаюсь, то есть, точнее: что есть откуп от прежней негодной жизни. И он реальный этот откуп. - Вы недовольны своей жизнью? - Я не могу полностью влюбиться. Все время на дороге возникают препятствия: или я люблю и пылаю, или кто-то любит и горит. Или я отрицаю, или меня отрицают. Что же есть эта Любовь? Тоже воображение? Связь потребностей, привыканий, предсказаний. Что есть Любовь порицающая подлинное одиночество человека? Истинная, судебная. Не случайная ли сходка обстоятельств? Зачем же тогда принижать ее до того? Требуется наполнить ее содержание содержанием существенным и дать понять себе самому: где в ней начало и где в ней конец. Но сие мы предоставляем Богу или, круче – обстоятельствам. Случайным обстоятельствам. И тогда ниточка связывается. Но только так ты изучаешь ее, испытываешь. - Вы хотите вернуть ту девушку? - Ох, она уродлива. У неё на спине горб. У неё недоразвита мускулатура и она, пожалуй, слишком много обещала и воображает о себе. Но она, Макс, истинно меня любила. - Очень странно…

Моему клиенту нельзя было не видеть моей насторожённости. Я и не прятал ее, выказывая однозначно отношение ко всей этой истории, итогам и прочее. - Что же тут странного? – Не сдавался Бонапарт. - Странно то, что вы легко разоблачились. Никакой сказки не было, значит. Все просто – поглядеть. А ваша сестра Валентина? Она существует? - Да-а. Только она не в курсе моих задумок. - То есть, она никоим образом не причастна к этой истории? - Нет, никоим. Но есть одно обстоятельство – двойственность моя исчезла. Я успокоился, когда принял эту девушку. Я перестал гоняться, фантазировать на счёт семейного счастья. Что-то, наконец, успокоило меня, Макс. - Ну, это похоже на гештальт или пассивную психотехнику повышения самоуверенности, или… «Фальшивая нота, сыгранная неумело – это просто фальшивая нота. Фальшивая нота, сыгранная уверенно, - это импровизация», - слова Виктора Гюго. - Да-да. Я понимаю вас. Я сыграл также во всю мощь, с моей Юленькой, - согласился Бонис. - Ну, и, скажем, продолжение вашей повести существует ли? - О, Макс, я и середины ещё не достиг. Но на сегодня довольно. Завтра, позвольте, я к вам приду? - Завтра, не получится, увы. Вот на вторник, запишу. Бонис поднялся, кивнул, очевидно, в знак благодарности, вышел. Я видел его несколько сгорбленную фигуру, шагающую по улице. Он что-то нёс в ней, фигуре своей, вынашивал? Ему было ещё, что поведать, но это будет в ближайший вторник, следующее его посещение.

«И все будет здесь не просто. И то, что клиент нагородил – обманка, - контекстная ложь», - уверенно заключил я, Мак Маг, - покорный слуга ваш.

10

Глава 10

Мой разлюбезный Бонапарт, - Бонис, - клиент явился в условленное, ранее обговоренное время. Он не опоздал ни на минуту. Но, явно было, - настроения у него нет. Отсутствует.

Он долго сидел, глядел в одну точку, находя в ней, куда большее развлечение, чем, наверное, даже собственные мысли, и, тем более - моё молчаливое согласие.

Я был уверен, что история с Юленькой не кончена так, как преподал мне Бонис, что, наверняка …

Наконец, он поднял на меня глаза. Вздохнул, глядя исподлобья. Добротой и теплотой сверкнули его чувства, и улыбка краем губ потянулась кверху, но он все-равно не спешил и выжидательно продолжал смотреть на меня. Потому я лично принял решение – не медлить и несколько ступеней «затворничества» и неясности перейти.

- Вы, - сказал я (ММ – консультант), прошлый раз рассказывали о Роме, девушке с горбом и прочее.

- Да, я помню, - ответил он, оживляясь лишь губами, оставляя все остальное лицо недвижимым, – я все помню.

Помолчал. Слышалась работа его лёгких.

- Да, - повторил он, и изменил позу сидения более удобную для него, - пересаживаясь, перемещаясь чуть глубже в своём кресле.

- Я помню, - говорил он, - но все то было неправдой.

- Вы – сложный человек, - заметил я, намеренно не скрывая иронии. Бонис должен был понять, - ведь не в том и не с тем ключом ко мне явился он в этот раз.

- Юленька жива, - ответил он, - и она по-прежнему со мной, и я – с ней, находится у меня дома.

- Так в чем же проблема? – Спросил я.

- Проблема в собаке и ее хозяине.

Я (ММ) приподнял брови в знак вопрошания.

- Не взирая на все противоречия земные, что происходили вокруг нас с Юленькой, - продолжал клиент, - моей, то есть, и резиновой куклой, в которой я изо дня в день наблюдал изменения: тягу, так сказать, к жизни. Натуральной жизни, именно той, которой, вот мы с вами, - все живём…

И, знаете ли, есть нечто, что потеряло заглавную букву «эн». И Нечто теперь не звучит так грозно. И то третье, или другое, или ещё, допустим, четвёртое, о котором я говорил, - все, все исчезло!

Нет, ничего, пожалуй, таинственного нет ничего - в этой жизни таинственного, - в жизни живых.

Возможно там: в жизни неживых имеются некоторые негоразды, и, вполне возможно, - имеется некая психическая жизнь даже, и тоже: треволнения, возмущения, празднование юбилейных дат, прочее. Я не знаю, и мне сие не интересно.

Мне сие не интересно, потому что пока, я думал о незавершённом, - о чувствах незавершённых и все такое, когда отбросил всякую философию от себя и просто принял жизнь, как она есть и Юленьку без претензий принял, как она была, - то и образовался вокруг меня мой-свой плотный мирок – домик, из которого я не желал более выходить. И никто меня бы из него не вытянул, вот только собака…

Собака - друг человека. Она несёт свою сакральную роль, но она – живое существо и чувствует, как все живое. Имея в арсенале своего сознания, - собачьего сознания, она имеет право на определённые поступки, и вмешиваться в процесс судеб проистекающих. И, знаете ли, почему я не люблю таких друзей? И людей, и собак…?

Потому что они своими поступками нарушают личностный ход событий, развитие личностное, например, как в нашем с Юленькой варианте творчества.

Она – жила. Я – жил. И кому это могло, зачем помешать?

Я все скрывал, как положено. Именно там и то, что следовало б скрывать. Валюха, - сестра отреклась преследовать меня. Она расплатилась с той, третьей женщиной, похожей на Юленьку в натуральной жизни. Как-то она с ней рассчиталась (я ведь тут не при чем), и занялась сугубо своими делами, не касаясь меня и моих жизненных приключений.

Сестра, Скорпиончик мой, оставила меня на произвол собственного механизма или автоматизма Судьбы, не понимая (да и зачем ей-то понимать), что я стал жить более, чем жить, что в моей жизни появилась радуга неизвестного доселе мне качества. Она была невидима, но я чувствовал ее, и радость, счастье даже стали переполнять моё сердце каждое утро регулярно. Если раньше, я мог проснуться с весьма поганым настроеньицем, мыслями разными, то теперь я просыпаюсь, как просыпаюсь. И гляжу в лицо Юленьки.

И она мне, Макс, отвечает! Ни грану в ее мимике не движется, но - эмоции! Я чувствую их! Чувствую идеи на планы сегодняшнего дня.

Она, доложу вам, научилась закрывать глаза. Ого! На ночь запирать очи, как люди при погружении в сон!

Сначала я подумал: что-то поломалось в механизме моей девочки, но все тяги, все тяги мышечные оставались в норме. Я проверил!

Глазные нервы, наверное, это то, что должно развиваться раньше всего у неживого, чтобы прийти к живому.

«Видит тот, кто может увидеть».

И она, - Юленька, не металась из стороны в сторону, не превращалась в монстра, не оживала шагами и эзотерическим моим воображением волшебным образом более. Более ничего ужасного в моей жизни, фантасмагорического не было, - пересекаясь всеми моими фантазиями с фантазиями насчёт вообще жизни.

Как ни странно, имея в дому оживающую куклу из каучука, не распространяясь о ней по сторонам, так, что и родственники оставили меня в покое, я, Макс, стал жить более реальной жизнью.

Я много стал понимать в конъюнктуре событий, преподанных нам. Я стал понимать, что откуда идет и куда проистекает. И Бог…

Я понял: на чем ты концентрируешься, там – меняется. Там происходят истинные события, принадлежащие только тебе, - лично тебе предназначенные и даже если бы кто ни хотел, - тому нет, просто по законам всем, по законам всем: природным, физическим, эмоциональным и прочее… Туда нету доступа, кроме тебя самого!

Там вступают в силу законы Божьи, - сугубо Божьи, и ты начинаешь видеть то, что иным недоступно, не может быть доступным.

Юленька моя, я – творчество наше союзное…

При чем тут тогда какая-то собака?

- При чем тут собака? – Переспросил я (ММ), прикрывая уста.

Бонис на меня поглядел с каким-то изумлением, - первичным изумлением, полагая, что должен-то я, наверняка разбираться в эдаких вещах. И, вычитывая в моем лице добродушие, впрочем, и сопереживание, взаимопонимание, перевел взгляд обратно внутрь себя.

«Не понимает».

- При чем тут собака, - повторил он, - вот и я спрашиваю. При чем тут вообще нечто живое или неживое, имеющее право вмешиваться в чужое законотворчество?

Я, - продолжал Бонис, - как – то подумал: неплохо б, например, затеять ремонт какой? И Юленька о том просила. Я чувствовал: ей мало места, ей не хватало воздуха моего жилища. Ей хотелось простора чистоты, разгона, - Бонис посмеялся, - разгона женской эдакой свершившейся привязанности. Она, Макс, я чувствовал, она становилась в ряд резона планов моих, она занимала вполне определённое место в моей жизни. Она научилась ощущать в волнах моих вибраций то, что ощущал я повседневно. И теперь мы были пара. Мы стали подлинной парой.

Правда, сумасшествие?

Я промолчал. Моё дело – слушать.

- Да-с, - продолжал клиент, - ситуация потока ежедневных суточных происшествий, совершенно одинаковых, «сурковых» буднях приобретали необычное насыщение, таинством совершенным, безупречным и реалистичным наполнялись.

Меня перестали мучить глупые вопросы о смысле, например, жизни, о предназначении и всяком прочем. Меня это не развлекало так и не напрягало, как напрягало раньше. Для меня эти вопросы сами собой отпали, потому что я творил сам свою жизнь.

Я, Макс, научился делать это! Я стал невидимым для программы страданий, глупых эксцессов расхожих житейских потрясений…

...

...