Юбилейный замес. Макс Далин, Анна Кокарева, Константин Чиганов

Другое тесто

Моя жена швыряла в сумку детские вещички.

Пелёнки, пачку подгузников, свёрнутое одеяльце, ещё что-то… торопилась, руки у неё дрожали. И на бледном, без кровинки, лице была отчаянная решимость.

– Не надо, зай, – сказал я, чувствуя себя последним гадом. – Поедем в больницу, а?

Она выпрямилась. В руках держала прозрачный чехол на молнии, а в нём бутылочки для молока. Посмотрела на меня.

Глаза – в чёрных кругах, губы искусаны. Беременная мышка: тоненькие ручки, тоненькие ножки, огромный живот. Серый свитер, растянутый животом.

– В больнице уже всё сказали. Она родится неживая или поживёт несколько часов и умрёт. Что мы ещё можем узнать в больнице? И чем ещё нам могут помочь в больнице?

– Зай, – сказал я, – нам нигде помочь не могут.

– Она умрёт – и детей больше не будет.

– Не судьба, – сказал я, надеясь, что тут же провалюсь сквозь землю.

Жена аккуратно всунула чехол с бутылочками в сумку, поправила, закрыла сумку, будто хотела успокоить себя этими простыми движениями. Вдохнула – и подняла взгляд.

– Послушай внимательно. Я это знала. Ещё в детстве. Баба Даша меня предупреждала. Она оказалась права. Понимаешь?

Я кивнул. Что ещё оставалось.

– Она три раза говорила о том, что я должна делать, если это случится. И я намерена это сделать. Понимаешь?

Я снова кивнул.

– Если ты меня не отвезёшь, я поеду на электричке. Потом пойду пешком. Остановить ты меня не можешь. Понимаешь?

– А если умрёшь ты? – выговорил я. – Сама-то ты понимаешь? Прости, зай, с малышкой-то уже всё ясно, а с тобой…

Обожгла меня взглядом, буквально: горячо в груди стало.

– Ничего не ясно.

– Тебе в больницу надо, – сказал я.

Жена вдохнула ещё раз, как всегда, когда очень злилась и пыталась совладать с гневом.

– Всё. Выбирай: или ты меня отвезёшь, или я поеду одна.

Вот что бы вы выбрали? Тащить её к врачу силой – невозможно, уговорить – не тот человек. Она – маленькая, тоненькая, с девчачьим хвостиком, с круглыми глазами, как зайчик из мультика – а внутри у неё стержень из закалённой стали. Она решила – и всё огнём гори.

Хочет ребёнка, но какие-то сложности со здоровьем. Ухитрилась – а нам говорят, что девочка родится мёртвой. Перепроверяли пять раз. Шансов нет.

Поэтому надо поехать рожать в какую-то глухомань, за триста километров. Там живёт некая баба Даша, с которой когда-то до исторического материализма дружила её прабабка. Почему-то предполагается, что так появляется шанс.

– Ты же не веришь во всю эту чушь, – попытался я в последний раз. – В колдунов этих, экстрасенсов…

Жена улыбнулась, безнадёжно, устало:

– Муля, не нервируй меня. Счастливым быть можно – нужно только решиться. Решайся. Ещё будем.

– Звучит, как ванильная цитаточка в дурацком паблике, на фоне цветочков, – хмыкнул я. Но я уже сдался.

В такие уж лапы я попал в этой жизни.

***

Потом я гнал машину по пустынному шоссе. С двух сторон от шоссе текли угрюмые мокрые леса, изуродованные поздней осенью, голые, чёрные и бурые. Время от времени их сменяли голые поля, затянутые туманом. Деревни по дороге попадались такие же бурые и чёрные, пропадали в тумане и мелком косом дожде.

Жене было муторно.

Она открыла окно, чтобы мокрый ледяной воздух бил в лицо – так легчало, но я боялся, что жена схватит ко всем прочим бедам воспаление лёгких. Пару раз попытался намекнуть – но она возразила:

– Мне надо доехать.

Быстро темнело, я включил фары, дорога стала страшной, будто кусок декорации к старому ужастику, деревья корчились в скачущем свете, я пожалел и ещё три раза пожалел, что согласился. Мне мерещилось падение в какую-то сумеречную пропасть. Интересно, можно ли научиться падать вверх? Или это уже называется «летать»?

Свернул на просёлок. Потом – на какую-то разбитую жиденькую грунтовку. Машину трясло и бросало, я думал, что здесь нужен экспедиционный «Ленд-Ровер» из тех, на которых разъезжали по джунглям и прочей пересечённой местности всякие книжные приключенцы. С грунтовки пришлось свернуть на какую-то буквально тропинку: сухие ветки когтистыми пальцами скребли по стёклам, а мне хотелось, чтобы всё это оказалось путаным сном – и не больше. Я чувствовал, что под колёсами уже какое-то болото, и думал, что сейчас мы застрянем тут навсегда – и никакой вертолёт никогда не доберётся в эту дикую глушь.

– Ты хоть позвонила своей бабе Даше? – догадался я спросить в самый безнадёжный момент.

– У бабы Даши нет телефона, – сказала жена. – Но нас ждут, не сомневайся.

В её голосе была спокойная усталая уверенность. Я очень многого не знал о своей жене.

И вдруг из глубокой темноты ноябрьского леса выплыл яркий огонёк. Он горел, видимо, прямо у дороги, невысоко – и это было предельно удивительно.

– Баба Даша, – успокоенно сказала моя жена.

– Не может быть, – буркнул я, держа курс на свет.

Это прозвучит нелепо, но чем ближе я подъезжал, тем тусклее мне казался этот огонёк. Издалека я вообразил странно низенький придорожный фонарь – вблизи он внезапно оказался керосиновой лампой допотопного образца в руках у тощей горбатой старухи, одетой в синий дождевик с капюшоном.

– Баба Даша! – пронзительно взвизгнула жена. Впервые за последний месяц я услышал в её голосе девчачью радость.

– Вот и молодцы, – сказала баба Даша чистым и каким-то уютным голосом, который ассоциировался с пирогами и сказками Роу.

Голос у неё был гораздо приятнее лица. В свете фар я с лёгкой оторопью увидел чудовищную харю с мощным носом, покрытую кратерами пор, волосками и бородавками. Самая большая бородавка росла над правым глазом, она напоминала вишню, решившую стать кактусом и уже покрытую колючками. Бородавка и кожные складки почти закрывали глаз, зато второй, белёсый и пронзительный, уставился на меня.

– Молодец, сынок, – сказала баба Даша. – Поезжай за мной тихонечко. Уже совсем близко.

Она приветливо улыбнулась, обнажив неожиданный жёлтый клык, торчащий вверх из нижней челюсти, как бивень, и пошла впереди, со своей лампой. Я медленно вёл машину – и она словно плыла по облаку, катилась, как по правительственной трассе, хотя под колёсами была та самая болотная жижа, что и раньше.

И от этого мне почему-то стало сильно не по себе.

Не помню, сколько мы так потихоньку пробирались вперёд в круге света фар. Мне показалось, что с дороги – съехали, под колёсами что-то шуршало, перед машиной стелилась убитая заморозками трава. В конце концов свет упёрся в серый дощатый забор.

Я заглушил мотор. Ворот в заборе не было – баба Даша отворила калитку. Во дворе радостно загавкало какое-то небольшое существо собачьей породы – и выкатилось навстречу, рыжее, кудлатое. На цепи эта собачонка не сидела.

– Не укусит? – спросил я бабу Дашу, помогая жене выбраться из машины.

Собачонка не дала своей хозяйке ответить: она заюлила и полезла к нам с мокрыми поцелуями. Моя жена принялась её гладить.

Во дворе стояла плотная тьма, только тусклый, явно не электрический свет сеялся из слепого оконца.

– Проходите сюда, детки, – сказала баба Даша. – Цыц, Бишка! Не приставай! Вот сюда, на крыльцо… – и посветила своей керосинкой.

Мы вошли в избу через совершенно тёмные сени, где пахло деревом, сеном и ещё чем-то деревенским, в очень тёплую горницу. Низенькое помещение, увешанное пучками сухих трав и гирляндами сушёных грибов, освещала ещё одна керосиновая лампа на простом деревянном столе – и красноватый отсвет лежал на потолке от огня в неожиданно огромной печи.

Впрямь странной. Я не знаток дикой деревенской жизни, но мне представлялось, что печь должна выглядеть как-то иначе. Этот агрегат, дышащий сухим теплом, в золотом свечении, напоминал не печь, а какой-то фантастический реактор.

Комнату делила светленькая занавеска в горошек.

– Ты посиди здесь пока, – скомандовала мне баба Даша, показав на лавку у стола.

Мою жену она обняла за плечи и увела за занавеску. Эта старая ведьма вела себя так, будто была в курсе всех наших бед – более того: всех наших дел.

– Хорошо, что приехала, Сонечка, – бормотала баба Даша, и я видел её тёмный силуэт на занавеске, а силуэта жены было не видно: она села или легла. – Плохо, что поздно.

– Надеялась, – сказала жена.

– Напрасно, – ворковала баба Даша. – Мальчик из другого теста. И ты знала, что так будет.

– Люблю, – сказала жена.

– Ну… – баба Даша сделала длинную паузу. – Ладно, это дело такое… не признающее… границ… а дитя не виновато, что у родителей то ли озарение, то ли затмение…

Жена вскрикнула.

– Беда, совсем беда, – сокрушённо проговорила баба Даша.

– Спаси её, – простонала жена.

– Ты же понимаешь, – сказала баба Даша. – Могу только заново испечь. Если не опасаешься последствий.

– Всё равно, – сказала жена.

– Хорошо, – сказала баба Даша, и я услышал плеск воды. – Будем рожать.

***

Не знаю, как я не рехнулся этой ночью.

Всё, что окружало меня, казалось безумными образами из давнего болезненного сна. Дикая изба с печью и ситцевой занавеской, глухая кромешная темень за окнами, вопли жены, золотое свечение от печи, в котором танцевали тени, воркование бабы Даши, рыжая кошка, которая запрыгнула на лавку и бодала меня в локоть. Вязкое, почти не текущее время.

Меня мутило от страха за жену и ненормальности обстановки. Я понял, что выражение «не может места себе найти» описывает совершенно реальное состояние: я не мог, мне хотелось метаться по избе. С трудом я заставил себя снова сесть, воткнул гарнитуру и попытался слушать аудиокнигу. Путаный детектив, сквозь который пробивались стоны жены, прилепил к мозгу идиотскую фразу «отголоски того разговора остались в его голове» – и я понял, что больше не могу.

Я вытащил наушники и понял, что вокруг тихо.

Из-за занавески вышла баба Даша.

У неё в руках был очень тёмный, наверное, синий или лиловый младенец. Жена громко и хрипло дышала за занавеской, а младенец, как мне показалось, не дышал вовсе – и его ручка свисала безжизненно, как у тряпичной куклы.

– Мёртвая? – хотел спросить я, но сухой язык не шевельнулся в сухом рту.

Баба Даша положила младенца на стол. Его грудь еле-еле приподнималась.

Я подумал, что срочно нужна скорая, реанимация – и тут же вспомнил, что малышка обречена и никакой вертолёт с реанимационной бригадой ей не поможет, как не помогла бы и дорогая клиника. Жена попыталась сбежать от судьбы, но ведь не сбежишь, даже в эту избушку старой ведьмы…

И тут я осознал, что вижу.

Лопату.

Или как это можно назвать.

Что-то, напоминающее широкий деревянный противень на ручке. И бабу Дашу, которая укладывает на эту штуку несчастную малышку.

Ужас пробил меня насквозь.

Баба Даша подняла заслонку, открыв громадный зев печи, из которого шли ровный жар и красновато-золотое свечение. И туда, в печной зев…

– Стой! – заорал я.

– Жди, – приказала жена из-за занавески. – Сиди и жди. Не мешай.

Баба Даша протянула ко мне руку, будто хотела потрепать по щеке, но я шарахнулся, прижавшись спиной к бревенчатой стене.

В конце концов, всё равно, думал я. Всё равно. Пусть делают, что хотят. Всё равно. Будем надеяться, что Сонька не рехнётся, когда увидит… то, что останется… какая разница… всё равно…

Баба Даша закрыла печь, но свечение, кажется, сквозило и через заслонку, и сквозь белёные кирпичи. Ушла за занавеску, а я остался в безнадёжных попытках как-то удержать на месте остатки здравого смысла.

Я просто не понимал: зачем? Зачем?

И только радовался, что никаких звуков не доносилось из печи. Ни писка, ни даже треска пламени. Стояла чудовищная тишина.

– Мишка, – сказала из-за занавески жена, – ничего не бойся. Просто поверь. И иди сюда.

Её голос стал живее, он был почти весёлым.

Я встал, и меня шатнуло.

Баба Даша выглянула и ухмыльнулась, снова показав клык:

– Иди-иди. Я послежу.

Я подошёл на нетвёрдых ногах.

Жена лежала на белоснежной широкой постели. На тумбе рядом стоял большой кувшин и лежал плоский кожаный футляр, похожий на портативный аппарат для измерения давления. Керосиновая лампа на подоконнике освещала закуток ровным неярким светом. Нигде вокруг не было ни капли крови – и я вдруг осознал, что не чувствую запаха керосина.

Везде в доме жгут керосин, но он не пахнет.

– Присядь, – сказала жена, и я устроился на краешке кровати. Я боялся до неё дотронуться.

Но видел, что ей легче. Не только физически – в принципе легче.

– Прости, – сказала жена. – Объяснять очень сложно и долго. И поверить тебе будет тяжело. Просто подождём. Не бойся.

Я взял её за руку:

– Я не боюсь. Мне дико.

– Это пройдёт, – сказала жена. – Ты мне веришь, это уже очень хорошо. Я устала, ты не тревожься, я могу заснуть – это от обезболивающего…

Ничего себе баба Даша, подумал я, а вслух только сказал:

– Хочешь поспать – поспи, зай. Всё равно.

Она задремала, держа меня цепкими прохладными пальцами, а я сидел и пытался поймать потерянную нить мысли – но тщетно.

И вдруг я услышал, как хныкнул ребёнок.

Жена сразу встрепенулась, а я чуть не подскочил, будто от укола. Это было невозможно.

– Баба Даша! – закричала жена, и тут ребёнок заорал.

Он орал так, как всегда орут, если верить фильмам, здоровые только что рождённые груднички – пронзительным режущим воплем. Я вскочил и отдёрнул занавеску.

– Ладушки-ладушки! – ворковала баба Даша, а малышка лежала на столе. Отсвет из печи и ровный свет лампы освещали её так, что можно было рассмотреть идеально. В деталях.

Тельце малышки покрывала меленькая, нежная золотистая чешуя. Малышка размахивала ручками – и мне померещились полупрозрачные перепонки между пальчиками. Личико с огромными, ясными, тёмными глазами и крохотным, еле приподнятым носиком было…

Почти человеческим.

Почти человеческим.

Я стоял и смотрел.

– Не переживай, – весело сказала баба Даша. – Погостите у меня недельку, я её внешность откорректирую, папины гены активизируем, сделаем внутренний камуфляж, можно будет вашим педиатрам показывать... Сладенькая… птички летели, на ладошки сели… а пойдём к мамочке…

Жена, улыбаясь, прижала малышку к себе:

– Агушеньки… агушеньки… ты ж мамино солнышко…

– Кто вы? – пробормотал я.

– Исследователи, – сказала жена. – Прости, Мишка, я не знала, как тебе сказать, а скрывать от тебя было тяжело… и вот. Видишь, родной, случай выпал…

– И ты такая? – спросил я.

Моя физиономия расплывалась в идиотскую улыбку. А я женат на инопланетянке… а я женат на рептилоиде… а моя доченька – наполовину ящерочка… с ума я схожу, какая досада…

– Ты всё узнаешь, – сказала жена. – Не торопись, не тревожься. Теперь уж ты узнаешь абсолютно всё, о самоотверженный и отважный муж мой.

А я гладил пальцем маленькую горячую ладошку, похожую на ощупь на тёплый металл, и думал, что уже знаю, в сущности.

Звёзды – много ближе, чем может показаться.

Эпоха для сердца

— Суслики умирают стоя. Потому, что любопытные, твари: видят, что дракон летит, так нет, чтоб попрятаться — встанут и стоят. Любуются. Ну, он их и спалит. Они, кстати, вкусные. Забери на завтрак пару тушек, раз уж человечина тебе не по вкусу, — Гуасу Мороти Анья, экзарх ордена Сухой Вороны, беззаботно захохотал над своей шуткой.

Судьба свела меня с ним не далее, как сегодня утром.

Ночью спалось плохо. Библиотеку, в которой я работала, недавно закрыли, пришлось пойти в супермаркет, и это была тяжёлая и безрадостная работа. Перспектива встать с утра по будильнику и идти во мраке ноябрьских хлябей в место, где служат за получку, казалась безнадёжной и мешала уснуть.

Ворочалась под негреющим одеялом, поскуливая и вздыхая, впадала в полусон, в жалкое забытьё — и сама себя из него вытаскивала: всё не хотелось, чтобы утро. И под это самое утро, уже когда чернота за окном начала сереть, уснула, глубоко и сладко, согревшись наконец.

***

И проснулась под нездешним солнцем, в какой-то одалисочной спальне. Трясущимися руками одевшись в лежащие поблизости тряпки, тоже одалисочного вида, подождала, дрожа от ужаса. Потом ужасаться надоело, и, пройдя по анфиладе комнат, спустилась вниз и в солнечной столовой обнаружила классического такого красавца-брюнета, со зловещим изломом соболиных бровей, жёсткой линией рта и совершенно диссонирующей со всем этим мальчишеской улыбкой. Красавец безмятежно ковырял двузубой (как позже выяснилось, ритуальной) вилкой полуобъеденный труп, лежащий перед ним на столе.

Даже завизжать не могла, и, пока стыла от ужаса, красавец успел обрадованно поприветствовать, обозвать солнцеликой пэри и представиться. Я в ответ ничего не говорила, пытаясь как-то переварить случившееся, но информация хлестала из экзарха фонтаном: он любезно сообщил, что вызвал меня усопший. Предположительно, для своего услаждения — видно, открыл путь в рай, где живут прекрасные пэри, и украл одну. Обычно это не бог весть какой фокус, из одного мира в другой кого угодно перетащить, но мир, в котором живут пэри, крепко держит своих насельцев... даже если как следует подготовиться и тащить существо, не слишком привязанное к тому миру — без родных и вообще без привязанностей, всё равно тяжело. Вот и у покойного кишка оказалась тонка, и он, в процессе-то, помер. Но чтобы я не переживала, ничего плохого со мной не случится. Всё образуется. Вот сейчас он, экзарх Гуасу Мороти, доест покойничка, и мы пойдём. В этом месте я сообразила, что чуждый язык понимаю с лёгкостью, и в душе возблагодарила усопшего, видно, включившего эту нужнейшую вещь в заклинание вызова.

Про пэри слушала с недоумением: в городке, где я жила, люди были похожи, как родственники, и каждый первый обладал пышностью сложения, розовыми щеками, светлыми глазами и волосами. Солнцеликими считались высокие стройные брюнетки, но и тех никто "солнцеликими" не называл, а называли "зачётными чувихами". Мне подобного не прилетало, что радовало, по большому счёту. Прилетали взгляды из серии "с пивом потянет". И то правда, что местные парни для меня ни под каким наркозом не казались привлекательными. Я против них ничего не имела, но — промышленный городок, своеобразная культура, испорченная так называемым АУЕ... а я, так вышло, была воспитана книжным шкафом и ждала того, что не могло произойти. И смирилась, что умру старой девой. В сущности, Толстой считал это наилучшей судьбой для женщины, да и я, глядя на противоположный пол, готова была согласиться. Ну и про себя понимала — не пэри. Так, розовый поросёночек, разве что волосы красивые, медно-золотые. Но и то не редкость, так что затаённое восхищение в тёмных глазах экзарха казалось странным.

Труп он ел не просто так, а с целью поживиться силой покойного. Я б поужасалась, да и из нашего мира много кой-чего помнила: и ритуальный каннибализм, и чисто утилитарный ("возьмите юную девушку, переломайте ей все кости, продержите два дня в ледяной проточной воде" — если бы полинезийские дикари писали кулинарные книги, то рецепты были бы такими); и людоедские мануалы Кастанеды, и пряничного маньяка Лектера... решила не ужасаться. Традиции, опять же професьон де фуа... Это самое професьон де фуа предполагало, что на место гибели мага нужно прийти пешком, отказавшись от использования магии, и потом два дня не колдовать. Для лучшей усвояемости силы.

За пару дней как раз можно было дойти до города на берегу моря, где жил экзарх. Если по дороге нас не схарчат — что было вероятно. Когда экзарх рассказывал про ракопауков и стайных степных гадюк, окончательно поняла, что всё это не сон, но рыдать не стала: собственный мир тоже был чужим для меня, да и своя жизнь не близка порой казалась. Недаром этот усопший, имя которого экзарх называть отказывался ("ни к чему, услышит, таскаться за нами начнёт... упокаивай его потом...") потащил именно меня. Линия отрыва была слаба. А что было моё — то со мной осталось.

***

На выжженной полосе посередь волнующихся ковылей там и сям торчали пропечённые до коричневой корочки суслячьи тушки со скорбно скрюченными лапками. Пахли, впрочем, вкусно.

— Бери-бери, они прокопчённые, да на степном ветерке завялившиеся... конец лета, они жирные — самый сезон! У нас их в это время ловят и в тесте запекают, а тут никакого теста, одно мясо! Дневать будем в той рощице, а вечером по холодку снова пойдём.

На вопрос, почему не днём, экзарх ласково пояснил, что большой разницы между людьми и сусликами для молоденьких драконов нет. Они неразумные, лет так до ста. Поэтому лучше посидеть в роще, туда дракон не полезет.

Суслики оказались и правда деликатесными, нежное мясо пахло дымком и степными травами.

— Суслятина... кто бы мог подумать... — вздохнула тихо, про себя почти, но лежащий с закрытыми глазами Гуасу Мороти, оказывается, не спал, и живо заинтересовался:

— Что суслятина?

Вздохнула:

— Анекдот...

— Анекдот? — живые, смешливые, прекрасные, как чёрные луны глаза недоуменно открылись.

Ага, стало быть, нету у них анекдотов, раз не понимает. Ты не сможешь прочесть закрытую книгу. Так же и понятие, отсутствующее в твоём языке, с чужого не переведётся. Произнесла слово ещё раз — точно, произношу на своём, не переводится.

— Ты многие слова не понимаешь?

Улыбнулся слегка смущённо:

— Немногие, но есть.

А, то-то он со мной старается такими простыми короткими фразами говорить...

Экзарх потянулся к суслячьей лапке, куснул и спросил (куда в него лезет? утром ел-ел, и сейчас... а стан-то какой, почти девичий...):

— Так что "анекдот"?

Собралась, формулируя:

— Рассказ. Коротенький, смешной. Смысл понимаешь в самом конце, —помялась и добавила: — Если повезёт.

Гуасу Мороти великодушно кивнул, жуя суслика:

— Давай свой анекдот, солнцеликая. Будем надеяться, мне повезёт.

Вздохнула:

— Хорошо, слушай: мужик стоит возле мясного прилавка и рассматривает товар. Тут он замечает ценник с надписью: "Суслятина ГК". Ну, думает: "Ни фига себе?! Все в жизни пробовал: говядину, свинину, осетрину, баранину, салаку, скумбрию горячего копчения, скумбрию холодного копчения. Но вот суслятину горячего копчения никогда не ел?" - Девушка, взвесьте мне суслятины горячего копчения килограмма полтора. - СУСЛЯТИНА ГАЛИНА КОНСТАНТИНОВНА! ЭТО Я!

И я уподобилась филологу Щербе, который одну фразу разбирал два часа. На анекдотик ушёл день, и, обсудив, что есть "мужик" — "Нет, Гуасу Мороти, не "смерд". И не дворянин, и не маг. У нас тоже раньше были классы, но давно. Были дворяне, торговцы, крестьяне... Случилась революция. А потом? А потом все перемешались! Так что это просторечие, обозначающее лицо мужского пола"; "Ценник — на нём цена написана. Как оскорбительно? Не может быть одинаковой цена для бедного и для богатого? О как..." и прочее, попутно много всего про этот мир узнала и взгрустнула, услышав, что водопровод и канализация тут отсутствуют.

Зато обрадовалась, что смогу устроиться по специальности. Библиотекарем. У экзарха большая и весьма запущенная библиотека. Не совсем поняла, что он имел в виду, когда говорил, что некоторые книги совсем распоясались и позволяют себе хамство и даже агрессию, но решила, что на месте разберусь. Страшные смутные мысли, не попаду ли я на рабский рынок и потом на плантации или в бордель, беспокоить перестали, а было это для меня гораздо ужаснее, чем перспектива укрощения "Некрономикона".

Экзарх, похоже, о моём мире остался не лучшего мнения. Во всяком случае, процедил, что считает варварским общество без магии и цветовой дифференциации штанов (маги носили чёрные, кстати).

Двух жирных, каждый килограммов по восемь, сусликов мы за день уговорили. Попутно экзарх, слегка смущаясь, рассказал, что конец августа в его городе пора свадеб, и преподнесение потенциальной невесте тушки суслика и букетика ароматных трав считается предложением руки и сердца. Если дева суслятину берёт, самолично замешивает тесто и запекает тушку, а потом зовёт подарившего в гости на пирог, то это означает согласие. Тут и свадебку играют. Пирог с суслятиной называется романтично: "Суслячий приветик". Суслячья плодовитость и способность копить сало считаются достойной зависти, их на свадьбе-то и желают молодым.

М-да. Что ж, у нас тоже было полно открыточек с улыбающимися мультяшными курами и свньями.

Мох, на котором я лежала, был серебристым и мягким, как перина, и так славно было смотреть в небо сквозь тонкую вязь колышущихся веток! Поэтому первого пролетевшего дракона я проводила задумчивым взглядом, любуясь — на сияние крыльев, на величественный его полёт, и только потом подавилась и подпрыгнула. Гуасу Мороти остался лежать, лениво заметив, что прыгать не надо, дракон нас за деревьями не увидит, мы же не в степи. Улеглась снова, уже молча глядя на нарезающее круги прекрасное чудовище. Дивный мир, хоть и страшный.

Вспоминалось тогда, как один писатель, когда его спросили, в каких временах он хотел бы жить, прихотливо ответил, что разные части своего тела желал бы поместить в разные эпохи.

Думала с недоверием, в этом месте и времени я буду счастлива — может быть, даже сердцем.

***

Город на берегу, выстроенный из ракушечника, с кипенно-белыми стенами, несмотря на отсутствие канализации, пах морем и розами. Дорога петляла вниз, и с высоты было видно и сам город, уступами спускающийся к воде, и порт с крохотными парусными судами, и лаково-синее сияющее море.

Когда мы спустились, меня удивили взгляды красноштанных гвардейцев на воротах — смотрели, как на двухголового телёнка. Из пристройки рядом тут же выскочил пухлый человек в жёлтых штанах (как я поняла, судя по цвету, госчиновник, связанный с финансами да налогами), с маслеными умильными глазами — а смотрел так же, когда певуче заговорил, оглаживая бороду:

— Великий экзарх не только вернулся с успехом, но и привёл небесную госпожу? Украсит ли она собой дом наместника, послать ли к нему, чтобы велел грузить золото? Или экзарх желает снарядить корабль и подарить пэри императору? В ответ тот одарит не только золотом...

Испугалась тогда, что бордель в том или ином виде меня ожидает, но экзарх, не моргнув глазом, сказал, что я дух в человеческом обличье, и с три короба наплёл о моей агрессии и непредсказуемости. Врал правдоподобно: пространство вокруг меня мигом очистилось, а желтоштанник, потеряв масленый лоск, скучно сообщил, что тогда надобно заплатить пошлину за ввоз опасного магического существа.

Записывая в гроссбух, спросил имя духа, и Гуасу, тоже со скучливостью, ответил:

— Пиши, уважаемый: "библиофил".

Наместник всё-таки узнал обо мне и не очень-то поверил в "духа". Во всяком случае, нагрянул в гости к Гуасу на следующий день, и, как бы случайно, заглянул во внутренний дворик, а я там как раз гуляла. Тут же распрощался с хозяином и ушёл.

Посланник его через пару часов приехал с несколькими мешками золота и велел позвать меня. Я стояла, не зная, что думать, а дюжие рабы высыпали золото из мешков мне на голову, и монетки скатывались по волосам и застревали в одежде.

Гуасу смотрел и молчал. Когда куча золота дошла мне до середины бедра, посланник передал, что деньги останутся здесь, а пэри не далее, как следующим утром, должна быть в доме наместника.

Гуасу не ответил и так же молча проводил посланных.

Меня же никто никуда не отправил, и я сильно позже узнала, что мать наместника, скончавшаяся несколько лет назад, в полночь пришла к порогу его дома и до рассвета скреблась под окнами и рычала. Более наместник никого в дом экзарха не посылал. Сила, которую мой гостеприимец обрёл, позволила ему стать сильнейшим колдуном побережья. Ссориться никто не пожелал.

Золото Гуасу возвращать и не подумал, он практичен и жадноват... может, поэтому и не достиг высоких степеней в магии.

***

И вот, встречая семьсот двадцать первую осень, я помню те дни в мельчайших подробностях и не знаю, что было для меня большей удачей: встреча с экзархом или с его библиотекой, принявшей меня и заговорившей со мной, а там было с кем поговорить... и уж за практикой дело не стало. Правда, мне не довелось есть убитых мною врагов или выкалывать себе глаз и хоронить его, как во время одного из обрядов пришлось сделать Гуасу (плата была велика — видеть иные миры): материальные костыли не требуются истинно одарённому, и без того болтающемуся между землёй и небом.

Завтра моя дочь заключает священный союз с одним из старейших драконов Фриоссы, этого мира, и, несмотря на всегдашнюю свою холодность, на которую, бывает, жалуется Гуасу, я надеюсь полюбоваться на внуков. Ну, когда они достигнут ста лет и обретут разум. До этого-то времени они разницы между сусликом и человеком не видят, а уж нюансы вроде "библиофила" и вовсе не замечают.

Наследство старушкино

Автобус трясся на свежих наледях, взбрыкивал, качался на старых амортизаторах. Механический женский голос с врачебной интонацией объявлял остановки и время от времени взывал: "Уважаемые пассажиры, убедительная просьба держаться за поручни!" или "Просьба оплачивать проезд заблаговременно!"

Проезд оплатить было нечем, и за поручень Коля не удержался, после вчерашнего его качало с, так сказать, противоположной автобусу амплитудой. И, конечно, дербалызнулся спиной о кого-то жесткого и недовольного жизнью.

- Да чтоб тебя, чер... Коляныч?! Ты что ль?

С трудом сфокусировав взгляд, Коля не узнал коротко стриженого парня с квадратным подбородком. Черная кожанка и в общем недешевый вид. Где-то...

- Да Витек я, Витька! Ну, ПТУ, бухали еще под Ильичом?! "Будем пить и гулять, будем женщин ласкать", ну?

Памятник Ленину было известное место молодежных тусовок и до сих пор.

Кажется, Коля начал припоминать...

- Привет Вить, прости что ушиб. Вишь, не очень я в форме.

Витек как-то вроде бы принюхался и подмигнул, удовлетворенный.

- Даа, видать сокола по полету, добра молодца по соплям, как батя мой говорил. Трубы горят?

Автобус тряхнуло и оба уцепились за поручни уже добровольно.

- Есть такой конфуз.

- А, а живешь-то там же?

- Ну да.

- Один?

- Сейчас один.

- Слушай, опохмел и угощение с меня, пошли к тебе. Дело есть. Серьезно, бабосов подкину, не обижу. Мне как раз человек нужен вроде тебя.

"Остановка Петрашевская" сказал чертов голос, словно иголку в мозг воткнул. Коля кивнул; выходим. На улице пошел редкий, пока еще робкий снежок. И сапоги зимние, как назло, каши просят.

В колиной однушке, оставшейся от размена с бывшей, Витек организовалпивка и приличную закусь, благо, "Красно-белое" возле подъезда, по пути и зашли.

Коля опрокинул стакан, другой, пошло славно, подцепил на вилку соленый грибок из овощного рагу. Укусил золотистую слойку с маком, почти такую как в детстве. Приятно было, что товарищ не забыл, и чиниться при виде лампочки вместо проданной за копейки чешской люстры не стал. Понимающий человек, сердечный. И говорил не то что бывшая или начальник, уважительно говорил, как с равным. Хотя видно что деловар, курточка крутая, кроссовки, джинсы фирмА.

- Коль, ты верь не верь, я как тебя увидел, понял - не случайно. Вот как хошь, будто стукнуло в маковку чего (он постучал себя согнутым пальцем по почти голой русой макушке). Видишь, дело такое. Траур у меня. Тетка померла. Теть Дуся.

- Дак эт... соболезнованья.

- Вот да. Ты слушай, какое дело. Она старушка ничего так была, ученая. К ней всякие лечиться ходили, травки там, заговоры. Ну, ведьма вроде, хе. Детей очень любила, вечно конфет натащит и во дворе угощает. А я ее единственный наследник. Только она мне с неделю назад позвонила и говорит, Витюш, говорит.

Ты закусывай, Коль, выпечка свежачок, и сардинку возьми. И говорит, значит. Скоро, говорит, помру. Не знаю как, но скоро. В голове прям звенит, смерть моя летит. Как придешь мое имущество глядеть, бери с собой хорошего человека, которому плохо. Ну, у кого траблы, как говорится. А ты с ним поделись братски, чем сможешь, из моего барахла, и мне на том свете легче, как милостыню подала. И тебе ангелочек запишет.

А три дня назад идет из магазина, мимо общаги. И ей на голову падает чайник, восхитительное ощущение. Вашу ж мать! Ну она, голубушка, раз и как подкошенная. Хорошо, прохожие увидели. Скорая, то се. Не спасли. (В глазу Витька блеснуло). И ведь даже гада того, что чайник выкинул не нашли! Менты тоже... да и не искали, козлины.

От жалости Колины глаза наполнились слезами, он затряс головой.

- Жизня, Витюнь, подлая.

- Подлая, Коляныч. Сука такая жизнь. Знаешь, а пошли сейчас к ней домой? Вон ты возьми с собой сумку какую. Есть ведь? И пойдем. Выберешь себе из ее наследства чего. И ей хорошо, и у меня душа на месте?

- А... рюкзак можно?

- Бери конечно. Ну, с Богом, - Витек перекрестился и поднялся, скрипнув ветхим стулом.

Почти такая же пятиэтажка, что и колина, но постарше и погрязнее, подъезд с характерными бело-синими стенами и кошачьей вонью.

У двери, обитой старомодно стеганой ромбами черной клеенкой, Витек взял Колю за плечо рукой в теплой замшевой перчатке.

- Ты погоди, постой тут. Замок, видишь, старый. Заедает.

Друг склонился над личинкой, позвенел чем-то, скрежетнул и щелкнул. Надавил гнутую латунную ручку. Они вошли в темную маленькую прихожую, где пахло нафталином и прелью. Из комнат пробивался серенький предвечерний свет.

- Милости прошу.

Голос его стал строже.

- Так, Коляныч, вон направо, в спальню. Откроешь шкафы, поройся там, принесешь что найдешь ценного. Электричество, прости, отключили за неуплату. Сволочи эти жэканы. Да не разувайся ты, какая резница теперь-то.

Коля понимающе гмыкнул. Пиво помогло, но трубы все еще неприятно припекало где-то пониже груди. Голову обволакивал легкий туман. И лицо у Витьки было доброе и скорбное такое.

- Вить, а ты-то не пойдешь?

- Знаешь, друг мой Колька... вот не могу. Как подумаю, тетя Дуся в могиле лежит... в ледяной земле. А я в вещах ее роюсь... Прости. Иди ты, ты ж ее не знал совсем.

По коридору и направо. Коля покачнулся на повороте, тьфу ты, нечисть. Невеликая спальня с узкой застеленной кроватью, с затертым паркетным полом. Платяной шкаф и комод, темного дерева, обычные, не старинные какие. Окно полузакрывали ветхие тюлевые шторы.

Разве что на тене, на выцветших голубеньких обоях, висела картина с мрачным мужиком в черном плаще. На грудь мужик повесил пятиконечную золотую звезду. Коля не стал приглядываться, тяжелый, сверлящий мужиков взгляд ему не понравился. Открыл шкаф. Ничего интересного, кофты да польта какие-то, даже не меховые. Нафталином завоняло сильнее. Ага, комод.

Он выдвинул все три ящика по очереди, начав почему-то с нижнего. Белье постельное, тряпки, тапки старые, свечи, баночки и склянки, книжки с такой же пятиконечной звездой на черных обложках. А вот верхний ящик вознаградил.

Шкатулочка красной кожи с египетским сфинксом, выдавленным на крышке, и пачки денег, тысячных и пятитысячных. Банкам, похоже, тетка не доверяла. Деньги Коля рассовал по карманам куртки, шкатулку втиснул туда же. Маловато будет. О, рядом же кухня. Хотя бы и харчей взять, тоже дело.

Крохотная кухонька с колченогим столом, табуреткой и белым айсбергом холодильника "Бирюса". Когда-то большие деньги стоил, надежная вещь.

В глаза бросился разве что отличный мясницкий нож и топорик-секач на магнитной держалке над раковиной. Коля открыл холодильник. Пакет молочный, пара яиц, бутылка подсолнечного масла початая... о, а на нижней полке?

Рядок полулитровых банок с золотистыми закатанными крышками. Коля достал одну, тряхнул. Домашняя тушенка, не иначе! Да и на вид неплоха, вот и жирок и мясо прямо розовое, сочное. Он спустил с плеч рюкзак и переложил туда всю полудюжину банок. Ну заживем теперь!

А сбоку от холодильника чего? Большая, литров на десять, бутыль темно-зеленого стекла, с широким горлом, заткнутым резиновой пробкой. Пробка вышла легко и ноздрей Коли коснулся чудный алкогольный запах. Ай да тетя Дуся, ай, спасибо, и тебе в царстве небесном стопочку ангелы поднеси!

- Колян, ты чего там, в обмороке?! - шикнул из коридора Витек.

Бутылку берем и в рюкзачок, к банкам, там приятно брякнуло. Ничего, не переломимся.

-Иду я, иду.

Витек почему-то рассердился.

-Теперь вторую комнату погляди.

Там и вовсе кроме журнального столика с желтыми газетами, старого телевизора и продавленного дивана ничего не было. На стене, правда, висела... как ее, черно-белая... гравюра (вспомнил Коля) с сидящим на земном шаре неприятным худым человеком в короне. Тоже в плаще. Что за вкус у этой тети Дуси. Царство небесное, конечно.

- От! - Коля вытащил пачки денег и шкатулку. - Выбирай наследство! А я еще еды прихватил, могу тебе...

- Оставь себе, - Витек быстро и ловко перещупал пачки, не снимая перчаток, хотя в квартире было тепло, достал пару пятитысячных и несколько тысяч и сунул Коле в карман. Остальное себе. Открыл шкатулку.

- Ну-у, выбор небогат, - протянул он, - да, друг Коля. Хотя... Выбор есть всегда - результаты разные.

Витек достал пару тусклых дутых обручальных колец, перстень с красным камушком, кулон - золотую пятиконечную звездочку на цепочке. Тоже забрал.

- А это тебе! Давай в рюкзак положу. Да пошли уже. - В шкатулке оставались еще какие-то бусы, брошка-сердечко, серебряный браслет и тому подобное.

Дверь Витек тщательно закрыл и спустился первым. Выглянул из подъезда.

- Ну, Коль, спасибо, от души. И от меня и от тетки спасибо. Выручил. Ладно, я пойду, дел еще по горло, а ты двигай домой. Мы теперь богатые наследники. Пока.

И, не подавая руки, зашагал прочь, скоро скрывшись в сумерках.

У себя на кухне Коля наконец выдохнул, аккуратно поставял тяжелый рюкзак у стола. Шкатулка? На фиг, потом разберем. Деньги посчитаем. Все потерпит. Вот, стакан! И открывалка с вилкой.

Закуска дело святое.

Он поставил бутыль на стол, набулькал непрозрачной белой жидкости в стакан и не выхлестал, нет. Сначала открыл банку тушенки, подцепил на вилку ломоть ярко-розового мяса. От теперь можно принять.

Ох и славно пошел первый.

Мясо показалось чуть сладковатым, но вкусным. Можно каши гречневой наварить завтра, отлично пойдет с кашей. Каша радость наша...

Что-то попало на зуб, хрупнуло. Дробина, что ли? Тушенка из дичи? Хотя какая разница.

Коля поковырял во рту и достал помеху.

На грязной ладони лежал детский молочный зуб.

Коля ощутил жжение в груди, отшвырнул находку. Задел бутыль. Та качнуласьи ухнула на кафельный пол.

Вдребезги.

В нос шибанул мощный спиртовый дух.

Среди кривых осколков зеленого стекла, в прозрачной луже лежал скрюченный синеватый младенец с выпотрошенным животом.

Коля упал на табуретку и сипло завыл.