Японь-Матушка

Глава 1

Зачалась зоренька над самурайской станицей, заколосилось рожь на рисовом поле, вышли вольные самураи ронины Будде медитировать. Да пришла весть недобрая: налетела туча чёрная, вихри буйные, из степи из дикой прискакали ниндзя злобные, асуровой веры. Мучают народ буддославный, жгут селенья, людей, что скот, режут, в рабство гонят. И нет от окаянных спасения, не видит император народа простого, лукавые сёгуны за казну борются, страдальцев-просящих ко двору не пускают.

От старика до мала пошли ронины за Японь-Матушку постоять, защитить народ буддославный, явить недругам силушку карматырскую, силу воли, силу духа. Взяли катаны остры, да тяжелы, юми тугие со стрелами в избытке, помедитировали на дорожку, седлали добрых коней, ушли далече в чисто поле. Встречали деревни сожжённые: одни печи, да пагоды белокаменные стоять остались, от дыма почернев. Кто в леса бежали, вернулись и горевали о судьбе близких, в полон взятых. Кругом хоронили погибших и не ведали, как грядущую зиму в разорении прожить.

Сироты вызывались с ронинами за кармическим возмездием идти, да коней не имели. В юношах пылала кровь, бежали горемычные за вольными самураями, пока не валились без сил наземь, на посевы, погаными выжженные, вытоптанные. Лишь упорный малый, Суши Токояки, раз за разом поднимался и продолжал бег, без силушки карматырской, без лошади резвой, без катаны острой и юми тугого, без ничего, без никого.

Долго ли, коротко ли путь держал, упускал и находил след, терял рассудок от горя и спасался в страстной медитации. Широка земля Японская, уж осталась за холмом, степь дикая не поле чистое, по оврагам гневны ёкаи завывают, вороны беды накликают, солнце тьмой тьмущей закрывают. Нашли нелюди псоголовые, обступили добра молодца. Крались звериным шагом, набросились с воем и лаем, били по-каратистски ногами. Суши по рукам связан, на поводке идёт за младшим в стае, грызёт кости, что ему бросают, с потасовок псов глаз не спускает, познаёт карате.

Бурлит, дымит река, берега живых и мертвых разделяет. По пучащим водам галеры идут, у руля чудища Они, великаны иссиня-алые, на вёслах рабы буддославные, истерзаны иродами. По противному берегу кости россыпью, чаны кровью полные, в них человечина живьём варится, а пламени от сквернящей земли идут.

Смрад кипящей реки взор и слухи застилает, псы морды повязкой закрывают. Пленник кулаки сжимает, бьёт, а толку нет: нет силы в мышцах, нет гибкости в суставах, нет остроты чувств, нет резкости во взгляде, нет выучки к бою, нет ничего в теле, нет никого в теле. Спрыгнул с берега крутого в воды буйные, от смерти к смерти убежал молодец.

Так и кончил бы жизнь своё несчастную, да вспомнил веру буддославную, о акушале отчаяния до самоубийства доводящей, лишающий спасения дарованного всем верующим. Вращалось колесо сансары и возносила семью Токояки в светлый чертог мучеников и только Суши несла к нечисти перерождению. Оттолкнулся от дна, вынырнул, набрал полную грудь воздуха смрадного, но живого. Разгорается воля к жизни, закаляется сердце. Покуда крепок дух в немощном теле, отчаяние служит опорой, не кандалами.

Метало его из стороны в сторону, то оставляла неподвижным, то било об каменистое дно, то окунало в ил, то обжигало, то морозило, то калечило, то лечило. Разносят гусляры слова даоса: переменчивая река времени и насыщает, и истощало плоть, неизменно растворяет душу. Не ведал сего, Суши Токояки, и продолжал бороться, правил к берегу, но течение несло в середнюю струю.

Унесён в земли дальние, к горе поминовенья, где змий великий обитает, в норах глубоких тиранит сорок сёгунов и сегунчиков, даймё и даймичиков, самураев и самурайчиков, а простого люду и счёту нет. Полно по горе младых змеёнышей ползает, среди них, Хонда Митсубиши, в речке нагая купается, кожу сбрасывает, чтоб развивалось тело. Поднимается перед ней добрый молодец и к берегу по воде идёт. Стали послушны ему воды времени, в душе могучей растворились.

Вознамерилась змея сгубить карматыря, что её в непотребстве, без кожи увидал. Началась сеча лютая, семь дней длившаяся: по первой обещала Хонда Суши проглотить, на второй день утопить, на третий раздавить, на четвёртый кольцами оплести и медленно жизнь выжать, на пятый в нору затащить и вечно пытать, на шестой робко предложила стать сестрой названной и мирно разойтись, но не была услышана молодцем в боевом задоре, на седьмой в любви призналась, решилась с юношей бежать.

Прошли они ходами тайными по норам глубоким, вывели невольцев к порогу колдунскому, что змеино логово с колодцем стольного города Токио связывает. Вернулись похищенные к Японь-Матушке, да много более в поганых норах остались. Решил Хонда к императору воззвать, да двором лукавая служанка Судоку Нонограмма правит.

Охотники знают: лиса, хвостом виляет так, что кажется вправо свернула, а бежит влево. У особо хитрых лисиц будто два хвоста, а у сударыни Судоку целых девять: правду говорит, слово держит, да вертит им так, что обещано не знаешь и платы не ведаешь. Императора и двор загадкой увлекла, милостью очаровала, так и осталась держава без кармодаря.

Разошлась по граду весть о чудном невольников спасении. Пригласила Судоку героев на чай. Розовым цветом опадает сакура в тени берёзы, в саду камней пылает алатырь, кипит в самоваре, саке разбавленный. Хмелел Суши, пьянела Хонда, ласкали слух слова Судоку, а что было ночью сказано наутро не упомнить.

Указ герою был дан: спасённых в городе разместить, а всякий двор обязан был помочь. Быстро слово сказывается, да не скоро дело делается. Со всех сторон отказ. Первый Император сокрушив соседей, перенёс их города в первопрестольный Токио и девять улиц бывшие столицы. Ныне на каждой свой даймё, шесть из хором носа не кажут, трое ко всем в гости хаживают, делишки тёмные обговаривают, но вместе в одном доме не бывают, неприязнь друг другу выказывают. Шесть затворников не приняли Суши, трое подлецов требовали на вечну верность дхармачакр буддославный целовать.

Из гнезда змей народ вывели, а места среди людей им не найти. Подобны змеям Даймёграда владыки. Токио-река смердит от нечистот. Народ в цепах не стальных, шёлковых. Шьют кимано дорогие, чтоб пред сегунами показаться, в долги влезают, лишь бы кугэ-сударей не осерчать видом недостойным и под горячу руку самурая не попасть. Лезвие катаны, до дзюттэ сточенной, кровь невинных омывает, к злодеям йорики позорные соучастны. Ужель и честнейшие из них не порядок стерегу, а возниц, знак дорожный за ветвями не заметивших и за то всем поплатившихся.

Змей узники уж не рады спасению, вышли из заточения, остались в неволе, как прежде живут в трудах и лишениях, лишь угнетатель сменился с змея на клику рвачей токийскими промыслами заправляющей.

Нет жилья, нет еды, последние крошки риса между собой делят. Подошёл к ним мудрый бедняк, Тамогочи Покемон, и увещает свергнуть Окинавской улицы даймё. Врагов у того много, оружиям подсобят, деньжат подкинут. Не гоже добро молодцу свергать кармодарей, но за сей акушал готов Суши Токояки перед Буддой на кармическом суде нести ответ.

Среди спасённых не только лишь крестьяне, на бой пошли солдаты поверженных злым змеем армий. Горит дворец, бьются копья о щиты, вода времени старит самураев, лжеимператор Окинавы с Суши говорит. Обвиняет в якшении с силами тёмными, работе на лисицу-демоницу, предательстве Японь-Матушки, всё словом за Баяном гонится, Буддоугодным самураем себя нарицает, да удар готовит коварством ниндзя подобным. Хонда сюрекен проклятый на себя принимает, любимого укрывая, и падает на пол без движенья.

В яростной битве, что трижды прерывалась и начиналось вновь, злой самурай явил силу асуры многорукого, да не одолел добро молодца. Мёртв асурапоклоник, изранен герой, над телом любимой склонившись. В тенях крадутся ниндзя, под лунным светом идёт бедняк, Тамогочи Покемон, идёт приговаривает, сколь тяжела битва, столь велика победа и как счастливо народ в Окинаве под новой властью. Ниндзя находят грамоту в тайнике, несут Тамогочи. Расползается улыбка в звериный оскал, достаёт печати золоченные, ставит отметки облик меняя. Трёмя подлыми даймё один тануки оборотень оказался. Вновь предложил дхармачакр на верность целовать и послан был в земли дальние. И дальше бы послали, да отсекло дзюттэ енотово пса тануки, Суши Токояки светлую голову.

Рассыпалась кожа змеиная, в ней лежала лисица хитрая. Давеча да за чайной, за церемонией убедила Хонду Митсубиши своим телом пожертвовать, дабы возлюбленного змеем обратить. Притворялась Судоку, момент отчаяния выжидая, окутала тело героя падшего, пламенем тёмным. Так явился дух мщения. Не смог сбежать шустрый тануки, обыграла его лисица.

Вращается колесо сансары, ждёт Хонда милого, чтоб вместе в змей переродится. Пусть прошлую жизнь забудут, но в ней ждали лишь страданья от невозможности быть вместе карматырю и нечестивой твари, герою и примкнувшей гадюки, от которой жди беды. В сиянии всевышнего видела всех замученных и съеденных ею невинных, все причинные страданья, все пролитые слёзы. Вина съедала изнутри и вырывалась тихим плачем у души.

Кони вражьи топчут Японь-Матушку, борются с лихими ниндзя удалые ронины, да нет конца набегам. Изнывает поля без пахаря, семья без кормильца и направился самурай в родную станицу. Видит дым на горизонте, псоголовые, за ордой следует, остатки добирают. Собралась стая, котёл приволокли, детей в нём варят на виду матерей, мантры асурам поют. Засвистели стрелы, запела катаны сталь, карматырь самурай прирезал сотню кровожадных собак.

В котле уцелел ребёнок один, лежал на кипящей воде невредим. Взял самурай малого карматыря себе на воспитание. Родители буддословили дело сие, добра сыну желая. Рос молодец гордостью станицы, со змеями повадился сражаться, из нор несчастных выручать. Однажды спас девушку, что хлеще прочих терзали гады, а та лишь об окружающий заботилась, себя не жалела. Широкой свадьбы не добрые вести стали преградой: вновь орды ниндзя ступили на землю Японскую, вновь надо самураям за катаны, юми браться, да лошадей седлать в дорогу дальнюю.

Скачет карматырь среди разорения, а душой с невестушкой. За ронинами юноши к битве охочие бежали, пока от утомленья не падали. Только один упорный малый продолжал бежать, с Буды помощью сможет за себя и за Японь постоять, коли сгинет найдётся отважный другой. В нирване Буда, за высокими стенами император, из народа выходят герои, простые мужики хранят родну землю от поруганья. На том стоит Японь-Матушка и вовек стоять будет.

Первая версия произведения:

Скакал вольный самурай на верном коне по бескрайнем японским просторам, стерегя землю родную от недругов поганых. Приближался он к месту, где хутор раньше стоял, да был сожжён ниндзя окаянными и увели будистославный народ в неволю к демонам-они. После долгих лет на каторге многие отдали Буде свои души, не пройдя обряд похоронного, сброшены были в море по указу надсмоторщика, что псом был в обличье человечьем. И так бы все пропали в пучине вод, да налетела самурайская ватага, посшибала зверьи головы ёкаев, будистославный народ тиранящий. Так получил он свободу и сам в самураи подался, не вернутся ему в родный хутор, на его месте уже стоит новое село. Сердце не нарадуется такой картине, радуйся японский народ, доблестный самурай стоит на твоей защите.