Ямабуси Беларуси (это уморительное каратэ)

Главы 1 - 9.

Картина Первая.

Сенсей.

Был погожий декабрьский день – с морозцем, с сиянием солнца в сосульках и ледяных сколах, с россыпью колючих искр на снежных скатертях.

Воздух был ядрёным, бодрящим – лёгким на вдохе, и лёгкой была походка человека, пересекавшего пешеходный переход на стыке улиц Сурганова и Козьмы Чорного.

Человек, пересекавший улицу пружинистой, юношеской походкой, не был юношей – жёсткая щётка торчащих из-под задорного носа густых усов была почти так же бела, как заиндевевшие ветки деревьев.

Снежные эти усы в сочетании с пылающим румянцем щёк и кряжистостью фигуры делали человека похожим на деда Мороза, зачем-то сбрившим бороду – и будь на нём эта самая борода, сходство было бы полным.

Человек, похожий на деда Мороза, явно пребывал в отличном расположении духа – об этом свидетельствовал и сам его шаг, широкий и свободный, и смешинка, притаившаяся в уголках прищуренных серых глаз.

Здоровьем и силой веяло от всей его фигуры, облаченной в чёрно-красный зимний комбинезон.

Дойдя до места назначения – а местом назначений было офисное помещение, расположенное в цокольном этаже жилого дома – дед Мороз вошел в просторный, бежевого цвета кабинет, и, принимая приглашение хозяина, снял верхнюю часть своего чёрно-красного облачения, присел к столу и принялся вертеть головой, осматривая пространство вокруг и изучая висящие на стенах дипломы и образцы продукции.

- Чай, кофе? – подняв трубку стоявшего на столе телефона, хозяин кабинета вопросительно вскинул брови.

- …Аа-аа, не! – отказался гость, но секундная пауза, во время которой вопрос, видимо, взвешивался, заставила человека за столом сказать в трубку: - Светочка! Поднос, чайник, две чашки. Сахар?.. Сахарницу и ложку! Очень рад познакомиться, Александр Александрович! Честно говоря, не думал, что вы зайдете.

- Ну-у, я подумал: чего не зайти? У меня тут встреча рядом.

- Мы вчера толком не пообщались по телефону…

- Я так понял, вы хотите начать у нас заниматься.

- Да. Да, попробовать! Если в этом есть смысл – к вам, наверно, молодёжь в основном приходит.

- Разные приходят. Тут всё зависит от того, чего вы хотите.

- Видите ли… Как бы это объяснить… Я, видите ли, часто посещаю тренинги – в основном, бизнес-тренинги, но ещё и мотивационные, и так называемые тренинги личностного роста. По моему убеждению, сегодня бизнес без этого просто немыслим.

- Да, я тут уже прочитал…

- Словом, я пытаюсь стать лучшей версией себя самого, и людей своих стараюсь приучить к мысли, что им нужно стремиться к тому же: для облегчения коммуникаций с клиентами, для понимания необходимости работать с полной отдачей и так далее. Хочется работать в настоящей команде мечты. И тут, помимо личного примера посещения каких-то разовых мероприятий, очень помогло бы какое-то подтверждение собственного статуса. Который, так сказать, прямо бы говорил о том, что у меня есть моральное право учить других, что ли…

Хозяин кабинета начал ёрзать в своем кресле. Пальцы его пошарили по столу и нашли ручку. Стали её раскручивать и скручивать обратно.

Александр Александрович посмотрел на терзаемую ручку и пошевелил усами. Посмотрел на собеседника – тот морщил лоб, подбирая слова, точно силясь передать суть дела как можно более точно.

- Это такой… социальный аспект, что ли… Мне ведь тридцать семь лет – в этом возрасте заниматься спортом не начинают, а заканчивают…

- Бывает, что и позже начинают. У меня есть люди, которые даже старше вас – занимаются.

- Я понимаю!.. Я хочу сказать… словом: начиная в таком возрасте, есть ли шанс достигнуть какой-то значимой ступени? Такой, которая о тебе что-то говорила бы людям? Получить чёрный пояс, например?

- Всё зависит…

- Понимаете, для современного бизнеса полезно наличие личных регалий! Я подумывал было об аспирантуре, кандидатской, но вот больше всё-таки склоняюсь к спортивной теме. Но тут возраст и всё такое – понятно же, что в каких-то олимпийских видах спорта КМС-ом никому уже не стать, а у вас…

- Всё зависит от того, как вы будете заниматься. Тут и текущей уровень вашей подготовки имеет значение, и…

- Я год занимался тайским боксом! Меня хвалили!

- Ну… Хорошо!.. Я вот так сходу не берусь оценивать ваши навыки – может, вы завтра к нам придёте, и даже победите кого-нибудь! А может быть, наоборот, придётся что-то исправлять. Но вообще, если человек занимается регулярно, то самый короткий срок, за который можно дорасти до чёрного пояса – это пять лет.

- Пять лет…

Появился чай на подносе, и мужчины принялись сосредоточенно дуть на кипяток.

Хозяин кабинета – его, к слову, звали Владимиром, и являлся он директором компании, занимающейся производством и установкой алюминиевых конструкций со стеклопакетами – дул особенно старательно; дул, обдумывая услышанную цифру, мысленно сразу умноженную им на два, и словно бы размышляя, зачем он вообще назначил эту встречу и нужно ли ему лезть в то, во что он влезть собрался.

Александр же Александрович Атаманов – который был, как следовало из разговора, тренером, да и не просто тренером, а председателем Федерации Контактного Каратэ и официальным представителем Международного Дома Каратэ Киокушинкай – наверняка улыбался странным словам сидевшего напротив него человека, и наверняка находил эти слова комичными, а его самого – смешным.

Заподозрив таковую вероятность, Владимир опять заёрзал, так что чуть не пролил себе на брюки чай. Он подозрительно посмотрел на гостя; брови, усы и чёлка торчали серебряными копьями, острые глаза щурились – но мысли его, кажется, были далеко.

Ободренный этим, Владимир отставил чашку.

- Я просто ещё и вот о чем думал, Александр Александрович. – руки его снова принялись терзать ручку. – Я, понимаете, работаю головой. Должен её беречь. А у вас, с одной стороны, всё очень жёстко, а с другой – не бьют в эту самую голову. Так что…

- Отчего не бьют? Бьют.

- Э, да?.. А, ну да – удары ногами разрешены в голову.

- Ногами. Коленями.

- Хм, да… Но у вас всяко меньше бьют в голову, чем в боксе, правда? Так что шанс сберечь её есть, правильно?

- Ну… шанс – он есть, да.

- Вот! – Владимир повеселел. – Есть, конечно, безударные единоборства – та же борьба, но – в силу того, о чем я уже говорил – борьба мне не подходит. И ещё момент – если в этом будет необходимость, и возможности будут позволять – я готов принять участие… гм… хм… в оказании финансовой помощи вашей организации.

- Владимир…

- Нет, вы не подумайте – речь не о подачках каких-то! – это тоже нужно мне самому. Тоже, понимаете, имиджевый момент. Если такая форма сотрудничества будет подходить вам, конечно!

- Владимир, вы просто приходите на тренировку.

- Я…

- Приходите, осмотритесь, попробуйте. Там видно будет.

- А сколько…

- Нисколько. Приходите попробовать; понравится – будем работать!

********

Через пять минут, проводив гостя, Владимир вернулся в свой кабинет.

Подошёл к зеркалу. Снял пиджак.

В зеркале отразился высокий человек с лысой головой в очках-каплях – в прошлом, очевидно, довольно спортивный, а сейчас несколько сутуловатый, с явными признаками подступающей рыхлости – следствием сидячей работы.

Он с неудовольствием осмотрел эти сидячие признаки.

Потом отошел от зеркала и, словно желая доказать себе что-то, опёрся ладонями на угол стола, наклонился вперёд и оторвал от пола ноги.

Лицо его побагровело. Ноги в чёрных туфлях начали медленно подниматься.

Подбородок опустился к тёмной столешнице. На шее и лбу вздулись синие вены, морщинистый затылок приобрёл баклажанный оттенок.

Тело, которому надлежало вытянуться в прямую, параллельную земле, линию, в тугую струну, слушалось хозяина неохотно.

- Ничо себе! – услышал он чей-то голос в дверях.

Он неловко взбрыкнул ногами и едва не рухнул на пол.

Очки спорхнули с носа и шлёпнулись в кресло.

Смущенный, он вскочил и обернулся, фиолетовый, как брюква.

На пороге стояла Света-секретарь.

- Да, Светлана! Что? – он не сразу смог водрузить на нос очки и сейчас судорожно пытался всунуть в рукава отвыкшие от экстремальной нагрузки и оттого непослушные руки.

- На собеседование человек пришёл. На вакансию завскладом. Вы назначали…

- Что? Да? Гм!.. Приглашайте!..

Ещё пятнадцать минут спустя Владимир звонил жене по мобильному телефону.

Возбужденный несколько более обычного, он расхаживал в расстёгнутой дублёнке по парковке перед офисом и пинал сугробы носками незашнурованных ботинок.

В руке у него была тонкая дамская сигарета.

- Представь: готовый персонаж для комикса! Что-то такое среднее между капитаном Врунгелем и скульптурой Ольги Мухиной с ВДНХ! Морж с усами!.. Плечищи! Кулачищи! И усы такие… как щётка башмачная!.. В общем, завтра едем покупать кимоно!.. Да никто меня не покалечит! Я, может, и сам им пару приёмов покажу! А то! Конечно, конечно!..

Картина Вторая.

Соревнования.

В то время, как восторженный бизнесмен делился с супругой первыми впечатлениями от знакомства с Председателем Федерации Каратэ, этот последний, сидя на пассажирском месте старенького «Гольфа», за кормой которого погромыхивал тентованный прицеп, ехал по проспекту Пушкина – в сторону улицы Берута, где в спорткомплексе олимпийского резерва должны были в ближайшее воскресенье пройти весовые республиканские соревнования, организатором которых была возглавляемая им Федерация.

Рядом с Председателем, за рулем видавшего виды Гольфика громоздилась фигура, нимало не уступавшая ему по колориту.

Эта вторая фигура обладала столь же внушительными «плечищами» и «кулачищами», как и сам Председатель, но при этом мало кто мог бы заподозрить в ней спортсмена, а уж тем более, бойца.

Дело в том, что водитель «Гольфика» был отчаянно и уютно пузат и щекаст – в круглых монгольских щеках терялись узенькие весёленькие глазки, которые делали его похожим на Будду – конечно, если вы можете представить себе Будду в цветном вязаном шарфе и вязаной же шапочке; Будду, жующего жвачку и время от времени этой жвачкой громко щёлкающего.

Жующий Будда, несмотря на монгольские щёки и усишки (азиатские такие, жидковатые усишки), монголом не был, имя имел вполне европейское – звали его Рудольф Палыч, фамилия же его, Небаба, в Золотой Орде встречалась тоже довольно редко. В Федерации он возглавлял направление по работе с детьми и подростками, и был грозой и любимцем для всех своих подопечных.

Шарообразная фигура Палыча при мимолетном на неё взгляде могла создать впечатление грузности, неуклюжести и даже, пожалуй, слабости, но это было бы глубоко ошибочное впечатление: ибо был он подвижен, как шарик ртути, и силён, как борец сумо.

- Подъезжай прямо к входу. Вон как раз наши стоят. – Атаманов указал на группу людей, которая, завидев знакомую машину, уже выдвигалась к ним навстречу.

Впереди, важно задрав нос и растопырив плечи, важно шествовал распорядительный Шполянский. Едва «Гольфик» остановился, и оба Сенсея вышли из машины, как Шполянский деловито оглянулся на идущих за ним и по-дирижёрски взмахнул рукой, скомандовав: - Сенсей ни рэй! – на что спортсмены отозвались радостным: - Ос!

- Привет, ребята! – Саныч с Палычем принялись здороваться с парнями, подходившими по очереди, чтобы двумя руками пожать руку старшим. – Как настрой?

- Боевой, АлексанСаныч! – отрапортовал Шполянский.

- Паша их замотивировал: кто проиграет, будет после сорев с ним биться! – пошутил Рудольф Палыч, и над незамысловатой шуткой посмеялись.

Встречающие – их было человек семь, пребывали, казалось, в приподнятом настроении, но улыбки некоторых выдавали мандраж, загнанную внутрь взвинченность, и Сенсей это почувствовал.

- Давайте два слова по предстоящему мероприятию. Прежде всего, для дебютантов: ребята, вы не ждите чего-то такого неизвестного! Я говорю: вы всё, что нужно вам сегодня, из большего, знаете; вы тренировались, работали в спаррингах, и здесь вас ждёт знакомая работа. Обычное плановое мероприятие. Поэтому всё! – будет построение, будет взвешивание, дальше – разминаемся и ждём объявления своей пары. Разминку проводите по полному циклу, как на тренировке. Ваката?

- Ос! –откликнулись на этот раз нестройно, но зато слушали со вниманием.

- Не нужно себя загонять на разминке, но – разогрейтесь! Можно немного обстучать друг друга, чтобы лишний адреналин вышел. Или сами похлопайте себя вот так – по шее, по плечам, по бёдрам. Те, кто выйдет бороться, слушайте секундантов; вам будут подсказывать, по времени будут ориентировать.Присматривайтесь, как работают ваши возможные соперники. Знаете, как бывает: спортсмен может быть очень сильным, но где-то перед вами его под-пробили – в ногу, например, он пропустил несколько ударов, он понёс очевидный ущерб, это было видно! – у него уже слабое место. Еще раз туда ударить, и всё – бери его голыми руками.

- Можно договориться, чтобы каждому, кто против нас будет выходить, все садили в одно место! – с уморительной важностью произнёс Шполянский. – Тогда человеке на пятом он точно кончится!..

Снова посмеялись.

- В общем, надеюсь, все всё поняли – против вас выходят не демоны, не супергерои. Это точно такие же люди; и даже если вам будет тяжело, знайте: им тоже точно так же тяжело! Так что всё будет хорошо! Если вопросов нет, участники – переодеваться, готовиться; те, кто не участвует – остается и помогает с организацией.

- Ос!

Часть парней уходит в сторону здания, остальных Рудольф Палыч ведёт к прицепу.

- Изменение регламента привезли? – Шполянский и Сенсей наблюдают, как из тента выгружают привезенные для тамешивари доски.

- Ай! – Сенсей вяло отмахивается, но не от Шполянского – отмахивается от кого-то невидимого, и отмахивается с плохо скрываемой досадой.

Сенсей не любит ненужной суеты, не выносит активности ради активности, его раздражают скороспелые инициативы, которыми энергичные советчики и помощники заваливают его день ото дня всё энергичнее.

Каратэ для него, как органная музыка; органная музыка, торжественно звучащая в мощном, стоящем на гранитном основании храме, что вздымает к небесам величие своих стен и великолепие нотных созвучий. Здесь есть место служению, неспешному и многолетнему, но не должно быть места мелочной маркетинговой возне, унизительной погоне за популярностью.

Сенсей сердито шевелит усами.

Взять хоть эти весовые соревнования! – соревнования, как этап, как часть системы тренировочного процесса; как подведение итогов очередного, подходящего к концу цикла, в ходе которого велась конкретная работа, нацеленная на понятный всем формат мероприятия. Но понятным он был до недавнего времени.

А теперь в соревнования приходится встраивать какие-то цирковые номера: блок по бункай ката, в частности! – потому что ребята из Полоцка, видите ли, готовили их – и ведь не из плохих побуждений: это же интересно, это дополнительно привлечет зрителей, что необходимо, поскольку популярность каратэ падает – сейчас всех интересуют только ММА-турниры.

Из этой же оперы другая инициатива, вот с этими самыми досками для демонстративного разбивания: ну а что, Александр Александрович, задарма партию подогнали, надо же использовать эту возможность, и потом, разбивание твёрдых предметов – это же фишка каратэ, так же всегда было, сам Ояма говорил, что без тамешивари каратэ бесплодно!

Ещё и какие-то непонятные показательные поединки затеяли с нунчаками и шестами, что вообще ни в какие ворота! – и тоже: чтобы зрителям интересно.

Шевелятся седые усы.

Мало ли что интересно зрителям!

Будо – это не про зрителей. И Федерация создавалась не для зрителей, а для тех, кто готов изо дня в день следовать воинскому пути. Тем более, не удивишь современного зрителя ни палками, ни разбивалками.

Не девяностые… Кому нужны эти фокусы? - Никому, по большому счёту, они не нужны.

Но, чем шире разрастается созданная им Федерация, тем больше в ней появляется чего-то именно ненужного.

Кажется: и здание выстроено, и орган в нём звучит, занимайся себе спокойно, но люди – люди разные, люди современные, у них идеи, у них – свое видение, свои желания.

И чем дальше, тем сложнее становится работать, хотя, казалось бы, должно становиться лучше и проще…

- Нунчаки, шесты! Как это я дал себя уговорить?..

И чего свербит, спрашивается? Работы, если относиться к ней серьёзно, хватает, а как насмотрятся роликов в интернете и давай тоже – кто во что горазд! – цуки нормально бить не умеют, зато «вертушки» в прыжке снимают на камеру, смотрите, подписывайтесь…

Молодёжь!.. Эту ерунду с постановочными боями – её ведь не Пётр Савельич затеял: он человек степенный, уважаемый, столько лет ведёт занятия; хороших спортсменов привозит, но вот уже и у него завелась компания инициативных, и всё лезут, и лезут: а давайте то, а давайте сё…

Ладно, пусть тешатся!..

Как бы отвечая мыслям Сенсея, за его спиной раздается знакомый голос: - Не иначе, пол в зале перестилать будем – паркет подвезли! Ос, господа! – и Лёша Демулин по прозвищу Демулен снимает перчатки для приветствия. – Сдаётся мне, не обошлось тут без Валеры!

- Привет, Лёш! Ну ты как, готов? – Сенсей задерживает руку Демулена в своей, дожидаясь ответа.

- Ой, Александр Александрович, я что-то очкую! Путь Шполянский эту работу делает, потому что я, заявляю официально, могу не справиться с волнением. – накануне Саныч просил Лёшу взять на себя роль секретаря соревнований, и Демулен, хоть и согласился, но не прекращал шутовских жалоб и просьб отставить его от ответственной должности. – И тогда я всех перепутаю!

- Мы тебе перепутаем! – грозит ему Палыч.

- Не надо мне ничего путать! Я сам запутаюсь!

- Так, Лёша, соберись!

- Я не могу собраться, я волнуюсь! Да не тыкайте вы в меня кулаками!

- Юра, пропиши ему маваши!

- Так, я протестую! Бить ведущего? Бить артиста? Сильничать маленькую сладенькую зефирку?

- Юра, не бей, дай я вдарю!

- Рудольф Павлович, я категорически протестую! И буду жаловаться на вас в партком!

- Всё, Лёша! Пойдем. Проверим, как зал приготовили.

Вчетвером они поднимаются по ступенькам спорткомплекса.

Фойе заполнено прибывающими из разных городов участниками, главами региональных отделений.

Стоит возбужденный гул. Многие тут знают друг друга, многие видят друг друга впервые: кто-то, даже проживая в разных городах, держит связь посредством сетей и месседжеров, кто-то общается только во время аттестационных лагерей или семинаров; люди перемещаются, переходят от группы к группе, здороваются, задираются, шутят.

Дебютантов выдают оцепенелые лица, ветераны снуют в толпе, как рыбы в воде.

Когда Сенсеи в сопровождении Шполянского и Демулена (на языке каратэ именуемых Семпаями), появляются в фойе, их громогласно и радостно приветствуют.

Демулен пробует незаметно ввинтиться в толпу, но Сенсей ловит его за шкирку, тащит в зал, и подталкивает к столу, где стоят компьютеры и микрофон с колонками, а там уже возится Сергей Лашкевич – взрослый такой дядя, недавний ученик Сенсея – сегодня у него тоже дебют, хотя возрастом он старше Демулена, более года как завязавшего с выступлениями (к большому облегчению его соперников по весовой).

Демулен послушно плетётся к Сергею, но идёт он, полуобернувшись и выпятив губу, чтобы Саныч видел, как несправедливо с ним, Лёшей Демулиным, поступили и какую причинили боль. Однако Сенсей уже разговаривает с Петром Савельичем, руководителем полоцкого отделения, и не видит Демуленовской пантомимы.

Вздыхая, Демулен подходит к Сергею.

- Привет монтерам. Как успехи? Настроил электроматюгальник?

- Ос! Всё должно работать. Последние штрихи.

- Как сам? Мандраж есть?

- Сейчас уже нет. А последние три дня ходил, как в дыму. Ужасное состояние.

- Ой, ну тоже, проблема – выйти ногами помахать. Вот у меня проблема, так проблема.

- Какая у тебя проблема?

- Из меня конферансье сделали. Путем насилия. При том, что я с детства к этому отвращение имею!

- Бедняга!

- Давай меняться.

- Да чего уж, зря я боялся, что ли.

- Пару свою первую знаешь?

- Бессонов... Вон он, кстати.

- Да, вижу... Ты ему первым номером работать не давай. Сразу сам включайся. Не надо, знаешь, присматриваться к нему, что-то придумывать. Понятно?

- Примерно.

- И ногами в голову не лезь – всё равно не прокатит, только силы на этом потеряешь. Твоя работа – цуки, чуданы. Первым номером. Дави его, ваката?

- Ос!..

- Молодец!.. Показывай, как этот вибратор включается…

Игорь Бессонов, о котором разговаривают Демулен с Сергеем, уже переоделся: он разминается на противоположной стороне зала. Поверх доги он надел байку, из-под которой высовываются концы коричневого пояса. Он в наушниках, в которых, судя по ритмичным покачиваниям головы, звучит ритмичная музыка. Бессонов высок ростом, у него желтые волосы, а плечи и грудь, как раздутые паруса. Демулен не стал говорить об этом Сергею, но Бессонов очень силён.

Поединок с Сергеем Бессонова не волнует – для него это проходной бой.

Единственный человек, который его волнует, разминается здесь же, недалеко от Бессонова. Он из Новополоцка, его зовут Матвей Гагарин, он голенастый, длинноногий, и он считается фаворитом соревнований. Он развинченный и взрывной, он действительно грозный противник.

Зал большой, гулкий, и в нем светло – за огромными окнами ясный зимний день! – и довольно многолюдно.

Ребята из Федерации – из числа тех, кто не участвует в соревнованиях – заканчивают монтаж татами.

Скамьи уже расставлены, вывешены плакаты с портретом Оямы и логотипом Федерации: а это чёрная голова зубра в красном круге канку.

Общее внимание привлекает фигура Фёдора Мищенко: тощий, длинный, облеченный в белоснежное доги, подпоясанный чёрным поясом с золотой полоской и оранжевыми иероглифами, он вносит в зал большой ритуальный барабан Тайко. Его сын – тоже тощий и высокий для своего возраста – тащит за ним резную разножку под боевой басурманский бубен.

Следом за Мищенко в зал медленно вплывает живописная троица: высокая, похожая на волейболистку, девушка, и двое парней – один постарше, с живым и хитрым лицом, второй совсем молодой, хмурый, в красной дутой куртке.

- О, а вот и Валера! – восклицает Сенсей, увидев первого из парней. Пётр Савельич делает тому знак, чтобы подошёл.

Человек с живым и лукавым лицом поворачивается к своим спутникам.

- Ну что, идите переодеваться! – говорит он. – Я поговорю с Главным и ещё к вам подойду. Если вдруг не получится, напоминаю: мы сюда приехали за медалями. Вика?

- Вижу цель, не вижу препятствий. – на лице девушки самоуверенная улыбка. Лицо у неё дерзкое и красивое. Глаза смотрят спокойно и нагло.

- Влад?

- Да, я помню. Я постараюсь.

- Не постараюсь, а одержу победу! Ваката?

- Да.

- Не «да», а «Ос»! Идите!

Валерий Ткач – а именно он тренирует Вику и Влада – натягивает на живое свое лицо простецкую улыбку и направляет стремительный шаг в сторону Председателя Федерации и Петра Савельича, своего непосредственного руководителя.

Влад и Вика на мгновение остаются без движения.

- Ну что, мой медвежупсель, не кисни! – девушка целует парня в щёку. – Я в тебя верю! Пойду переодеваться. Хочу с девчонками ещё пообщаться.

- Давай. – отвечает Влад довольно спокойно. Вика уходит.

Влад же по дороге в раздевалку заходит в туалет, где некоторое время стоит, уперевшись руками в стену и закрыв глаза.

Он несколько лет не участвовал в соревнованиях, последний раз выступал ещё по юношам, и список нынешних оппонентов по весовой – а он крупный парень – кажется ему смертным приговором. Прежде чем выйти из туалета, он делает с десяток глубоких вдохов и выдохов.

- Блин-блин-блин!.. Всё, будь, что будет.

Он идёт готовиться, идёт с решительностью обреченного.

В это же время Вика в раздевалке хохочет над словами минской подруги Алины. Вика стоит в одних трусиках, и ей красивая грудь сотрясается от смеха. Так уж вышло, что именно её грудь послужила предметом вот такого разговора:

- Ой, Вик, что я вспомнила! Я защиту на грудь забыла! Вот посмотрела на твои сисечки и вспомнила! Что делать?

- А на что она тебе?

- Как? Ты что?! Оксанка же Дылина – из Витебска которая – тоже участвует!

- И что?

- Да ты что? Она же обожает в сиськи садить кулаками со всей силы! Я ей сказала: вот зачем так делать, а если тебе кто так же по сиськам надает? А она мне: а мне всё равно, у меня их нет! Дурища же отмороженная! У меня же после прошлой встречи с ней вся грудь была чёрная! Смотри, попортит тебе красоту, если по сетке пересечетесь!

- Плевать я хотела на её отмороженность. Это ей надо переживать, не мне.

- Я сейчас внизу слышала, как её тренер СанСанычу говорил, что не видит соперниц для Дылиной.

Вот эти-то слова и вызывает смех Вики.

Она вздымает лифчик на пальце.

- Смотри сюда! Вот так я вертела вашу Дылину! Йох-хо, опаньки!

Крутится лифчик. Вика крутит бёдрами. Девчонки хохочут.

…А в зале Главный стоит в окружении региональных руководителей и, страдальчески морщась, словно у него дёргает зуб, слушает разглагольствования Валеры Ткача.

Морщиться-то поздно. И всему ненужному быть: быть девичьим поединкам, которые Саныч терпеть не может, считая, что киокушин вообще не для девочек, быть бою на шестах, быть разбиванию досок, обычно практикуемому только на «абсолютке»…

Зрители, впрочем, подсобрались – не пусто в зале. Что не имеет ровно никакого значения в глазах сурового Сенсея.

- Ладно, пора начинать! – говорит он, наконец. – Объявляйте построение.

********

Валера Ткач стоит в фойе спорткомплекса вместе с Викой и Владом.

- В смысле «он меня не пробил»? – простоватое его лицо всё заливается краской гнева – от пшеничных бровей до ямочки на волевом подбородке. – Тогда почему золотая медаль на нем, а не на тебе?

- Послушай, ну серебро же тоже хороший результат. – примирительно, как бы стараясь его успокоить, говорит Вика. Ей жаль своего парня, который стоит, красный, как рак – и это несмотря на висящую на груди серебряную медаль.

- При чем тут результат? – взрывается Ткач. – Это боевое единоборство. Выходишь на соревнования, должен быть готов всё оставить ради победы. Дойти до финала, так хорошо начать, и сдать бой, это что такое? Я тебя не этому учил!

Гнев тренера был вызван вот чем: неожиданно для всех Влад дошёл до поединка за первое место. В соперники ему достался Игорь Бессонов. В этом была какая-то прихоть судьбы – фаворит первенства Матвей Гагарин, первый бой которого занял буквально несколько секунд, сломал руку во время последующего тамешивари.

И так уж получилось, что дошедший до финала Влад Гулевич (ака) оказался лицом к лицу с Игорем Бессоновым (широ), который после выбывания Гагарина ни на что, кроме золота, согласен не был.

Влад тем не менее начал хорошо, и, как знать, может, и дальше вёл бы бой хорошо – если бы прислушивался к советам Ткача, который надрывался, прыгая по краю татами: - Руки! Руки держи! Голову, голову выцеливает!

Но он не прислушался – собственно, он этих криков не слышал – не прислушался и получил в башню; несильно, но получил, после чего всё пошло наперекосяк, и Влад начал хавать всё, чем стремился накормить его соперник. И, пропустив в какой-то момент уширо-гери в живот, он вдруг утратил волю к борьбе и опустился на колено, хотя удар не потряс его и не пробил. Ушло из-под носа не чаянное Владом золото, и он испытал облегчение, когда рефери остановил поединок, и всё закончилось. Он в принципе не рассчитывал на медали, чего Валера бесится?

Так он думал, но стыд, пронзивший его после слов Ткача, не уходил, и серебро не радовало, и на Вику было страшно взглянуть.

Вика, к слову, взяла золото, взяла его легко и борзо. Одну за другой разобрала всех соперниц, и, встретившись в финале с низкорослой Дылиной, которая предсказуемо стала рваться на ближнюю дистанцию, Вика, пользуясь подавляющим преимуществом в росте, хладнокровно всадила ей в челюсть колено, отправив соперницу в тяжёлый нокаут.

Кажется, Главный был не сильно доволен таким исходом, но победителей не судят, и, в общем, Вике до сиреневой звезды было на его недовольство. Припадочная идиотка получила по заслугам! – Это ей за Алину, впредь будет умнее.

А медвежупсель молодец! Зря Валера его выволочку устроил – Влад и так прыгнул выше головы. Он вообще у неё хороший. И она из него человека сделает. Правда, теперь, когда он переезжает в Минск, это будет сложнее. Вообще, не очень понятно, как оно будет. Владик, конечно, не мужчина мечты, но милый. Он годится.

А сегодняшний успех нужно будет обязательно отпраздновать.

Вика улыбается: улыбается мыслям о своей победе, за которой, как мы помним, она сюда и ехала, улыбается предвкушению праздника, улыбается тому впечатлению, которое её победа произведет на однокурсников и однокурсниц, а они, понятное дело, обалдеют…

*******

- Лёша, подбери язык с пола, а то кто-нибудь наступит! – это Сергей говорит Демулену, который с самым страдальческим видом разглядывает золотоносную блондинку с голубыми глазами, с фигурой волейболистки.

Демулен вздыхает, и ноздри его породистого носа драматически трепещут, и увлажняются глаза.

- Вот как это было не тонко сейчас! Как-то фи! Я же тоскую, как Блок! – Я же её помню масенькой – по первым аттестациям ещё, когда она только к Савельичу заниматься пришла! Ещё пару лет назад это же был нескладный страусёнок! А сейчас лягается, как лошадь! И вся такая ладная, гладкая такая вся! Гладкая… сладкая…

- Лёша, какие сладости, ты на диете.

- Отстань, я просто знакомлюсь с меню. А ты ханжа, да, старый противный ханжа.

Демулен маньяк и эротоман. Этот факт широко известен, и никто из тех, кто давно его знает, не обращает внимания на вялые Лёшины скабрезности, к которым и сводится всё его сексуальное маньячество – это просто Сергей ещё не привык.

Сергей, к слову, выступил неплохо. Он, естественно, проиграл Бессонову, но отборолся всю дистанцию, в начале схватки даже вытеснив соперника за ковёр. Демулен отметил это, сознавшись, что специально не стал заранее пугать его информацией о силе противника.

- Какие у самого впечатления? Есть что сказать по итогу?

- Впечатления такие, будто я попал в барабан стиральной машины.

- Это нормально. Если бы ты ещё по истечении времени не дышал, как вытащенный на берег карась, может, и ничью бы дали. – сказал Демулен, и Сергей преисполнился гордости.

Сергею почудилось, что это был комплимент.

Картина Третья.

Полоцк отмечает.

Шипящий свист – в тёмное небо взвивается ракета и с треском лопается: в воды Западной Двины, ещё не вполне скованной морозом, осыпаются разноцветные искры.

Взлетают, оставляя зигзагообразный след, шутихи, победно бабахают петарды – кричат и отбивают ладони парни и девушки, полукругом стоящие вокруг стартовой площадки, по которой носится, перебегая от батареи к батарее, Валера Ткач.

Команда празднует победу в ресторане «Купеческое подворье», что на Нижне-Покровской.

Справа Софийский собор, прямо – река, несущая стекленеющие воды куда-то далеко на полночь, в Море Варяжское, туда, где застывают Солнце и слёзы Гелиад.

Ткачу есть, чем гордится: именно его ученики принесли полоцкой команде два золота и серебро; именно его инициативы вызвали интерес не только зрителей, но и телевизионщиков, и в новостной передаче БТ покажут именно его и его ребят; он и фейерверки жжёт, чтобы отослать видосики Инне, которая делала репортаж о празднике каратэ в Минске.

Инна хотела взять интервью, которое Саныч тут же слил, поручив закрыть вопрос Петру Савельичу; старик же тоже закапризничал и перекинул задачу на Валеру, и Валерий не растерялся.

Кто-то, может, на него косо посмотрит из-за этого, но на самом деле лучше и получится не могло – тем паче, что он столько сил положил на эти соревы, действительно организовав настоящий праздник каратэ.

И он же сам, не далее, как сегодня, талдычил и талдычил Главному – как до этого талдычил Савельичу! – что пиар необходим, что тему надо двигать, а те – оба! – возьми, да и откажись от интервью, и ведь нарочно отказались, в пику ему, Валере.

Что ж, и прекрасно: в конце концов, это его ученики сегодня показали, за кем будущее – три медали и аплодисменты публики для ребят, которые готовили бункай и показательные бои.

Главный может сколько угодно шевелить усами, Савельич может кряхтеть неодобрительно, а Валера будет двигаться дальше, набирать и воспитывать новых чемпионов.

Сейчас, когда Савельич, побыв с ними совсем немного и едва дождавшись салютов для приличия, уехал, Ткач испытал приятное чувство освобождения – не потому, что теперь, в отсутствие своего Сенсея, можно было тяпнуть спиртного – Ткач спиртного не употреблял, а потому, что ушёл надзор, ушла необходимость гулять с оглядкой; теперь они смогут расслабиться по-настоящему!

Проводив старого тренера, Валерий, возвращаясь к своим, встретился взглядом с Викой, снимавшей запуск фейерверков на камеру, и увидел, что его чувства ей понятны.

Вечер пошёл веселее, даже Влад, который какое-то время ещё дулся на своего Семпая за полученную после сорев выволочку (за дело, к слову сказать, полученную!), наконец, бросил дуться и даже лихо выдал на танцплощадке несколько элементов акробатического брейка, отчего все заревели и тоже бросились демонстрировать свою удаль, с разной степенью ловкости выкидывая всякие дурацкие штуки и хохоча.

- Знаешь, о чем жалею? – громко, стараясь перекрыть музыку, и даже перегнувшись через стол для этого, прокричал Ткач чуть не в ухо своему ученику. – Сейчас свалишь в Минск, и не я, получается, сделаю из тебя чемпиона!

Влад делает брови домиком, пожимает плечами, как бы говоря: - Что ж поделать?

Он видит проблему не в этом.

Заниматься он сможет и у Саныча. В Полоцк же будет приезжать каждые выходные. Но не из-за тренировок. Из-за Вики, которой ещё год учиться в универе. Из-за Вики, которая сейчас, сидя рядом с ним и небрежно на него облокачиваясь, потягивает холодный мартини – неизвестно, какой по счету! – и в упор смотрит на Ткача, отчего тому становится неловко.

Влад толкает её локтем, смотрит вопросительно, но она не реагирует. С застывшей пьяной усмешкой она смотрит на молодого тренера.

Потом подается вперёд и громко произносит: - Валера, а тебе не кажется, что Главный нашим победам сегодня не особенно был рад?

Не то, чтобы Ткачу так казалось – ему не казалось, что Саныч был не рад их победам – не недовольство он почувствовал в Председателе, а, скорее, неприятие того, что он, Ткач, делал и ещё предлагал сделать.

А он много чего предлагал. Обосновывая все свои предложения целями благими, целями общеполезными.

Главный же слушал, виновато улыбался, страдальчески морщился, где-то гнулся, но нигде не ломался.

- Чемпионат Европы? – А кого туда отправлять? Кроме Бессонова и Гагарина, пожалуй, что и некого.

- Семинар по кумите с Годерзи Капанадзе? – Тот же вопрос: для кого? Для того же Бессонова и Гагарина? Для тебя, Демулина и Шполянского? Большинство занимающихся сейчас ограничивают себя тремя тренировками в неделю, да и на те ходят нерегулярно. Куда им семинары от топового бойца, что полезного они смогут оттуда вынести? Ещё пришибёт кого ненароком…

- Объявить открытое первенство? Объявляйте, берите, делайте… Но план работы по Федерации на следующий год уже составлен.

И тд и тп.

Упёртый!.. А недовольство…

Ткач не мог не заметить болезненную гримасу на лице Саныча – ровно в тот момент, как Вика рубанула Дылину. Но тут – точно ничего личного, просто Главный вообще противник женских поединков, а уж когда ещё и последствия...

- Там ничего личного! – это он кричит в ответ на Викин вопрос. – То, что бои – не женское дело, Саныч говорит столько лет, сколько я его знаю! Лет двадцать уже!

Валера в этом вопросе не согласен с Санычем.

Как не согласен и с тем, что каратэ не нуждается в рекламе, в необходимости запуска которой Ткач в очередной раз пытался убедить Главного.

Что до исхода поединка Вики с Дылиной, то именно Ткач два месяца кряду натаскивал Вику на нокаут.

- Участниц вообще будет немного, и, кроме Дылиной, проблем тебе никто доставить не сможет. – Валера говорил это на тренировке, когда стоял перед ней в кирасе и с «лапами» на руках.

- Мне их вообще никто доставить не сможет! – отвечает тренеру вчерашний страусёнок.

Ещё не так давно нескладная и застенчивая молчунья, теперь Вика сильная, дерзкая девица, не сомневающаяся в себе ни на минуту.

Чудеса!

Она заберёт эти соревнования, в феврале сдаст на черный пояс, потом растерзает всех на «абсолютке», а ещё через год сдаст на Второй Дан.

- Ты мне не рассказывай, кто чего может, кто не может, ваката? – он осаживает её, и, хотя добивается положенного ответа «Ос!», замечает злой огонёк в глазах ученицы.

Строптивая.

- Как необъезженная кобылица! – разрешает он себе подумать, но тут же возвращает себя в формат наставничества. – Работаем с тобой хидза-гери. Джодан. Что Дылина делает, понятно: она полезет на рожон, будет сближаться, чтобы ты не могла реализовать преимущество в антропометрии, будет пытаться отсаживать ноги, имитировать атаку в голову и пробивать в корпус. По корпусу она сильно работает.

- Ой, как страшно!

Валера вздыхает, но сдерживается.

- Ты встречай её коленом в корпус: раз встречай, два встречай, чтобы опустила руки. И потом слева колено в голову, ваката?Ваката, я спрашиваю?

- Ос!

- Работаем!

Наглая. И держится так, словно ему одолжение оказывает, на тренировки приходя.

Влад при ней на посылках. Тягает за ней сумку, вздыхает. Встречает с универа…

- Больше таз вперёд подавай!

…Влад звонит, произносит «Блин-блин-блин!», если не дозванивается; произносит «Блин-блин-блин!», если звонит она. Старается ответить поскорее.

Он на самом деле хороший хлопец, и тоже, конечно, молодец. Бегает, качается – ни дня без тренировки…

- И – в голову! Ая!

…Лезет к Валере с вопросами: а что ему есть, а что ему пить, а как улучшить показатели, а как увеличить массу… Как какать, как писять… Не пропускает ни одного кросс-фитерского ролика на Ютубе, смотрит мотивашки, знает все новости, на всех подписан. Есть потенциал.

Валера помнит, каким Влад был увальнем, когда пришёл на первую треню. А после первой аттестации – в Жировичи тогда ездили – мамочки: не мог, отбитый, вылезти из машины, и это после всего-навсего одного минутного поединка. Чуть не плакал, собирался в травмпункт… Сейчас не то. Утром с Бессоновым дрался за золото, а вечером на танцполе сальто крутит.

Тоже очень поменялся.

А благодаря чему?..

Благодаря каратэ. И мне, конечно… Ну, и Савельичу… Что ж, для того и работаем. Осс!..

А Вика всё смотрит. Допила мартини, жуёт солёные оливки.

- А я думаю, что есть личное! – не унимается. – И я не про себя спрашивала. Про всех нас. Полоцк забрал три медали, Полоцк устроил то, что уже много лет никто не устраивал. Даже и не Полоцк – Савельич к этому руки тоже не приложил – мы устроили! Мы готовились, мы устроили, людям понравилось! Я с девчонками потом разговаривала, все в восторге, говорят, на их памяти такого не было. Тоже теперь хотят что-то подобное подготовить – и по хореографии, и по ката, и по работе с холодным оружием. Спасибо, говорят! А Биг Босс, полагаю, тебе и спасибо-то не сказал!

Влад пытается её остановить, Вика отмахивается от него, как от мухи.

Вика в упор рассматривает лицо тренера – простоватое, с ямкой на подбородке – сканирует лицо, пытаясь понять, пробили ли последние слова броню его всегдашнего спокойствия.

И – что ты будешь делать с этим глупым мужланьём? – не пробили! - Валера спокойно улыбается.

- Мы это не для спасибо делали. В первую очередь для себя и для каратэ. Сделали, и это главное. Победили, и это главное.

- Что толку, если мы по-прежнему в тени и ничего не решаем?

И сейчас не пробили. Улыбается, как дурак.

Думает, что я ему на секции помогаю из любви к киокушинкай каратэ-до. Это медвежупсель мой только на такое способен.

- Предлагаю выпить за ваш сегодняшний успех! – Валерий поднимает высокий бокал с безалкогольным коктейлем. Влад торопливо подливает мартини своей возлюбленной; себе наливает безалкогольного пива.

- За успех! – со значением говорит Вика. – За то, чтобы выйти из тени!

- Да что с тобой такое? – недовольно спрашивает Влад, обмениваясь взглядами с тренером, который снисходительно улыбается.

Дискотечный грохот смолк, теперь они могут говорить нормально.

Вокруг разгоряченное движение – ребята рассаживаются за столы, официанты снуют с горячим.

К ним подскакивает ещё один сегодняшний триумфатор – Юра, взявший золото в лёгком весе. Юра пунцовый, взъерошенный – похож на воробья: Юра заказал медленную композицию, он хочет пригласить Вику на танец.

Он вопросительно посматривает на Влада, но при этом преисполнен решимости. Что ему Влад? – его не останавливает даже то, что сам он будет ниже своей дамы.

- Можно тебя? – повторяет он свой вопрос, и вопрос в сокращенном виде приобретает какое-то фривольное звучание, о чем Юра, кажется, не догадывается.

- Можно! – Вика подает ему руку и грациозно поднимается из-за стола.

- Люблю решительных мужчин! – говорит она остающимся и удаляется со своим субтильным кавалером.

Влад и Валера смотрят друг на друга.

Влад пожимает плечами, шумно вздыхает, и губы его издают звук, подобный лошадиному всхрапыванию...

Валерий, улыбаясь, барабанит вилкой по столу…

Глава Четвертая.

Беседы о каратэ.

В городе Минске, у длинного кирпичного здания на улице Куйбышева – здания явно промышленного назначения, точнее, построенного когда-то для нужд городской промышленности, а нынче дававшего приют многочисленным арендаторам – стояли Демулен, Сергей и Шполянский.

Ждали Сенсея.

Накануне произошло неслыханное: Председатель позвонил Сергею и дал свое согласие на съемки видеоролика о каратэ киокушинкай и на свое участие в интервью для этого ролика.

Можно сказать, что звонку предшествовал разговор, произошедший между Сергеем и Председателем через некоторое время после соревнований.

А произошёл этот разговор потому, что Сергею случайно довелось услыхать, как перед соревнованиями Валера Ткач уговаривал двух руководителей начать хоть как-то продвигать их дисциплину в СМИ, начать работать над популяризацией каратэ, может быть, даже нанять маркетолога.

Впрочем, последнее предложение Ткач снял сразу, как только оно отзвучало, потому как такая туча набежала на лицо Председателя, что сразу стало понятно – быть грозе.

Но Валера был не из тех, кто быстро сдается. И не из тех, кто не способен менять тактику по ходу боя. Сняв предложение о маркетологе, он тут же предложил Сенсею дать интервью обаятельной телевизионной девушке, которую он, пользуясь связями, ангажировал, дабы осветить их мероприятие, и которая уже тут – вместе с ещё каким-то мужиком, скорее всего, оператором.

Второе предложение Валерия понравилось Председателю ещё меньше, чем первое, и он сказал, что не помнит, чтобы Ткач согласовывал с ним присутствие телевидения, тем паче, что к таким вещам, как вообще к любым серьёзным вопросам, нужно готовиться заранее, а сейчас он не знает, что делать с обаятельной Валериной теледевушкой и её оператором. Возможно, лучшее, что можно сделать – это просто их выгнать, чтобы отучить Валеру от подобных "перфомансов".

Так и сказал: "перфомансов"!.. Валере же надо надрать уши, потому что ставит всех в неловкое положение. Конечно, если Пётр Савельич согласиться…

- Эээ, нет, СанСаныч, я тоже не китайский болванчик! Тут, если дырки затыкать, то только самим Валерой!

Валерой дырку и заткнули, и Сергей был этому свидетель. И после соревнований взял на себя смелость сделать Сенсею предложение.

Случилось это в зале тяжёлой атлетики, где ученики СанСаныча встречались дважды в неделю на дополнительных тренировках.

Эти тренировки не были обязательными, проходили вне какого бы то ни было регламента, сопровождались ленивыми чаепитиями и разговорами обо всем на свете, отчего напоминали не столько тренировки, сколько собрание светского клуба.

Клуб был закрытый, в том смысле, что совсем зелёные новички сюда не допускались, а точнее, допускались по личному разрешению Сенсея. После соревнований Сергей получил такое личное разрешение.

Когда он, опоздав к началу занятий, вошел в зал, присутствующие, а присутствовало в зале человек семь, прервали дискуссию (о комедии Мольера «Мнимый больной») и посмотрели на него.

Демулен состроил строгое лицо и сказал, обращаясь к Сенсею: - АлексанСаныч, вы видите? Вы видите, до чего доводит ваш либерализм? Новичок получает допуск в элитную масонскую ложу и приходит, во-первых, не вовремя, а во-вторых, с пустыми руками! Вы понимаете, куда может прикатиться киокушин, если вот такое будет продолжаться?

- Надо назначить ему сто отжиманий! – нанизывая блины на гриф, гневно добавил Шполянский.

- Ос! – сказал Сергей, и снял с плеча сумку, показав, что готов выполнить команду старшего.

СанСаныч поднял было руку, чтобы остановить его, но ретивый новичок уже принял стойку в упоре лёжа и принялся быстро отжиматься, а два Семпая, встав над ним, принялись брюзжать и придираться.

- Не части, не части! Под счёт давай! Ич, Ни, Сан, Ши, Го, Рок…

- До конца руки разгибай, по полной амплитуде работай!

- Нормально валит, слушай. Может, имеет смысл его до чёрного пояса допустить? Экстерном?

- Он вовремя прийти не может, какой ему пояс? Его на второй год нужно оставить!

- Ах да, верно!

Когда Сергей, с трудом выполнив сто отжиманий, поднялся с пола, Демулен, положив ему руку на плечо, спросил:

- Почему японцы гениальный народ?

- Потому… потому что придумали киокушин!

- Во-первых, киокушин придумали не японцы. Придумал его Ояма, который был…

- Кореец!

- Именно. Кореец. Не поэтому. А японцы придумали полезное слово «Ос!», которое Ояма для киокушина тоже взял. Ты знаешь, в чем суть этого слова?

- Я читал, что оно означает…

- Суть этого слова в том, что это единственно возможный для ученика ответ! Что бы ни сказал старший, ты обязан ответить «Ос!» - Он похвалил тебя, ты ответил: «Ос!» - Он тебя обругал, ты ответил: «Ос!» - Он спросил: «Ваката»? – Ты ответил: «Ос!» - Он сказал: «Отжаться сто раз!» – Ты ответил: «Ос!» Он спросил: «Ты всё понял?» - Ты ответил «Ос»! Он сказал: «Я вижу, ты не хрена не понял!» - Ты ответил: «Ос!»… Ты не можешь сказать: «Не Ос!»… Вот бы и в жизни так! – говоришь жене…

- Алексей, остановитесь!..

- Ладно, не жене!

- Тем более уймись!

- Хорошо! Людям вокруг говоришь… Неважно, что; даешь поручение. А они такие: «Ос!» - и побежали выполнять. Без вопросов.

- Главное, чтобы тебе не пришлось говорить по жизни «Ос!»

- Обычно-то так и выходит! Мир так по-дурацки устроен!.. А как бы было хорошо!.. Может, сто приседаний ему ещё?..

Сенсей неторопливо приближается к Семпаям.

- Лёша, Юра! За то, что отдали младшему команду без согласования с присутствующим Сенсеем… по сто отжиманий каждому! Хотя нет, это вам на двоих.

- Оссс!!!

- Пойдем, Серёжа, чайку с брусникой выпьем. Через этих переступать не будем, а то не вырастут, давай обойдём… Я, ты знаешь, доволен твоим выступлением на соревнованиях…

Они удаляются.

Семпаи в упоре лёжа толкают кулаками планету.

- Сильный противник был. Правда, сначала у тебя был такой вид, словно ты не понимаешь: а что вообще делать, но потом пошёл процесс, и, видно, ты понял: - А работать-то можно!.. Так?..

********

…И вот, в ходе тренировки, когда в перерывах между подходами к штанге Демулен спросил у Сенсея, видел ли тот передачу об их турнире, прошедшую по ТВ, и Сенсей ответил отрицательно, а Демулен дал понять, что ну и слава Богу, Сергей, взял на себя смелость заговорить и рассказал о своем друге Артёме, который есть блогер-миллионник, у которого канал на Ютубе посещаемый, и с которым он берётся договориться о том, чтобы сделать действительно достойную передачу о каратэ – стоить это ничего не будет, потому что блогеру-миллионнику самому это будет по кайфу и интересно.

Блогеров тут же принялись хаять.

- Минуточку! – сказал Сергей и показал последний выпуск, который они с блогером-миллионником делали вместе.

Выпуск был посвящён зимней рыбалке, и Сенсей заинтересовался.

- Не, ну так бы каждый мог! – с обидой протянул Шполянский.

Сергей не понял реплики, но присутствующие поняли и посмеялись.

Дело было в том, что Председатель сам был завзятый рыбак, и на такой сюжет он не мог не клюнуть.

- Обратите внимание на количество просмотров. – сказал Сергей. – И на количество подписчиков. Это не «подкрученные», это всё «живые». И они знают, что у Артёма каждый выпуск огонь. И его видосами охотно делятся. Если в строку поиска на Ютубе внести запрос о зимней рыбалке, этот ролик будет в самом верху, хотя страница вообще не о том.

- Ну что, АлексанСаныч, делаем? Я приготовлю пул вопросов, с вами согласую, вставим перебивки с соревнований, архивные фото – здесь можно всё очень четко сделать. – кажется, Сергей думал, что дело уже в шляпе – в его глазах оно так и выглядело, ибо чего канителиться, работы понты! – но увидел насмешливые рожи Шполянского и Демулена и внутренне сбился.

- О-хо-хо, наприглашают вот по объявлениям. – сказал Демулен и встал, чтобы вернуться к своей штанге.

- Что только не придумают, лишь бы только не тренироваться. – поддержал его Шполянский и завис на турнике.

А Председатель молчал. Шевелились серебряные брови, топорщились усы. Кролики мускулов перекатывались под кожей.

- Ладно, Серёж. – сказал он, возвращая телефон. – Давай заниматься. Пойдем в паре поработаем над твоими ошибками. На тренировках было не особо видно, а в поединке вылезли. Надо откорректировать.

- Так, а видео будем делать? – не унимался Сергей.

- Там видно будет. Надо думать.

- А когда вы мне скажете?

- Серёж, я подумаю. Так, на ходу, что мне сказать?..

Прошёл месяц.

Товарищи Сергея потешались над ним, говорили, что он не знает, с кем имеет дело; говорили, что никакой передачи не будет, и ни на какое интервью Сенсей не пойдет.

Что решение было принято им ещё до того, как Сергей договорил, и было оно отрицательным.

А решение не было принято…

Решение принималось мучительно – и Председатель долго «мариновал» Сергея, не давая ему ни положительного, ни отрицательного ответа; на просьбы сориентировать по срокам пускался в туманные рассуждения о том, что спешка не всегда хороша, что не нужно бояться чего-то не сделать, что жизнь порой показывает, что то, что не было сделано, не стоило и делать, что должно прийти время и тд и тп.

Со стороны это выглядело, словно беседа Мастера Шифу с неразумной пандой, не понимающей, что такое Ци, а на самом деле было вот что – решение принималось мучительно.

Уговоры на Сенсея не действовали, подтолкнуть его к чему бы то ни было или навязать решение, с которым он не был согласен, было невозможно – вот чем объяснялись иронические ухмылки Шполянского и Демулена, которые в силу того, что знали Сенсея много лет, обо всем этом тоже знали, и шишек себе понабивали достаточно – в свое время, когда тоже фонтанировали идеями.

Даже когда СанСаныч посмотрел-таки передачу, состряпанную по следам зимних соревнований; передачу, в которой бодрый Ткач рассказывал о том, как Ояма руками отрубал рога быкам и о том, что опытный каратэка способен двумя ладонями остановить лезвие меча, а при необходимости и небольшую баллистическую ракету, плюс пробить кулаком Великую Китайскую стену, а также впрыгнуть в салон несущегося автомобиля через лобовое стекло, разбив это самое стекло смертоносным йоко-гери – даже тогда Сенсей ограничился тем, что, недослушав, переключил канал телевизора.

И когда ему позвонил Ткач – позвонил явно для того, чтобы поинтересоваться, получил ли он на почту ссылку на запись передачи – Александр Александрович не стал поднимать трубку: обижать Валеру правдой он не хотел, а врать не мог.

Он понимал, что отчасти и такая активность необходима, но то, о чем говорил Ткач по телевизору, не имело отношения к тому, чем они занимались.

Это было не каратэ.

Это было чем угодно – цирком, набором трюков, киноакробатикой, эстрадным шоу, но это не было каратэ.

Как было донести эту простую мысль до окружавших его ретивых балбесов, Сенсей не знал.

Зато знал, что, не взяв трубку, подставляет старого друга: Ткач, несомненно, будет теперь донимать Савельича. И придётся тому пыхтеть и отдуваться.

А Валера будет обижаться и считать, что старики просто не дают ему дорогу, зажимают молодёжь, из ревности душат здоровые инициативы, держатся за власть.

За какую власть, спрашивается?..

Сенсей заварил себе чаю, остановился перед кухонным окном.

Напротив, на покачивающейся ветке, сидел снегирь.

Председатель какое-то время стоял, задумавшись. Только шевелились торчащие торчком сердитые усы…

В тот день он так и не принял никакого решения.

Он принял его позже, когда до него дозвонился уже не Ткач, а Фёдор Мищенко, и тоже начал интересоваться его мнением о телевизионном выпуске и, не дождавшись ответа, сообщил, что его ребята к следующим соревнованиям тоже хотят подготовить и продемонстрировать номер: бой одного против троих.

- Мы уже и хореографию придумали! Ребята оттачивают! Не хочу пока всего говорить, но получится круто!

Сан Саныч вздохнул…

Что было сказать? С одной стороны, это неплохо.

В том смысле, что подростки Мищенко не по ночным клубам тусуются и не ошиваются по подворотням, а вот – готовят сложный номер. А с другой…

Председатель вздыхает.

«Один против троих»... И у кого тут ревность, спрашивается? Федя, Федя… Решил Ткача переплюнуть, вот и весь мотив… Павлины оба те ещё.

А у самих в залах висят на стенах правила каратэ, где буквы стилизованы под иероглифы, и гласят эти псевдоиероглифы: - Мы никогда не забудем истинную добродетель скромности.

Скромность с этими залами близко не валялась…

Он снова увидел снегиря.

- Повадился прилетать! – удивился Председатель. - Кажется, даже на той же ветке.

- Как поступим, дружочек? – спросил Председатель.

- Я в каратэ не сильно понимаю. – ответил снегирь. И спросил, чтобы поправить ситуацию: – У вас, может, сушёные ягоды есть? Очень бы хотелось.

- Сейчас чем-нибудь угощу, погоди…

- Сердечное вам спасибо!.. Я поспрашиваю у своих, может, они чего посоветуют.

- Что ж, поспрашивай…

…Председатель закрывает окно.

- Поспрашивай… Поспрашивай…

А чего спрашивать? Давно известно: не можешь остановить смуту, возглавь её…

Бесконечно объяснять в индивидуальных беседах, что для нас хорошо, а что плохо – ну очень как-то утомительно. Тем более, что цели, с которыми люди беседы затевают, часто бывают бесконечно далеки от поднимаемых в беседе тем.

А сняв передачу, можно ответить всем разом. И указать вектор движения... Умный поймет… Вот областным ученикам напрямую ты можешь доносить свое видение только на сборах – дважды в год, да и то дозированно, не для того собираемся… Может, и впрямь сделать это интервью с блогером?

Если там серьезный человек…

********

- Александр Александрович, вы скоро? – прокричал Сергей в трубку. Он по глупости забыл шапку, и уши жгло морозом. – Хорошо, мы ждём вас!

Демулен и Шполянский, чтобы согреться и размяться перед предстоящими съёмками, в которых их участие также предполагалось, затеяли шуточный спарринг. Глядя на них, Сергей завистливо дивился той небрежной и расслабленной лёгкости, с какой они выбрасывали удары ногами, финтя и закручивали смерчи «вертух».

Что «вертухи»? – они ещё умудрялись разговаривать при этом.

- Нужно присвоить Сергею звание почётного Казанского сироты. – говорил Демулен, пытаясь на шару ботинком сбить шапку с голову Шполянского.

- На жалость разводит? – уточнял Шполянский, изящно уходя от удара и, в свою очередь атакуя переднюю ногу собеседника.

- А ты посмотри на Сирожу! Хожусик себе такой, ушки красненькие, в глаза заглядываю! «Александр Александрович, вы скоро?» Как ему отказать? Ай, думает, дам я уже ему интервью, чтоб отстал!

Демулен перешёл на работу руками и принялся, словно из ковра пыль, выколачивать из Шполянского дыхание и внутренние органы – Юра же в какой-то момент перестал блокировать и зомбяком попёр на Демулена, наваливаясь на него и как бы говоря: - Давай, давай, набрасывай! – а когда Алексей делал паузу между сериями, Шполянский тут же вставлял свой удар, так что Демулин в конце концов сказал: - Всё, мужчина, отстаньте от меня, я на улице не знакомлюсь! – и отступил на шаг, но поскользнулся и сел в сугроб.

Шполянский бросился на помощь и, вытянув приятеля из снега, принялся отряхивать его с комической заботливостью.

- Что характерно! – продолжал развивать свою тему Демулен, отталкивая от себя Шполянского, который всё ещё не унимался и подпрыгивал. – Мы годами уламываем Сенсея хоть на что-нибудь – всей Федерацией – и хрен за воротник, а приходит Сирожка, такой хаёсий, такой интеллигентный, таскается за ним хвостом, и ноет, и ноет, и поди ты – уже передачу снимаем!

- Главное, чтобы был результат. Это же для общей пользы.

- Результат какой-то, может, и будет. Саныч мастер сказки сказывать, как начнет истории насыпать, так только записывай.

- Что, много у него историй?

- Мужчина!.. Таких как Александр Александрович, у нас в стране больше просто нет! Он киокушином больше тридцати пяти лет занимается, как сам думаешь, много у него историй?

- Личность!

- Личность!

- Не то, что мы.

- Именно.

********

Через полчаса после этого разговора друзья стояли у дверей студии, где, вопреки всему, записывалось интервью с Официальным Представителем Международного Дома Каратэ Киокушинкай в Республике Беларусь.

Студия располагалась на четвертом этаже здания в конце длинного-предлинного коридора: направляясь к ней, каратисты прошли мимо зала йоги с девушками на ковриках – и Демулен застрял около него; потом мимо класса танцев – от которого Лёшу тоже пришлось отдирать; потом мимо гримёрки, в которой юные прелестницы пудрили носики в ожидании начала фотосессии – они тоже не были обойдены вниманием Демулена; потом мимо залов фотоателье, чьи двери были закрыты – за ними шла работа; потом мимо пункта проката костюмов, оставившего Демулена равнодушным; потом мимо магазина картриджей, за которым, наконец, они увидели искомую студию, из стен которой популярный блогер бомбардировал Сеть порциями убойного вирусного контента…

- Вы говорили, что Саныч прирожденный рассказчик! – Сергей обернулся к Семпаям.

То, что он видел в студии, ему не нравилось. Не нравилось потому, что СанСаныча нельзя было узнать: Председатель мямлил в камеру, односложно отвечал и был совершенно не похож на того уверенного в себе богатыря, который не лез за словом в карман, умел искрометно шутить и без труда цитировал Мольера и Гёте.

- Замёрз. – поставил диагноз Демулен.

- «Замёрз» это перетрусил, что ли? Ты это хотел сказать? Что Александр Александрович мог смандражировать?

- Минуточку, минуточку! Я не говорил, что кто-то перетрусил. – Лёша тут же начал отпираться от неудобного обвинения. – Переволновался просто. Понимаешь, бывают разные виды мандража. Я тебе больше скажу: любая непривычная ситуация вызывает мандраж. Вот я!

- Да! – сказал Шполянский.

- Вот я недавно принимал участие в любительских соревнованиях «Русский жим», по штанге. И, казалось бы, чего переживать – это ведь не наши соревы, тут бить не будут, и штангу я дважды в неделю жму. А у меня мандраж.

- Просто ты боягуз. – сказал Шполянский.

- А вот за эти ваши слова, коллега, вы от меня больше ни слова не добьетесь. Потому что я застенчив и горд.

- Мы же все вопросы заранее согласовывали. Что пошло не так?

- Это всё из-за Демулина.

- Это всё из-за меня.

Сергей выглядел расстроенным. Он заглянул в студию.

За столом, правее от камеры вальяжно развалился блогер Артём, а слева, держа перед собой на столе намертво сцепленные руки, сидел напряженный Саныч.

- Александр Александрович, всем известно, что на популярность восточных единоборств в свое время колоссально повлияла киноиндустрия. – разглагольствовал, крутясь в кресле, Артём. -Позвольте вас спросить, как лично вы относитесь к жанровому кино?

- Понимаете, здесь есть две стороны. – после непонравившейся Сергею паузы выдавил из себя Саныч. – Конечно… благодаря кино огромное количество мальчишек в свое время… пришли в каратэ… Из кого-то даже получились чемпионы… Так, например, было с Лечи Курбановым… есть такой спортсмен; наверное, один из лучших в нашем спорте… Он начал заниматься благодаря фильмам с этим… как же его…Ван Дамм!.. Эээ… Но есть и отрицательный аспект… Знаете: человек может посмотреть какой-то фильм, прийти в секцию, начать заниматься… даже научится чему-то… а потом поверит в себя и… эээ… допустим, вступит на улице в драку с тремя противниками! – тут Саныч почему-то посмотрел не на собеседника, а в камеру, после чего продолжил, вдруг перестав запинаться. – И станет героем сводки о смелом парне, которому за храбрость вручили орден – с закруткой на спине. Так что к жанровому кино нужно подходить с осторожностью. Вообще, в настоящем каратэ иллюзиям места не должно быть. Потому что сколько бы вы не занимались, никто не даст вам никаких гарантий, что в экстремальной ситуации вы сможете повторить подвиги Брюса Ли. Даже если перед вами один противник, это уже повод максимально серьезно оценивать ситуацию, а если их двое или трое, лучшее, что вы можете сделать, какой бы у вас пояс ни был, это как можно быстрее покинуть место конфликта…

- Но ведь каратэ делает человека сильнее, разве нет? Причем, насколько это известно мне, делает сильнее не только физически, но и духовно! Как это вяжется с вашим советом? В чем цель занятий, если лучшее, что может сделать каратист в экстремальной ситуации – это ретироваться с поля боя?

- Понимаете, это всё очень сложные вопросы, на которые нет однозначных ответов. Конечно, каратэ делает человека сильнее, в том числе духовно. И понимая, что агрессивная компания, от конфликта с которой вы решили уклониться, пойдет искать себе другую жертву, самое правильное, что можно сделать, это не ограничиваться отступлением, а постараться разобраться с ситуацией, вернувшись с весомым аргументом в виде монтировки, или с другом, или с нарядом милиции – словом, повернув ситуацию в свою пользу, не с голыми руками. Я вас уверяю, это тоже будет поступком сильного человека. А каратэ делает сильным, да. Когда человек выходит бороться на соревнованиях или при сдаче на пояс, он совершает серьезное волевое усилие. Он перешагивает через свой страх, становится сильнее. У него меняется характер, без вопросов. Это, кстати, чувствуется окружающими, и это помогает решать вопросы без драки. Знаете, преступникам в разных тюрьмах как-то показывали людей на улицах, спрашивали, кого бы они выбрали себе в жертву: они все выбирали одних и тех же людей. И цель занятий каратэ именно в том, чтобы перейти в категорию тех, кого не выберут.

- А я думал, что каратисты, как горцы – всегда в поиске; в поиске битвы, в поиске достойных противников, которых они могли бы разбить в сражении!

- Я думаю, настоящий каратэка – это не тот, кто может кого-то разбить. Я думаю, это тот, о кого можно разбиться. Но лучший бой – это бой, который не состоялся.

********

- Когда Саныч загнул, что каратисты – это такие люди, которых избегают преступники, я сразу вспомнил историю с кроватью. – Демулен, угнездившись на пассажирском сидении в машине Сергея, находился в состоянии блаженной дрёмы. Или делал вид, что находился. Запись закончилась. Все вопросы были освещены, что до сомнительных моментов, то Артём успокоил Сергея, сказав, что он всё смонтирует в лучшем виде и пришлёт то, что получится, на утверждение.

- Парни ваши классно машутся. – добавил он про Шполянского и Димулина. – Мы из их выступления перебивок наделаем, наложим музон бодрый, красота будет.

Сергей как раз думал о том, что же в итоге у Артёма получится, когда слова Демулена вернули его в текущий момент времени.

- Преступники с кроватью? С какой кроватью?

- Да история, говорю, была. Ровно о том, кого выбирают преступники. Ошивался около Федерации один деятель, искал себе жертву. И выбрал кого бы ты думал? – Саныча! Представился, что от каких-то там его знакомых с рэгиона, рассказал, что в Минске попал в сложную ситуацию, попросил у Нашего тысячу долларов в долг. А в залог кровать типа оставлю – клиенту под заказ вёз, а того посадили: разборную кровать, с эффектами всякими для осанки, поясницы ну и такое всё. Которая типа полторы штуки стоит.

- А Сенсей?

- А что Сенсей? Сенсей у нас душа добрая, ему отказывать неловко. Дал денег. И кровать брать не хотел, но разрешил, чтоб постояла – уж очень этот хмырь его упрашивал взять на хранение, позже, мол, заберу, сейчас с ней неудобно. А через какое-то время звонит и спрашивает: - А когда вы, Александр Александрович, остаток денег за кровать отдадите?

- Что-о?! Я не понял!

- Вот вам и категории, вот тебе и каратэ! Хотя чего тебе объяснять: ты ж такой же прохвост – ходил, нудел, на жалость взял: наснимали какой-то фигни, как будто её в интернете мало…

Картина Пятая.

Здравствуй, Минск!

Влад забронировал маршрутку до Минска на двенадцать часов.

Сделал это ещё с вечера, после чего проделал по пять раз, время от времени сверяясь с видеошпаргалкой, ката Сушихо и Бассайдай – что было непросто ещё и по причине тесноты комнаты, так что Владу приходилось проявлять изобретательность. Приходилось, ибо знание этих комплексов было обязательным для претендентов на чёрный пояс – а то, что Вика погонит его на экзамен, он не сомневался.

Так что он делал сложные упражнения старательно и самоотреченно, а проделав, засел за просмотр боевых связок от Артура Ованнисяна.

- Блин-блин-блин! Вот эта классная. – не усидев, он вскочил и принялся отрабатывать связку, стараясь не задеть стол и не врезаться в шкаф.

Мать, заглянув в комнату, покачала головой.

- Совсем свихнулся со своей каратой дурацкой. – скорбно произнесла она, глядя на него с материнской болью и жалостью. – Ты вещи на завтра себе все собрал?

- Мам, всё в порядке.

- Знаю я, как у тебя всё бывает в порядке – потом будешь звонить и дурить голову, что, мам, пожалуйста, передай, мам, пожалуйста, найди! В твоем возрасте не об этом вот думать надо!

- Мам, ну в каком возрасте, чего ты?

- А того, что не на один день едешь!.. Сядь, подумай, всё ли приготовил. Накануне переезда он ногами машет – нашёл время! В твоем возрасте люди уже…

- Детей имеют! Ма, ну сколько можно? Надоело слушать!

- Сколько нужно, столько и можно. И будешь слушать, пока я тебе мать! Двадцать шесть лет скоро, а такое впечатление, будто тебе четырнадцать!

- Ой, мам!..

Она выходит, махнув рукой.

Прихрамывая.

Больное колено, никто ничего не может сделать – говорят, нужно менять сустав.

Влад некоторое время – блин-блин-блин! – стоит неподвижно, за его спиной поставленный на паузу оскаленный Ованнисян замахивается на партнёра, чтобы втащить ему, как следует.

Влад выключает комп, и, вздыхая, идёт собирать вещи.

Жалко мать. Это у неё синдром «опустевшего гнезда», должно быть: не представляет, как оно будет, когда он уедет, а он ведь уедет.

Понятно, что будет приезжать каждые выходные, но это ж не то…

Она для него не этого хотела. Не Минска, где бывший муж подогнал сыну перспективную работу и купил однокомнатную квартиру. Спасибо, конечно. Тоже не каждый так вот сделает. И поедет теперь вот, да только что там, в Минске, мёдом намазано? Работа у него и в Полоцке была. Платили, правда, мало. Зато девушка у него здесь, отец её не последний человек в городе, человеком года был и ректором был в университете, или, может, не ректором, но главным каким-то, квартира огромная в самом центре, и даже не одна вроде. И вот надо было ребёнка срывать! А им всем одно подавай – Минск да Минск, а что там хорошего, спрашивается? Теперь и Вику за собой потянет, а и то скорее, что новую себе там найдёт, и вообще тогда – поминай, как звали… Удружил папа, ничего не скажешь!

Деньги если готов был потратить на сына, лучше бы в Полоцке квартиру купил приличную, а не хрущ у чёрта на куличках… К себе поближе хочет, понятно…

О-хо-хо, что же это будет… Колено болит ужасно, и всю прямо качает – не иначе, магнитные бури, к перемене погоды идёт дело…

Подперев голову, она смотрит в окно, а чо туда смотреть? – туда смотреть, только на отражение свое пялиться, прости, Господи, не видно же ничегошеньки… Голова гудит, точно колокол. Давление надо бы померять…

- Ма, ну я из большего собрал всё. – сын стоит на пороге кухни, в проеме дверном, тычет кулаком в стену.

- Мыльно-рыльное положил?

- Да положил.

- Документы, деньги? Зарядку для телефона?

- Да всё нормально, ма. Я потом ещё раз прикину, чтобы точно не забыть ничего. Хочешь, я посуду помою?

- Ай!

- Да чего, мне не трудно… А потом фильм вместе посмотрим, какой скажешь…

Она смотрит, как он возится с посудой. Вставил наушник в ухо, приплясывает чего-то, губами шевелит, машет гривой.

Вот конём же вымахал, а мозгами дитё дитём… Но красивый… В папашу-подлеца пошёл… Фильм, говорит, посмотрим… А мне и на ум ничего не йдёт… «Москва слезам не верит» попрошу включить – хоть что-то нормальное увидит, не всё ему на громил своих глядеть…

…Когда мать утром заглядывает к сыну в комнату, чтобы разбудить, она видит, что он уже сидит на полу в шпагате, раскачиваясь на руках взад-вперед и шёпотом подпевая каким-то гундосам, что он самурай, а не гангстер, а на мониторе здоровенные лбы молотят друг друга кулаками по глупым мордасам почем зря.

Она вздыхает. Сумки собраны. Постель, и та заправлена.

- Иди завтракать, самурай…

********

Когда раздался звонок, Михаил Валентинович недовольно крякнул и нерешительно посмотрел в сторону прихожей, отделенной от него дверью и длинным коридором.

Нечего было и думать, что жена пойдет открывать. Он поправил очки и, охнув от прострелившей поясницу боли, опираясь руками на коленки, медленно поднялся со стула, разогнулся и постарался свести лопатки вместе, чтобы отпустило.

Он осторожно положил на полочку мольберта тонкую кисть, разгладил пальцами густые усы – в одну и в другую стороны! – и, ворча, как старый пёс, пошёл к входной двери.

Кого черти принесли, спрашивается? У Вики свой ключ, он сам никого не ждёт… Отвлекают от работы!

Если бы Влад, который стоял на площадке за дверью, увидел в эту минуту, как коренастая фигура седоусого человека шаркает через квартиру к дверям, он мог бы сказать, что фигура эта как две капли воды похожа на фигуру выдающегося артиста Сергея Никоненко. Хотя нет, вру – даже увидев в эту минуту Михаила Валентиновича, Влад не мог бы ничего такого сказать: он простительным образом понятия не имел, кто такой Сергей Никоненко. Вот почему таковое сравнение не приходило к нему в голову раньше, и теперь бы прийти не могло.

- А, Влад! Проходи, дружочек, проходи!

- Я к Вике!

- Понимаю, что не ко мне. Только Вики нет дома. Но ты проходи.

- Как «нет дома»?

- Так у неё по субботам с утра тренировки дополнительные. Я думал: вы вместе ходите.

- Мы ходили… Я просто уезжаю сегодня!

- Да не стой ты в дверях.

- Я ей говорил!

- Снимай свой помпон, куртку вешай. Проходи. Что это у тебя за баулы? Ставь! Придёт скоро. Чаю хочешь?

- Нет, я из дома – только пил.

- Проходи, не топчись. Пойдем, брат, поговорим.

- А она скоро будет?

- Так тебе видней должно быть. До которого часа у вас там эти дополнительные по субботам.

- По-разному бывает. Я ей просто сбрасывал информацию, что забронировал рейс…

- Не волнуйся и проходи. Раз сбрасывал, значит, скоро появится… Давай-давай!

Михаил Валентинович берёт из рук Влада красную куртку, кряхтя, вешает на вешалку и подталкивает его к своему кабинету.

- Давай, я тебя всё-таки чаем угощу, а то не по-людски как-то! Падай в кресло, в ногах правды нет!

- Да я…

- Не спорь со старшими. С тобой за компанию и я попью. Не спалось, понимаешь – встал в пять, чем заняться, спрашивается? Работал над картиной, и так увлёкся, понимаешь, что не позавтракал и чаю не пил. Хорошо, что ты пришёл. А потом в бильярд сразимся.

- Дядь Миш, вы же знаете, какой из меня бильярдист.

- Запомни, Владик, первое правило: никогда не отказывайся от возможности познать что-то новое или чему-то новому научиться.

- Запомню. А что, есть и второе?

- Есть и второе, и третье. Но об этом после чая.

Когда Михаил Валентинович возвращается, держа в руках черный жостовский поднос с чайником, печеньем, маслом и мёдом, он находит Влада, разглядывающим мольберт с незаконченной картиной.

- Классная картина, дядя Миш! Это крепость какая-то?

- В некотором роде крепость. Это наш храм святой Софии, Влад.

- Так погодите – он же не такой совсем!

- Это он сейчас не такой, Владик, а раньше он был именно такой. Чудо русского зодчества. Одна София была в Киеве, другая в Новгороде, а третья у нас, в Полоцке. Вот тут у меня, смотри, на переднем плане и зодчие будут, и горожане, и священники, и князь Всеслав.

- Ну ясно…

- Экий ты, право: «ясно» ему! Ничего тебе не ясно. Что за поколение у вас такое? – всё вам «ясно». Впрочем, что ж: люди!.. «Ленивы и нелюбопытны»… Давай, брат, чай пить! Садись, рассказывай: куда едешь, по какой надобности?

********

Оставим Влада и Михаила Валентиновича гонять чаи и сбежим на улицу. Сбежим и посмотрим, а где же, собственно, Вика, и чем она занята.

А Вика ничем уже не занята. Вика идёт по улице и помахивает рюкзачком. На щеках её играет румянец, обутые в унты ноги несут свою хозяйку легко и с изяществом – это при том, что она только что отпахала в зале полтора часа.

Не отзанималась, а именно отпахала – на носу аттестационный лагерь, экзамен, тест в двадцать боёв, и Ткач не хочет краснеть за неё перед Сенсеем.

Краснеть за неё? – Смешной. Вика помахивает рюкзачком – синим, с серебряной искоркой. Лукавая улыбка появляется на красивом лице. Но переживает – приятно.

Сегодня просто загонял.

- Ты себе и близко не представляешь, что такое двадцать минут непрерывного боя. – вещает он, и бесится оттого, что она перебивает его.

- Отчего не представляю? То же, что обычное кумите, только скучнее и дольше.

- Работаем так: сейчас включаю таймер на десять минут. Будешь работать по команде, ваката? Начинаешь свободно. Я говорю «двигайся», ты двигаешь вокруг мешка, имитируешь защиту; я говорю «взрыв», ты разряжаешь сильную серию. Говорю «бой с тенью», поворачиваешься от мешка, работаешь по воздуху. Говорю «держать», держишь мои удары. Закончим с этим, поработаем в «рыцаре»: я буду давить, ты – работать в режиме аттестации; нанося удары, но экономя силы, чтобы бензина хватило на всю дистанцию. Ваката? Ваката, я спрашиваю?

- Ну ос, ну!

- Без «ну», ваката?

- Ваката, ваката!

- Храмцова, прекращай нагличать! Будешь хамить, сниму с аттестации!

- А когда я хамила?

- Ты делай, что тебе говорят! И ухмылку убери с лица! Владику своему будешь так улыбаться! Встала в камаэте и ждёшь команды! Пока тебя с тренировки не попросили!..

И ведь не шутил. Прямо бешеный. Прямо глаза побелели. Вспомнив об этом, Вика даже приостанавливает свой шаг. Вздёрнув плечи, заливисто смеётся.

- Так, а вы чего встали и лясы точите? На сейкен и сорок отжиманий каждому! По очереди считаете друг другу! Первое и последнее замечание вам!

- Ос!

- Вика, готова?

- Ос!

- Ты имей в виду: дан-тест – это тебе не две минуты повальсировать с Дылиной, звёзды с неба посбивать. Когда бои за экватор перевалят, ни о каких ударах в верхний уровень ты сама думать не захочешь. Кстати, то, что она свеженькая к тебе зайдет под конец и попытается сквитаться, это как пить дать. И не она одна. Оппоненты за амбицию спросят по полной. Сильных вообще не жалеют, имей в виду. Так что акцент на перемещение, проваливание, защиту и удары по ногам. Хаджимэ!..

Загонял, гад. Ноги еле волокутся. Но ты же Царевна Снегурочка, как тебя называет Папс, ты не покажешь виду. Валера с нами реально убивается, хочет, чтобы показали уровень. Нет, Валера молодец. Молодец.

А медвежупсель что-то сдал. На треню не пришёл, и по поводу аттестации не мычит, не телится. Ткач спросил нынче – не знала, что ответить. Неловко даже.

Снегурочка плывёт по бульвару проспекта Скорины – отсаженные тренером ноги несут хозяйку легко, с изяществом. У хозяйки гордая голова, на голове белая шапочка. Белые варежки и шарф тоже белый. Синий, с морозной искрой рюкзачок. Глаза голубые, но такие студёные, что синицы, встретив студёный взгляд, замерзают на лету; замерзают, опадают наземь россыпью звонких сосулек.

Кибер-Снегурочка, сгенерированная Нейросетью.

********

- Привет, папс!

- Привет, привет… Спортсменка! Тут гость тебя заждался!

- Ой, медведик, привет! Ты почему на тренировке не был?

- Ты прикалываешься? Какие тренировки, у меня маршрутка через час!

- Так что, что маршрутка? Это, знаешь, не повод! Ткач о тебе спрашивает, а я не знаю, что сказать. Ты зачем из меня дуру делаешь?

- Блин-блин-блин, Вика! Я ему говорил, и тебе говорил, что сегодня уезжаю, что меня не будет!

- Да? А я не помню!

- Вика, как «не помню»? Я же говорил, что уезжаю, говорил, что приду к тебе утром!

- Не помню! Ты может, мельком сказал как-нибудь? Я думала, мы на тренировке встретимся.

- Да на какой тренировке?

- На такой тренировке! Которую перед лагерем пропускать не самое умное решение, особенно тебе!

- Опять!

- Не опять, а снова!

- Ладно, молодые люди, вы тут разбирайтесь, миритесь, а я пошёл работать!

Папс исчезает, зато тут же открывается одна из хрустальных дверей нашего надземелья и вплывает Королева-Мать в горностаевой хламиде.

Кажется, папс потому и сбежал, что почувствовал её приближение. Юрк! – в свой кабинет, и нет его.

Мать приближается; слышно, как шуршит по паркету скрытое хламидой тяжёлое драконье тело. Она останавливается рядом с новогодней ёлкой – сама размером почти с неё, сверкающая бриллиантами, как ёлка шарами – и смотрит на нас сверху вниз немигающим взглядом.

Медвежупсель выглядит так, словно сейчас от страха пустит струю на ногу.

- Доброе утро, молодые люди. Куда это вы собрались в такую рань?.. Вика! Ты позавтракала?

- Три часа назад, мамуля!

Смотрит.

Делаю скучающее лицо.

- Мне нужно выпить кофе. У меня что-то жуткие мигрени.

И более не обращая на нас внимания, она с шуршанием проползает мимо. Остается только надеяться, что Владик не заметил чешуйчатый хвост под королевской мантией.

Стоит ни жив, ни мёртв, и губу оттопырил. Теребит в руках шапку с помпоном.

Забираю шапку. Беру за руку.

- Пойдем-ка ко мне.

- Зачем?

- Затем! Думал, я тебя в Минск вот так отпущу? Голодным? Чтобы ты с ходу на кого-нибудь там набросился?

- Блин-блин-блин, ну ты что? Маршрутка же в двенадцать, не успеем!

- Что ты, как мешок с кефиром? Не будь тряпкой!

********

Маршрутка отъезжает от автовокзала. Высокая девушка в белой шапочке машет ей белой варежкой…

- Доедешь-маякнешь. Понял?

- Понял!

И сопит, и лезет с поцелуями. Не нацеловался ещё.

- Я в следующую пятницу вечером приеду. Или в субботу утром! И сразу к тебе!

- В субботу утром на тренировку. Потом ко мне!

- Хорошо. Потом к тебе.

Сколько же придется сил приложить, чтобы из него толк получился?

Влад откидывается на спинку сиденья, вставляет в уши наушники.

Четыре часа ехать. До свиданья, Полоцк!

А через четыре часа он скажет: «Здравствуй, Минск!» и откроет новую страницу своей жизни.

Перед тем, как включить музыку, он набирает сообщение «Люблю тебя, моё солнышко», и в ответ приходит смайлик…

Картина Шестая.

Философия и штанга.

Зал тяжёлой атлетики – с его благодушной атмосферой, неспешными беседами, брусничными и имбирными чаями – влюбил в себя Влада.

Получив разрешение Сенсея на посещения «качалки», Влад чувствовал себя как Д'Артаньян, которому вручили мушкетёрский плащ.

В отличие от Сергея, он не опоздал на первое занятие, а пришёл сильно раньше, так что ему даже пришлось ждать, умостившись на скамеечке рядом с непреклонным вахтёром, который твёрдо сказал, что ключ от зала даст только Главному.

Влад был так преисполнен чувств, и так преданно ел Сенсея глазами, что тот даже отвлекся от разговора с Демулиным, чтобы сказать, что, мол, Влад, не теряйся – работай свободно, в своем режиме.

Влад понял это напутствие своеобразно и, желая произвести впечатление сразу на всех, набросился на железо с одержимостью, с головой выдававшую в нем спортивную незрелость.

Он хватался за всё подряд, ставил себе на всех снарядах большие веса, так что мгновенно стал предметом шуток для Демулена и Шполянского, которые, узрев перед собой свежую дичь, даже забыли про Тёму Беляева, нещадно стебавшемуся ими за сверхстарательность до появления Влада.

При этом Семпаи , в свою очередь, вызвали у Влада презрительное удивление, потому как даже на жиме работали со смешными семидесятью килограммами и подолгу точили лясы между подходами. Он же чуть не сходу поставил себе сотку, которую пожал на раз, после чего преисполнился чувства собственного превосходства, отразившегося в том числе в его позе – с развёрнутыми плечами и разведёнными локтями, которым словно бы мешали могучие широчайшие мышцы.

Даже шутливый совет от Палыча, сказавшего, что, Владик, сдуйся, мол, не изменил его тестостеронового настроя, и он в первый день так накачался, что, придя после тренировки домой, не нашёл в себе сил нормально поесть, завершив день перед телевизором, таращась в него, как лунатик, вливая в себя минералку и до четырех утра безуспешно пытаясь понудить взбудораженный организм ко сну.

Не то, чтобы он до этого не бывал в качалке или не знал, как выглядит штанга, но молодой задор и желание поддержать честь полоцкого каратэ, на которую, к слову, никто не покушался, сыграли с ним плохую шутку, вынудив его в дальнейшем к большей осмотрительности.

Влад быстро схватывал: ему понадобилось немного времени, чтобы уяснить линию поведения, которая помогла бы ему естественным образом влиться в ритм существования минской тусовки – для начала он сбросил обороты и начал внимательнее присматриваться к товарищам.

Оказалось, что едва не любой из них мог легко дать ему, Владу, фору, что в жиме, что в становой, что в приседаниях – но никто не ставил это своей целью; ребята разгоняли себя медленно, работая без напряга, подолгу отдыхая и выводя себя на пик формы к тем срокам, которые были важны в общем тренировочном процессе.

Демулен, начинавший работать в жиме чуть не с пустого грифа по окончании цикла выжимал с груди сто сорок килограммов, практически два своих веса; а Сенсей для работы в приседе вешал на штангу такое количество блинов, что стальной гриф выгибался коромыслом – и страшно было подсчитывать, какую тяжесть он взваливает на свои плечи.

И всё-таки, как Влад себя не сдерживал, ему хотелось больше и быстрее, и он приставал к товарищам, надоедая им просьбами советов, глотая на Ютубе один обучающий ролик за другим – с тем, чтобы сделать его предметом обсуждения, а себя сделать сильнее и быстрее приблизиться к чёрному поясу, на погоню за которым его подталкивали Вика и собственное самолюбие.

Вика, кстати, сдала дан-тест во время февральского лагеря, в котором Влад хоть и поучаствовал, но сам на экзамен не заявлялся – в силу личной неподготовленности, явившейся следствием неустроенности минского быта, вечных поездок в Полоцк на выходные, в силу загрузки на новой работе, где тоже нужно было как-то закрепиться, как-то показать себя убедительно – он и так проявлял чудеса изворотливости, чтобы не пропускать тренировки, на серьезную же подготовку времени элементарно не хватало.

Вика нашла его причины убедительными, и всё же он чувствовал себя неловко: надо же, собственная девушка обошла его в гонке за заветным куро-оби.

На экзамене Влад – блин-блин-блин! – ужасно переживал за неё, и потом в качалке ревниво прислушивался к тому, как товарищи обсуждали прошедшую аттестацию.

Он едва напудрил руки гимнастическим тальком, чтобы, привесив к поясу гирю, взобраться на перекладину, как уловил чутким ухом, что на длинной скамье у зеркала началось обсуждение прошедшего лагеря – это заставило его отцепить гирю и поспешно приблизиться.

Речь держал Демулен. Он не видел приближающегося к нему Влада, потому что смотрел вниз, на гриф штанги, которым прокатывал костлявые голени.

- А я тебе ещё раз говорю, что бои были ни о чем! Макаров сдает на Второй Дан, и на десятом бое у него уже губы синие, и чуть на ногах стоит. Спрашивается, как ты готовился, и какой тебе Второй Дан?

- А ты видел чувака с косичкой, который на первый кю сдавал? Вот кому на десятом бое нужно было скорую вызывать – он вообще был зелёный!

- А, волосатик?.. Так он зелёный был с самого начала! Он таким в зал пришёл.

- Он по жизни такой.

- Единственные, кто зажгли, это девчонки! Особенно эта – всё забываю её фамилию – волейболистка! Которая такая вся гла… Ай!

Шполянский втыкает ему ногу в рёбра, и Демулен, распрямившись и узрев Влада, быстро выводит беседу из опасного пике: - Гламурная такая, гламурная, на стиле! Чего ты тыркаешь в меня лытками своими?

- Это тебе… за чувака с косичкой.

- И зачем тыркать в меня за чувака с косичкой?

- Потому что он мой.

-Нет, а если он никакой, с косичкой твой! Вот девчонка выложилась, это да. Как же её? Владик, ты же с ней занимался? Как бишь зовут твою знакомую? На Дан сдавала.

- Вика!

- Вика, точно! Вот у неё бои были жёсткие.

- Девчонки всегда, как дикие кошки!

- Да, но и навтыкали ей нормально.

- Кому-кому?

- «Кому-кому»? Мероприятия пропускать не надо, не придется спрашивать. «Кому»!

- Ихь бин болел.

- Чемпионке зимней.

- Высокая такая. Гибкая. Верхний уровень работала хорошо.

- А, ну, помню. Гибкая, да... Как это… как молодая Ахматова.

- Ахматова, Ахматова… Я, может, знаю… Она у кого занимается?

- М-да, Влад… Даже не знаю, что тебе ответить… Раньше занималась у Гумилева…

СанСаныч медленно приближается к группе говорунов.

В старом зале с вытертыми дощатыми полами, облупившимися стенами, корявыми гирями и блинами от штанг, которые выглядят так, как будто их грызли, он смотрится вполне органично в своем старом – дырка на дырке – зеленом тренировочном костюме и майке, что вот только не расползается от ветхости.

- Что вы тут обсуждаете такое секретное? – он останавливается, широко расставив босые ноги, вальяжный, словно грузчик в портовом доке.

- Аттестацию, АлексанСаныч!

СанСаныч кладет на шею Демулена коричневую большую руку, отчего тот ёжится и жалобно мяучит, и спрашивает: - Про аттестацию… Ты зачем, такой-сякой, лишил нас перспективного ученика?

И Демулен, комично гримасничая, начинает оправдываться и говорить «Не, а чо? А я чо? А чо он?», чем провоцирует вопросы у тех, кто в лагере не участвовал.

- Пришёл человек заниматься… взрослый, положительный. Купил кимоно. Серьёзный мужчина. Бизнесмен. Я ему на оранжевый пояс разрешил сдавать. А Лёша взял и отбил ему… всю охоту. Хочет нам развалить организацию.

- Это вы про кого, про Владимира, что ли?

- Человек старался... Много чего умел…

Сенсей говорит вроде как серьёзно, но именно эта насупленная серьёзность даёт понять – Главный настроен игриво, дурашливо.

- Триндеть он много умел. У него первый бой был с мальчишкой из мищенковских. Тому лет пятнадцать, а этот здоровый лоб его избил, а потом ещё говорит: - Ничего, заживет. Это потому, что вас тут неправильно учат. Так геданы не бьют. Я, говорит, тебе, как таец, это говорю.

- Таец? Какой он таец?

- Никакой он таец.

- Он не таец, он китаец.

- И тогда ты его побил?

- АлексанСаныч, я его не бил.

- А мне сказали, что бил.

- Я его просто погладил. По ноге. Любя.

- Ага, любя! - Шполянский заваливается на маты и хватается за ногу. – «Врача! Позовите врача! Я же не умру?»

- И теперь он больше не ходит на тренировки.

- Ничего, заживет.

- Оно заживет, а человек… не придёт.

Заложив руки в карманы, СанСаныч медленно отходит, глядя на Лёшу через плечо – так, чтобы того совесть заела.

Качает головой, делает по залу торжественный круг.

- Вот уеду тоже от вас, и будете знать…

- Куда это вы уедете?

- А вот так! – СанСаныч идёт по кругу, раскачиваясь, как медведь, выставив вперёд усы с бровями. – Продам квартиру, куплю дом на колёсах и всё – буду каждый день переезжать… И не найдёте меня. Будете потом звать по лесам, а я не услышу…

Он останавливается и говорит – как бы самому себе:

- А то, что это такое? Я набираю людей, хочу, чтобы организация развивалась, а они их – ногами! Уйду и развивайте её сами, как хотите. Хотите, рекламу делайте, хотите, мультики… И всё.

Делает ещё круг.

- А хотите, деньги начинайте зарабатывать. Сейчас все хотят денег. Даже платные бои появились – киокушин профи. Тоже можете. Я вам даже идею логотипа могу подарить: круг канку и рука, разбивающая «дипломат» с долларами. Вот так…

Он показывает, как нужно разбивать «дипломат», и делает ещё круг.

- А я, АлексанСаныч, - подхватывает Демулен – и тоже с шутовской серьёзностью. – Сделал бы вообще всё наоборот. Я бы вообще запретил поединки.

- Потому что боягуз! – вставляет Шполянский.

- Не боягуз, а просто умный. – и Демулен, на чьем счету несколько чемпионских титулов, чьи удары никто не держит, и у которого весь дом заставлен кубками, начинает развивать мысль, показавшуюся ему интересной. – Вот смотри, на кумите выходят двое, так?

- Ну?

- Оба готовятся, так?

- Ну?

- При этом один – который тоже готовился, тренировался, потел, понимаешь, во всем себе отказывал, не смотрел телевизор (потому что ходил на тренировки постоянно!) – обязательно выхватит люлей! И вот это что такое? – Это же хуже русской рулетки! Умные люди при таких шансах не играют! До смешного доходит: потому что можно же выхватить, даже если ты объективно сильнее! И лично я вот в таком вот не участвую!

- Нет, ну что-о это за паз-зор?

- Тут, кажется, личная боль какая-то!

- Это какой-то па-азор!

- И не уговаривайте, нет, нет, и ещё раз нет!

- Ты что, отказываешься?

- Я отказываюсь категорически, и путь это внесут в протокол! Это насилие, и за это надо судить – потому что это бандитизм со взломом!

Сенсей останавливается рядом со спорщиками. Глубокомысленно поднимает палец.

- Лёша правильно говорит!

И уходит.

Влад чувствует, что сбит с толку – он ещё не привык к юмору своего нового окружения, он родом из тусовки, где к занятиям относятся по-другому, где каратэ – сакральное понятие. Над ним не шутят.

Влад прежде вообще не видал каратистов, которые шутили бы над каратэ: он активный пользователь сетей, он смотрит контент на каналах других организаций – где дерзания, атомная энергия и убежденность.

Он обеспокоенно обводит взглядом собеседников, сколько их есть: Демулена, Шполянского, Сергея (который в чести у Саныча, хотя что он тут вообще делает с синим своим поясом?); Дмитрия Островского, которого ещё не знает толком, но чья реплика про Ахматову, в которой он почувствовал какую-то непонятую им издёвку, ему не понравилась; смотрит на посмеивающегося Рудольфа Палыча и двух подростков, которых Палыч тягает сюда, видя в них перспективу – и, кажется, ни в ком не находит обеспокоенности фривольностью разговора.

Не зная, что ему сделать, Влад предлагает Сергею поработать в паре – в режиме «руки, и ноги – по ногам» – и тот не отказывается.

Когда они возвращаются, их друзья-каратэки уже дуют на чай, разливаемый Дмитрием из термоса по пластмассовым стаканам.

- Мёд и имбирь, угощайтесь. – Островский протягивает Сергею и Владу стаканы, и Владу чудится, что и эти слова Островского скрывают какой-то подвох. Но чай ароматный и вкусный. Горячий только.

Он тоже дует на чай и слушает байку от СанСаныча. Все его слушают, причем внимательнее всех – Сергей, желающий после неоднозначного интервью все ж таки убедиться в том, что Сенсей прирожденный рассказчик.

- Я почему про это заговорил? Вы просто вспоминали летний лагерь, а у нас же, когда мы летние лагеря проводим, перед началом работы всегда озвучиваются – особенно с учетом, что много приезжает подростков – требования по технике безопасности на воде. Водоём рядом, жара – понятно, что всем, особенно после тренировки, захочется искупаться в озере. А летом же тьма народу тонет. О чем МЧС постоянно напоминает. Причем, ребят, я говорю: тонут не те, что не умеют плавать, тонут как раз те, кто плавает хорошо. И вот у меня были два случая на воде, они меня заставили к этому вопросу начать относиться очень серьёзно. Один на море, а другой у нас на Браславах. Причем первый случай такой, едва ли не комический, а второй уже посерьёзней. На море там так было: прихожу я на пляж, разделся, ветерок, блин, такой прохладный – я складываю одежду, разминаюсь такой, – СанСаныч показывает, как он, выкатывая бочкообразную грудь, не торопясь, разводит мускулистыми клешнями, отдавая себе отчет в полном своем физическом великолепии и геркулесовской стати. – И тут подбегает девчушка… Дяденька, дяденька!

- Девчушка? – Демуленова губа отвисает – плотоядно и безобразно, глаза его увлажняются.

- Мужчина! Заткнитесь! – Шполянский обжигает его гневным взглядом, и Лёша, понурясь, принимается вздыхать.

- Дяденька, дяденька!.. А у них – смотрю! – мяч унесло. И он скачет по волнам, разноцветный такой, большой. В общем-то недалеко. С ними какая-то то ли воспитательница, то ли родственница. Взрослых вокруг почти никого. Малявка – вот такая, во! – бегает вдоль прибоя, кричит: - «Мясик, мясик!» И все смотрят такие на меня. Ёлки-палки, что делать? Ну я такой! – плечи расправил! – Саныч показывает, как он расправил плечи. – Подхожу такой… как чемпион... Какие проблемы, дети? – Сейчас дяденька принесёт ваш мячик. И в воду бултых! – Выныриваю… А он уже как-то и далеко.

На этом моменте Саныч скраивает такую озадаченную неожиданным затруднением гримасу, что Сергей начинает счастливо кудахтать над кружкой.

- Я за ним, а он от меня! Я! – Саныч показывает, как он приподнимает над волной мощные плечи и переходит на кролль. – Поднажал такой! Он от меня!.. И быстро так! А я ж не могу повернуть обратно. Плыву, блин, на пределе возможностей в открытое море!

Слушатели покатываются, представляя, как взъерошенный Саныч, выпучив глаза, отдувается и фыркает, пытаясь нагнать скачущий по поверхности моря и словно издевающийся над ним мяч.

- Я вообще плаваю хорошо! Но уже просто боюсь оглядываться, а этот – движением губ Саныч изображает свое отношение к строптивому мячу. – катится себе! – в сторону Турции. Я уже думаю, хоть бы какие спасатели нас заметили, или хоть пограничники – за буйки мы давно заплыли! – подъехали бы на катере да помогли, что ли! Никого! И вот я его настигаю!.. Смотрю на него снизу!.. А он, ребят! Он огромный, как дом! – и Сенсей показывает, каким ему, погруженному в воду, представляется снизу лежащий на поверхности мяч. – И ладно, если бы на нём были рожки какие – знаете, есть такие на больших шарах! – так ничего! А я же надеялся его использовать как плавсредство на обратном пути, но какое!.. И берег, гляжу, ну так далеко, что вот легче уже, кажется, махнуть на всё рукой и спокойно взять и потонуть!

- А девчушка? – восклицает возмущенный Демулен, и ноздри его с губами снова начинают трепетать, как пелёнки на ветру. – А мячик?

- Ребята! Вам не передать, как я плыл обратно! Ещё и мяч надо было держать, чтоб его не унесло – так я зубами держал его за этот… клапан на нем был такой для накачивания.

- Как хоботок?

- Мужчина!.. Успокойтесь!

- Доплыли?

- Нет... Не хватило сил…

- Как?

- Так.

- Спокойно, Владик: погиб дублёр, звезда не пострадала.

- Когда я вынес им этот шар, думал, меня качать будут. А у самого только одна мысль: если его сейчас снова унесёт, я его уже не достану! И я такой, сохраняя достоинство…

- Бежали!

- Фактически да, убежал. Покинул поле боя.

- А второй случай?

- А второй случай у нас был. Я тогда первый раз видел, как люди тонут. Это, ребят, очень тихий процесс – на расстоянии руки от вас будет тонуть человек, а вы не поймете.

- Да-а, я читал! - С детьми такое часто бывает: и родители рядом, и не замечают.

- Сергей, не перебивай Сенсея.

- Это правда. У меня же вот так и было: передо мной мужчина забежал в воду, поплыл. И лихо так забежал, всё. Ну, я тоже поплыл, а вода холодная такая была; не, думаю, долго не буду, разворачиваюсь, беру к берегу, гляжу: передо мной его голова. И – такая – оп! – и исчезла. Потом – оп! – появилась! Оп! – снова нету! Опять появилась, и всё на одном месте… Мало ли, думаю, может, он йог, дыхание тренирует. Я его оплываю сбоку, он такой как раз – бульк, уходит! Потом выныривает и мне – причем, грустно так: - Помогите! – и снова: шасть под воду!

- Ах, ах, хих, хи-хи-хих!

- Лёша, я тебе отвечаю, так и было. – Сенсей показывает, как, по-гусиному вытягивая шею, над водой появляется скорбная голова с налипшими на глаза сосульками мокрых волос, буднично так говорит: «Помогите!» и уходит вертикально вниз. – Я, честно, не понял. Останавливаюсь. Он выныривает. Я у него спрашиваю: «Вы серьёзно?», и он так очень спокойно: «Да!», и снова исчезает.

- Ах-хах, ах-хахах!

- Что ты смеешься, я тебе серьёзно говорю. До берега, в общем, не сильно далеко, но глубина подходящая, а тут видно такое более мелкое место, и он, когда погружается, отталкивается ногами, делает такую свечку, а потом снова идёт вниз! Я подплываю, подхватываю его под мышку и волоку к берегу, причем, я говорю, там не сказать, чтобы далеко, и людей много. И вот так: там все заняты своими делами, а тут человек тонет…

- Вполне мирная обстановка, короче! Будничная.

- Да, Юра, да! Я его волоку, значит, и тут, ребят – бац! – он меня хватает! Причем так крепко, что мы сразу вместе с нами начинаем тонуть прямо в виду берега, до которого – рукой подать! И я не могу от него отцепиться!

- Их надо сзади! И за волосы!

- Я себя считаю вообще ну очень подготовленным человеком, но тут – это полный капец! Я уже реально начинаю от него отбиваться, причем уже и воды нахлебался, и попрощался с белым светом, и тут – оп! – и достал до дна!.. Я на берег вышел ну просто никакой, как будто марафон бежал, вот такой вот, - и Сенсей показывает, каким он появляется на берегу – с дикими глазами и чуть не высунутым языком. – А этот тоже такой сзади плетётся со своими спасибами и извините. А я злой на него, не передать как. Говорю: «Мужик, пошёл ты, знаешь, подальше!» - и вот с тех пор я сам к воде отношусь серьёзно, и всем всегда говорю: на воде максимальная осторожность. Особенно если кто выпил, и кому начинает казаться, что море по колено… Мы, конечно, все вышли из воды, но на сегодняшний день это – враждебная среда. Вот так... Лёша, Юра, пойдем, поможете после приседа штангу на стойку поставить, подхватите.

Сенсей уводит Демулена и Шполянского, оставив компанию на Палыча, который начинает рассказывать про то, какие случаи на воде были у него.

Влад смотрит на Сенсея; как он подсаживается под гриф, на котором висит килограммов двести, как начинает медленно опускаться, держа на плечах эту чудовищную тяжесть, и как медленно, двигаясь ровно и плавно, будто домкрат, поднимается.

Штанга лязгает о стойки. СанСаныч снимает с шеи полотенце и вытирает лоб.

- А за что СанСаныча не любят? – вдруг спрашивает Сергей.

- Кто его не любит? – мгновенно реагирует Рудольф Палыч и даже оглядывает присутствующих, словно готовый тут же спросить с любого за предполагаемую нелюбовь.

- Как-то многие. – смущаясь, говорит Сергей. – Я на один паблик подписался, так там и про Сенсея, и про нашу организацию такое пишут.

- И что пишут?

- Пишут, что мы чемпионат провели и написали, что это чемпионат страны, а это вроде как неправда, потому что они не участвовали, и это чемпионат нашей организации.

- Кто им мешал участвовать?

- Я так понимаю, у них свои какие-то мероприятия. Пишут, что будут куда-то там жаловаться, что мы необъективно информацию подаем.

- Так это птенцы гнезда Волосевича воду мутят. Нашёл, что читать.

- Да, какая-то такая фамилия была. Они ещё писали, что их этот Волосевич, ну что он типа крутой, и нашему Сенсею типа маваши джодан как-то прописал, ну пишут вот такое…

- Серёга, ты меньше ерунду всякую читай, ты у меня спроси, я тебе и про Волосевича, и про маваши расскажу лучше любого чумички из интернета. Потому что было так: был разминочный спарринг на раскидаться – полагаю, объяснять отличие от реального боя не надо? – когда этот деятель маваху свою киданул, которой до гроба гордиться теперь будет. Только он забыл рассказать, как Саныч ему за это ноги поотсаживал, что он чуть не на х… чуть не на руках из зала выползал. «Прописал» он!..

- Я просто случайно увидел. Так и не знал, кто это такой.

- Ученик наш бывший. Раскольник.

- Что это вы тут так живо обсуждаете? – Саныч садится на тренажёр, подмигивает Палычу.

- Вот Серёжа тут вычитал – Волосевич про нас рассказывает.

- И что он рассказывает? Про маваши опять?

- А что ему ещё рассказывать?

СанСаныч смеется, крутит головой.

- Ребята, про маваши… это правда. У нас контактный спорт, мы обмениваемся ударами. На последней тренировке, например, Лёша мне хороший маэ-гери пробил, ну, такой – качественный.

- И когда я от вас сбегу, я всем-всем-всем буду про это рассказывать лет десять!

- А я Лёше левый чудан пробил в ответ. Лёша, я ведь хорошо пробил?

- А вот такого я что-то ничего не помню! И об этом рассказывать не буду!

- Когда он сбежит и всем будет рассказывать про маэ-гери, я буду рассказывать про чудан.

- Ос! Я понял, Александр Александрович!

- Он там ещё обеспокоен, что мы свой турнир чемпионатом страны назвали! А должны были, про него помня, назвать чемпионатом организации.

- Мы, в общем-то, не совсем сказать, чтобы были какой-то прямо отдельной организацией. Мы официальное представительство Международного Дома Каратэ Киокушинкай… Хотя это, на самом деле, всё такая ерунда. Я как-то и не задумывался о формулировках. В принципе, можем указать, что это был турнир организации.

- Там ещё писали, что они планируют организовать семинар с Дедиком!

- Правильно говорить: с Додиком!

- Лёша, вот это было некрасиво сейчас!

- Нет, ну а что?

- Серёж, я не читатель, и не писатель. Что планируют какие-то посторонние для меня люди, мне не особенно интересно. По уму, для проведения семинара Сенсею из соседней страны нужно связываться с официальным представительством в нашей стране, то есть с нами, и этот момент согласовывать.

- Понял-понял? Заступник, понимаешь.

- Но, опять-таки, в рамках частной инициативы любой человек может прилететь куда ему угодно и провести любое мероприятие, если кому-то это нужно. Нам зачем вникать в это, следить там за кем-то?

- Хочется просто быть в курсе событий. Столько сейчас интересных мероприятий. Дедик организует туры сейчас: приглашает желающих в Индию – тренироваться в летнем лагере.

- Серёжа, ты от меня что хочешь услышать? Если хочется увидеть Индию, это хорошо. Интересная культура, без вопросов. Если хочется в отпуск, сменить обстановку, хочется каких-то приключений, опять же не вопрос. Но я лично не очень понимаю, зачем, для того, чтобы тренироваться, лететь на край света. Тренируйся ты хоть каждый день. Когда Лёша нацеливался на золото в «абсолютке», он вставал пораньше и тренировался самостоятельно – ежедневно. И потом ещё со всеми в зале по вечерам.

- Нет, ну вы со мной тогда тоже дополнительно занимались.

- Да, Лёш! – Сейчас не об этом! Сейчас о том, что такое каратэ. Каратэ многообразно. И оно же не просто так называется: каратэ-до. Каждый сам в итоге выбирает: чего он хочет, зачем приходит на тренировки, чем занимается. «До» - это что? Это путь, правильно? Если он твой, нет вопросов – ты можешь делать на нем то, что считаешь нужным. Но сейчас просто, ребят, такое время, когда каратэ, как бы это поточнее выразится… превращается из пути в средство. В бизнес. И ты уже не идешь по нему, тебя на нем пользуют. Это вот можно на примере детских секций рассмотреть. Рудольф Палыч, объясни молодёжи, как это работает.

- А чего объяснять, я это сотни раз видел! Приводят салапетов в четыре года заниматься; которым объективно ещё рано – это даже не их желание. Это родители хотят из него чего-то там выстругать, потому что из самих ничего путного не получилось в свое время. И начинается: а вашему чаду надо поучаствовать в том, а надо еще в том, да съездить туда, а потом сюда, а участие стоит столько, а у нас принято, чтобы ходили только в нашей форме, чтобы в нашей символике, вот тут у нас и сумки, тут у нас и бейсболки, тут байки, тут шорты, и пошло-поехало. Главное же – это на уши присесть, подгрузить информацией, и всё нормально будет, бабла поднимешь, но это, конечно, такое…

Влад завороженно слушает. И в его полудетском мозгу СанСаныч в своем ветхом костюме, равно как и Палыч со смешной шапочкой на макушке, превращаются в суровых духов тэнгу, хранителей боевых традиций старины, в непреклонных монахов-ямабуси, над которыми не властны веяния иллюзорного современного мира с его соблазнами, переменчивыми настроениями и сбивающими с толку скоростями.

Картина Седьмая.

Каратист из леса.

Заканчивалась зима.

Под столетними соснами, засыпавшими мартовские сугробы бурыми иглами, стояли человек и собака…

Нет, не так! – стоял человек, а собака – огромная, серой волчьей масти, с белой манишкой на атлетической груди – шарилась по поляне, подминая под себя маленькие ёлочки.

Первые подснежники трепетали приближения чёрного носа и мотыляющегося под ним горячего розового языка, но страх был мимолётен – ужасный зверь исчезал, никому не причинив вреда.

Зверь был подобен Немейскому Льву, а человек – Гераклу.

Сосновые иглы навевали думы о бронзовых перьях птиц бога Арэса, которыми они… Но стоп-стоп-стоп! – не будем уводить в сторону читателя, который покупал книжку о каратэ!

Итак, попробуйте представить себе происходящее в виде клипа, в виде кадров из фильма о собственно загадочном восточном единоборстве: вот вы, допустим, подснежник…

Ну, не спрашивайте, почему! – вы подснежник! – и камера снимает вас крупным планом, а потом из расфокусированного мира, откуда-то с плана заднего приближается огненное дыхание, раздаётся хруст валежника и спускается к вашей белоснежной головке пористый чёрный носяра, закрывающий собой небо, и от жаркого дыхания чудовища вас мотыляет туда-сюда, а потом пёс поднимает голову – и вот уже она маленькая где-то высоко на фоне вверх уходящих, сужающихся стволов, а рядом с вами огромная светло-серая лапа, упирающая в мшистый ковер, выступивший на проталине из-под крупнозернистого, похожего на кристаллы соли, снега.

И в такой же снег упираются потёртые на носках чёрные тактические ботинки, и на ботинках этих шнурки, душащие эти самые ботинки аж тройной петлей, и от петель и ботинок – параллельно соснам – тянутся к облакам широченные штаны цвета хаки, сплошь в карманцах того же цвета, и уж совсем высоко и не в фокусе камуфляжная штормовка, а что над нею – ну это только гадать остается, что там, над нею; вероятнее всего, там решительная какая-то голова медитирующего каратэки.

И вот решительность хозяина невидимой головы гигантского каратэки приводит в движение его гигантское тело – и улетает из кадра по непостижимой траектории один из тактических ботинков, а под вторым хрупает снег, вгоняемый в мёрзлую землю круговым движением как бы гигантского бура.

Камера отступает назад и поднимается, так что теперь мы можем видеть лесного каратиста нормально, с фронта, так сказать, и можем убедиться, что есть-таки у него голова, а ещё есть руки в чёрных перчатках, которые выполняют какие-то вертолётные движения, когда и вся его фигура делает что-то вертолётное, закручивающееся, завинчивающееся – отрабатывает чувак уширо-маваши по воздуху.

«Вертухи», короче, крутит.

Делает он это – не сказать, чтобы виртуозно! – посреди небольшой поляны, и снег вокруг него – до него разбитый колёсами квадроциклов – теперь окончательно истоптан и превращён Бог знает во что, в мокрую муку, нет, в белую хлюпающую чачу.

Сосны же, его окружающие, окружают его не одни, тут ещё и ели участвуют в этом безобразии (тоже огромные, старые); ну и снега в лесу, несмотря на мартовскую сырость воздуха, снега – что под елями, что под соснами, ещё предостаточно – зима пока прочно удерживает эти рубежи.

Человек в чёрных перчатках, прискучив «вертухами», начинает выполнять странные, загадочные движения, смысл которых тёмен для постороннего – и вот он выполняет эти тёмные движения, двигаясь по-крабьи, боком.

Он выполняет их медленно и вдумчиво, кажется, что выполняет их с нарочитой медлительностью, и, если бы вы не были посторонним, если бы были из его компании, если бы тоже были каратэкой, вы тут же и опознали бы в его движениях комплексное упражнение, то есть ката, носящее красивое название, которое человека постороннего могло бы привести к мыслям о красавицах в расписных кимоно, двигающихся по улицам Киото под зонтиками, в странной обуви, похожей на скамеечки…

Ката называется Тэкки Соно Сан, и красавицы с зонтиками до него никакого касательства не имеют. Это ведь шифр, это не хаханьки, и не постороннему человеку это красивое название должно говорить о том, что где-то на улицах какого-нибудь загадочного Киото или Эдо, причем скорее всего, не на главных улицах, а где-то в закоулках идёт бой, и не просто бой, а бой у стены, а может, не у стены, может быть, в лодке, пришвартованной к лестнице под мостиком на каком-нибудь узком канале.

А то обстоятельство, что вы посторонний, не помешало бы вам угадать по лицу хозяина чёрных перчаток (при условии, что вы обладаете некоторой проницательностью!), что движения, им совершаемые, ему самому, кажется, нравятся – потому что нечто вроде удовлетворения появляется на его лице. Вы бы ещё больше утвердились в этом мнении после того, как узрели бы, что одинокий обитатель леса, примостив в развилке дерева смартфон, повторяет выполненный комплекс снова – с очевидной целью запечатлеть процесс на камеру.

Он запечатлевает его на камеру, после чего просматривает отснятое сам, а потом показывает собаке. У собаки никаких замечаний не возникает.

- Когда делаешь медленно, всё получается практически идеально. Добавить в редакторе скорости, и можно будет выкладывать как учебное видео. – говорит человек.

Пёс из вежливости соглашается.

- Ну что? – говорит человек. – Теперь самое твое любимое: бег по пересеченной местности, охота на оленя!

Серый пёс даёт понять, что ему нравится идея хозяина: он дважды отрывает от снега передние лапы и опускает их одновременно, как бы делая истоптанной поляне прямой массаж сердца.

Хозяин между тем делает шумный выдох, как бы собираясь с духом – от поляны вверх на крутой холм идёт лесная дорога, и отрезок довольно длинный, пожалуй, никак не меньше двухсот метров.

- Сейчас засеку время. – говорит хозяин то ли собаке, то ли смартфону. – Готов? Погнали!

И срывается с места, и бежит, отчаянный, вверх по дороге.

Четвероногий спутник бросается за ним.

Подъём, сначала более пологий, становится крутым – человек вонзает ноги в скользкий снег, будто ледорубы, работает руками, раздуваются ноздри, а лёгкие, словно меха в кузне – и при этом ему всё время приходится быть начеку: огромная псина, бегущая вместе с ним, постоянно пытается наискось перерезать его бег, мешает – человек маневрирует, хрипит, но не прерывает бега и не пытается отогнать пса.

Удары ледорубов все чаще, шаг всё короче – градус подъёма ближе к вершине увеличился, с губ бегуна срывается конская пена, потому что скорость падает на глазах, несмотря на рёв турбин и зашкаливающие обороты двигателя, и, наконец, он всползает на самый верх холма, за которым – спуск в лощину, а там – а там снова подъём на другую сторону, достигнув которой, нужно развернуться и бежать назад, к точке, с которой он начал. И собака по-прежнему путается под ногами.

Собака прибегает первой, человек с дикими глазами вылетает на поляну и смотрит на секундомер.

- На три секунды быстрее, чем в прошлый раз! – выкрикивает он прерывающимся голосом. – Тяжело, блин, капец!

Он ходит короткими кругами, растопырив руки, как культурист, и дышит шумно и неряшливо.

- Так! Ногарэ ичи! – командует он самому себе, останавливаясь рядом с подснежником, наблюдающим тренировочный процесс.

Камера смещается на пса, берёт крупный план – вот глаза, вот розовый язык. И звуковым фоном – шумное сопение камуфлированного каратэки, энергично забирающего в себя воздух и энергично выталкивающего его из лёгких.

Ели и сосны качаются от его могучего дыхания, сухие иглы сыплются на снег. Словно бронзовые перья сказочных птиц…

********

Читатель может попробовать угадать, кто этот загадочный воин, практикующий боевое искусство в дремучем лесу, среди гор и сосен, словно сам Сосай Масутацу Ояма, который вот так и придумал киокушин – в лесу, где триста лет прожил отшельником, питаясь шишками и дикими быками. Ходил он в рубище, подпоясанный простой верёвицей, за которую затыкал длинную чёрную бороду, напоминая внешним видом тех самых духов тэнгу, о которых грезила романтичная душа Влада.

К слову сказать, это не Влад.

Не ломайте голову: это новый герой по имени Дмитрий Островский – вы видели его мельком в зале тяжёлой атлетики, где он именно Влада довольно зло подъелдыкнул, когда тот обнаружил свою культурную девственность, попытавшись вспомнить, у кого тренируется Ахматова.

Это высокий мужчина с лицом настолько серьёзным, что кажется, будто он решает контрольную – навсегда между бровями врезана в лоб сердитая ижица.

По нему прямо-таки невооруженным глазом видно, что этот заниматься глупостями не будет. Все люди чувствуют это, и многие робеют серьёзного Дмитрия. Влад его точно робеет.

Но суровый облик лесного отшельника не всегда гармонирует с его поведением. Если неторопливо выполняемые движения ката очень даже подходят к его академической внешности, то бег взапуски с собакой ну совершенно ему не к лицу – бег с собакой как раз Владу – молодому, дерзкому –подошёл бы куда больше.

Вообразите: Влад, изрыгая зеленое пламя из ноздрей, несется в гору, а на горе, под вековой елью, сидят в позе полного лотоса нахмуренный Дмитрий с Ижицей, потребляют чай из термоса и читают нараспев стихи Анны Ахматовой. На худой конец, репродукции Рериха разглядывают.

Это было бы куда правильнее. Но что есть, то есть.

Сейчас Дмитрий идёт по узкой лесной тропинке к своему дому. Собака трусит то впереди, то сзади, то носится кругами.

Дом Дмитрия стоит на краю деревни, ровно у кромки леса.

Небольшая речка, скорее даже не речка, а ручей, огибает его участок с трёх сторон, что на три четверти устраивает хозяина.

Он хотел бы превратить свой участок в остров, но экскаваторщики, которым Дмитрий пытался продать идею выкопать ковшами дополнительное русло, могущее подобно рву отделить его от остальной деревни, все сплошь оказывались жалкими трусами и, боясь Бог знает каких санкций, отказывали деревенскому бирюку.

Однако жизнь в заключении представлялась Дмитрию стоящей любых усилий, так что он нашёл выход, нагромоздив по незащищенной границе участка валунов, засадив погранзону непролазным колючим кустарником, возведя глухой забор высотой сверх положенного и упрятав себя под замок.

********

Дома лесной отшельник стягивает с себя чёрные тактические ботинки, стягивает камуфляжную штормовку, стягивает широкие штаны цвета хаки и, оставшись в великолепных клетчатых трусах, идёт к холодильнику, извлекает из чёрных недр (холодильник чёрный!) бутылку тёмного портера, наливает себе пенную пинту и падает в кресло-качалку.

Остывая разгоряченным телом, лесной житель медленно покачивается в кресле в сгущающихся сумерках. Свет выключен. В чёрном зеркале телевизора слабо отражается белая фигура в кресле.

Он усмехается чему-то.

Не далее, как вчера, после тренировки за ним увязался Влад, с которым ему выпало стоять в паре.

Молодой человек поначалу горячился. Словно пытаясь доказать что-то, пробивал сильно.

Не меняя флегматичного выражения лица, Дмитрий зарядил ему в ответ, после чего сказал: - Давай немного сбавим обороты. Не возражаешь?

Нет, он не возражал, и работа наладилась. Влад же вдруг воспылал к нему: любопытством и симпатией.

- Вы ведь в сторону Притыцкого потом едете? – спросил он Дмитрия.

- Говорить «вы» человеку, в которого только что стучал, как в грушу – это мило.

- А вы… Ты… Я хотел спросить…

- Что ты, как девочка, мнешься? Подбросить, что ли?

- Да, мне сегодня к отцу надо заехать, я вот и подумал…

- Без проблем. Только сначала в магаз заедем.

- Вы, кстати, похожи на него!

- На кого?

- На батю моего!

- Господи Иисусе…

В магазине Влад, увидев в корзине Дмитрия тёмные бутылки портера, с испугом воззрился на него.

- Вы… ты что, пьёшь после тренировки?

- А что тебя смущает?

- Нет, ничего, просто…

- Ты знаешь слова Хитоми Танака по этому поводу?

- Нет!.. А кто это?

- Владик, ты невозможен. Ладно, ты не знал, кто такая Ахматова: допустим, литература – это не твое, но не говори, что ты не знаешь, кто така… кто такой Хитоми Танака. Скажи ещё, что тебе незнакомо имя Цубаси Амами.

- Нет!

- Бедный ребёнок… Ладно… Просвещать, так просвещать: это авторитетнейшие фигуры в дисциплине Лингам-Йони-До. Если хочешь знать, Ояма решился на присвоения себе десятого дана только после их официального одобрения. Он сам с ними практиковался годами. Стыдно не знать таких вещей, молодой человек.

- Блин-блин-блин! Я сейчас запишу себе… Как, ты говоришь? Хитоми… Мами?

- Хитоми Танака и Цубаси Амами. Загугли. Или нет – лучше спроси завтра Демулена. Сенсея не беспокой, а Лёшу Демулина спроси. Он по Лингам-Йони-До очень фанател в свое время. И ты у них много чего почерпнёшь.

- Так, понял! А это… А что, что они говорили про пиво?

- В частности, они говорили, что излишняя серьёзность убивает дух каратэ и рекомендовали после тренировки пропускать по бокальчику. После каждой тренировки, Влад!

Дмитрий Островский смеётся в темноте, и смех его напоминает скрипучий смех чёрного ворона, чьё резное изображение украшает собой флюгер над мрачным домом.

Картина Восьмая.

Жизнь после тренировок.

Влада распирало от желания поговорить.

После переезда в Минск его почему-то почти всё время распирало.

Люди вокруг него уже были в курсе этого немаловажного обстоятельства, отчего либо уклонялись от разговоров, либо не вовлекались в них, что Влада категорически не устраивало.

Владу хотелось, чтобы окружающие были как-то серьёзнее.

Тем паче хотелось ему и казалось, что он может на это рассчитывать;

хотелось очень, чтобы одноклубники более ответственно относились к тому, что связывало их с ним;

к тому, что было их общим делом;

чтобы они относились к каратэ так же трепетно, как он к нему относился.

А читатель знает, что к каратэ Влад относился трепетно и ревниво.

Ревниво настолько, что его коробило оттого, что Сенсей словно бы и не придает никакого значения его прилежанию и не проявляет никакого интереса к его идеям относительно того, как надлежит тренироваться настоящему каратэке, никак не участвует в формировании его чемпионской личности, более того – как будто и не хочет в этом формировании участвовать.

С трепетом и надеждой похвалы, словно драгоценные подношения любимому сюзерену, нёс Влад Сенсею свои истории о том, как он накануне утром встал, да и пробежал десять километров, а потом, когда прибежал, так ещё пожал (в зале тяжелой атлетики) сто пудов железных.

Сенсей отмахивался – отмахивался с какой-то оскорбительной ленью даже, с вялостью – так отмахиваются от надоедливой мухи – отмахивался и говорил: - Влад, лучше бы ты поспал лишний часик!

Влад рассказывал о новых техниках тренировок, к-е наблюдал на ютуб-каналах российских и зарубежных топов, о том, что нам тоже так надо, что он уже кое-что и сам опробовал, а Саныч только морщился, словно от зубной боли, и говорил: - Влад, сейчас столько развелось всяких видео, и всяких упражнений, что нет смысла гнаться за ними за всеми.

- Они там тренируются не так, как мы! – тема эта глубоко волновала молодого каратиста, и, взволнованный, он метался промеж соратников, пытаясь найти свободные уши и душу родственную. Искал и не находил.

А между тем его уже «звали в другие клубы». И даже, якобы, на тренерскую звали. Активное сетевое общение оборачивалось неожиданными плодами.

О чем он и рассказал Дмитрию, который, хоть и не был склонен к тому, чтобы отнестись к его озабоченности с сочувствием, но во всяком случае, слушал Влада и не перебивал.

И он был гораздо старше, много-много старше – так что Влада по-прежнему подмывало перейти с ним на «вы», на которое он периодически и сбивался – Дмитрий был старше, он не перебивал, он должен был всё понять правильно. И он реально был похож на его отца.

- Вы реально похожи на моего отца! Он даже улыбается вот как вы – одной стороной рта. И тоже левой!

- Варианта только два: или у него повреждён лицевой нерв, или, что вероятнее, он по детству фанател от Алена Делона и фильма «Чёрный тюльпан»!

- Опять разыгрываете?

- Ни в малейшей степени. Спроси у него.

Влад спросил. Правда, помня о том, как Дмитрий подставил его, выдав за мастеров каратэ двух японских порноактрис и отправив его к Демулену за справками, зашёл издалека.

- Батя, а тебе имя Ален Делон говорит что-нибудь?

- Денег не дам!

- Пап, ну при чем тут?

- Ты разве не за этим звонишь?

- Нет, что ты! Просто я услышал краем уха, ребята обсуждали, я подумал: ты точно будешь знать…

- Скажи пожалуйста, какие у вас продвинутые ребята! И что тебя интересует?

- Вот, думал выяснить. Совета спросить. Может, чего посмотрю…

- То ли ты подлизываешься так хитро, то ли исправляешься… «Искателей приключений» посмотри. Ты…

- А «Чёрный тюльпан»?

- Мне в детстве нравился. Так что, может, и подойдет.

- Пап!

- Ты когда шуруповёрт мне вернешь?

- Блин-блин-блин! Он нужен мне ещё!

- Мне он тоже нужен. Когда я тебя научу, что обязательства свои надо выполнять в точности?

- Па, ну не начинай!

- Тебе с ним работы было на один час.

- Не было времени.

- Зачем брал?

- Чего ты прессуешь-то меня?

- Хоть что-то от меня бы взял. А то подобрал все мамкины гены.

- Ой, всё!..

Разговор с отцом (который всегда улыбался только левой стороной рта; точно так же, как великолепный француз, получивший сабельный удар в лицо; и точно так же, как Дмитрий) не заставил Влада посмотреть фильм и докопаться до секретов мимики двух представителей старшего поколения, зато он заставил его взять с собой на тренировку шуруповёрт и заставил снова обратиться к Дмитрию с просьбой подкинуть по дороге.

Когда Островский завёл автомобиль, включившаяся магнитола выбросила на экран светящееся название «Читаем Евангелие вместе», и салон наполнился заунывным голосом попика, желавшего донести водителю и пассажиру благую весть от Луки.

Дмитрий протянул руку и выключил запись.

- А чего это… у тебя?

- Что?

- Молитвы какие-то.

- Изучаю идеологического противника. Смекаешь?

- Понятно. – сказал Влад, хотя ничего не понял.

Он почувствовал себя неловко, и, чтобы справиться с этим, принялся рассуждать на тему, которая в последнее время занимала всё большее место в его голове.

- Они там тренируются не так, как мы! – повторил он слова, произнесенные минуту назад. – У них постоянно какие-то сборы, они делятся опытом, турниры постоянно. И себя пиарят, поэтому к ним люди идут! А у нас даже «подушки» старые! Никому ничего не надо!

Дмитрий молча щёлкнул поворотником.

Влад продолжал возбужденно: - Они нацелены на медали, призы на международках берут постоянно, не то, что мы! Я такие «связки» на канале у Чиркова видел – мы таких не отрабатываем!

- Н-да. – легко согласился Островский, притормаживая на «зебре» и показывая пешеходам, чтоб проходили.

- Я голени и кулаки каждый день набиваю! – воодушевляясь от согласия собеседника, входил в раж Влад. – И Николаешвили у себя на канале говорил, что нужно каждый день набивку делать! У нас так разве? Мы ж любители какие-то!

- Любители. – спокойно сказал Дмитрий. – Мы не профессиональные спортсмены. Хобби.

- Ну да! – немного сбившись, согласился Влад. Но тут же снова ударился в патетику. – Я не понимаю Сенсея! Можно же тоже что-то организовать дополнительно! Проявить активность!

- Сегодня тренировка активная была. Мокрые выползли, как мыши.

- Это сегодня! А когда мы стоим, повторяем, как правильно сжимать кулачок – это что? И подушки старые! А у наших конкурентов, между прочим, новый зал! И людей больше, чем у нас! Почему не заказать новый инвентарь, форму новую? Чтобы уважали!

- Я лично Саныча очень уважаю.

- Нет, я тоже… Я тоже его очень уважаю, но вы же понимаете!..

- Кто «мы»? Я и моя тень?

- Ты!.. Ты, то есть… понимаешь, чтобы другие уважали! Мне вот говорят: «Чего ты там сидишь, иди к нам»!

- А ты что?

- А я не знаю! Потому что я Саныча очень же уважаю тоже – с одной стороны, а с другой – надо же и о себе подумать! Что мне делать!..

- Гляди сам… Не уступает зима, ты только посмотри.

Машина мягко поднялась на залитый золотом мост и покатила по белому, мягкому, а с неба всё падало и падало пушисто.

- Смотря чего ты хочешь. К чему стремишься. Я к другому тренеру точно не пойду. Меня, правда, никто никуда и не зовет. Но я в любом случае буду учиться у Саныча.

- А чему учиться? Мы же ничего нового не учим – чему учиться? – всё одно и то же!

- Я ж говорю: смотря что тебе нужно. Мне вот каратэ как таковое – как спорт (где медали, победы, большие турниры) – собственно, вообще не нужно.

- А чего ты ходишь тогда?

- Ты же слышал, как Саныч говорил: каратэ многообразно. Понятно, что задумывалось оно как оружие. Но оружие, понимаешь, должно быть долговечным. Что мне толку искать каких-то «продвинутых» тренеров, которые крутят «вертухи» круче балетных премьеров? Ещё лет десять, и я при всем желании не смогу выполнить ничего подобного; уже и теперь чувствую: связочки не те, хрящики не те. Лучше у Саныча простые вещи дотачивать – которые и в шестьдесят можно будет использовать. Ты – другое дело... Если есть прицел на спорт больших достижений… О, стоят, архангелы!.. Доброго здоровьичка!.. Смотри, не остановили!.. Это потому, что ты рядом!..

- И какой смысл так тренироваться, если ничему не научишься и будешь слабее других?

- Спорт, в конечном счете, бессмыслица. Одни травмы, вред здоровью. А сильнее-слабее… Всегда будет кто-то сильнее. А мы что? Мы занимаемся. Всяко становимся в чем-то лучше. Может, это не особенно быстро происходит.

- Да уж какая быстрота! Я с одним чуваком общался – он когда-то у Саныча тренил, потом ушел. Надоела эта волынка! Так у него Второй Дан уже!

- Как и было сказано: каму што трэба. Кому – Второй Дан. Кому – что-то другое.

- Вы это о чем?

- Мы это о том, что немножко важнее умения сбивать ногами самолёты. Ты Кастанеду читал?

- Нет.

- А чего накуксился?

- Думаю, кто это? Мексиканская порнозвезда?

- Теперь всегда начеку? Молодец. Это писатель. Хороший. У него есть понятие «человек знания». Маг, в общем. Шаман. Саныч – человек знания. У Кастанеды шаман мог танцевать и «знать», курить дурман и «знать», Саныч практикует каратэ и «знает». И как человек знания, он «знает», что всё это каратэ, в сущности, пустяки.

- Что ещё за чертовщина?

- Не чертовщина.

Влад заёрзал в кресле, посмотрел подозрительно: не разыгрывает ли его опять старший товарищ, не вышучивает ли высокие идеалы? Но ни профиль человека за рулем, ни неторопливые движения рук на руле не давали поводов для подобных мыслей – Дмитрий явно был настроен благодушно, и производил впечатление человека именно благодушного, благонамеренного.

- Или возьмем Толстого.

- Кого?

- Толстого. Я тебя не спрашиваю, читал ли ты «Анну Каренину». Там был такой персонаж: помещик Лёвин. Чудовищной силы человек. И вот он как-то решил поучаствовать в сенокосе. И что ты думаешь?

- Что?

- А то, что этот Лёвин – а он одной рукой выжимал шесть пудов! – там буквально помирал. Валился с ног, когда пытался угнаться за мужичками. А мужички – безо всякого напряжения – махали косами целый день. Потому что важны навыки, а не сила. Мозги надо прокачивать, братишка. Каратэ – это же как шахматы.

Влад не был удовлетворен его словами. Беседа неудобнейшим образом сворачивала в дебри, что отзывалось в душе молодого каратэки комариным тонким беспокойством.

- Я вообще-то не на шахматы записывался. И пришел не к шахматисту, а к тренеру.

- А ты слышал, как Саныч о тренерах говорил? «Тренер – это всегда преступник». Вот так.

- Это ещё как понимать?

- У нас, Саныч говорит, тренировочный процесс – он един для всех, а люди все разные. И у всех разный запас прочности. Кому-то нормально и даже легко, а кому-то – нет.

- И что?

- А то, что потом смотришь: ну да, вот мы воспитали чемпиона. Вот он – наш чемпион! А тот как? – а тот инвалид. А тот? – а тот полу-инвалид. А этот? – а этот будущий инвалид. И тебя даже вспомнил, говорит: парни, вы слушайте, слушайте, слушайте себя. Читайте профессора Силуанова. Лучше недотренироваться, чем перетренироваться... Не надо, как Тёма, не надо, как Влад!

- Ага, лучше недотренироваться и огрести потом!

- Не нарывайся и не огребёшь. Сенсей напоминал недавно: «не забывай никогда истинную добродетель скромности». Вот ММА-индустрия, например, качества скромности лишена начисто. Там всё заточено под раздувание человеческого эго. Скандалы, ажиотаж, платные трансляции – на год, на два. Потом чемпиону отбивают тыкву, и его списывают. Царем горы становится другой. На следующие пару лет.

- Это контактный спорт!

- Опять же: мы сегодня работали в контакт.

- Слушай, я же не говорю, что мы плохо работаем! Или что меня не устраивает, как Саныч трени ведёт!

- Нет? Ну… хорошо.

- Нет, чего ты смеешься?.. Просто… Он бы хоть поинтересовался, хоть бы спросил, как у меня что проходит! Какие фишки я отрабатываю – как-то поучаствовал бы!

- Тебе не хватает родительской любви. Все проблемы в семье, все – из детства.

- А то его вообще ничего не колышет! Мы же команда! Недавно подхожу к нему и говорю: хочу, СанСаныч, съездить на Боровую, с парашютом спрыгнуть! Он посмотрел и спрашивает: «А зачем»?

- Так «А зачем?»

- Себя проверить – отвечаю. А он мне: «Анализы сходи сдай!»

Дмитрий смеется в голос. Смех похож на воронье карканье.

- Анализы, хоррошо…

Влад сидит, надувшись. Потом, словно вспомнив что-то, опять воодушевляется.

- А что ты скажешь про конфликт с организацией Волосевича?

- Ничего.

- В смысле «ничего»?

- Ничего. У нас занимаются люди, у них занимаются люди. Годами. Большая часть этих людей никаким боком к каким-то древним разборкам. Занимайся и ты. И не лезь в дела старших. Вряд ли они нуждаются в нашем заступничестве.

- Я считаю, что мы должны…

- Следовать тренировочному процессу. Вот тебе знакомы имена Мидори и Мацуи?

- …Блин-блин-блин, я уже подумал, ты опять! Конечно, знакомы! Ещё бы!

- Классные каратисты?

- Ещё бы!

- А ты знаешь, что они друг друга терпеть не могут?

- Нет.

- Правильно, нет. Потому что об этом никто особо не жужжит. А там тоже есть конфликт. Потому что Мидори чуть не императорских японских кровей, а Мацуи кореец. И вопрос, кому после Оямы рулить киокушином, для них не праздный. Но как-то живут. Даже, думаю, здороваются при случае.

Машина останавливается у станции метро.

- Конечная, уважаемые пассажиры. Просьба покинуть вагоны.

- Спасибо, что подвёз. Ос!

- Не за что. Давай!

Влад скрипит по снегу мимо остановки – к пароходным громадам домов. Жёлтый свет облегает тёплым сердитую фигуру в красном пуховике и шапке с помпоном, смягчает угловатые её очертания. Падают снежинки.

Он набирает номер Вики. Идут длинные гудки.

- Блин-блин-блин! Вика, возьми трубку!

Автомобиль трогается с места.

У Дмитрия тоже начинает звонить телефон.

- Аллё!.. Лёш, се ву?.. Это ты? А это я, уи… Се муа… Это я, говорю... Да… А чем вызван интерес?.. Ах, вы поспорили даже… Вот вы язвы… Чего хотел, чего хотел… Чего все влюбленные хотят, чего трудные подростки хотят, дети чего хотят с котятами – любви хотят, внимания… Понимания, сочувствия. А от вас разве этого дождёшься? Хиханьки и никакой поддержки… Серьёзный, как ёж, да… Молодёжь… Хватит ребёнка подкалывать, какой он тебе Лингам?.. Неважно, кто начал. Прекращай… А то точно к конкурентам убежит... Ты одного уже спровадил. Давай!.. Стой, будешь в понедельник?.. Ок, пока… Ос, как говорится!

********

Жизнь после тренировок не сводится к звонкам. Тем более, что уже поздно для звонков – будет день, будет пища.

Медвежупсель, он ведь такой – возьми сейчас трубку, и будет полчаса в неё нудеть. Завтра приедет, тогда и поговорим безо всяких телефонов. Так про себя решает Вика, которая – тоже после тренировки – идёт домой в сопровождении Валеры Ткача.

Кибер-Снегурочка ступает с ленивым изяществом, подняв гордую голову, спрятав руки в карманы. Она прокручивает тренировку в голове: Валера доверил ей работу с группой новичков, и она была хороша. Она была хороша и когда показывала подопечным, как правильно разбивать ребром ладони доску. Она была хороша и после тренировки, когда показывала Валере катаСейенчин – разучиваемое с прицелом на Второй Дан.

Кибер-Снегурочка идёт под зимними фонарями, прямо на глазах изумленных читателей превращаясь в Снежную Королеву.

Валера Ткач идёт рядом. Интуитивно чувствуя опасность, он осторожно смотрит на часы. Никто сейчас не узнал бы в нём грозного наставника. Подобно сопровождающему Снежную Королеву Каю, он тащится за своей ученицей с её рюкзачком в руках, и даже не представляет, чего он за ней тащится, и как объяснит свое позднее появление дома.

********

Звонок отрывает Александра Александровича от чтения. Сняв очки, он оставляет изучение монументального исследования под названием «Специальная физическая подготовка борцов вольного и греко-римского стиля», кладет карандаш и берет трубку.

- Алло! Лёша?.. Что ты знаешь? Алло!.. Знаешь, чего от меня хотят?.. А чего хотят?.. Любви хотят?..

- Да, любви, хотят любви и общения с вами хотят. – Демулен со Шполянским выходят из гипермаркета и идут к машинам с торбами в руках. – …Кто хочет? Мы вот хотим с Юрой!

- Да, Александр Александрович, мы хотим! – прокричал, вытягивая к трубке шею, Шполянский.

- Ещё кто?.. Спрашивает, ещё кто!..

- Да все!

- Секундочку, Александр Александрович, тут несовершеннолетние хулиганят!.. Все вас хотят, Александр Александрович, вас хотят все!

Приятели останавливаются на парковке. Демулен опускает трубку в карман.

- Обругал балбесами. Велел не дурить голову.

- И что? И что: ко мне просьб не было?

- Каких таких просьб?

- Он разве не просил дать тебе по шее? Мужчина!

- Нет, вам послушалось, уверяю, что ничего такого не было даже близко.

- Да? Точно?

- Я ручаюсь своим честным словом. Просил передать, чтобы я отправил тебя баиньки.

********

…Сенсей водружает на нос очки. На мониторе у него открыты вкладки: по восстановлению мышц после тренировки, развитию силовой выносливости, профилактике травм, тренировке выносливости у бойцов ударных стилей и тп.

Он снова открывает книгу, снова берет карандаш…

Потом взгляд его устремляется в окно. Некоторое время он сидит неподвижно.

- Ничего мы менять не будем! – сердито говорит он неизвестно кому и швыряет на стол карандаш.

Картина Девятая.

Полоцк, секс, тамешивари.

Влад ехал домой. Его клонило в сон. А ещё ему казалось, что у него начинается жар. Плохо, если так. На работе, он был уверен в этом, отнесутся с пониманием, но, если это действительно температура, придется на какое-то время отказаться от тренировок.

Правда, Гитин Фунакоси считал, что каратэ – лучшее средство от температуры.

Как-то Влад процитировал легендарного мастера в качалке, но наткнулся на стену непонимания и даже подвергся насмешкам.

За него неожиданным образом заступился Шполянский, согласившись с тем, что на тренировку ты можешь не прийти только в том случае, если помер, а температура – это не оправдание, но Семпая не поддержали.

А Саныч, усмехаясь несгибаемости Юры и Влада, рассказал присутствующим хохму, как приезжий японский мастер, практиковавший у себя дома, в горах Мицуминэ тренировки босиком на снегу, решил повторить этот номер у нас в двадцатипятиградусный мороз. В результате климатического заблуждения мастера уйма народу попадала с обморожениями ног и пневмонией, включая самого японца.

Из рассказа Саныча – да, пожалуй, и из всех его предыдущих рассказов – можно было сделать ясный вывод, что он не согласен с Фунакоси.

Иногда Владу начинало казаться, что человека, с которым Саныч был бы согласен, в мире каратэ просто нет. Это надрывало душу молодого человека.

Он буквально разрывался между соблазном покориться обаянию здравомыслящего Председателя и многочисленными экспертами, дающими советы из каждого утюга.

Силы были вроде как неравны: беспокойство Влада поддерживалось ютубом, сетями, блогами, чатами, месседжами, сайтами, рекламными роликами, но гигантская фигура Саныча высилась над этим волнующимся морем, словно базальтовый утёс, равнодушный к движению волн.

И когда Влад, в очередной раз попробовав излить свои сомнения на окружающих, случайно вылил их на Демулена, тот посмотрел на него как на дурачка и спросил: - Ты Мишу Зиновьева помнишь? Или по младости лет не застал?

Зиновьева Влад, конечно, помнил.

Ибо имя это грозно гремело во времена, когда Миша, ещё проживая в Минске, стабильно забирал все призы и все медали на всех турнирах без исключения.

Стоило пронестись слуху, что Зиновьев заявился на соревнования, как в глазах других участников появлялась обреченность. В настоящее время он жил и тренировался в Москве в статусе Сенсея, имея Третий Дан и титул чемпиона Москвы – эти обстоятельства в глазах Влада сообщали его словам дополнительный вес.

Кроме того, Миша время от времени наезжал к ним на тренировки во время нечастых своих визитов в Минск.

- Ты знаешь, почему Миша любит к нам на сборы наведываться?

- Нет.

- Он потому ездит к нам, что нуждается в отдыхе от той дичи, что творят на тренировках Сенсеи и Шиханы, а их он в жизни перевидел больше, чем ты в интернете. И Миша открытым текстом говорит, что таких учителей, как Саныч, в мире единицы. Есть ещё какие-то вопросы?

После такой отповеди задавать ещё какие-то вопросы было бы, конечно, верхом неприличия.

На Влада Миша производил впечатление бога войны. Выше среднего роста, плотно сбитый, лобастый, с бычьей шеей, которой позавидовал бы сам Ромеро, с ногами, как Геркулесовы столбы, взрывной и резкий, стремительный в речах и движениях, Миша Зиновьев представлялся Владу непобедимым.

Рассказ Демулена о Мишиной оценке личности и методик Председателя так подействовали на воображение Влада, что он даже произвёл переоценку последнего разговора с Сенсеем.

Влад тогда подошёл в СанСанычу в раздевалке и начал ныть, что нужно заказать новые подушки, на которых они отрабатывали удары, потому, де, что старые прохудились, а ему сегодня досталась такая, что просто невозможно заниматься – из нее всё сыплется, и сама она, того и гляди, развалится прямо в руках.

Сенсей остановил жалобы молодого каратэки грозным поднятием пальца.

- Влад, не топи себя. – сказал он, повергая адепта в недоумение и трепет.

- Успеть первым добежать до кучи подушек и схватить годную – важная часть тренировочного процесса. Это тест на выживание. – с важностью произнес Сенсей. – Я говорю: «Взяли подушки!» и смотрю, кто на что способен! И делаю выводы.

Влад не понял тогда, говорит Сенсей серьезно или смеется, но после рассказа Демулена, вспомнив об этих словах Учителя, едва не впал в религиозный экстаз.

Он отодвинул занавеску и посмотрел на улицу. Маршрутка въехала в Бегомль. За мокрым стеклом мелькнул самолёт на кругу – памятник чему-то там. Сыро было на улице.

Ехать предстояло ещё часа два, не меньше. Он хотел сначала заехать домой, к матери, но смска от Вики заставила его изменить план: сегодня она ждала своего медвежупселя и настаивала, чтобы он без проволочек ехал к ней. Он поёрзал, поглубже прячась в берлогу куртки. Закрыл глаза. Жар мешался со сладкими предвкушениями.

********

- А, Влад! Проходи, дружочек, проходи.

- Здравствуйте, дядя Миша!

- Кидай свои баулы, раздевайся. Как доехал?

- Хорошо, спасибо.

- Пойдем, брат, я тебя чаем угощу.

- Нет, спасибо. Я к Вике.

- Я понимаю, что не ко мне. Она в магазин побежала, будет скоро. Ну, проходи-проходи, не спорь со старшими.

- Я…

- Давай-давай, топай. Рассказывай. Как там Минск, как тебе работается? Освоился уже?

- Да, дядя Миш, уже всё нормально. Изучил всю номенклатуру, программу складского учета, работу с техникой тоже освоил. Начальство как будто довольно. Хвалят. Обещают повысить.

- Вот, хорошо. Ни с кем там не познакомился?

- В каком смысле?.. Дядя Миша! Вы меня прямо удивляете!

- А что ж, дело житейское. Ты не удивляйся. Садись вон в кресло.

- Обидно даже!

- Ну-ну, не обижайся… Посмотри вон лучше: я картину закончил. Как тебе?

- Красиво.

- Да, красиво… было.

- Сейчас тоже ничего.

- М-да… Ничего… Ничего... Вот, видишь, эту закончил, а другую начал, да пришлось бросить.

Михаил Валентинович прошаркал к стене и ухватил за подрамник картину, повернутую лицевой стороной в угол. Резким и даже, пожалуй, раздраженным движением почти швырнул её на мольберт.

Влад поднял глаза на картину и увидел Вику. Она была изображена в полный рост, но не дорисована – законченными выглядели только лицо и руки. Наряд на ней, судя по карандашным штрихам, предполагался какой-то чудной. Портрет был частью довольно сложной композиции: с крыльцом, какими-то фигурами и чем-то, напоминающим большую лодку.

- Ой, дядь Миш, а что это?

- Это, брат, я княгиню Ольгу думал нарисовать с древлянами.

- Круто! Вика тут, как живая прямо.

- Нравится тебе?

- Ещё бы не нравилось!

- Да… А ей вот не понравилось. Папс, говорит – это она манеру обращения такую освоила в последнее время – папс, говорит, что это за суку ты нарисовал, уж не меня ли?..

- Вы поругались, что ли?

- Ай, Влад, не спрашивай…

Михаил Валентинович снял картину и отвернул к стене.

- Бог знает, когда это случилось… Знаешь, пока была маленькой, с рук у меня не слезала… Ты, понимаешь, Влад, ты… ты хороший парень… И я… Даже не знаю, как сказать… Ты послушай мой совет: нашёл бы ты себе нормальную девушку!

- Дядя Миша!

- Влад, дружочек, ты не вскрикивай. Я тебе дело говорю.

- Знаете, я, наверно, не готов это обсуждать. Если вы хотите, чтобы я ушёл…

- Да Бог с тобой, кто ж тебя гонит. Ты не ко мне пришёл, в конце концов.

- Я на улице подожду!

- Вот ещё выдумал!

Резкий звук хлопнувшей двери прервал дискуссию.

- Ну, вот и дождался! Ладно, иди. Жизнь сама всё расставит по местам.

********

- Привет, медведик! А я нам кое-что купила!

Вика поставила на полку белый пакет и прямо прыгнула смущенному «медведику» на шею.

- М-мум! Соскучилась! – сказала она, сочно поцеловав сбитого с толку героя. – Ты давно пришел? Ты знаешь, что? Ты подожди, а как я тебя позову, иди ко мне в комнату, понял? Но не раньше, понял?

Говоря это, она одновременно выкручивалась из куртки и освобождалась от обуви.

- Только подожди! И не иди за мной, пока не позову, понял?

И, подхватив пакет, она скрылась, заговорщицки подмигнув.

Влад остался стоять.

Он был рад, что она встречала его вот так, что была весела, была так откровенно рада, но слова Михаила Валентиновича застряли в нём, вселив тревогу.

Почему он сказал это? Из-за обиды на дочь? Может быть, он знал что-то такое, о чем не хотел говорить ему? Ответа не было.

Он стоял в прихожей в покорном ожидании, ещё не вполне осознавая, как в нем начинает расти потребность войти к Михаилу Валентиновичу и спросить его, а что значат его слова. И хотя ждать ему пришлось довольно долго, но то ли жар тому виной, то ли он медленно думал, то ли боялся думать, как бы то ни было – потребность эта не успела вырасти в нем до состояния осознанного намерения, и не превратилась в действие: из дальней комнаты раздался голос Вики, и не успевшая появиться в его голове мысль так и не появилась. В тот миг.

Он вошёл к Вике в комнату и остолбенел.

На низком столике посреди комнаты стояли подносы с японскими лакомствами: рисовыми шариками, шайбочками суши, креветками, соусами и ещё всякая всячина, а сама Вика сидела перед столиком в позе сейдза в длинном расписном кимоно, в чёрном парике, с белым напудренным лицом и подведенными глазами.

- Ну? – воскликнула она весело. – Как я тебе? Только, чурики, не говори «блин-блин-блин»!

- Я… Чёрт, Вик… Блин… Ты такая… красивая!

- Медведик, ты, как всегда, красноречив!.. Ну? Что ты будешь на первое? Это? – она показала на угощения. – Или это? – и она проказливым жестом обнажила плечо. – А можно и совместить – я читала, что у японцев есть такое изысканное удовольствие для мужчин: есть с тела голой девушки! Мы можем пофантазировать! Потому что я соскучилась и намерена тебя заездить!

- Я не знаю… Мне кажется, у меня температура. Заболеваю я…

- Вот мы сейчас тебя и вылечим! Знаешь, что в этой баночке? Мёд из японского улья. Представляешь? Из японского! И вот тебе японский рецепт, который справляется с любой простудой: нужно взять ложечку такого мёда, положить женщине на живот и втереть в кожу своим животом.

********

Вика, сидя рядом с Владом на разложенном диване, раскачивается в такт музыке.

Какая-то байкерская тема – ей нравятся такие вещи, и приобретение крутого байка для неё один из приоритетных пунктов в её планах на ближайшее будущее.

Она сидит над ним с мокрыми волосами, только вернувшись из душа, и трещит без умолку, что вообще-то непохоже на неё.

Хвастается тем впечатлением, какое произвела на однокурсников новость, размещенная на сайте ВУЗа – о том, что она, золотая медалистка, подтвердила свое мастерство, сдав на чёрный пояс, там ещё фотка бомбическая получилась; пояс, правда, пришлось у Ткача взять для фотосессии, потому что её пояс из Японии придёт в лучшем случае к лету, но Ткач оперативно все документы Савельичу перебросил и Саныча просил поторопить, так что, может быть, вслед за Сенсеем и азиаты поторопятся, короче, она окончательно закрепилась в роли ВУЗовской знаменитости, преподы комплиментами так и сыплют, парни смотрят, рот разинув, а девчонки завидуют отчаянно. И к ней уже подходили ребята с младших курсов, спрашивали, можно ли прийти к ним на тренировки, так что на днях она на досках объявлений ещё информацию развесит для всех заинтересованных, ну а что?

Влад слушает вполуха, блаженно раскинувшись на простыне и глядя в потолок. Он прислушивается к себе, пытаясь понять, отступила ли простуда. Ему кажется, что да, что она отступила – как всё отступает перед Викой.

Каратэ, говорит Вика – это тема, если с умом к ней подойти. Валерий уже отдал её малолеток, так она думает рекламу сделать для школ, и по сетям школоту повыловить – они же ведутся на картинки, а уж она постарается, чтобы им было, на что посмотреть. Она показывает Владу картинку, которую только что сделала для продвижения – она стоит с голой спиной, с катаной в руке, и, повернув над плечом голову, смотрит в кадр. Губы полуоткрыты, и тяжёлый взгляд приковывает к себе.

- Спорим, картинка станет мемчиком? Я ещё и похлеще сделаю.

- Это кто тебя так фотографировал?

- Ай, Светка фоткала. Говорит, что тоже придёт – килограммы свои скинуть. У меня ещё идея есть: сделаем ролики такие, с провокацией – совместим танцевальные элементы и кусочки ката, на игре света и тени сыграем – бомбический контент будет. Знаешь, как назову? Белая пантера! У всех парней слюнки потекут, к нам в очередь будут выстраиваться, все захотят у нас заниматься, уловил? У нас идей миллион!

- У кого это «у нас»?

- У нас с Валерой!

- Ааа…

- А ещё будем минеральные добавки продавать. Витамины, БАДы всякие, спортпитание. Валера считает, что это просто золотоносная жила. Опять же, если с умом действовать.

- А Пётр Савельич что про это думает?

- Понятия не имею! А какая мне разница, что он думает! Мы Полоцк сделаем Меккой каратэ! Ещё и другие единоборства к себе подтянем – а там вообще возможностей тьма.

- Каких возможностей?

- Заработать, дурачок! Каких же ещё! Тебе, кстати, летом кровь из носа нужно на чёрный пояс сдавать – будешь потом в Минске общее дело двигать!

- Неожиданно, честно говоря.

- Не будь мямлей. Я уже всё продумала.

- А Федерация?

- Тебе кто дороже: я или твоя Федерация?

- Федерация!

- Что-о?

Он смеется. Вика швыряет в него подушкой, прыгает сверху.

- Я тебе и федерация, и конфедерация, понял?

Она хватает его голову, словно самка богомола, и, закрывая ему рот злым поцелуем, торопливо освобождается от короткого халата, который летит на пол, чтобы упасть рядом с расписным кимоно.

********

Вика отпускает его домой только вечером и прощается с ним у подъезда, не замечая, что Михаил Валентинович (о котором Влад, к слову, напрочь позабыл) наблюдает сцену их прощания из окна – точно так же, как вчера он наблюдал из окна сцену её прощания с Ткачом, чего она тоже не заметила.

В той сцене, в общем, не было ничего особенно примечательного – Ткач отдал ей рюкзак, что-то говорил – причем, видимо, ничего такого, что-то деловое говорил, но она-то, она – она же, отец это ясно видел, извертелась вся перед ним, словно сука с течкой.

А сейчас, прощаясь с Владом, она так не вертелась, теперь как раз она говорила деловито, трясла пальцем перед его носом и поправляла шарф, наставляя.

- Ты топай домой и долечивайся! А я в зал. У меня сегодня малые тамешивари будут пробовать – мы доски для новичков многоразовые достали, будет потеха. А Валера будет горлышко у бутылки отбивать.

- Круто.

- Я видео тебе сброшу. И завтра я у тебя. Чтоб был здоров и готов к подвигам.

- Ос!

- Целуй взасос!.. Всё!.. Всё-всё-всё, давай, пока, я полетела.

Главы 10 - 20.

Картина Десятая.

Ренегат.

Майским субботним утром из арки дома № 91 по проспекту Независимости вышел золотоволосый человек в спортивном костюме и белых кроссовках. На плече золотоволосого человека висела спортивная сумка с иероглифом. Такой же иероглиф присутствовал и на левой части груди золотоволосого.

Золотоволосый человек был молод, высок ростом, занимал много места в пространстве, головой же напоминал статую Давида.

Златокудрого Давида звали Игорь Бессонов.

Читатель помнит его по зимним весовым соревнованиям, на которых тот занял первое место. А неделю назад Бессонов стал победителем «абсолютки», добавив в свой рекорд вторую золотую медаль.

Внешность Бессонова идеально укладывалась в то определение настоящего каратэки, которым СанСаныч поделился с блогером-миллионником Артёмом в зимнем интервью.

Об него точно можно было разбиться. И преступники его бы точно не выбрали.

С первого взгляда было видно, что этот человек из тех, кто до трёх не считает.

Он походил на норовистого жеребца: движения его были сильны и порывисты, ноздри тонкого породистого носа раздувались, в серых глазах читался вызов, грудь и плечи его были, как раздутые паруса.

В нём чувствовалась заряженность, целеустремленность.

Он и этим утром шагал по своим делам целеустремленно, не замечая красоты майского дня, а тот был красив. И красив был парк, через который Давид шёл быстрым шагом, как человек, привыкший преодолевать вообще всё, в том числе пространство.

Пространство, чем бы оно ни было наполнено – солнечными пятнами, ветрами, хвойными лапами, старичками на скамеечках, влюбленными парами, детишками на велосипедах, дамами с собачками, живописными фигурами городских шахматистов, было для Игоря только расстоянием – от точки «А» до точки «Б»; расстоянием, которое должно быть пройдено возможно быстрее, ибо есть старт, и есть цель, то есть финиш, на котором нужно быть первым.

Целью же в это прекрасное, тихое, солнечное майское утро для Игоря Бессонова был зал, находящийся по ту сторону парка, который был не просто залом, но «додзё», то есть местом, где куются из человеческого мягкого теста железные тела и нержавеющие души безупречных воинов каратэ.

И хотя душа Давида была точно из нержавейки, от внимательного наблюдателя не ускользнуло бы то обстоятельства, что, достигнув цели своего путешествия, Давид как будто заколебался перед тем, как войти внутрь. Мимолётная тень набежала на мраморное лицо с грозным изломом бровей, и словно дрогнули в нерешительности капризные губы купидона – остановился герой. И даже оглянулся, будто проверяя, нет ли за ним хвоста.

Железные пальцы зачем-то расстегнули молнию на сумке, и сунулся в эту сумку благородный нос, словно проверяя, не забыл ли чего, а на самом деле просто время оттягивая.

И тут, опять же, внимательный наблюдатель заметил бы, что на сумке написано «Федерация Контактного Каратэ Киокушинкай», в то время, как надпись над залом хотя и похожа на вот эту, сумочную, но вместе с тем очень отличается от нее, потому что выглядит вот так: «Ассоциация Кёкусинкай Карате».

И пока внимательный наблюдатель анализировал бы это несовпадение, продолжая при этом внимательно наблюдать, ловкие пальцы Давида извлекли бы из сумки телефон и, набрав номер, поднесли бы телефон к мраморному уху.

- Аллё, Антон Семёнович? Вы на месте уже? Игорь Бессонов. Пять минут, хорошо!

Он нажал отбой и принялся слоняться перед входом, хмуря олимпийские брови.

Кого ждал одарённый спортсмен и отчего хмурился?

Хмурился он вот отчего: накануне случилась у Игоря Бессонова размолвка с руководством Федерации. Причиной было то, что, победив второй раз на соревнованиях и нацеливаясь сдать летом на чёрный пояс, он неожиданно для себя получил отказ в допуске к экзамену. Сначала он, как и положено, пошёл с вопросами к своему непосредственному тренеру Фёдору Мищенко, и удовлетворяющих его ответов не получил.

- Председатель считает, что ещё рано!

- В смысле «рано»? С прошлой аттестации год прошел?

- Прошёл!

- Я тренировался регулярно?

- Регулярно!

- В мероприятиях участвовал?

- Да!..

- В чем вопрос?

- Я не знаю.

Разволновавшись, Игорь обратился к человеку, обращение к которому выглядело более, чем естественно – к своему первому тренеру и правой руке Председателя: у Рудольфу Палычу.

Но Небаба, то ли забыв, что Игорь уже давно не подросток, то ли просто не вникнув в его страдания, посоветовал ему не дурить голову, потому что Сенсей знает, что делает – не уйдет от тебя пояс, тренируйся и не жужжи.

Так что дошло до прямого звонка Сенсею, а тот, устав после пяти минут бесплодного разговора быть дипломатичным, в конце концов сказал буквально следующее: - Игорь, что за претензия у тебя, я не понял? Мы тут не торгуем поясами! Ты себя в лагере видел со стороны? Ката и кихон на каком уровне у тебя? Ну так что ж, что соревнования? Соревнования ты выиграл только потому, что не участвовали ребята типа Матвея Гагарина! Никакой новой техники не показал. Две комбинации и конское здоровье. Вот летом поучаствуешь в лагере, а через полгодика посмотрим.

На том разговор и кончился, поселив в Игоре чувство обиды от явной несправедливости Сенсея.

А она была, несправедливость.

Даже Демулен, который присутствовал при беседе, но никак её не прокомментировал, подумал про себя, что Бессонов на самом деле заслуживает допуска к экзамену: кто и заслуживает, как не он? – Сенсей порой по доброте душевной таких Пиноккио допускает к дан-тесту, что смотреть неловко, а тут парень-ураган, и вот Сенсей идёт на принцип, становится строг и пристрастен. А на самом деле просто недолюбливает Бессонова. Тоже, в общем, есть за что, но при чем тут экзамены?

…Вот что было. И были разговоры, и друзья сочувствовали, и однажды один из них сказал ему прямо: - А чего ты терпишь? Иди к Волосевичу! Я с ним общаюсь нормально: и у него там сейчас движуха, организация силу набирает, ещё и вашу обойдет, вот посмотришь. Хочешь, я поговорю с Антоном Семёновичем? Он тебя встретит, как короля, я отвечаю.

И вот теперь «король» стоял у зала Волосевича, и никто его не встретил. Это не то, что обозлило Бессонова, но на это можно было обозлиться. Чувствуя неблаговидность поступка, который он намеревался совершить, златокудрый Давид вообще был слегка на взводе. Нервничал.

И тем больше заслуживают похвалы коммуникационные способности Антона Семеновича Волосевича, который, появившись ровно через пять мину, без усилий растопил лёд, обратившись к Игорю с подкупающей радушной улыбкой: - Вот он, молодой орёл! Осу!.. Очень, очень рад! Прошу прощения за опоздание! ГАИ! На радар поймали! И, знаете, что? Увидели у меня на сиденье плакаты с нашей символикой и отпустили! Дал визитку, майор обещал сына привести!

И Антон Семёнович заразительно рассмеялся.

Он умел располагать к себе: широкоглазый, улыбчивый, аккуратно постриженный и безупречно выбритый, в ловко сидящем сером костюме, был он похож на кандидата в президенты, который вышел в народ – пообщаться с избирателями.

Рукопожатие у него было сухое и крепкое, и когда он говорил, что рад вас видеть, ему верили, потому что он и впрямь был рад.

Зал его Игорю понравился, и понравилось, как Волосевич представил его ребятам, которые разминались в этом зале, где было всё необходимое, и небольшой кабинет Волосевича, до потолка завешанный и заставленный кубками, сувенирами, сертификатами, фотографиями и прочей тематической атрибутикой, тоже понравился.

- Тот самый водопад? – спросил Бессонов, разглядывая фотографию, на которой обнаженные по пояс каратэки стояли под потоками прозрачной воды.

- Да, это Мицуминэ! Я вам доложу – потрясающее место! Когда видишь всё это, когда попадаешь в лес Химароги – что означает «Божественная ограда» - прямо чувствуешь сердцем, что прикасаешься к чему-то огромному, к тайне, понимаете?.. Хотя словами не объяснишь!.. Ребята все в восторге! Мы обязательно поедем ещё!

- Да… Круто… А это вы с Наварро?

- Да, ездили! Это в Москве… Колоритный, правда?

- Да.

- Стараемся нарабатывать международные связи. Нужно… Подождите, как это в книжке про Алису… Нужно бежать, чтобы остаться на месте, а если хочешь попасть в другое место…

- Нужно бежать вдвое быстрее.

- Точно. Ведь жизнь не стоит на месте.

- Мне иногда кажется, что стоит.

- Так… Сколько я понимаю, вас именно это и привело… Как там Александр Александрович?

- Нормально. Видимо, как и всегда.

- Да… Понимаете, ваш Сенсей, он… очень необычный человек... Настоящий такой, последний бойскаут. Напоминает старых самураев. Мир меняется, ускоряется… А он… остается постоянной величиной. Это не может не вызывать уважения.

Бессонов смотрит на Волосевича, пытаясь понять, серьёзен ли он, и не скрывают ли иронию его слова. Но тот спокойно сидит себе на краешке стола, и вопросительный взгляд его ничуть не смущает.

- Антон Семенович, извините меня за бестактный вопрос… Но… Зачем вы разгоняете в сетях тему, что вы Александровичу прописали маваху в спарринге?

- Помилуйте, молодой человек! Я «разгоняю»? Мне такие фокусы в принципе не к лицу, да и возраст уже не тот, чтобы в сети написывать.

- Базар такой катается, тем не менее.

- Как я и сказал: я Александра Александровича уважаю, как коллегу. Но, как известно, на каждый роток не накинешь платок. Кто-то где-то что-то сказал, другие подхватили, тут уж ничего не поделаешь.

- Можно написать, что ничего такого не было.

- А если было? Что мне написать в этом случае?

- Не знаю.

Вздохнув, Волосевич слезает со стола. Он снимает пиджак и жилетку, достает из небольшого пристенного шкафа доги.

- Есть вещи, на которые не стоит обращать внимание. – говорит он спокойно. – Слишком много работы и планов, чтобы копаться Бог знает в чем. К осени ближе я планирую поехать в Москву сдавать на Третий Дан, ребят своих туда везу, а потом мы будем добиваться у японского руководства придания нам статуса официального представительства. Все наши мысли заняты этим. Планами о большом каратэ, о работе на международном уровне. А что интересно вам лично?

- Примерно то же самое.

- Что ж, амбиции у спортсмена – это хорошо. Это нормально. В вашем возрасте нужно стремиться расти. Тем более, что мне говорили, что у вас есть несомненный талант. Поэтому, если вы решите быть с нами, мы с удовольствием примем вас в команду. Просто вам нужно окончательно определиться. Это насколько я понимаю. Можем вам отправить приглашение на мероприятия, которые у нас запланированы на ближайшее время.

- У меня есть желание сдать на пояс этим летом.

- Что мешает?

- Сенсей не одобрил.

- Почему?

- Не имею представления.

Волосевич обматывает оби вокруг талии.

- Вряд ли будет с моей стороны этично комментировать его решения. Но, опять же, мы в Москву в любом случае поедем, там будут дан- и кю-тесты. Знаете, что я могу вам предложить? У нас сейчас в разработке большой такой фест – много кто будет участвовать; и представители кун-фу, и ребята из смешанных единоборств. Выступления будут в октагоне. Поединки по кёкусину тоже запланированы. Поединки контактные, но требующие от спортсменов артистизма – необходимо будет показать зрителям красоту нашего вида спорта. Раскрутка будет. Телевидение будет. Призы. Можете принять участие. И тогда считайте, что поездка на экзамен у вас в кармане. Для бойцов, к слову, такой формат очень хорош в плане личного пиара… А сейчас пора заниматься! Присоединитесь к нам, или пока хотите взять паузу, подумать?

- У меня форма с собой.

- Тогда прошу не мешкать. Ребята, наверно, уже сами размялись. Идите переодеваться. Дверь в раздевалку сразу напротив входной.

- Ос!

Бессонов выходит из кабинета.

Антон Семенович некоторое время стоит, глядя на дверь. Потом находит на стене в мозаике предметов небольшую фотографию. Фото черно-белое, небольшое, в деревянной простой рамке.

На фото он сам – стоит рядом с СанСанычем, пожимая ему руку. Оба много моложе, чем сейчас. В руке Саныча кубок, на груди медаль. А у него самого пояс – не разобрать какой, но точно ещё не чёрный.

- Последний бойскаут. – произносит Волосевич.

Он открывает полку стола и бросает туда фотографию изображением вниз.

- Динозавр! – произносит он, словно бы подводя черту под каким-то вопросом.

Он выходит из кабинета и через несколько секунд из зала доносится его голос, усиливаемый гулким эхо: - Построились! Мокусо!

Картина Одиннадцатая.

Летний лагерь и история с телефоном.

Под столетними соснами, чьи кроны засыпали поляну тонким слоем терапевтических иголочек, коловших босые ноги каратэк, а также и шишками, наступая на которые иные бойцы страдальчески морщились, в то время, как другие оставались невозмутимы, раскинулся палаточный городок Федерации Контактного каратэ.

Выбралась Федерация на сборы, в летний лагерь – сдавать и принимать экзамены, испытывать стойкость участников, подтверждать амбиции, шлифовать мастерство, отрешаться от земных дел и суеты, обновлять знакомства, подкрепляя их крепкими тумаками и пользительными советами – словом, совершать всё то, что делалось каждые полгода на протяжении многих лет её существования.

Из разных городов стеклись подобно ручейкам люди – самых разных возрастов, самого разного уровня боевого мастерства, принадлежащие к самым разным социальным слоям и профессиям, придерживающиеся самых разных политических взглядов – стеклись, чтобы, будучи столь разными и столь разобщенными, превратиться на несколько дней в нечто единое; с тем, чтобы потом распасться на атомы, разъехаться, по-приятельски простившись со старыми и вновь обретенными знакомыми – разъехаться, погрузиться в повседневные заботы и не вспоминать друг друга до следующего большого мероприятия.

- Как в фильме Абдрашитова «Парад планет»! – как сказал бы Дмитрий, если бы его попросили всё это прокомментировать – причем прокомментировать так, чтоб получилось умно и загадочно.

Но его, к счастью, об этом не попросили, потому что, когда комментируешь что-то хоть и умно, но загадочно, возможны всякие неловкие ситуации – кто-то не понял, кто-то не так понял, а нафига оно надо, спрашивается! – так что мы нынче ничего не комментируем, мы просто показываем.

И вот мы показываем: меж корпусами спортивного городка под соснами стоят палатки, а чуть в сторонке, под огромной березой, развернут походный стол, а вокруг походного стола походные кресла, в которых люди, на столе же чайник походный на походной горелке, тарелки с дымящимся, только что приготовленным мясом, зеленью и тп, а также термосы, чашки, баранки и так далее и так далее. Люди в креслах все без исключения каратисты – без обмана! – такие, настоящие каратисты, то есть простые, трудолюбивые парни, правильные, то есть, такие парни, спокойные, совсем не такие, какими каратистов показывают в кино – они не выскакивают, оскалившись, через витрины на улицу, пугая честной народ криком «кияй» и не влетают ногой вперёд в лобовые стекла автолихачей.

Они, извольте полюбоваться, пьют чай.

И прошу обратить внимания – ни на столе, ни под столом, ни в палатках, нигде – ни капли спиртного. Нет-с, дамы и господа, ничего такого вы здесь не найдёте – и пусть в своей той – большой-повседневной жизни – не все из присутствующих трезвенники, но здесь – о, здесь! – здесь иное дело, здесь они целомудренны, как тибетские монахи.

Хотя, как уже знает с подачи Дмитрия наш читатель, японцы относятся к этому проще, потому что чрезмерно серьёзное каратэ – это неправильное каратэ, и что они не видят ничего зазорного в том, чтобы после тренировки выпить бутылочку пива и расслабиться. Так говорят японцы. Или не говорят. При мне-то они ничего такого не говорили.

Но как бы то ни было, здесь не так. Здесь чай, точнее чаи самые разные, и никто не жалуется. Люди сидят довольные и расслабленные – безо всякого пива.

И смеются вполне расслабленно, хотя не за горами экзамен, и значит, придется потеть, скрежетать зубами, махать руками, махать ногами, напрягаться, тыкать этими самыми ногами и руками в того, кто сейчас сидит рядом, а он в ответ будет делать то же самое, словом, мрак, а ещё – если прямо сейчас попытаться вспомнить, так и не вспомнишь! – надо чётенько продемонстрировать все ката, которые так отчаянно заучивал последние дни, но всё это не сегодня. Сегодня они сидят, пьют чай и смеются рассказам Сенсея, потому что они смешные – рассказы эти, и сам Сенсей – прирожденный рассказчик, в чем читатель тоже уже имел возможность убедиться, и может убедиться повторно, потому что история, которую Саныч рассказывает прямо сейчас, и впрямь забавна.

А рассказывает Сенсей о том, как, готовясь к поездке на чемпионат мира в Японии, он, сидя, дома, зашивал свое доги.

- Я, значит, устроился перед телевизором, никого не трогаю, включаю себе передачу… эту… как её… английская такая была, смешная – про машины… её три таких, очень живописных, мужичка вели…

- «Топ Гир»! – приходит на помощь осведомленный человек Сергей. – Они потом свой проект открыли. «Гранд Тур» называется.

- Вот, точно, «Топ Гир». Сижу, настраиваюсь на удовольствие. Мне рассказали, что выпуск такой интересный. Как эти трое на машине на Северный Полюс ездили.

- Они не трое ездили! – снова вмешивается осведомленный Сергей. – На машине ехали Кларксон и Мэй, а Хаммонд на собаках ехал.

- Да, наверно! Я уже деталей не вспомню, хотя, ребята, машина там, конечно, была – ну просто зверь!.. Так вот, сижу я…

- У них была модифицированная модель «Тойоты Хайлакс» - с замененным движком и колёсами. А ещё они дополнительные…

- Сирожа, не перебивай Сенсея.

- Сижу, шью себе, смотрю, как они там про белых медведей рассказывают, и тут…

- В съемочной группе был вооруженный военный для охраны…

Шполянский оперативно вмешивается: - Выведите кто-нибудь этого бузотёра!.. Мужчина!..

- И тут, ребята, слышу сначала какую-то возню где-то в коридоре, а потом – ба-бах! – такой удар, как будто дом сносят; знаете, бульдозеры такие есть специальные с гирями…

- Называются демоляторы! Но сейчас…

- Сирожа, пей чай!

- …Я, честно вам скажу, просто подскочил в кресле. А из прихожей ещё – Бах! Бах! – удары в дверь, как тараном. Я такой иду к двери – что характерно, в руках доги, во рту иголка с ниткой, открываю, а там…

- А там белый медведь!

- Там мужик. С ключами. Размером, ну…

- С белого медведя!

- Да! И он такой, главное, меня увидел и говорит мне: - «Ты не Люська»!

Раздаются первые сдержанные смешки. Для Сергея же попытка представить СанСаныча в образе Люськи приводит к тому, что он начинает подхрюкивать и вибрировать в своем кресле.

- «Ты не Люська», говорит!.. Я говорю, что ну да, я не Люська. А он как закричит: - «Кто ты?» Я отвечаю: - «Я тут живу!» А мужик: - «Это я тут живу!»

Сергей, у которого, похоже, начинается истерика, всхлипывает и пытается снова что-то вставить.

- Сирожа, что ты мучаешься? – это Демулен проявляет заботу.

- «Ты кто?» - «Я Данила, а ты кто?» - «А я… а я…» Яаааааааай! Яааай! «Павел Евграфовичич», яаааай!

- Всё, довели человека!

- «А Светки неттту!» Ай-йаааай!

- Это вы ему фильм «Брат» напомнили, Александр Александрович. – поясняет Дмитрий и приподнимается, чтобы положить себе на тарелку порцию шашлыка.

- Нельзя Сироже такие истории – чаю не хватит отпаивать.

- Александр Александрович, не томите! Давайте дальше, все ждут!

- Да, не обращайте внимания на слабонервного, это его перед экзаменом колбасит.

- Александр Александрович, давайте дальше!

- Эээ, «я тут живу», говорит. И начинает рваться в квартиру! Я такой – иголку вынимаю, - Саныч показывает, как он одной рукой пытается удержать на весу рвущегося в хату медведя, который дышит на него перегаром и скребёт когтями половик, а второй нащупывает сзади полку, чтобы положить иглу с ниткой. – а этот напирает, блин, как носорог! – Ну и я тогда ему шито в печень – Бум!

- Ой! – Шполянский болезненно морщится.

– Ничего! – Я ему ещё туда: бум-бум! – и ничего! – вообще никакого эффекта: прёт с выпученными глазами, не удержишь!

СанСаныч делает паузу, чтобы отпить чаю. Интригует публику.

- И тут уж я – вот так, держа его на вытянутой руке, с нормального такого замаха ему в челюсть – Трах!

- Всё, тушите свет. – скорбно комментирует Шполянский.

Сенсей снова макает усы в чай. Слушатели замирают – Сенсея не подгонишь, но напряженный вопрос «Что же дальше?» искрит в воздухе, как шаровая молния.

- Да, в челюсть! Нормально так, у самого аж в плече отдалось – Трах! – А мужик не падает, а останавливается, весь такой передёрнулся – знаете, как собака после купания – глазами заморгал, уставился на меня и спрашивает: - «Это четырнадцатый дом»? Я говорю: - «Нет!»

Сергей снова начинает задыхаться и булькать.

- А у него… а у него… ах-ах-ах… А у него веника с собой не было? Яаааааааай! Яааай!

- Вспомнил «Иронию судьбы». – констатирует Дмитрий.

- Я, когда потом жене рассказывал про всё вот это, она меня так взглядом обмерила и спрашивает: - «И ты ещё собрался на чемпионат мира ехать»?

- И что, вы не поехали после этого?

- Я бы, конечно, не поехал после таких слов, но мужик на самом деле позволил мне сохранить остатки самоуважения: он – такой! – вышел на площадку, скривился так, схватился за бока, сел и говорит: - «Ну ты мне и дал»!

Каратэки, как все люди, любят хеппи-энды.

Напряжение спадает, катаются волны смеха, курится фимиам противокомариных спиралек, синее пламя газовых горелок гудит.

Под столетними соснами шумно, весело под огромной березой, хорошо по-летнему.

- А как вы на чемпионат мира съездили, Александр Александрович, успешно? – спрашивает Влад Гулевич. Он единственный за столом, кто отчего-то насупленно-серьёзен. То ли волнение перед дан-тестом, то ли с девушкой своей поругался.

Вопрос его на минуту прерывает общее веселье. Для многих он серьёзен и обязывающ. И все смотрят на Сенсея и снова ждут, что он скажет. Только Демулен спокойно щурится на синее пламя: он знает, что, хотя Сенсей и рыбак, привычки преувеличивать что бы то ни было – улов ли, спортивные ли достижения – у него в помине нет.

- Пятое место. Выше не получилось.

Влад замирает, переваривая полученную информацию. Он смутно догадывается, что пятое место на чемпионате мира в Японии – это очень серьёзный результат, но всё же он разочарован; он хотел бы услышать о медалях, о большом триумфе, о славе. Его мысли вполне отчетливо отражаются на его лице, и, если бы Сенсей посмотрел на него в этот момент, то без труда прочел бы их: но СанСаныч уже о чем-то шутит с Рудольфом Палычем – и опять ведь что-то несерьёзное, полуанекдотическое, что-то насчёт японского быта и кухни, которые для нас не сильно подходят на самом деле.

Сенсей не прочел Владовы мысли, потому что уже забыл про него, но Демулен взглянул с ленивым любопытством, всё мгновенно понял и, иронически усмехнувшись, что-то сказал Шполянскому. Тот бросил быстрый взгляд на Влада и фыркнул.

********

На следующий день, в послеобеденный час каратэки были собраны в здании столовой, превращенной ради такого случая в подобие спортивного зала. Случай же был такой: Валера Ткач и Сенсей Слонимского отделения Михаил Гунько вызвались провести занятие по этикету и правилам соревнований, подтянуть у занимающихся знания ритуалов и команд.

Приглашены были не все – только совершеннолетние с поясами не ниже зелёного.

Столовую освободили от излишков мебели, на полу в центре зала мелками обозначили периметр татами, по четырем углам которого поставили стулья для боковых судей.

Для зрителей стулья стояли в два ряда по двум сторонам от условного ковра. Михаил Гунько, приземистый, быстроглазый, по распорядительности не уступающий Шполянскому, вёл семинар, а ребята из команды Ткача выступали в качестве статистов, изображающих спортсменов, судей, хронометристов и прочих полезных персонажей.

Чрезвычайно ревниво относящийся ко всему, что было связано с каратэ, Гунько считал ритуальную часть соревнований не менее важной, чем сами соревнования, и статисты под его руководством передвигались по залу, словно гатчинские солдаты по плацу.

- Значит, слушаем и смотрим внимательно! – голос Гунько, отраженный стенами, сердито метался по помещению. – Бригада судей – по команде рефери – поворачивается лицом к татами! Звучит команда «Сёмен ни рэй»! Бригада делает – смотрим сюда! – делает поклон. «Сёмен ни рэй», всё ясно?

- Гоп-стоп! – негромко, но и недостаточно тихо, сказал сидящий в первом ряду зрителей Шполянский.

- «Сёмен», засунь ей под ребро! – добавил Демулен ещё менее тихо.

Раздалось восторженное хрюканье. Шполянский и Демулен сидели с каменными лицами, а за их спинами давились анонимные смешки.

Гунько свирепо провел глазами по рядам, словно ища неосторожного весельчака, но, не найдя никого, вернулся к предмету доклада.

- Первым на татами приглашается боец с белой повязкой - «широ»! Вторым приглашается «ака»!

- «Ака»-макака! – серьезно произнес Демулен, и за ним опять забулькали.

Гунько показал ему кулак. Демулен сделал бровки домиком.

- За неправильное поведение! – внушительно загромыхал Гунько, не сводя глаз с Демулена. – Спортсмену выносится первое предупреждение! «Чуй»! – и он показал рукой на Лёшу, а тот испуганно выкатил глаза и прикоснулся к своей груди, как бы желая уточнить, что замечание адресовано точно ему. Гунько же тоже сделал значительные глаза и закивал, что, мол, да, я говорю о тебе, милок.

– Потом следует первое официальное замечание - «Чуй-ичи!» - потом второе и третье, а потом, если балбес не унимается, следует команда «Гэнтэн-ни! - Сикаку!» - после чего нарушителя правил с позором изгоняют из страны! Ваката?

- Ос! – громыхнули за спиной Гунько ребята Ткача.

Демулен виноватенько потупился и сделал вид, что смахивает слезинку с щетинистой щеки.

- Вот то-то! – подытожил Гунько.

Шполянский тут же записал в блокнотик неслыханный доселе термин и торжественно повторил: - «Вот-тотО»!

- По команде «Камаэ-тэ!» спортсмены принимают боевую стойку! – Гунько отвернулся от зрителей и кивнул Вике и Валере, которые тут же приняли боевые стойки. – И по команде «Хаджимэ!» начинается…

Но что там должно было начаться по команде «Хаджиме!» Михаилу сказать не удалось – в прохладной тишине столовой начал отчаянно надрываться чей-то телефон. Страшный страх сковал всех присутствующих учеников, потому что все знали – чего-чего, а невыключенных телефонов Гунько терпеть вовсе не мог и не спускал никому таких прегрешений.

Никто не успел охнуть, как он ястребом пал на зрительские ряды и когтистой лапой вырвал откуда-то с Камчатки бледного юношу по имени Паша – существо столь моложавое, что странно вообще было видеть его среди совершеннолетних: это его телефон верещал, как забиваемая живодёром хрюшка; ужас же, охвативший Пашу, был таков, что он не успел даже нажать на сброс.

- «Гэнтэн-ни! - Сикаку!» - загремел Гунько над съёжившимся Пашей. – Больше предупреждений не будет! Сколько раз было сказано выключать звук во время проведения занятий? За телефоном зайдешь после семинара в тренерскую, понял? – там поговорим! А сейчас сорок отжиманий на сейкен, и свободен отсюда!

И более не обращая внимания на опозоренного мальца, Гунько швырнул телефон на подоконник, где лежали поставленные на беззвучку трубки тренерского состава, и вернулся к своим торимасенам и сикивакам.

********

Под столетними соснами, походкой ленивой и расслабленной, щурясь на запутавшееся в кронах солнце, по асфальтовой дорожке шёл к палаточному городку Лёша Демулин по прозвищу Демулен. Голова у него была мокрая, и мокрым было через плечо перекинутое полотенце. Он только что искупался и, преисполненный неги, намеревался придаться сну на свежем воздухе, для чего вытащил из палатки надувной матрас и положил его, прислонив изголовьем к душистому смоляному стволу.

Лагерь безмолвствовал, Лёша был один.

Кто-то ещё зависал на озере, кто-то дрых в палатках, набираясь сил перед вечерней тренировкой, особо ответственные повторяли ката на футбольном поле.

Демулен с удовольствием растянулся на матрасе, чертыхнулся, вытащил из-под матраса сосновую шишку, потом покрутился, устраиваясь поудобнее, зевнул и вытащил из кармана телефон. Машинально проведя по экрану большим пальцем слева направо, он увидел превьюшки новых сообщений на экране.

«Посмотри на мою девчулю!» - гласило одно из них. Организм Демулена сработал рефлекторно, нажав на сообщение раньше, чем он успел обратить внимание на непривычный вид интерфейса.

- Ну вот, теперь не засну! – сказал сам себе Демулен, разглядывая фотографию с юной проказницей, сфотканной топлес.

Пока он пялился на чью-то «девчулю», телефон пиликнул, доложив, что пришло новое сообщение.

Лёша, естественно, сообразил, что телефон, который он держит в руке, не его; что он либо унесён им с озера, либо, что более вероятно, с семинара Гунько, и что кто-то, вероятно, уволок его собственный телефон, как две капли воды похожий на этот.

Он хотел тут же позвонить себе, но одна фраза в новом сообщении отправителя задержала на себе его внимание.

- Как там ваш говнолагерь? - вопрошал хозяина телефона счастливый пользователь белого девчулиного тела. – Всё говнокихон задрачиваете? А мы с Игорем Бессоновым только что вернулись с семинара Волосевича! Ты зря не пошёл! Это был улёт! Нам чувак с коралловым поясом по БЖЖ показывал, как на земле работать, МСМК по боксу защиту от рук ставил, а потом был сам Дедик – давал убойные связки! Завидуй, лошара! Хо-хо-хо! В другой раз будешь умнее!

- Картина маслом… - Демулен сел на матрасе. Подумал, уж не ответить ли неизвестному собеседнику, не поддержать ли диалог, но передумал.

Из сообщения явственно следовало, что Игорь Бессонов, действующий член Федерации, предпочёл аттестационному лагерю участие в мероприятии другой организации, а именно организации, в общем-то, недружественной, а кроме того, информация об этом активно распространяется между другими членами Федерации, при этом распространяется в форме, порождающей вопросы как к автору, так и к получателю.

Демулен, не церемонясь, просмотрел цепочки писем в месседжере.

- А, ё-моё! – он лениво ругнулся. Юзерпики отправителей и сами письма громко кричали о том, что хозяин телефона только-только вышел из пубертата, а это, вкупе с темой каратэ, могло означать только то, что труба принадлежала тому самому бедолаге, которого Гунько выгнал с семинара. Означало это также и то, что его, Демуленов телефон, лежит сейчас у Гунько в его номере, если только он ещё не всучил его проштрафившемуся мальчишке.

Демулен вздохнул и поплёлся к корпусу, где жил Гунько, по дороге думая, стоит или не стоит рассказывать Санычу о том, что он узнал.

С одной стороны, он считал, что активность Бессонова никак не вяжется с его присутствием в Федерации, а с другой – сам Алексей никогда не был активистом и классной дамой; охота ученику Феденьки Мищенко таскаться на левые мастер-классы, ну и хрен ему в кашу, стоит ли расстраивать Саныча липкой историей о том, что такой-то и такой-то оказался попрыгуньей, тем паче, что ни Мищенко, ни Бессонов в ближний круг Сенсея не входили и погоды досель не делали.

Он шёл и размышлял об этом, когда сзади раздалось шлёпанье стремительно приближающихся тапок и звук, имитирующий басовитое гудение боевого самолёта, после чего кто-то обрушился на него как тигр, вцепившись в плечи.

- Кияй, Лёшка! Убит! Иккэн-хисацу – одним ударом наповал! – и Валера Ткач, потерявший в прыжке шлёпку, заскакал рядом с Демуленом на одной ноге. – Чего ты тут от дела лытаешь?

Волосы у Валеры были всклокоченные, веснушчатые руки и плечи – как часто бывает у очень белокожих людей, потерявших бдительность и пересидевших на солнце – алели, словно сваренные раки.

- Что это я «лытаю»? Я, как раз, может, «пытаю»! Постой, а ты сам «лытаешь» или «пытаешь»? Что из этого что? Ты же знаешь: у меня в голове опилки, и умные слова меня только расстраивают.

- Я тебя пытаю. Чтоб ты не лытал.

- А я как раз лёг полытать, а теперь тоже пытать иду. Давать вместе пытать. Вместе пытать сподручнее: один держит, другой пытает. И меняться можно.

- И кого пытать будем?

- А вот сейчас покажу, фюнф секунд… Так, ну этой картиночки тебе видеть не надо… Вот!.. Что вы на это скажете, товарищ?

И с этими словами он сунул Валере телефон с письмом беззвестного нахала, ругмя ругавшего мероприятия Федерации и расхваливавшего семинары Волосевича.

- Вот до чего доводит либерализм в искусстве. Да поунай, как говорят авторитеты, разбэшчанасьцi.

- А чей это телефон?

- Нашего какого-то шпендика. Не знаю. Тут же важно что?

- Что?

- То, что наш медалист занимается вредительством и диверсией. Подрывной работой.

- Короче, фигня какая-то.

- Фигня?

- Фигня полная. – Ткач сунул ему в руку телефон, и снова запрыгал, вытряхивая из уха воду. - Ты ж не классная дама, Лёш – бегать, читать какие-то телефоны, кому-то потом их показывать.

- …Так, стой неподвижно! Замри!

- Что?

- Руки вверх и не двигайся! И лучше отдай мне его сам!

- Чего тебе отдать?

- Миелофон! Теперь я знаю, что он у тебя, и знаю, кто ты. Без него ты не прочел бы моих мыслей, проклятый пират!

- Отвали, ненормальный!.. Мой верный бластер при мне, усёк? – Валера включается в ролевую игру и начинает «стрелять» в Демулена полотенцем, а тот уклоняется от смертоносных лучей – и вот так, прыгая, дрыгая ногами и теряя тапки, они двигаются в сторону корпуса, где живет Гунько и сам Ткач.

…Через десять минут Демулен, произведя обмен чужого имущества на своё, возвращается в палаточный городок. Он жмурится на солнце, потягивается хищно и лениво, и заваливается на матрас, преисполнившись решимостью проспать всё оставшееся до вечерней тренировки время.

Инцидент с телефоном предается забвению, как пустой и не имеющий никакого значения ни для Лёши, ни для отечественного каратэ.

Картина Двенадцатая.

Ревность, лагерь, байки у костра.

Вечерняя тренировка доконала Влада.

После семинара Гунько, когда большинство ребят отмокали в озере, Влад и ещё несколько человек до изнеможения повторяли ката, боясь опозорить себя на экзамене.

Повторения не пошли Владу впрок – он не отдохнул и безбожно путался в чертовщине боевой японской хореографии. Чем больше он повторял, тем хуже у него получалось, и тем хуже становилось его настроение.

К вечеру он чувствовал себя вымотанным и злым, а последняя тренировка, как уже и было сказано, его добила.

Вика пыталась вселить в него оптимизм, показывая пример того, что такое правильный настрой на экзамен, и демонстрируя энергию, которая казалась ему неисчерпаемой, но только бесила его своим бодрячеством.

Он чувствовал себя не готовым к тесту.

Угнетенное состояние духа вкупе с физическим истощением сделало его поведение столь малоприятным, что Вика, заглянувшая к нему в номер после ужина и предложившая сходить искупаться, увидев его болезненную гримасу, не стала дожидаться ответа и ушла без него, сказав, чтобы догонял, если захочет.

Он же лежал на кровати, чувствуя себя глубоко обиженным, брошенным и никому не нужным. Соискатель чёрного пояса пребывал в состоянии тихой истерики. Положив руку на лоб, он неподвижно лежал на неудобной кровати, машинально наблюдая за двумя мухами, играющими в догонялки под потолком.

Если бы от его статуарного лежания кому-нибудь другому – желательно, Вике! – стало бы так же плохо, как ему, он мог бы долго лежать вот так, держа марку и давясь от жалости к себе и от ненависти ко всему живому, но, поскольку его страдания никому не были интересны, он, утомившись ими, пошевелился и нехотя спустил на пол гудящие ноги.

В номере было душно. Окно было закрыто наглухо, дабы с улицы не налетели комары.

Умные люди для таких случаев покупали и ставили в номерах «Раптор», но в номере у Влада «Раптора» не было видно ни в одной розетке.

Высиживать здесь было нечего.

Влад влез в плавки, взял полотенце и спустился по лестнице вниз.

Вечер был удивительно приятный и тёплый.

Над холмами с асфальтовыми дорожками для биатлонистов кронами в небо улетали огромные сосны.

Две девушки-биатлонистки пронеслись мимо него стремительными призраками, прошуршав колёсиками по асфальту.

От беседок доносился чей-то смех.

Он прошёл мимо столовой, взглянул направо, на палаточный городок: от палаток отделилась группа людей и двинулась в сторону озера.

В другое время Влад подождал бы их, но сейчас ему не хотелось этого. В группе о чем-то шумно переговаривались, раздался взрыв смеха – видимо, люди там пребывали в приподнятом настроении, и это претило Владу. Он быстро прошёл вперёд.

Однако ему не удалось оторваться. Группа палаточников шла бодро, через какое-то время он услышал за спиной шелест шагов, и нарочито гнусавый, противный голос Шполянского, манерно растягивающего слова, толкнул его в спину: - Мужчина!.. Мужчина, я к вам обращаюсь! Мужчина, остановитесь! Прижмитесь к обочине, приготовьте документы!

Он обернулся, поджидая их. Шполянский шёл впереди, размахивая полотенцем и подскакивая на манер Буратино.

- Почему нарушаем? Что, правила не для вас писаны? По территории лагеря можно передвигаться со скоростью, не превышающей скорость старших, ваката?

Верный своей привычке кошмарить претендентов, Шполянский начал как бы напрыгивать на Влада, в то время как Демулен и Гунько пытались его как бы удерживать: - Чо, готов к экзамену, а? Я завтра к тебе зайду на бои, протестирую лично, готовься! Бить буду аккуратно, но сильно! Так, чего вы меня держите? Подайте его мне сюда, сейчас разберемся, как мужчины!

Последовали советы сбегать за смирительной рубашкой, утешительные слова, что Владу не стоит бояться Шполянского, потому как его, Влада, вероятно, загасят раньше, так что со Шполянским он не встретится, и прочие шуточки в том же роде.

На маленьком пляжике и в прибрежной полосе воды было довольно людно.

Влад по дороге постоянно думал, что нужно раздеться как можно быстрее и как можно быстрее забежать в воду, потому как Шполянский, верный своим идиотским привычкам, наверняка попытается сделать это первым, чтобы потом брызгаться на остальных, чему необходимо во что бы то ни стало помешать.

Эта параноидальная мысль так овладела Владом, что он чрезвычайно удивился, когда, моментально раздевшись, с разбегу бросившись в воду и вынырнув, обнаружил, что Шполянский с Демуленом, лениво почесываясь, только подходят к кромке воды.

Спешка его оказалась зряшним делом. Зряшним в том числе и потому, что вода была как парное молоко – не было никакого смысла брызгаться в опоздавших, не было смысла ждать подвоха от Шполянского.

Влад ещё раз нырнул, потом отёр лицо и поискал глазами Вику.

Он увидел её чуть в стороне – стоя по грудь в воде рядом с Ткачом, она что-то азартно говорила и, видимо, доказывая свою правоту, тыкала ему пальцем в грудь. Влада она не видела.

Владу показалось, что подплыть к ней под водой и схватить за ногу будет отличной идеей. Его бирючье настроение его уже оставило, и он чувствовал, что нужно как-то сгладить неловкий момент, который он допустил, не ответив на её предложение пойти на озеро.

Он мысленно вымерял расстояние, вдохнул, сколько мог, воздуха, нырнул и практически пополз по дну в сторону собеседников. Приблизившись, Влад решил модернизировать свою идею и не хватать Вику за ногу, но выскочить из-под воды прямо перед ней – с победным криком триумфатора. Последнее ему вполне удалось: когда, по его расчетам, он был уже совсем рядом, он открыл глаза и с трудом различил белеющие в зеленой воде ноги своей возлюбленной – двигаясь с величайшей осторожностью, словно японский шпион-ниндзя, он вышел на исходную, оттолкнулся руками от дна, подаваясь вперёд и, с величайшим шумом вылетел прямо между Викой и Валерой, взметнув целую тучу брызг, тут же превращенных лучами вечернего солнца в огненный букет.

…Огненный букет произвёл на Вику совершенно не то впечатление, на которое Влад рассчитывал.

И первые слова, что он услышал от любимой, были вот какие: - Владик, ты что, идиот, прости Господи?

Задыхаясь и улыбаясь дурацкой улыбкой, он стёр ладонью катящуюся по лицу воду и с одеревенелой веселостью произнёс: - Ну классно же!

- Что «классно»? Ты мне все волосы замочил! Классно ему! Что тебе «классно»? Подкрадываться к людям тебе классно, мешать тебе классно? Малахольный какой-то!

Влад молчал. Растерянно поглядел на Ткача. Тот улыбался туманной улыбкой. Стоял, скрестив на груди руки. Улыбка эта, вежливая и сдержанная, лучше слов говорила, что да, ты, Влад, малахольный.

- Сорян, конечно…

Ему казалось, что все смотрят на них.

- А чему я помешал?

- Разговору помешал! Мы стояли, разговаривали, и ты помешал своим поступком дурацким! Ты этого не понимаешь?

- Да? А может, я не только разговору помешал?

- Ой, иди ты, знаешь… - и Вика очень конкретно сказала, куда ему, Владу, идти.

- Ладно…

Он отступил на шаг и повторил: - Ладно.

Ткач разлепил сцепленные на груди руки.

- Ребята, не ссорьтесь... Влад!..

- Ладно. – ещё раз сказал Влад и отступив на шаг, резко ударил по вода ладонью, окатив их обоих. – Разговаривайте дальше.

Он развернулся и побрел к берегу, не обращая внимания на примирительные возгласы Ткача, который окликал его по имени, просил его не дурить, просил подождать; не обращая внимания на резкие выкрики Вики, что пусть, мол, катится, припадочный...

Он вышел из воды, прошел мимо неподвижных Демулена и Шполянского, прошел мимо остальных ребят, глазевших на него – прошел, ни на кого не глядя, подхватил свои полотенце и джинсы, и ушёл…

********

День аттестации был жарким.

Июльское солнце выкатило любопытный пылающий глаз и вперилось немигающим взглядом в белые шеренги, словно намереваясь лично принимать экзамен.

Сочная растительность вокруг вытоптанного каратэками поля истончилась и высохла.

Ветерок, весело летавший над местом силы ещё в момент построения, затих, словно завороженный торжественностью момента. Бутыли с водой прятались под кустами по окраинам поляны, заботливо укрытые сумками и полотенцами. Немногочисленные машины полоцких участников, стоящие в высокой траве ближе к дороге, пылали от печного жара – обречены были запертые в них случайные мухи и слепни.

Почти все участники сочли необходимым надеть кепи или банданы.

- Мне тут мёртвых героев не нужно. – сказал Сенсей.

- Если кто-то почувствует себя плохо – погода сами видите, какая! – провозгласил он. – не стесняться – отошли в тенёк, побрызгали себе в лицо, обтёрли руки, шею, сели, пришли в себя. Ваката?

- Ос! – ответили белые шеренги.

Голова самого Сенсея оставалась непокрытой. Она сверкала на солнце, как серебряный шлем. Торчали усы.

Прямой, как клинок, он стоял под тем же самым солнцем, что обжигало всех, но, казалось, не чувствовал его пламени.

- Работаем вдумчиво! – сказал Сенсей. – Не теряем концентрации. На счёт. Никуда не спешим. С соблюдением техники, по полной амплитуде. Начнём, пожалуй!

И они начали.

- Будем считать, что это просто тренировка! – давал себе установку владелец палевного телефона Паша. – Ну, немного более длинная! Я всё помню! Я всё умею! Саныч вообще добрый, специально валить не станет!

Он начал с любовью смотреть на доброго Саныча и так засмотрелся, что не заметил, как подкрался сбоку – с блокнотиком и карандашиком – недобрый Шполянский и огорошил его замечанием: - Сенсей сказал работать вдумчиво! Все стоят в миги санчин дачи, а у тебя хидари! Первый минус!

И чиркнул проклятущим своим карандашиком!

От неожиданности Паша так перепугался, что на миг опустил руки, но тут же спохватился, сменил стойку и продолжил работу.

Глазами он поискал доброго Саныча, и не нашёл – улыбчивый снисходительный дедушка, которым Саныч представлялся Паше, исчез, а вылез из него самый натуральный, будто из огнеупорного кирпича сработанный, непреклонный и не знающий жалости Сенсей, из груди которого вдруг раскатился по всей округе рокочущий львиный рык: - Сото уке! Ниджу! Накиятэээ!

Мелькнуло в Пашкиной голове – жалким лоскутишком! – воспоминание о том, как он когда-то стеснялся в зале кричать «Кияй!», за что получал подзатыльники от Рудольфа Палыча – мелькнуло и было унесено жарким содроганием воинственного крика; не сразу и разобрал Пашка, что крик был его собственный, сливающийся с другими, вырывающимися из отчаянно напружиненных глоток, воплями в общий, единый звуковой удар, от которого – так ему показалось! – дрожали и троились, входя в резонанс, силуэты огромных елей за строем Чёрных Поясов.

Вибрации хвойных гигантов потрясли Пашку, он даже вошёл в какой-то транс, и дальше работал, как автомат, не замечая жары и не ошибаясь, пока вдруг не мелькнули чуть не прямо перед ним белая бабочка встопорщенных усов и улыбающиеся коричневые щёки, и он не услышал команду Сенсея: - Отдохнули немного! Поправили форму!

Повернувшись, он быстро поправил доги и пояс и посмотрел под ноги. Земля была пыльная, торчали из неё изломанные – даже не стебли, о которые можно уколоться! – торчали какие-то жалкие, измочаленные, с едва угадывающейся зеленцой волоски, и не верилось, что ещё пару дней назад здесь буйствовала толстомясая растительность высотой до бёдер, и всматривались в неё опасливо – а ну как змея? Или клещ? – всматривались, опрыскивали ноги и форму спреями!

Какими нелепыми теперь казались эти мысли – какие змеи, какие клещи, какие муравьи? – всё живое, всё, что могло двигаться, ползать, лететь или бежать – давным-давно улетело, уползло и убежало! – Бог знает, вернётся ли, и вообще неизвестно – будет ли здесь ещё когда-нибудь что-нибудь расти!

- Хидари дзенкуцзу дачи! Гери! – донеслись до Паши слова команды.

- Ос! – прокричал в ответ Паша.

- Хаджиме!

И снова с силой выдохнули шеренги и осели назад, становясь в позицию.

- Мае Кияге! Накияте! Ёй!

- Оссс!

- Хаджиме!

И пошли вперёд, взбрасывая ноги, словно танцовщицы Мулен Руж, крича при этом и грозя чёрными пятками яростному солнцу и громадным елям – засыпая впереди стоящих сухой землей, как в первые дни лагеря засыпали их вырванными пучками травы!..

А потом по команде развернулись и пошли назад, угрожая уже кустам и берёзам, за которыми – берёзами – лежало, раскинувшись вширь, невидимое, но близкое, прекрасное озеро с прекрасной прохладной водой – близкое и сейчас недоступное.

Паша в очередной раз качнулся вперёд, вынося ногу в ретивом замахе, когда насмешливое солнце подхватило его за пятку и дёрнуло вверх – мелькнули верхушки деревьев, и он шлёпнулся на спину.

Шполянский, проходивший вдоль ряда, подхватил его за локоть, поднял и принялся отряхивать от земли его спину – точь-в-точь, как он когда-то отряхивал от снега спину Демулена.

Но Паша, несмотря на насмешливый вид Чёрного Пояса, был собой доволен – падение от излишнего усердия никем ещё не наказывалось, зато он чувствовал, что тяжесть, в какой-то момент навалившаяся на него, прошла, и открылось второе дыхание.

И время шло, и экзамен перевалил свой экватор, и Паша разрешил себе подумать, что ещё какой-нибудь час, и будет он купаться в прохладном прекрасном озере, зная, что справился, и что всё уже позади.

Однако пока – пока! – далекое прохладное озеро оставалось далеким и недосягаемым. И время всё шло, и начинало дробиться, и начали убывать числом белые шеренги – и по мере того, как младшие пояса, посдавав свои смешные нормативы по физухе и простейшие ката, отваливались и убывали, прибывало волнение, потому что приближался твой час.

********

Вика и Валерий Ткач стояли рядом на краю поля, наблюдая за тем, как их подопечные – в большинстве нескладные, похожие на страусят подростки – истово отрабатывали перед приемной комиссией многократно повторенные в доджо ударные комбинации.

Вике в этот день, такой ясный и солнечный, очень подошла бы улыбка, для чего был железный повод – из далёкой Японии пришёл её куро-оби, чёрный пояс, пришёл гораздо быстрее, чем этого можно было ожидать, и был он ей торжественно вручен перед строем Петром Савельичем, а тому его торжественно вручил Александр Александрович. И были сказаны торжественные слова, и были аплодисменты, но улыбка не заиграла на красивом лице прекрасной блондинки – мрачным было её лицо, и мрачным оно было потому, что среди сдающих не было Влада.

Он и на завтраке не появился, и в номере его не было, и телефон его был недоступен.

Психанул медвежупсель, психанул сильнее обычного – уехал! – понимаете, с собственного экзамена уехал, и непонятно было, что это вообще за демонстрация. Укатил на своей ржавой, только что купленной с папиной помощью дешманской шаланде, которой тем не менее, гордился; уехал, бросил её тут одну.

Ткач тоже был недоволен. Двусмысленность ситуации напрягала его.

И напрягало, что не было понятно, есть ли в ней двусмысленность. Но внезапно стало сложно относиться к Вике, как к ученице. Причем это ведь она себя так поставила. Или не ставила? – Поди разбери, на то она и двусмысленность, что ни черта не понятно. И вот уже вина повисла на вороту, хотя ты не виноват ни в чем. Что сейчас Влад про него думает, Бог знает.

Так он думал, не упуская при этом ничего из того, что делали на поле его ученики.

И подошли сзади Демулен и Сергей, и Демулен ткнул его под колено, чтоб глянуть, как рефлекторно подломятся ноги, и сказал: - Ичигеки-что-то-там! Одним ударом в сеновал.

Поздоровались.

Демулен высокопарно поздравил Викторию с приобщением к клану посвященных, что должно было стать новым этапом в её жизни, ибо… ибо…

- Дальше не могу придумать! Не знаю, что «ибо»! – закончил он с серьёзным и печальным видом, и Вика изволила улыбнуться. Голубые глаза – Демулен готов был в этом поклясться – брызнули интересом: он был ничего, этот чернявый и развязно-ленивый Семпай, и фигура хорошая.

- Ну так что тут у нас на полюшке, что на полюшке тут на зелёненьком? – вопросил Демулен, в то время, как Сергей с неторопливой важностью установил на краю поля раскладной стул и походный мольберт, за который и уселся с очевидным намерением заживописить всё происходящее.

- Собрались на полюшке добры молодцы! – Сергей подхватил предложенную Демуленом былинную тональность. – Добры молодцы с девами красными!

- А зачем же пришли они на полюшко? Чего ради пришли на зелёное? – дурачился Лёша, постреливая глазами в сторону златовласой блондинки и воодушевляясь тем, что ей явно приходилось по вкусу его скоморошество.

- А затем, что они каратистушки! Будут щас кулаками пудовыми бить друг друженьку, не жалеючи! – раскручивая тюбики, вторил ему Сергей.

- Говоришь, кулаками пудовыми? Кулаками да ножками резвыми? – не унимался Демулен. – Так пойду же я тоже на полюшко, как купец удалой Калашников, кое с кем в поле том переведаюсь!

Вика рассмеялась.

Демулен тут же захлопал чёрными ресницами, и грибоньки его задрожали.

Он придвинулся несколько ближе к красавице, словно бы ненароком, и оттого чрезвычайно демонстративно оттесняя в сторону Ткача, и продолжил юродствовать: - Ясна девица, солнце красное! Для тебя победю я охальников, что стоптали зелёное полюшко! И за то поцалуем сахарным одари ты меня, сиротинушку!

Он, кажется, хотел ещё что-то добавить – видимо, из той же оперы про уста сахарные да очи ясные, но Ткач быстро присел, обхватил его за колена и, резко подняв, бросил Семпая Алексея Демулина в крапиву, отчего Вика покатилась со смеху, и Сергей захрюкал и заколыхался, а Демулен меланхолично доложил из крапивы, что налетели на него тучи тёмные, и его поразили грОмами. После этого Ткач и подошедший к месту побоища Шполянский его из крапивы вытащили.

Шполянский, понятно, тут же начал отряхивать его форму.

- Юра, вот где ты ходишь? Пока ты где-то ходишь, меня, маленькую конфеточку, обижают. Меня обижают, а ты где-то ходишь!

- Я аттестацию принимаю, пока ты ползаешь неизвестно где! Мужчина!

- Я вам, между прочим, помогать пришел, я всегда готов помочь, я всегда всем помогаю.

- Надевай перчатки, пойдем уже, подеремся! Протестим претендентов на чёрное!

- Извините, Семпай, но сегодня у меня другой план. Я намерен пообщаться с юными. Потому что давно и безнадежно люблю молодёжь.

- Вечно он ищет тех, кто послабее!

- Вы, Юра, напрасно молодёжь слабой ругаете. Молодёжь сейчас продвинутая, может удивить убойными связками «от Дедика» – я планирую удивиться.

********

Вечером к палаточному городку стягивались ребята с корпусов.

Аттестация закончилась.

Некоторые уехали сразу после экзамена.

Тренерский состав отметил завершение сборов походом в баню.

Несколько энтузиастов из палаточного городка наловили рыбы и наготовили ухи, нажарили на решётках куриных крылышек.

Молодёжь приволокла колонки и, установив их поодаль, устроила дэнсы по примеру российских каратистов, организующих сайонару после каждого ответственного мероприятия.

Старшие восседали за столами – боярским чином, так сказать.

Люди как-то сами собой разбивались на группки, и везде велись свои беседы.

Рудольф Палыч рассказывал о великих бойцах прошлого, которых ему довелось знать, безбожно приукрашивая свои истории живописными деталями, призванными поразить воображение окружавших его подростков, развесивших уши, и тут же, по достижению эффекта, разоблачая перед ними придуманную им небывальщину.

Фёдор Мищенко, сдавший сегодня на Второй Дан, подсаживается к Демулену и Шполянскому – теперь как равный к равным. Шполянский, который заходил к нему на бои, хвалил и поздравлял его по окончании аттестации, и сейчас тоже похвалил, отметив, что тот красавчик, и что у него всё было чётко – и техника, и физуха, и боролся хорошо всю дистанцию.

Демулен, который не заходил на бои к Мищенко, как бы невзначай спрашивает, чего тот не привёз в лагерь своего чемпиона, как его бишь? Бесогонова? Или как-то так? Нет, Бесогонов – это что-то такое михалковское, у твоего другая фамилия какая-то, Босоногов или Бисяев, что ли, или нет, Бессонов вроде, точно, Бессонов; чего Бессонова не привёз?

- Игорь болеет сейчас, а так он хотел ехать, конечно. Хотя на дан-тест Сенсей почему-то не дал ему допуска.

- Понятно. – лениво улыбается Демулен и переводит разговор на другую тему. - Сам как себя чувствуешь?

Мищенко отвечает обстоятельно и подробно, но Лёша не слушает.

Не спеша обгладывая куриную косточку, он смотрит на кучкующуюся у колонок молодёжь, на высокого юнца в бейсболке. Это Паша, хозяин такого же, как у Демулена, телефона.

Паша сдавал сегодня на третий кю, и Демулен зашёл к нему на седьмой, заключительный для Паши, поединок.

Затретировав парня финтами, он дважды небрежно ронял его подсечками, а когда бедняга всё свое внимание перевел вниз, крутанул уширо-маваши, на последней секунде боя шлёпнув ногой по козырьку Пашиной бейсболки, отчего та сбилась на сорок пять градусов на рэперский манер, придав хозяину откровенно глуповатый вид.

- Учите убойные связки, юноша. – со значением, пожимая ему руку после поединка, сказал Демулен. – Кумитэ – это вам не говнокихон задрачивать.

Слова Демулена произвели эффект: Паша даже забыл поправить бейсболку, так и пошёл, как был. Что и говорить, нелёгкий получился лагерь у паренька.

- А тебе, когда сдавал, тяжело было? – кажется, Мищенко повторил этот вопрос второй раз.

- Ай, я уже не помню. Давно было.

Лёша врёт, конечно. Всё он помнит.

- Здесь сдавал, в Боровухе?

- Не, Лёша же сдавал в другом месте, намоленном.

- Это в Жировичах, что ли?

- В Жировичах, чуть не в самом мужском монастыре.

- Ему бы больше в женском подошло.

К ним подходят Сергей и Дмитрий. Сергей держит прихватками казан, из которого поднимается вкусный мясной духан. Дмитрий тащит зелёный лук в пакете и два туристических кресла.

- Свежая порция, коллеги! А что, что, я слышал, вы про монастырь в Жировичах говорили? Я про него всё знаю. Монастырь 16-го века, построен в честь Успения Святой Богородицы, культовый, можно сказать.

- Вы позволите рядом с вами разместиться?

- Занимайте места согласно купленным билетам.

- И контрамаркам.

- Серёга всё про всё знает.

- А про Боровуху знает?

- Серёжа, ты про Боровуху знаешь?

- Я про Боровуху всё знаю.

- Расскажи.

- Ну, это был укрепрайон во время войны, тут на подходе к Полоцку такие бои были, ай-яй-яй! А потом здесь был концлагерь для наших военнопленных.

- Что, прямо здесь?

- Прямо здесь, да. Причем укрепрайон начали задолго до войны возводить – «линия Троцкого» тут проходила. И отсюда Зыгин прорывался из окружения.

- Какой ещё Зыгин?

- Герой Великой Отечественной. Комдив, по-моему. – Сергей припоминает, возводя к березовому шатру один глаз и с усилием жмуря другой. – До войны был арестован, потом оправдан, держал здесь оборону, потом прорывался с боями.

- Прямо как Серпилин в «Живых и мёртвых». – это уже Дмитрий бросает реплику. До этого вроде как сосредоточившись на куриной крылышке и выпачканных кетчупом пальцах, он, видимо, приревновал к репликам Сергея, и тоже решил показать себя.

- Да, кстати, похоже. И погиб тоже случайно, как и герой Симонова. Хотя прототипом Серпилина был другой командир.

- Мужчины! Вы вообще понимаете, о чем они говорят?

- Между собой о чем-то.

- Обрати внимание, как у Серёжи прямо мускулы на лбу собрались в мощные морщинистые морщины!

- Ну, это нужно знать, коллеги. Как это вы сюда ездите каждый год, и не знаете.

- Тебе не кажется, что нас унижают? Мне кажется.

- Неправда. Они за нас борются. Хотят, чтобы мы стали лучше. Продолжайте, Серёжа!

- Лично я чувствую, что меня унижают! Дают понять, какое я ничтожество.

- Вы напрасно иронизируете! Мы с вами находимся в месте воинской славы, это безо всяких шуток. Тут ко всему прочему ещё и десантники Маргелова после войны стояли, если что.

- Да что же это такое? Все отдыхают, расслабляются, экзамены сданы, а Сергей мне зачётку хочет испортить! Алексей, вмешайтесь и заберите у мужчины микрофон! Расскажите лучше про свой экзамен в Жировичах!

- Ай, оставьте уже свои домогательства! Сказал же: не помню.

- Врёт, как думаете?

- Врёт, как сивый мерин!

- Отстаньте вы от меня! Я тоскую…

- Лёша тоскует, как Блок!

- Да, я Блок!

- Рассказывай, давай, а то щас дам, не успеешь поставить свой блок!

- Я не помню и ничего вам не скажу, я буду молчать, молчать, как партизан! Тем более в таком месте!

********

Конечно, он всё помнил.

Он помнил, что шёл дождь, помнил людей с зонтиками и калошами.

Экзамен проходил на футбольном поле, ровненько по соседству с мужским монастырем, тем самым, в честь Успения Святой Богородицы аж в 16-м веке поставленным.

Проходил он в воскресенье, когда большинство граждан отдыхало после трудовой недели, сидя себе дома, почесывая пузо, треская оладьи с чаем и даже о поездках на дачи не помышляя! Ибо дождь!

День был такой, что, казалось, только прихожане храма, да паломники, да насельники монастыря могли думать об укреплении духа и изнурении тел.

Но в тот день это было не совсем так – потому что за стенами монастыря, прямо под дождём, посередь полюшка зелёного шёл экзамен, и какие-то ненормальные люди тоже испытывали себя на прочность, на что древний монастырь взирал снисходительно, а может быть – как знать! – и с одобрением. Потому что, хотя мотивы у людей в басурманских белых халатах могли быть разные, а всё ж таки вот – трудятся люди. Трудятся. И в шеренгах смотрятся благолепно. Пусть и явились они на поле не с предрассветной рани, а когда уже поздняя литургия заканчивалась, но вот же – пришли под стены, работают, возятся там чего-то, мокнут под дождём и себя не жалеют. Может, через это и придут к чему хорошему, Бог им в помощь.

По краю футбольного поля, в калошиках своих да под зонтиками, там, где турники, стояли зрители, стояли, пили горячий чаёк из бумажных стаканчиков. Смотрели.

Смотрели на то, как посеревшие от дождя басурманские халаты ката по лужам зелёным делают. Халаты, салаты! Вошкаются, словно карпы в водорослях. Карпы Кои. Преодолевают там чего-то. Чудилы гороховые.

Те, что так отчаянно дрейфили, что всё-всё-всё забыли, что ничего они не могут вспомнить – при том, что накануне вечером на этом самом поле всё повторяли – с перепугу всё быстренько вспомнили и работают так, что любо-дорого. Словно курсанты кремлёвские. Будто пловчихи из синхронного плаванья.

Не все, конечно… Случаются прокольчики, случаются… И тогда острые карандаши Семпаев тычутся графитными клювами в раскисающую бумагу в обреченной попытке поставить минус напротив фамилии.

А потому что не надо было тренировки пропускать! Потому что тренироваться надо было весь сезон, а не пытаться заучить ката, будто студент перед зачетом – не в институте тут, на минуточку, пятьдесят тебе отжиманий на «кияй»!

Мокрые лица Семпаев кривятся в кислых гримасах – их бы воля, повыводили бы кое-кого из рядов за такую работу. Срамота ведь! Особенно если это твой ученик косячит.

Кривятся Семпаи, скашивают острые, словно стержни карандашей, глаза в сторону Главного.

Сенсей стоит ровно посередине поля, крепко упираясь ногами в землю – и выглядит ну настолько сурово, что, кажется, и дождь его меньше мочит по причине повышенного уважения, и сам старый монастырь чуть не ровню себе признает в этой кряжистой непреклонной фигуре.

Младшие пояса свои ката сдали, средние тоже – распались мокрые, условно-белые ряды. И остался перед Сенсеем один-единственный воин, он, Лёша Демулин по прозвищу Демулен. Ему сдавать самые сложные комплексы, в которых запутаться очень даже запросто. Особенно когда все на тебя смотрят. Особенно под дождём, который именно на тебе спецом сосредоточил трассеры самых холодных, самых резучих своих струй.

Волнительно, да... Но мое лицо, асспода, не выражало никакого волнения – только отрешенную сосредоточенность.

Волнение было на лицах тех, что сбились в группки по краям мокрого поля. Вот кто был полон живейшего участия – кто-то волновасса, а кто-то (и такие были!) ждали ошибки, ждали повода позлорадствовать и себя потешить. Созерцали.

Настолько втянулись в созерцание, что даже забыли – ещё минут десять, и бои!

Смотрите же, асспыда, смотрите на маленькую шоколадную конфеточку!

Вот: одинокая фигура начинает движение.

Человек никуда не спешит.

Подобный кастанедовскому шаману, который танцует и «знает», воин движется словно в трансе, в своем собственном ритме, то стремительно, то плавно, то ускоряясь, то почти замирая.

Руки, словно мечи, разрезает дождевую завесу – отрез серебряного полотна обрушивается вниз и разбивается; пятка ударяет в землю, вздымая тучу брызг, которые – зырьте! – взлетают так медленно, что можно разглядеть каждую каплю; от удара по зелёному морю футбольного поля разбегаются круги, и ворота на обоих его концах начинают мелко дрожать; а когда, заменив традиционное «Кияй» авторским «Аща!», воин наносит невидимому врагу удар тэцуи, отчего тот распадается, словно глиняное страшилище, Сенсей одобрительно улыбается в густые усы.

Семпаи собираются возле своего вождя.

И от одного из них поступает команда: - Всем подготовиться к поединкам! Надеваем защитное снаряжение!..

… Двое парнишек с цветными поясами.

- Чот я кипешую! – жалуется тот, что помладше.

- Да не ссы ты! – отвечает товарищ, и грубость его – специальная, она – лекарство против страха. – Работай, как на трене. Что там у тебя – четыре спарринга всего! У Лёши их тридцать!

- Так то Лёша!

- Давай, похлопай себя по бокам, по ногам – чтоб лишний адреналин вышел. Вот так, вот так!.. Надевай перчи, пошли.

Пары сходятся и распадаются, разносится над мокрым полем протяжное: - Тре-етий бой! – парнишка, который стоял рядом, на четвертом бое начинает сдавать, потому что его прессуют, зная, что бой у него последний, а его Семпай снимает с себя чёрный пояс и перетягивает его по спине, подстегивая криком: - Работай! – и он работает.

Те, кто уже отборолся, отпадают от шевелящейся толпы, снимают перчатки, и лица у них счастливые; но так делают не все – иные, даже отработав положенный лимит, снова встают в пары.

Чёрные Пояса словно чужое для большинства присутствующих племя. Они, свежие, не принимавшие участия в изнурительном экзамене, тоже надели перчатки – они похожи на членов хищной стаи, которая вышла на охоту; они встают в пару к новичкам с леденящей душу улыбкой, но, вопреки ожиданиям последних (уже решивших, что им труба, но полных решимости отбиваться до конца), работают аккуратно, нагружая молодых в меру и давая им работать – сегодня охотники пришли не за их душами; они ждут своего часа – они ждут последних боев, с тем, чтобы зайти к соискателю на самый высокий пояс и спросить с него за дерзость вызова; к нему они выстраиваются в очередь – с тем, чтобы провести претендента через огонь.

Претендент давно остался один – для остальных тест закончен – и сейчас к нему стоит ряд тренированных убийц, беспощадных товарищей, верных соратников, предвкушающих веселье.

Но я, аспода, всё так же отрешен и сосредоточен. По лицу стекают струйки дождя, кровь сочится из разбитой губы, капли её повисают на подбородке, вытягиваются в тонкую нить и срываются ветром. Завтра всё тело будет болеть, начнут вылезать сизые гематомы на ногах, плечах и груди, распухнут кисти рук и голени, но это завтра – сегодня я ничего не чувствую.

Чмяк-чпяк! – удары шлёпают по мокрой ткани, под которой задубевшее тело.

- Яме! – секундомер свидетель – ещё одна минут истекла; противники расходятся, выполняют поклон.

Демулен замирает, вытянув вперед руки в чёрных перчатках и машинально облизывая губу, а потом разносится над полем – то ли издёвкой, то ли жалобой: - «Два-адцать шестой бой!», и тогда он снова делает шаг навстречу новому сопернику…

********

- Мужчина! Вы заснули, что ли?.. Я тебя русским языком спрашиваю: ты будешь уху или по уху? Последняя порция!

- Ах, оставьте!

- Да что ты – нединамичный какой-то?

- Наяда исчезла!

- Что?

- «Что, что»! – Да ничто!.. Вам не понять, не понять моей июльской тоски!

Картина Тринадцатая.

Отец невесты.

Наядой, по которой вяло вздыхал Демулен, была, естественно, Вика Храмцова, и она никуда не исчезала.

Ровненько в момент последнего Демуленова вздоха Вика находилась от него на расстоянии не более, чем в пару километров.

Вика шла по трепещущей лунной дорожке, приближаясь к Валере Ткачу, которого она развела на ночное купание.

Валера же смотрел на приближающуюся наяду и изо всех сил храбрился, стараясь не поддаться панике – он ясно видел, что его ученица начала на него охоту, что она подошла к этому делу нешуточно, понимал, что ему-то, ну так вот, по уму, это совершенно не нужно, и понимая это, пытался понять другое: а как он дал ей заманить себя на этот ночной, безлюдный сейчас, пляж?

Конечно, она ему нравилась, как нравилась всем, о чем сама она отлично знала, но Валера каким-то шестым чувством понимал, что Вика не просто красивая девушка, что это девушка-катастрофа, и что волнующая интрижка с наградой в виде её молодого и смелого тела может обойтись ему по самой высокой цене.

И он видел, что непостижимым образом дело зашло так далеко, что его защита в виде привычной ему роли авторитетного спортивного наставника в сложившихся обстоятельствах уже совершенно неприменима. А что это были за обстоятельства, ему и самому было не до конца понятно, потому что он-то лично ничего такого не говорил и не делал, не клеил её и за ней не ухаживал.

Вот в том-то, видимо, и была проблема, что сам Валера с его желаниями, мыслями, смутными порывами приближающейся к нему наядой никак не учитывался – его соображения не принимались в расчет юной валькирией, настроившейся на изнасилование.

Она делала то, чего хотелось ей, и точка.

И будь Валера Ткач не только резвым спортивным бойцом и бодрым тренером, но действительно сильным духом мужчиной и мудрым наставником, будь он той самой Личностью, каковую, по словам Главного, вроде как должен и мог выковать из человеческого аморфного материала Киокушин, он бы знал, что ему делать, и как поступать.

Но прямо сейчас ничего такого он не знал.

Прямо сейчас в теплом озере не наблюдалось никакой цельной личности, а наблюдался там самый обыкновенный трусоватый самец, опасливо прислушивающийся к шороху в кустах и к своим инстинктам. Разрывающийся между ними.

Цельная же личность шла к нему по лунной дорожке – в неотразимом великолепии посеребренного луной гибкого и сильного юного тела, перехваченного тонкими полосками купальника.

И когда, обхватив его за шею, она обвила его ногами, он ещё попытался вяло взбрыкнуть, но всё уже было решено за него и отступать было просто некуда.

- Не будь рохлей! – сказала она.

********

- Михаила Валентиновича нет дома. – Королева-Мать царственно возвышается в дверном проеме, и Владу кажется, что это какая-то гора, с вершины которой до него доносятся величественные звуки органа. Всё это при том, что фигура в дверях – на самом-то деле – не выше его собственной.

Влад чувствует неловкость. Его рассматривают равнодушно и пристально. Пройти не предлагают. Собственно, действительно, незачем.

- А когда он будет?

- Наверно, это лучше уточнить у него.

- Я номера не знаю.

Молчание.

- Ладно… Ладно… - он мнётся, не зная, что сказать.

- Возможно, Михаил Валентинович на пленэре.

- Где?

Влад вспыхивает. После вопроса «Где?» во взгляде Королевы-Матери отчетливо проскакивает презрительная искорка, губы поджимаются.

Что её царственная дочь могла разглядеть интересного в этом глупом юнце?

- На реке!

- «На реке»… Спасибо…

Он поворачивается и идёт к лестнице. Громадная фигура Змеи-Императрицы остается неподвижной. Влад вспоминает, что не попрощался.

- До свиданья! – говорит он. Он спускается по лестнице, чувствуя затылком, что на него смотрят.

********

На берегу Двины перед мольбертом сидит седоусый, в очках и шляпе, человек.

Он сидит неподвижно, ссутулив плечи, сцепив в замок коричневые руки.

Палитра, тюбики с краской, кисти – они тоже неподвижны; лежат рядом на маленьком раскладном столике.

Человек не смотрит на стоящую перед ним картину. На ней ровно то, что человек видит перед собой; то, на что он смотрит – на ней песчаный берег и река: рябоватая, серая.

И ещё на ней – девушка в лёгком платье, чей подол треплет ветер. Она стоит боком к зрителю, подняв руки, чтобы сцепить на затылке непокорные льняные волосы. Девушка высокая и тонкая. У неё сильные ноги и маленькая грудь, туго обтянутая ситцем. Её можно было бы принять за Вику, но, хотя в лице, повернутом к зрителю в три четверти, и есть некоторое сходство с молодой чемпионкой, все-таки это не она.

Это не она, это какая-то другая девушка. Человек в шляпе переводит взгляд с реки на нарисованную им фигуру. Он долго глядит не неё. Глядит так, как будто хочет спросить её о чем-то. Потом вздыхает и начинает собирать кисти, не обнаруживая желания дорисовать почти законченную картину.

- Это ведь не Вика, верно?

Человек оборачивается на звук голоса и видит молодого человека в спортивном костюме и с рюкзаком: тёмные глаза, густые, длинные, на прямой пробор волосы – это Влад, понятное дело.

- Нет, это не Вика. – говорит Михаил Валентинович. И добавляет, помолчав. – Это её мама…

Влад подходит ближе.

Королева-Мать? Одышливое, грузное, с рыбьим взглядом чудовищное создание? Вот такой она была?

Кажется, последний вопрос он произносит вслух.

- Да. – говорит Михаил Валентинович. – Да, она была вот такой.

- Красивая. – выдавливает из себя Влад.

- Да. – говорит Михаил Валентинович.

Влад мнется рядом, пока старый художник возится со своим скарбом.

- А я искал вас, дядь Миш!

- Серьезно?

- Забегался даже.

- Да, я заметил, что ты какой-то запыхавшийся… Интересно. Столько времени не искал, а тут вдруг решил разыскать… Интересно, куда это я подевал растворитель?.. Я ведь всё это время и не прятался как будто… Ума не приложу, с чего это я тебе понадобился.

- Я хотел поговорить… Спросить то есть… Что вы делаете? Стойте!

Влад делает порывистое движение, шаг вперёд, но поздно – холст, запущенный сильной рукой художника, взмывает вверх, вращаясь, будто туземный бумеранг или летающая тарелка. Ветер ударяет его в грудь, отчего он на миг замирает, становясь похожим на летучего змея, а потом пикирует вниз и обрушивается в воду.

- Зачем вы это сделали? Я… Я сейчас достану!

Михаил Валентинович берет под руку мольберт, собираясь уходить.

- Куда вы? Погодите! Я хотел спросить: то, что вы мне сказали тогда – почему вы это сказали?

- Потому что жизнь коротка, сынок.

- Я не понимаю.

- Годы это поправят. Вопрос только, какой ценой. Ты, кстати, почему здесь? Я думал, вы послезавтра только вернетесь. Вика говорила, у тебя вроде как экзамен ответственный. Завтра, что ли.

- Мы поссорились.

- Ну вот: «поссорились». Из-за чего?

Михаил Валентинович пытается закурить, и мольберт, выскользнув из-под мышки, втыкается углом в песок.

- Давайте я вам помогу! Понимаете, дядя Миша!..

От берега удаляются две фигуры. Одна небольшая, коренастая, неторопливая в движениях. Вторая высокая, пятящаяся задом, жестикулирующая и оттого постоянно роняющая мольберт.

- Вот что я тебе скажу на прощанье, Влад, дружочек. – остановившись у подъезда, Михаил Валентинович кладет руку на плечо молодого каратэки. – Вот что я скажу… А ты выслушай и не перебивай. Толку от моих слов, скорее всего, не будет, ну да я скажу. Вы с Викой – вы не пара, пойми ты это. Не ровня она тебе.

- Блин-блин-блин, Михаил Валентинович! Ну, не то вы говорите! Что вы думаете, я не знаю? Я знаю! Но я же тянусь за ней, понимаете!

- Просил же не перебивать.

- Блин-блин-блин! Извините! Я только хотел сказать…

- Ты дослушай уже, раз пришел. Я, может, неудачно выразился. Просто вы разные, пойми ты… И ничего у вас путного не выйдет. И не надо пытаться. Я знаю, вас там учат, на каратэ этом вашем, что нужно быть упорным, то-сё. А тут как раз не нужно. Она тебя сделает несчастным, вот и всё. Я понимаю: тебе кажется, что ты ее любишь, а за любовь нужно бороться. Но она-то тебя не любит. И не полюбит никогда.

- Дядя Миша, ну вот что вы такое говорите? Вы же не знаете!

- Это ты, дорогой мой, не знаешь ничего. Она по-другому устроена, понимаешь… Не знаю, кто тут виноват. Но она сломает жизнь любому человеку, который решит быть рядом с ней. И переживать не будет.

Михаил Валентинович смотрит на юношу, а тот смотрит в сторону: плечи врастопырку, руки в боки, нижнюю челюсть выпятил, ноздри – как у негра, и ладно ещё, что глаза не мокрые. Воплощенное несогласие.

Зря язык бил.

- Спасибо, что помог.

Михаил Валентинович уходит, оставляя на площадке перед подъездом упрямую растопыренную фигуру.

Статую воплощенного несогласия.

********

Вика сидела за кухонным столом в коротком халате. Сидела, поджав под себя голую ногу, пила кофе. Просматривала социальные сети, а параллельно этому развлекалась тем, что написывала в вайбере Ткачу, отправляя ему сообщения и фото одно провокационнее другого.

Она представляла, как бесится её семейный любовник, и это её веселило до чрезвычайности. То, что он бесится, сомнений не вызывало – Ткач отвечал односложно, а потом взял и заблокировал её номер, что вызвало у Вики приступ гомерического смеха.

Ладно-ладно, посмотрим, что он запоёт, когда в город вернется.

Длинными пальцами Вика рвала на части лежащую перед ней шарлотку и отправляла кусочки в рот. Про Влада она совершенно не думала и вспомнила о нем лишь тогда, когда, допив кофе, подошла к окну. Собственно, оттого и вспомнила, что к окну подошла, потому что увидела внизу не кого-нибудь, а именно Влада, который решительной походкой шёл к подъезду. В руке у него был большой пакет.

Подарок, конечно. Подлизываться приполз.

Она отрезала себе ещё шарлотки. У неё, слава Богу, организм такой, что за калориями следить не нужно. Налила ещё кофе и снова погрузилась в просмотр социальных сетей.

Когда в дверь позвонили, она и не подумала пошевелиться. Сидела себе и рассматривала фото байков, лайкая особенно понравившиеся модели.

Из коридора донесся голос отца и Владиковы бубуканья.

- Вика, подойди!

Она вздохнула и лениво потянулась. Медленно встала. Осмотрела халат. Стряхнула крошки.

- Папсик, звал? Чего хотел?

Она остановилась, облокотясь о стену и закрутив узлом руки.

- Ой-ой, кто это у тебя?

- Привет, Вик!

- Курьер, что ли?

Отец, у которого в руках была картина с какой-то очередной абракадаброй, повернулся к ней. Откашлялся смущенно.

- Да вот, доченька, Влад твой! Рыцарь настоящий! Я позавчера – так уж получилось – в реке картину случайно утопил, а он нашел, принес…

- Скажите пожалуйста, какой рыцарь! А этот рыцарь не рассказал тебе, как он меня на аттестации бросил? Едва нашла, с кем доехать!

- Неужели Ткач тебя отказался до дома подбросить?

- А к чему тут Ткач помянут, Владичка? Ткач, сколько я знаю, вместе с остальными тренерами к Петру Савельичу в деревню уехал. Самой пришлось добираться.

- Рад, что ты справилась.

- Не растерялась, представь. С такими рыцарями нужно только на себя рассчитывать.

- Мы можем поговорить с тобой?

- Ты же к папсу шел. Дошел – с ним и разговаривай. А мне с тобой говорить не о чем. И вообще, пора на фотосессию собираться.

- Вик!

- Досвидули, зайчик. Дверь у тебя прямо за спиной, если что.

- Ладно.

Из окна она видит, как он уходит. Как побитая собака.

За спиной раздается демонстративное покашливание. Но Вика, даже не обернувшись, делает запретительный жест рукой.

- Папс, не нужно. Я ничего не желаю слышать.

Отец, посопев, уходит.

Картина Четырнадцатая.

Крушение любви

Когда Вика подходила к залу, маленькое войско в количестве двенадцати человек уже поджидало свою чемпионку – это были всё младшие пояса, да и по возрасту молодняк, в основном от двенадцати до 17-ти лет.

Исключение составлял легковес Юра, триумфатор последних весовых соревнований, тот самый, что пригласил её на медляк, когда они кутили в «Купеческом подворье» - этот был постарше и пояс у него был коричневый.

Бойкий, кстати, воробушек. Наверняка фантазирует о ней, когда душ принимает.

- Семпай ни рэй! – прокричал он, улыбаясь во всю свою конопатую физиономию, и все, включая даже и Светку Бодипозитив (которая все-таки пришла к ним, толстая корова, пришла килограммы свои скидывать), бодро прокричали «Ос!» и поклонились.

Светка, к слову, молодец, что пришла – мы из неё тут человека сделаем.

Юра рысью подбежал к ней, на ходу открывая тубус, из цилиндрических недр которого явились на свет полиграфические шедевры – свежеотпечатанные плакаты с объявлениями о празднике единоборств, на которые приглашались все желающие.

На плакатах красовалась она – Белая Пантера с тяжёлым взглядом, голой спиной и катаной, и шли мелкими блоками интригующие кадры: Юра, в прыжке разбивающий торнадо-киком (уширо-сото-маваши-гери) керамический кувшин, установленный на голове товарища; Валера Ткач, крушащий ледяные глыбы ребром ладони; мальчики и девочки кун-фу с нунчаками, самбисты, боевая акробатика, тайцы и прочая войнушка, а ещё, внизу справа, Бодипозитив Света, с милой улыбкой протягивающая всем желающим миску с супом бутадзиру.

Мордашка-то у неё норм, ресницы у Светы густые и длинные, аж тени оставляют, и ямочки на щеках премиленькие, что есть, то есть.

Этот плакат уже запущен по всем сетевым пабликам и коммьюнити, но там все же не то, а в полную величину смотрится огнище.

- Вот Юрок как классно получился! – разглядывая плакат, терапевтически польстила Юре Вика, уже мысленно зачисленному ею в пажи. – Ну-ка продемонстрируй свою фишку!

Юра и продемонстрировал, а когда все захлопали, продемонстрировал и ещё несколько раз, легко, словно балетный премьер, описав вокруг Вики полный круг – к полному восторгу мелюзги.

- Скоро все у меня так будете! Света, слышишь, что я говорю? Будем работать?

- Ос!

- Виктория Михайловна, а покажите вы! – подобострастно глядя на неё, сказала чернявая малявка, которую, кажется, Ниной звали. Или Надей. Да, Надей, точно. Ну, или Ниной. Оранжевый пояс только вот получила.

Подхалимочка. «А показите ви!». Не пропадет, лизунья.

Все сразу загомонили и заулюлюкали, и засвистели, давая понять, что они просят-просят, чтоб им показали-показали. Сразу подаставали свои телефоны.

- Ой, вы ж мои птенчики, вы и мёртвого уговорите! Ладно, давайте – это чтоб у вас на сегодня кураж появился! Юрочка, подержи всю эту красоту! Сейчас, подождите, резинку на волосы надену, а то… Ииии, оп-ля!

Она выполнила удар три раза и под общие аплодисменты закончила реверансом.

- Вот примерно так! А теперь вернемся к задачам дня. Все помнят свои сектора для расклейки?

- Ос!

- Напоминаю: крупные торговые точки, остановки транспорта, туристические объекты – то есть все места, где людей бывает много – не пропускаем. В первую очередь это напоминание для тех, кто едет с Юрой в Новополоцк. Ваката?

- Ос!

- Юра, а где маленькие листовки?

- Всё здесь, в рюкзаке.

- Хорошо. Разбиваемся по парам, подходим к Юре и – хаджимэ! По окончании маршрута – звонок! Большие плакаты фотографируем и сбрасываем мне и Юре. Ваката?

- Ос!

- Юр, ну вот где ещё есть такие ребята, как наши?

- Нигде!

- Именно! И сейчас – все вместе, как на «Кияй»! Полоцк! – …

- Мекка каратэ!

- Молодцы!

********

После визита к Вике Влад три дня не находил себе места. Терзался, пугал мать отсутствием аппетита и сна. Доведись ему в немудрящей его жизни почитать когда-нибудь Ильфа и Петрова, он мог бы сказать, что у него «налицо все пошлые признаки влюбленности».

- Хорошенький у меня отпуск, ничего не скажешь. – преисполненный чёрной тоски, он шлялся по городу безо всякой цели, губу отвесив.

Чаще всего его почему-то заносило на мостик через Полоту, и на нем он застревал – стоял, опершись о перила и бездумно глядел вниз. На мостике он мог провести несколько часов – люди шли в одну сторону, он стоял; некоторый спустя какое-то время возвращались и удивлялись тому, что он все еще там стоит.

Чего на нем стоять, спрашивается? – делать там совершенно нечего. Можа, маньяк нейкi…

А накануне дня расклейки встретил он в центре на бульваре Валерия Ткача: тот шёл вместе с женой и дочку нес на плечах. Все трое были в чем-то бело-голубом. Фэмили лук.

Влад врос в землю и уставился на них. Ткач же, увидев его, улыбнулся было, а потом нахмурился, снял с плеч дочурку, такую же светло-рыжую, как и он сам, и отдал её маме.

- Вы идите, я догоню. – сказал он маленькой женщине, которая давно была его женой и чьего лица Влад никогда не мог запомнить. Он помнил только, что на мужа она глядела с немым обожанием.

- Ос! Привет, пропажа! – привычка заставила Влада протянуть вперед две руки и ответить на рукопожатие. - Ты куда это сбежал с собственного экзамена? Не ожидал от тебя, брат! Мне за тебя пришлось ответ держать. Выкручивался перед Сенсеем. Как это понимать?

Это был Валера Ткач, как всегда, грубоватый и требовательный, и эта его грубоватость выбивала почву из-под ног Влада.

Он смотрел на бегающих мимо голубей, на плавающие по плитке солнечные пятна, на этот – будь он неладен! – дурацкий знак центра Европы, и не хотел смотреть в глаза Ткачу. А Ткач доискивался его глаз, пытался заглянуть в них, поймать.

- Что у тебя с Викой? – наконец, выдавил из себя Влад.

- Ах, ну конечно, итит твою! – Ткач скороговоркой выдал какую-то свирепую нецензурщину. Он обернулся в сторону удаляющихся жены и дочки. Его красный палец упёрся Владу в грудь. – Знаете что? Вы – оба? А не пошли бы вы – ты и твоя Вика! – к Парижской богоматери! Я с тебя ещё за демарш на пляже поспрашиваю... Не знаю, что у вас там за игрища, но я говорю сейчас тебе и ей скажу при случае – вы меня в них не путайте, ваката? Разбирайся со своей шальной Викой сам! Меня с ней, как и с тобой, связывают – и интересуют! – только занятия в зале. Если кому-то из вас этого недостаточно, валите нахер! Я доходчиво объяснил?

Влад поднимает голову. Отчего-то у него на душе проясняется. Разве тот, кто виноват, так будет говорить? Нет, он будет юлить, оправдываться. А Вика, он и сам знает, умеет на ровном месте создать проблему.

Влад молчит. Ткач явно тяготится ситуацией. Он снова оглядывается туда, где теперь уже не идут, а стоят его дочь и жена. Дочка не хочет идти дальше без папы, она тянет маму за руку, тянет назад, к нему.

- Я ответил на твой вопрос? – Ткач говорит зло и быстро. – Еще скажу, напоследок – я не хотел бы ничего ломать. Ты – когда-нибудь вернешься. Может быть. Вика – помогает мне и организации прямо сейчас. Но если твое или её присутствие в моей жизни станет проблемой, распрощаемся моментально. И никто из вас больше в моем зале не появится. Всё. Захочешь что сказать, позвонишь.

Он резко разворачивается и уходит, не протянув руки на прощание. Малышка кидается ему навстречу. Он раскидывает руки, ловит её и подбрасывает. Поравнявшись с женой, Ткач чуть склоняется к ней, а она встает на цыпочки навстречу ему. Они целуются и уходят.

Влад остается стоять, как истукан.

********

- И ещё одну селфяшечку! – Вика и Света выгибаются и обнимаются, делают губками «куриные попки», посылая поцелуи камере айфона, который Света держит на вытянутой руке.

- Нет, не получилось, давай ещё.

- Да нормально же.

- Ты нормально, а я не получилась, давай ещё.

- Есть! Викусь, я теперь ещё меня сними на фоне плаката!

- Становись. Сумку свою сюда давай. Больше страсти, Света!

- Ой, Вик!

- Что?

- Это не твой ли часом? С цветами, ой!

- Чо-о?

- Вот это охапка, конец света!

Обернувшись туда, куда смотрит подруга, Вика видит решительно приближающегося к ним Влада, у которого в руках – действительно! – громаднейший розовый букет.

- Привет, девчонки! Вик, надо поговорить!

- Привет, Влад!.. Это… Вик… Я, наверно, пойду, потом созвонимся, ладно? Я тебе сброшу фоточки… Пока, Влад!.. Вика!.. Туши свет!..

- Н-ну?

- Это тебе!

- Да что ты!..

- Да… Возьми вот…

- Что ж, спасибо.

- Слушай, давай как-то закончим эту историю глупую!

- Какую историю?

- Ладно тебе уже!.. Я, может, где-то и неправильно поступил, но…

- «Может»? «Может, неправильно»? А может, и правильно? Я тащусь от такой постановки прямо! Ну-ну, продолжай, я слушаю!

- Слушай, прекращай ты! Ты же сама виновата!

- Что-о? Я ещё и виновата?

- Нет, ну а кто? Я, что ли, шушукался с Ткачом? Нет, это ты с ним по кустам ползала!

- Владик, ты совсем рехнулся? Головку напекло? На черта ты припёрся, я не поняла! Чтобы вот такое мне заявлять?!

- Ладно, не так сказал! Ну, не «ползала»!

- Ты просто больной на всю голову, понял! Ты вообще понял, что ты сейчас сказал, придурок?

- Чего ты к слову-то прицепилась?

- Я того к слову прицепилась, что я не «ползала» и не «шушукалась»! Мы с ним вообще-то одним делом заняты, понял? Вот этим вот прямо сейчас, если тебе это хоть как-то интересно! (Тут она махнула рукой в сторону плаката). Но тебе это неинтересно! И никогда не было интересно! И никогда не нравилось, потому что, ну как же, Саныч же твой драгоценный не одобрит!

- Блин-блин-блин!

- Ты же Санычу у нас теперь в попу дуешь, только и слышно от тебя: Саныч, Саныч!

- Вика!

- А тебе не приходило в голову, что, может, мы именно из-за этого и не говорим тебе всего, что делается?

- Вика!

- Так ты выбери, дорогой мой, я тебе уже говорила это, выбери, с кем ты и за кого ты! Хочешь, вали к своему распрекрасному Санычу, а если хочешь, чтобы с тобой открыто говорили, присоединяйся к нам!

- К нам? К кому это «к вам»?

- Ко мне с Валерой!

- Ах, ты уже с Валерой? Уже «мы» – это не Вика с Владом, это Вика с Валерой! Я херею!

- Аааа, труба!.. Медвежупся, какой ты чЕпух!

- Знаешь, я не узнаю тебя просто!

- Это я тебя не узнаю! Идиот какой-то! Напридумывал какой-то пурги, изговнял всё, до чего дотянулся, и ещё виноватых ищет!

- Я изговнял?

- А кто? Дед Пихто тебе все изговнял, что ли? Просто зассал идти на экзамен, придумал отговорку…

- Я зассал?

- Выдумал повод, устроил сцену и сбежал! Ещё и меня виноватой сделал! С тренером на пару! А кто тебя тащил к этому экзамену? Кто с тобой нянчился буквально, подталкивал, заставлял? Пушкин, что ли?

- Я!..

- Головка ты от трансформатора, «я»! У него должен был быть особенный день, у нас должен был быть особенный день, я так его ждала, я подарок ему готовила…

- Вика! Ну, Вика!

- А он меня тупо бросил и ударил по тапкам! И каково мне, даже на секунду не подумал!..

- Ладно тебе, да в самом деле! Ну, сорян, блин!

- И думает, приду с веником, скажу «ладно тебе, сорян», и эта дура утрется, растает, ещё и отсосёт на радостях! Только фиг ты угадал, фиг ты угадал, козлина! Знать тебя больше не желаю! Н-на!

И Вика, которая к этому момент уже взвинтила себя до точки кипения, размахнулась и швырнула букет Владу в лицо.

Букет смачно шмякнул о Владикову голову, причем он машинально схватил его двумя руками, а когда отнял эти руки вместе с цветами от лица, обнаружилось, что на переносице, в которую впился розовый шип, появилось несколько алых капелек.

Влад стоял неподвижно, возможно, рассчитывая, что возлюбленная увидит его рану и сжалится, кинется к нему, и вот тут-то и наступит желанное примирение, но Вика к нему не кинулась, а, напротив, с видом величайшего презрения произнесла: - Мальчик поцарапался! Жалость какая! – достала из сумочки конфету и, как и в чем не бывало, принялась разворачивать фантик.

Ловить было нечего. Нужно было уходить. Так ему показалось в тот момент.

И он ушёл.

Когда несколько часов спустя он немного успокоился, он снова передумал и снова решил, что ему всенепременно надо её увидеть, потому что гнев её был так понятен, потому что, в самом деле, он виноват перед ней, он вёл себя как свинья, он был эгоистом, а она готовила ему подарок, она так ждала этого, такого для него важного дня, а он бросил её, не сказав и полслова, и Бог знает, как тяжело она переживала его отъезд, и Бог знает, каково ей прямо сейчас.

********

С таковыми мыслями час спустя Влад опять ехал к той точке, где, по его расчетам, вероятность увидеть Вику ещё раз была наиболее высока.

Точкой этой был их спортзал, и кроме Влада, прямо сейчас, и одновременно с ним, в лучших традициях фильмов Гая Ричи, к залу, словно к Дарьяльскому ущелью, приближались с разных сторон сама Вика и Валерий Ткач.

Исходя из скорости их движения и расстояний, которые им предстояло преодолеть, можно было предположить, что они пребудут к точке назначения почти в одно и то же время.

Расстояние между ними всё сокращалось.

Первым к месту назначения прибыл молодой и порывистый Влад. Припарковавшись и увидев в зеркале лениво вышагивающую Вику, он замешкался на минуту, потом собрался было выйти, но тут увидел, как подлетел, бибикнув, автомобиль Валеры Ткача, из которого выскочил – кто бы вы думали? – из которого выскочил Валера в своем аргентинском облачении.

Улица раскололась в глазах молодого каратэки, в то время, как Вика прямо подпрыгнула и ускорила шаг навстречу своему – теперь уже Влад в этом не сомневался – подлейшему любовнику.

Ещё миг, и она оказалась бы в объятиях злодея, но тут произошло неожиданное – Ткач оттолкнул протянутые к нему руки и буквально повторил тот жест, которым впечатлил Влада на бульваре – решительный палец тренера упёрся в грудь безалаберной ученице и остановил её. Это выглядело именно так: как будто взрослый правильный мужчина осаживает вздорную малолетку.

Влад не слышал слов, но было видно, что Ткач что-то яростно ей выговаривает: лицо и шея его стали красными, а жестикуляция прямо свидетельствовали о том, что он едва себя сдерживает.

Влад не мог знать, что правильный взрослый мужчина по имени Валерий Ткач после возвращения из аттестационного лагеря уже имел одну попытку объяснения с этой безалаберной вздорной малолеткой, причем почти на этом же самом месте – только попытка объяснения произошла не на улице, а непосредственно в зале, где правильный Валера попытался осадить взбалмошную девицу. Закончилось это двумя сеансами животной страсти – сначала прямо в зале на матах, а потом ещё и в душе.

Влад не мог знать и того, что безотносительно их с Ткачом сегодняшней встречи последний принял твёрдое решение прекратить опасные отношения и настроен был очень серьёзно. Валера уже сто раз пожалел о случившемся в озере, и тысячу раз – о случившемся в зале. Перспектива огласки и краха своей жизни – в том виде, в котором она сложилась – приводила молодого тренера в трепет. Интрижке надлежало закончится здесь и сейчас – вот отчего Валера Ткач столь внушительно смотрелся со стороны, являя в автомобильном зеркале портрет человека с принципами.

Ситуация осложнялась тем только, что Вика совершенно не собиралась от него отказываться.

У неё были планы на него. Влада она окончательно записала в бывшие, зато Ткач уже был вписан в её новый жизненный сценарий.

За неё по-прежнему была её феноменальная красота, а также то чувство вины, которого Ткач не мог не ощущать, пытаясь отшить её теперь – после того, как она отдалась ему, после того, как им было так хорошо вдвоем.

В общем, в непростое положение попал Валерий, и, по-хорошему, стоило бы ему посочувствовать. Ничего на самом деле не было кончено, когда он в последний раз встряхнул любовницу за локти и выпалив её в лицо последние гневные слова, сел в машину и, бешено развернувшись, умчался в свою семейную жизнь.

Ничего не было кончено, просто он об этом не знал.

Подумаешь, психует. Он уже как-то блокировал её телефон. Вода и камень точит. Ничего страшного. Будет мой. Точка.

Так это выглядело в глазах Вики, и поэтому сама она не выглядела обескураженной.

В глазах же Влада увиденное сложилось вот во что: тренер ни в чем не виноват, а Вика сука, и с ней у него всё кончено. «Она не шушукалась»? «Она не ползала»? - как же, как же! Теперь он всё увидел собственными глазами! У него на глазах эта прошмандовка, лгавшая ему не далее, как час назад, клеилась к их тренеру, готовая чуть не на тротуаре раскинуться перед ним морской звездой. Сука!

А Валере он при встрече молча пожмет руку. Потому что мужик. Влад на самом деле всегда в него верил.

И как прав, как прав был Михаил Валентинович, а я ещё спорить с ним пытался… Ладно… Но что теперь-то делать?

Он подумал было, что стоит выйти из машины, и всё сказать ей в лицо – ей, этой суке.

Возможно, он так и поступил бы, но как раз в эту минуту к Вике подкатила ещё одна машина. Из неё вывалились легковес Юра с подопечными, и все они запрыгали вокруг Вики.

Влад уехал домой.

Цветы, словно так и было задумано, подарил маме.

Мама плакала…

На следующий день он уехал в Минск.

Картина Пятнадцатая.

Парк с блэкджеком

Алексей Демулин по прозвищу Демулен, эротоман и скабрезник, ленивый сонный убийца от каратэ киокушинкай, изволил скучать.

Скучать он изволил потому, что, придя на дополнительную тренировку в зал тяжелой атлетики, обнаружил, что, вопреки обыкновению, он находится в зале один.

Стоя среди тренажеров, он любовался на себя в огромное настенное зеркало, обиженно выпятив алую детскую губёшку, которая торчала посередь недетской чёрной щетины, словно… – ну да не будем употреблять неприличных сравнений, которые подошли бы к извращенной натуре Демулена – достаточно простой констатации: торчала, и всё тут!

- Нет, и вот что это такое? – вслух спросил он у своего обиженного отражения. – И что мне делать, пардон муа? Техника безопасности вообще-то запрещает заниматься в зале тяжелой атлетики одному! Так вот, к вашему сведению. И это я вам, как старый атлет, говорю. Ладно, может, не такой уж и старый. Но говорю и настаиваю, что нельзя, не нужно так поступать. И что теперь, после этих таких моих слов, необходимо сделать? Домой поехать, правильно же? Правильно ведь? Но непременно оставить записку. Чтоб они узнали. И чтоб им было стыдно, да, стыдно.

Он выпячивает грудь и закладывает пальцы за отворот воображаемого императорского сюртука.

- Жозефина!

Потом воровато оглядывается, и, пока никого нет, снимает футболку и становится вполоборота к зеркалу, взявшись одной рукой за другую и напружинивая бицепс.

Поворачивается другим боком. Вздыхает.

- Так я и думал. – грустно говорит он небритому отражению. – С этой стороны ничуть не лучше!..

- А чо это ты тут такое делаешь? – раздается у него за спиной громоподобно, и Демулен начинает судорожно хватать – и роняет! – футболку. За спиной стоит в окружении своих подростков и Шполянского хитрый Палыч в буддистской шапочке.

- Я-хм, э-хм, качаюсь! Вот. Тут у меня, видите, гантели. Гири разные. Я просто фиксировал прогресс. Покачался и зафиксировал.

- Какой прогресс? Что ты там качал?

- Ну, Рудольф Палыч, вы меня обижаете. Это же видно прямо невооруженным глазом. Я глубоко прорабатывал правый бицепс.

- Женька, что ты скажешь за бицепс Сэмпая? Который справа?

- Рудольф Павлович, я не очень понимаю: справа от нас? Или от Семпая?

- Хидари, миги – это ты понимаешь? Понабирал дуболомов!

- Я боюсь перепутать!

- Ну смотри на тот бицепс, который больше другого!

- Простите, Сенсей, но мне кажется, вы даете молодым очень трудное задание. Дайте я скажу.

- Юра!..

- У мужчины оба бицепса примерно одинаково дохлые! Нужны очки, чтобы вообще их разглядеть. Я даже не уверен, что перед нами мужчина!

- Что ты такое врёшь? Щетина погляди, какая!

- А вот это, скажу я вам, по нынешним временам вообще ничего не значит!

Демулен обиженно прячет под футболку обсмеянную завистниками мускулатуру.

- После всего, что было вами сказано, я звоню своему адвокату. Который знает толк в бицепсах. Который во всем знает толк. И вы теперь будете иметь дело с ним, чего я вам на самом деле не советую.

Демулен и впрямь звонит, звонит Сергею, который, кажется, не может не опаздывать по этой жизни.

- Алльо! А позовите к телефону Сирожу!.. Кто спрашивает? Одна артистка! Нет, не знакома, но безумно хочу познакомиться! Кхе-Кхе-Кхерррр! Сирожа, де ты поузаешь, и почему мы тебя не наблюдаем на тренировке железом?.. А может, и соскучился? Что ж, я и соскучиться не могу, что ли, как все люди?.. Чем тебя мучали? Таргетом и СММ-ом? Я всегда подозревал, что ты чем-то неприличным на этой своей работе занимаешься. Даже я вот такого никогда не делал и не согласился бы сделать, даже если б ты предложил. Нет, я не знаю, кто такие инфоцыгане. Но даже мне понятно, что с ними дел лучше не иметь… Какую историю?.. Ты расскажешь историю? А мне точно надо её знать?.. А кто тебя знает, что ты там от своих инфоцыган мог подхватить? Как вытащишь свой таргет, и куда мне бежать из закрытого помещения?.. Что, прямо всех касается? В смысле всех или только нас? Сенсея даже касается? Не, ну тогда жду: все истории, касающиеся нашего Сенсея, меня касаются тоже. Ага, давай! Ставлю курицу в духовку.

Лёша зевает, чешет тощее пузо.

Начинает лениво «раскидываться» перед зеркалом. Бросает «шито», выбрасывает ноги по этажам. Делает это поначалу медленно и даже расхлябанно. Но и в таком режиме, исключающем малейшее напряжение, ноги Демулена летят, будто сорвавшиеся с лесовоза брёвна, а руки – словно камни, выпущенные из пращи.

Постепенно Демулен наращивает скорость движений и перестает быть похожим на того вечно скулящего, знакомого всем ленивого обормота, каковым он вечно прикидывается перед посторонними – и понятно становится, почему вопреки этим его попыткам прикинуться шлангом, ползут таки слухи о том, что никто не может выдержать его удары: ибо как их выдержать и как удержать? – с таким же успехом можно было бы попытаться удержать полотна в работающей пилораме; сцепное дышло на колёсах паровоза (загуглите, что это – больше будете знать о том, как мир устроен).

Но – чу! – переодевшись, выходят из раздевалки Шполянский и Палыч с ребятами, и Лёша, как по мановению волшебной палочки, превращается в привычный всем человеческий кисель: вздыхает, переходя от станка к станку, и охает, навешивая на гриф изгрызенные блины.

Народ потихоньку подтягиваются, появляется Дмитрий и Сергей, причем Сергей приходит с лицом значительным, как и полагается тому, кто принес с собой историю, которая всех касается.

- Сейчас переоденусь, расскажу вам историю!

Это он про ту, анонсированную, что всех касается.

Но, хотя она касается всех, Сергей, кажется, смущён присутствием Рудольфа Палыча: его прямо разбирает от желания поделиться, но, кажется, он предпочел бы делать это в более узком кругу.

К счастью, внимание Небабы поглощено его подростками.

- Ну, не томи уже. Вижу, как тебя разбирает. Доставай свой таргет из широких штанин.

- Бессонов!

- Ху? Ху из Бессонов?

- Здрасьте! А то ты не помнишь?

- Очень мне надо помнить, когда я последний раз сморкался. Выкладывай, что у тебя? Создал интригу и мучает публику.

- Кто тебя мучает, Лёша? Этот?

- Тихо, Юра, не шуми. Сейчас мужчина успокоится и что-то нам скажет.

- По телеку показывали! Вот буквально вчера!

- Показывали что?

- Во Дворце Спорта на Победителей мероприятие проходило. Распиаренное. Турнир там какой-то по ММА.

- И при чем тут мы?

- Там в клетке показательные бои были. И Бессонов там с каким-то быком бился.

- Что, по ММА бился?

- Нет. По киокушину.

- В клетке по киокушину?

- Я ж тебе и пытаюсь сказать! В клетке. Я думал сначала это так, презентация, но там заруба по ходу серьезная пошла. Я второго не знаю, не из наших, но такой – ядовитый. С черным поясом, первый дан, что ли…

- Знаешь что-нибудь об этом?

- Неа, впервые слышу.

- Короче, Бессонов его выиграл. Ему какой-то чек вынесли, девушки в бикини прибежали, ринг-анонсер ему под нос микрофон сует.

- Куда он ему сует?

- Что он ему сует, простите?

- Ну хорош, ну! В общем, он там что-то за одно, за другое, а потом говорит: - Хочу поблагодарить за предоставленную возможность и ещё там за что-то… своего тренера… Волосевича Антона Семёновича!

- Постой. Я что-то не понял. Он же у Мищенко занимается, а раньше у Палыча занимался.

- Так, а я тебе за что!

- Ну и что?

- Секундочку! Как это «что», мужчина? Я лично считаю, что надо рассказать Сенсею.

- Зачем?

- А зачем замалчивать?

- А чего ты хочешь добиться?

- Как чего? Хочешь участвовать в работе других организаций, на здоровье! Выходи из Федерации и участвуй хот в гей-парадах!

- Я думал, у Сирожи история будет поинтереснее. А это... Я бы языком не трепал, честно вам скажу.

- А я бы спросил с мужчины!

- А я бы устроил свой луна-парк с блэкджеком и шлюхами!

- Это какой?

- Надо замутить свое просто!

- Что вы тут собрались мутить, смутьяны?

Это подошёл Палыч.

- Да вот, Рудольф Павлович, хотим Сенсею предложить мероприятие через недельку замутить. Чтоб пиар был!

- Какое мероприятие?

- Можно семинар по кумитэ. Раньше делали. Приурочить типа к командным соревнованиям.

- А что? Нормальная идея.

- Я прошу внести в протокол, что я полон скептицизма и вообще против.

- Лёша, помолчи.

- А почему ты против, Лёша?

- Потому что это пропаганда насилия.

- Между прочим, можно приурочить ещё к одному событию. Мищенко в новом зале ремонт закончил, всяко на новоселье позовёт.

- А это уже военная хитрость!

- Я могу агитацию в чатах провести.

- Палыч, ну хоть вы им скажите! Мы ж Сенсея, если на двоих считать, знаем лет шестьдесят. Как он относится к инициативам снизу? Он всю жизнь работает по своему плану.

- Между прочим, мы недавно с ним сидели, он и сам говорил, что для старших поясов можно будет семинар провести.

- Ага, понял?

- Чо, серьёзно?

- А когда я тебе говорил несерьёзно?

- Нет, ну если сам, тогда я поднимаю руки.

- Голосуешь «за», значит?

- Сдаюсь, скорее. Раз сам говорил, то я капитулирую. Только у меня белый флаг не с собой.

Демулен отходит в сторону – идет ухом вперёд, повернув к собеседникам озадаченное лицо, по которому ясно: он покорствует судьбе, но всё равно ни во что хорошее не верит.

Проводив его взглядом, Сергей предлагает: - А давайте, раз уж мы решили свой блэк-джек делать, объявим челлендж!

Демулен демонстративно роняет на пол блин.

На него оглядываются, но лишь на мгновение – предложение Сергея привлекло внимание слушателей, даже подростки подтянулись – Лёша остается в одиночестве.

- Объявим челлендж, назовем его «Осенний киокушин»… или «Каратэ-Осень»… или «Киокушин в Минске», я не знаю! В общем, смысл такой: участники должны скинуть в чат видосы со своих самостоятельных тренировок. А мы из них потом клип сколотим. А лучший креатив определим общим голосованием и завирусим его в сетях!

- А ещё можно заставить всех сочинение на тему написать! – язвит из-под штанги Демулен.

- Цыц там, мужчина! – прикрикивает на него Шполянский. Маленький Семпай находит идею годной. Его шкодливый мозг уже начинает генерировать хохмочки, могущие превратиться в вирусные видосики.

- Кто «за»? – спрашивает Палыч.

Все поднимают руки.

- Подумаешь, какие все активные. – упорствует в заблуждениях Демулен. – Ничего-ничего. Цыплят по осени считают. Посмотрю я, чего вы там наснимаете.

- Слушайте, кто вообще этот душный?

- Кажется, он не с нашего двора. А давайте ему поправим профиль.

- Так, ребята, ну-ка, подержите Семпая!

- Вы это, не приближайтесь ко мне! Я немедленно звоню адвокату! Рудольф Палыч, вы что же, тоже собираетесь участвовать в этом насилии?.. СанСаныч, какое счастье, что вы пришли! Где вот вы ходите только, когда вашего любимого ученика подвергают унизительным каким-то унижениям!

- Сенсей ни рэй!

- Ос!

- Вольно! Что тут Лёша, набедокурил уже?

- Я? Маленькая карамельная конфеточка, не обидевшая в своей жизни ни одной маленькой зелёненькой мушки? Я же всегда с самой лучшей стороны!

Тренировка постепенно входит в свой ритм.

О челлендже и блэк-джеке при Сенсее никто не говорит – всему свое время.

- И про Бессонова не трепи ты языком. – повторяет Демулен Сергею.

Тот пожимает плечами.

- Не трепи. – с нажимом повторяет Демулен.

Сергей кивает; видно, что в душе он со старшим товарищем не согласен.

Картина Шестнадцатая.

Челлендж и бомба в чате

Общий чат минской группы Киокушинкай включал в себя около полусотни человек.

Чат был самопальным, в том смысле, что ни СанСаныч, ни РудольфПалыч в нем не состояли и им не интересовались. Он и создан-то был стихийно, и, спроси у ребят, а кто же его создал, так, поди, и не вспомнили бы и ответа не дали.

Писали туда разное и большей частью абы что.

Старшие пояса напоминали о необходимости вовремя делать членские взносы. Сбрасывали информацию по планирующимся мероприятиям. Перед экзаменами писали об аттестационных требованиях.

По большей же части, каждый писал, что ему в голову взбредёт – при условии, что туда что-то да забредало. Кидали в чат тематические видео, новости из мира Большого Каратэ, обсуждали звёзд. Но могли и котиков напускать, да и не только котиков, но и любую приглянувшуюся мимимишечность из сетей. Поздравляли участников с днём рождения. Интересовались, если кто-то пропадал: а куда пропал такой-то и такой-то – но это не всегда. Бывало, что и не интересовались. Постили мемчики и хохмочки.

В общем, происходило то, что обычно и происходит в любом групповом чате.

Но вот, с подачи Сергея, с нелегкой его руки, начал чат наполняться видеоконтентом от участников. Первый контент также был от него и собрал с полдюжины лайков и десяток комментариев.

Начиналось в клипе всё чин чином: Серёга снимал видосик на даче, где соорудил небольшую спортплощадку – на ней он растягивался, на ней он подтягивался и параллельно рассказывал, что, как и из чего он делал, и почему не покупал готовое. Тема была выстраданная, и о стоимости стройматериалов и о криворукости наемных умельцев Сергей трындел неостановимо и запальчиво, загибая пальцы; трындел куда больше, чем о подтягиваниях и растягиваниях.

Клип получился аж трёхминутный, и, если бы не насмешливые комментарии Демулена, просмотревшего его от нечего делать целиком, остальные, пожалуй, и смотреть бы его не стали. Но вообще, вид здоровенного облома в доги, сюсюкающего над своей ремонтантной малиной (о которой Сирожа тоже успел рассказать) прямо провоцировал на троллинг, и Демулен оторвался по полной, а за ним и другие подтянулись.

Тем не менее, первый камень покатился, а за ним покатился и второй. Причем второй сбросил не кто-нибудь, а Сам Шполянский.

В его ролике уже содержался элемент пародии: так, первый эпизод являл зрителю Семпая, медитирующего в сейдза, и вдруг выпадающего из состояния отрешенности, потому что жена заварила малиновый чай. Второй эпизод показывал Семпая в поперечном шпагате – он тянулся вперед, пытаясь достать до рассыпанных на полу ягод. На третьем он на руках бежал по ламинату, преследуя супругу, которая пятилась от него с ведёрком малины в руке. Клип назывался «Малиновое каратэ» и содержал в себе указание на то, что вот так должны уметь все. И что на ближайшей трене автор лично всех проверит.

Тут же посыпались заказы на малину, обвинения в допинге, обвинения в плагиате, предположения, что малина генно-модифицированная и прочее в том же духе.

Демулен объявил, что, похоже, победитель в номинации «Золотая малина» уже найден и челлендж можно заканчивать – ничего лучше никто уже не снимет, расходимся.

Тут уж насыпали вообще всё, что про малину смогли вспомнить: от «Калинки-малинки» до «Ягоды малины», после чего пару дней ничего в чате не происходило, отчего могло показаться, что челлендж приказал долго жить.

Но нет! – прошел день, и мищенковские пацаны поделились своим креативом под названием «Большой теннис против каратэ». Творили они буквально следующее: один парнишка с теннисной ракеткой, одетый в белые шорты и такую же майку, запускал в другого парнишку, одетого, соответственно, в доги, жёлтые мячи, а тот должен был их отбивать рукой или ногой. Каратэ оказалось понятным образом посрамлено – мячи прилетали мощно и по самым уязвимым местам. Видео было смешное и поднабрало лайков. Демулен, понятно, и здесь не смолчал, написав, что если «теннис» большой – это и удача большая, потому как размер имеет значение, лично он вот об этом неоднократно читал в книжках, хотя, чего не знает, за то не ручается.

Прошло ещё два дня, и разродился Дмитрий, прислав видео очередного забега по лесу: он убегал от камеры, а через двадцать секунд вслед ему спускали здоровенного пса, обряженного в подобие кимоно и подпоясанного чёрным поясом – тот нагонял его в считанные секунды и прыгал на хозяина, сбивая его с ног. Видео называлось «иппон».

Демулен поднатужился и написал, что ни одно животное во время съемок не пострадало. Лайков было немного.

Потом прилетел милый семейный сюжет от Тёмы Беляева, изо всех сил тренирующегося дома, в то время как его подруга драила квартиру, стирала, готовила и мыла посуду. Демулен не отреагировал.

Зато следующий видос заставил и Лёшу включиться в челлендж. Одна из участниц, юная неиспорченная особа с редким именем Галя, выложила суровый ролик под названием «Каратэ и диет-питание», в котором с серьёзнейшим видом рассказывала о пользе сельдерея, и о том, как он благотворно влияет на общее самочувствие, сон и стул каратиста.

Буквально спустя полчаса в чате появилось видео от Демулена под названием «Завтрак для чемпионов»: сидя на тёмной кухне в каратистском облачении, Лёша сопел и чавкал, и буквально жрал заварные пирожные, с сёрбаньем запивая их кофием, в который он перед этим бахнул ложку сгущенки. После этого в кадре появлялась дверь санузла, из-за которой доносились стоны вперемежку с рычанием. Жена Демулена стояла перед дверью и кричала, чтобы он открыл, потому как она принесла растворитель.

Потом ещё что-то сбрасывали, пока в один прекрасный день Сергей не объявил челлендж завершенным и не пообещал сделать из всего сваленного в чат нечто выдающееся, что он потом и продвинет в сетях, прославляя Федерацию белорусских каратистов.

Он пробовал было устроить голосование, дабы выявить победителя, но чат выдохся – на опрос почти никто не отреагировал.

Тем не менее Сергей написал, что было круто, и что лично он чувствует себя заряженным.

Он даже сделал ещё одну попытку расшевелить заскучавшую публику и написал о том, как накануне пересматривал фильм «Воин ветра», осмыслил его заново и от него зарядился.

Он даже прикрепил ссылку на фильм и даже отдельно разместил отрывок с финальным поединком прота- и антагониста.

- Где тебя похоронить? – спрашивал спесивый Главный Злодей Главного Героя перед тем, как начать выяснять отношения.

- Под небом. – отвечал Главный Герой, выдавая в себе поэта и романтика, после чего начинался эпический махач.

- После этого фильма я понял, как нужно тренироваться. – закинул ещё одну удочку Сергей, рассчитывая подцепить большую рыбу.

Неподвижные воды вскипели, и из тёмных глубин всплыл Демулен.

Вот что ответил Сергею Демулен, и вот как выглядел разговор в чате.

Демулен. Фильм тупой, как валенок, пардон май френч.

Сергей. Это шутка сейчас была?

Демулен. Наснимают дерьма для подростков, а взрослые минские дядьки воду заряжают.

Сергей. Не понял. Что тебе не понравилось?

Демулен. А что там может понравиться? Фильм – лучший рецепт, как угробить свое здоровье. Пособие, как не надо тренироваться.

Сергей. Это по мотивам биографии Оямы, вообще-то.

Демулен. И что мне?

Сергей. Это наши истоки.

Демулен. Это не мои истоки. Это говно на палочке.

Сергей. Ты что, гонишь на Ояму?

Демулен. А кто это?

Сергей. Не смешно. И некрасиво. Ояма создал то, чем все мы занимаемся. И в свое время это был крутой боец.

Галя. Очень странно слышать от Чёрного Пояса такие слова на самом деле.

Демулен. Здравствуйте, Галя. Между прочим, сегодня на рынке я видел сельдерей.

Галя. Просто недостойно не уважать создателя нашей школы. Это был безупречный воин. Подвижник. Как будто вы не знаете. Он жил в горах.

Демулен. Да-да. Прятался там от полиции. Уголовники так делают иногда.

Шполянский. Мужчина, уймитесь!

Галя. До сих пор никто не повторил его подвигов. Вы лично смогли бы выйти на бой против быка?

Демулен. Что я, ненормальный?

Галя. Вот и не занимайтесь злопыхательством. Потому что он выходил и неоднократно.

Демулен. Не пожалейте времени и погуглите. Эти старые волы на ногах не стояли.

Дмитрий. Всем добрый вечер! Вынужден согласиться с Семпаем. Я читал, что, когда Ояме предложили выйти против боевого быка миура, он ответил точно так же, как и Алексей: «Что я, ненормальный»?

Шполянский. И вы уймитесь!

Галя. Вы того «вола» видели?

Демулен. Галя, а вы знаете, что во время пребывания Оямы в Нью-Йорке ему довелось получить по рогам от уличных нэгров?

Сергей. У тебя, верно, опять несварение.

Демулен. Это почему это такие выводы?

Сергей. Потому что тебя попросили уняться, а тебе все равно.

Демулен. И что мне до этих просьб? Я неправды не сказал.

Сергей. Ок.

Мищенко. В высоких каратистских кругах, кстати, до фига людей, которые за такие разговоры и спросить могут.

Демулен. В каких-каких кругах? Крутил я этих твоих, в кругах, на кончике своего пояса.

Галя. Ваши слова совершенно вас не красят. Может быть, Ояма и не был сильнейшим бойцом, но он создал сильнейшее в мире единоборство. И за это, безусловно, достоин уважения.

Демулен. Какое ещё сильнейшее единоборство?

Галя. Киокушин.

Демулен. Галя, вы только не волнуйтесь.

Галя. А я не волнуюсь.

Демулен. Киокушин вовсе не сильнейшее единоборство.

Галя. Ха-ха.

Демулен. Не дерзите Второму Дану. Он знает, о чем говорит.

Галя. И какое же сильнее, интересно?

Демулен. Галя, ваши формулировки кого хочешь поставят в тупик. Жестких бойцов хватает в самых разных единоборствах: от тайского бокса до ММА.

Галя. Смешно и неудобно. Сможет ММА-шник разбить 20 досок ребром ладони?

Демулен. Понятия не имею.

Галя. Ну и всё.

Демулен. Галя, вы прелесть. Я сказал бы, что хочу от вас детей, но мне нельзя в Бельдяжки.

Сергей. Я отчасти согласен с Семпаем. Парни в клетке универсальные бойцы. Но справедливости ради хочу заметить, что и киокушиновцы в клетке не смотрятся бледно. И даже выступая после «бойцов без правил», показывают такой накал боя, что вынуждают скучающих до того зрителей аплодировать. Причем за примерами даже далеко ходить не нужно. Ловите новости белорусского каратэ: киокушиновец Игорь Бессонов в октагоне. Между прочим, я зимой с ним на соревах боролся. Смотрите свежачок! Смотрим, делимся, обсуждаем.

Демулен выходит из чата.

Вздыхает.

- Обиделся за Ояму, дурачок. И это взрослый дядька, пятый десяток. Ах, ты так, тогда я так. Вот уже эти мне спортсмены, неофиты и аксакалы. Начнут сейчас судачить, обсасывать… А ведь говорила мама маленькой своей сладенькой шоколадочке: - Лёшенька, иди на виолончель! - Нет, каратэ захотелось. Общайся вот теперь…

Вопреки ожиданиям Демулена, обсуждения никакого не началось. Посмотрели, полайкали дежурно. И только потом, те, кто удосужился пересмотреть, начал задаваться вопросами и делиться этими вопросами с другими.

А в тот вечер, после выхода из чата скучающего провокатора, беседа начала затихать.

Кто-то спросил про Влада, куда, мол, парень пропал. Кто-то согласился, что, да, странно – ни ответа, ни привета, а ведь так активно занимался.

- Слился, наверно. – написал кто-то.

- Да вряд ли. Появится, куда он денется. – написали в ответ.

Картина Семнадцатая.

Кумите: бунт Сатаны.

Горели ещё, вовсю горели костры рябин, хотя сентябрь кончился уже: язычками пламени казались оранжевые листья, гроздья ягод алели углями, и пылали костры во дворах частного сектора, где жгли листву.

Уже настоящей осенью пахло в воздухе, бабье лето подходило к концу, истончалось; холодным становился воздух, хоть солнце ещё и радовало прощальным теплом.

Остывающее солнце наполняло своим светом новый зал Фёдора Мищенко и, проникая в него через большое стекло, украшенное оранжевыми силуэтами и буквами, проходя через красный круг канку, раскатывало поверх татами тёплые световые ленты.

Зал был не сказать, чтобы большой, квадратов на восемьдесят с хвостиком, но оборудован был грамотно, а главное, был новый, и разнообразные японские финтифлюшки, с любовью развешанные Фёдором по стенам, сообщали ему приятный колорит и предавали атмосферность, делая похожим на игрушку, отчего собравшиеся крутили головами с видимым удовольствием.

Особое любопытство вызвали у присутствующих красные, лакированные, с белыми шевелюрами и неприличными носами маски тэнгу, сделанные ребятами Мищенко из папье-маше.

- Спит безмятежно в постели тэнгу жена. – сообщил Шполянскому Сергей. – Муж не рыбак, осьминог ей не нужен.

Сказал и сам засмеялся. Но честный Шполянский не стал подыгрывать и делать вид, что понял скрытую в самопальном хокку крамолу – посмотрел, как на дурака.

Зато Демулен понял – фыркнул одобрительно. Но не засмеялся, как хотелось бы Сергею, чувствовавшему неловкость перед Семпаем, чьей просьбой держать язык за зубами он демонстративно пренебрег в чате.

Кроме них, в зале находилось ещё человек двенадцать каратэк, кучковавшихся в разных углах, рассматривавших снятые ради такого случая новые мешки с киокушиновской символикой и аккуратно разложенные на новеньких стеллажах «лапы» и «рыцарские» кирасы. Почти все участники мероприятия имели вид почти праздничный – в том смысле, что доги их были выглажены и чуть не резали глаз белизной, производя впечатление только что купленных. Мероприятие предполагалось торжественное, поэтому постарались.

Единственным, кто не постарался, был Демулен, с несомненным умыслом обрядившийся в старое, нестиранное, заплатанное кимоно и явно специально не побрившийся.

Недавний замысел энтузиастов сработал: и торжественное открытие нового доджо решено было совместить с семинаром по кумите, на котором младших поясов не было – исключение составлял разве что Сергей, неожиданно для Сенсея изъявивший желание поучаствовать и получивший, неожиданно для многих, его согласие.

Но были люди, для которых куда более удивительным явлением стало присутствие в зале Игоря Бессонова.

- Наглость второе счастье. – презрительно бросил Демулен, узрев курчавую ренессансовскую голову.

- Я не понял! – лицо пылкого Шполянского вспыхивает в унисон погоде. – Мужчина к Гудвину за смелостью сбегал, что ли?!

- Строимся! – возвестил вошедший в зал Миша Гунько, и бестолково кучкующиеся по углам молекулы мгновенно структурировались в геометрически безупречное подобие пехотного каре.

- Сенсей ни рэй!

- Ос!

Слова приветствия раздались ровно в тот момент, когда в зал вошли СанСаныч, Палыч, Валера Ткач и собственно хозяин нового доджо Фёдор Мищенко.

Фёдор хотел было рвануть к любимому барабану, но Председатель сморщился, мотнул головой, и Палыч, ухватив Федю за подол доги, успел удержать его.

- Фуда-дачи!

Председатель кивнул, и в глазах его промелькнула искорка. Он осмотрел белые ряды, задержался взглядом на Демулене – а тот стоял дурак дураком, делая вид, что ворон считает; одобрительно сощурился, заметив во втором ряду Матвея Гагарина, почему-то кивнул Сергею и сказал: - Ну что, ребята? Потрудимся?

- Ос!

- Я для начала должен сказать, что Федя с ребятами, конечно, очень постарались. Вообще, приятно, что за два года в Минске открывается третий новый зал. Сначала Юра, потом Макс, а теперь вот команда Фёдора проделала ну очень большую работу. Не знаю, как кому, но, по-моему, получилось очень достойно! Замечательное доджо, в котором просто хочется заниматься и заниматься. Правда?

- Ос!

- Если бы Фёдор согласился взять меня своим замом, я бы я удовольствием здесь работал. Но он, конечно, не согласится. Мы с РудольфПалычем люди уже пожилые, ленивые…

- Ну, не такие уж!

- Ай, Палыч, не спорь! Мы с тобой уже старые – мы такого не сделаем. Мы вообще, как мне всё время намекают, многого не понимаем, а сейчас, понимаешь, важно следить за тенденциями. С чем вот Федя… Валера… Михаил… успешно – каждый на своем месте – справляются. Пока мы с тобой ворчим. Так что нам есть, чему поучиться. Правильно, Юра?

- Ос!

- В общем, сегодня этим и займемся – будем учиться. В общем тренировочном процессе времени не хватает; есть стандарты, есть требования, есть, знаете, техники… как бы это сказать… определяющие лицо стиля. И на то, чтобы освоить только их, уходит порой целая жизнь. При том, что сама жизнь – ну, по слухам! – вроде как меняется… что-то уходит, что-то приходит…

Председатель кивнул собственным мыслям и умолк. Сощурился, глядя на пылающие окна. Ряды почтительно молчали.

- Так… О чем это я? Лёш, о чем я говорил?

- Вы сказали, что надо затянуть пояса и учиться. И будет нам счастье.

- Да, точно. В общем, задача сегодняшнего семинара – разбор прикладной техники для кумите. Парная работа, освоение и отработка связок. Нет задачи прямо всё запомнить и освоить: мы попробуем, подвигаемся, вы примерите на себя одну, другую технику – и если конкретно вам что-то подойдет, то, значит, будет и понимание, что оттачивать для дальнейшей работы. Ваката?

- Ос!

- Опять же: старайтесь сегодня именно поучиться, потренировать мозги. То есть именно осознанная работа требуется, ваката? Нужно, чтобы вы освоили что-то новое, и чтобы те, кто будет работать с вами в паре, тоже смог что-то освоить. Гладить друг друга не надо – тем более, что новичков здесь нет – но и конкурировать сегодня не нужно. Хорошо?

- Ос!

- Так… РудольфПалыч, проведи разминку и начинай. Начни с просто чего-нибудь, а там посмотрим, как пойдет. Федя, дай уже в свой барабан – вижу, что у тебя прямо руки чешутся.

- Ос!.. Валера, поснимай видео.

********

- Дядя Фёдор, скажи мне вот – только честно, как своему родному папе – а что происходит вон тама вот? – работающий в паре с Мищенко Демулен изобразил на лице загадочность и закатил глаза через верх вправо, в ту же сторону поводя головой.

- Что-что? Работай давай! – ожидая подвоха, Фёдор ответил запальчивее, чем того требовала ситуация, и сам понял это. Но остался запальчивым. – Что ты тут отвлекаешься и головой крутишь? Спасибо скажи, что не свободный спарринг!

Он был раздражен, потому что работа не выстраивалась – Демулен умел замедлять соперника, а сам, будучи внешне расхлябанным и даже заторможенным, умудрялся работать точно. Сохранять паритет у Фёдора получалось, он был моторный, техничный парень, но то, что сил уходило у него явно больше, чем у Демулена, который, казалось, только что не засыпал, им осознавалось и изрядно его бесило.

- Спасибо. Мне просто каэцца, что Сенсей сказал работать больше мозгами – вот так мне каэцца! – И что же я при этом наблюдаю краешком ревнивого глаза? Это разве не твой любимчик забижает нашего маленького Сирожу?

- Что, где? Нормально работают, что ты ерундишь?

- Где же они нормально работают? Узри, что наш бедный Сирожа только на личной гордости держится.

- Твой бедный Серёжа тяжелее килограмм на пятнадцать. Не отвлекайся. Он чего сюда шел вообще? Это семинар по кумите. Тем более, никто вашему Серёже не мешает попросить, чтобы напарник работал легче.

- Как это музчина будет о таком просить? Тем более, когда у напарника лицо гестаповское, а у музчины застенчивая гордость?

- До свадьбы заживет.

- Ваш жеребец просто мстит ему за соревнования, где Сирожа его гонял.

- На вот тебе тоже – для просветления!

- О, мон дью! Это что же такое? Это же Дин Маг, смертельное касание.

- Ты прекратишь паясничать?

- Товарищ Сенсей, а можно мне другого официанта? Этот слишком быстр для меня!

Демулен на самом деле не был не прав.

Слова Сенсея о том, что, мол, попробуйте, подвигайтесь, дайте себе подумать, дайте партнеру поработать – всё это прошло мимо ушей Игоря Бессонова, и он отгружал, как умел, вкладываясь чуть не со свистом в каждый удар, и Сергею натурально приходилось плохо. И, да, надменное лицо кудрявого олимпийского бога не давало ни малейшей возможности попросить о послаблении – тем паче, ты же выходил против него, значит, на что-то рассчитывал, значит, полагаешь, что ты крутой, ну а раз крутой, то держи марку.

По сути, только команда «Яме!» спасла Сергея, к тому моменту белого, как полотно, от унизительной капитуляции.

- Атага ни рэй!

Он пожал ватными руками руки соперника, который сунул ему свои руки, глядя куда-то поверх него равнодушными, холодными, как осенняя лужа, глазами.

Понимание того, что ещё пара таких раундов, и ему понадобится священник, вступала в непримиримое противоречие с нежеланием отступать. Сергей закусил губу, пытаясь не подавать виду, что восстановить дыхание не получается, что сердце стучит, как у загнанного зайца, когда его хлопнули по плечу, и он увидел Демулена.

- Сирожа, сделай доброе дело – встань вон к тому Кащею с чёрным поясом. Не вывожу. Обижает. Выручи товарища.

Златокудрый эллинский бог с пренебрежительным удивлением наблюдал за происходящим – команды на смену партнеров не было, но ему, титану, спартанцу и македонцу, было, в общем-то, всё равно, кого бить. Он примерно наказал борова, который посмел тягаться с ним на зимних соревнованиях, и что-то, поди, думал о себе, а сейчас отпинает небритого бомжеватого доходягу с двумя золотыми нашивками на истёртом черном поясе.

Он смотрел поверх Демулена, как смотрел поверх Сергея, думая о своем и не сильно вслушиваясь в объяснения Палыча. Он думал о том, что у него самого по-прежнему нет чёрного пояса. Хотя он сделал то, о чем просил его Волосевич и показал себя во всей красе. И это при том, что сам Волосевич уехал в Чехов. С командой, только вот без него. Объяснения нашёл, конечно… Но…

- Хаджимэ!

Бессонов начал без предисловий, не присматриваясь к сопернику и работая, как в грушу. Работа не казалась сложной. Это ведь даже не был настоящий бой.

Конечно, Второй Дан – это типа лэвел, но для Бессонова это мало что значило. Ничего не значило. Ровно до того момента, как на его ногу не упала чугунная свая и не сбила ему все программы. Он остановился, будто кто-то нажал кнопку «Выкл».

Тощий Семпай остановился.

- Работаем?

- Ос! Да, работаем, да! Ос!

Игорь заставил себя включиться и начал бить медлительного Семпая, малопонятным образом в него не попадая или попадая по защите. Тем не менее он бил и теснил его, побеждая, как вдруг чугунная свая повторно обрушилась ему на ногу, разомкнув провод, связующий мощные мышцы греческого атлета с его, атлета, мозгом.

Опять споткнулся парный танец. Но, поскольку думать было некогда, златокудрый бог торопливо переподключил соединение, от души дал куда-то, после чего в голове сверкнуло, и он понял, что едва может опираться на отбитую ногу.

- Я слабее не могу бить! – услышал Игорь как бы жалующийся голос и, наведя резкость на Демулена, увидел, что этот бомжеватый штопанный гондон взирает на него полными раскаяния глазами.

Объявили о смене партнеров, и приключившееся непонятное вынужденно отступило на второй план – Демулен исчез, но исчез, поселив в Бессонове незнакомое тому досель беспокойство.

Сам же Демулен, понятно, никуда не делся и следующие задания работал в паре со Шполянским, которому в процессе обмена выпадами, парадами и контр-рипостами объявил, что он, кажется, созрел и теперь согласен с ним, с Юрой, относительно того, что пришло время вывести на чистую воду товарищей, которые им совсем не товарищи, но чего-то трутся среди товарищей, так, словно бы и сами натурально товарищи.

- А я тебе что говорил? Мужчина? – воскликнул Шполянский и попробовал выбить ему ногу подсечкой аши-барай, но Демулен ушёл от атаки и накинул сото-маваши, которое Юра, в свою очередь, успел заблокировать.

Перед перерывом Сенсей пожурил собравшихся за то, что работали не по заданию, но тут же и похвалил за смелые импровизации, которые были: а) все же несколько преждевременны, потому как были запланированы на вторую часть семинара; и б) объяснимы, потому что не все здесь сказать, чтобы коротко знакомы, потому момент конкуренции, видимо, неустраним.

- Пятнадцать минут на то, чтобы отдохнуть, потянуться, подготовиться к свободной работе. Я бы не стал делать перерыв, но я сегодня гость, так что вынужден подчиняться хозяину.

Хозяин, Федя Мищенко, уволок Саныча в тренерскую: горело ему устроить чайную церемонию, которая вполне могла бы подождать и до конца занятия. Даже и должна была подождать, и вообще, по уму, раз уж тут не просто семинар, а ещё и что-то вроде новоселья, это и правильно было бы – оставить всех после занятий и для всех эту церемонию устроить. Но уж это решение хозяйское, и тут ведь такое дело: когда человеку горит, разве ж он станет ждать и делать так, как другим кажется правильным? Не станет, понятно. Ему хочется вот так и прямо сейчас, и фоточки поделать и на видео всё поснимать. Ну и тд. Чтоб стилёво было. Как в лучших домах. Правда, в лучших домах положено веселиться, а тут вдруг два Семпая – и чего-то с кривыми лицами.

А чего, спрашивается, кривые, когда все свои? Лёша-сан и Юра-сан, чего кривые, когда все свои? – А ты уверен, дядя Фёдор, что все? – Не понял, Лёш! – Он говорит: ты уверен, что все прям свои здесь сегодня? – Юр, о чем это вы? – Ты ведь не имеешь к этому отношения, правдочка? Мужчина? – Что вы хотите сказать? – А ты вот полюбуйся на видео. Александр Александрович, гляньте одним глазом – ваше слово тут будет решающим. Рудольф Павлович, Ваше, конечно, тоже.

«Хочу поблагодарить за эту возможность выступить на лучшей бойцовской арене республики своего тренера Волосевича Антона Семёновича, который, являясь признанным мастером каратэ, уже много лет представляет в нашей стране уникальный стиль кёкусинкай!»

- Милота же? Семинары, агитационная работа, всё, как пологен. К ним не ходите, к нам ходите. Скажи, Валера! Непонятно только, чего он сюда припёрся…

- Федь, а Бессонов с тобой делился какими-то такими планами?

- Игорь мне ничего ни о каких своих выступлениях не говорил!

- Так выгнать поганца публично, и всего делов! Я его лично за ухо выведу!

- Ну-ну-ну. РудольфПалыч, не горячись. Человек оплатил участие в семинаре. Пусть уже участвует. А Фёдор уж потом с ним поговорит. Чтобы, правда, или туда или сюда.

- СанСаныч, как «не горячись»? Я этого щенка помню ещё двенадцатилетним. Вот такую шкелетину мамка за ручку ко мне привела.

- Палыч, ну что ты? Будто в первый раз. У тебя ж такой опыт. Пора уже привыкнуть. Пей вот чаёк.

- Я к такому никогда не привыкну.

********

- Ну что, Семпай, зайдем к юноше? – Шполянский тыкает перчатками в перчатки Демулена.

Задача поставлена: условно свободные спарринги с обязательной сменой партнеров и включением отработанных связок. Акцент на технику.

- Ладно, зайду к нему ещё разок.

- Аллё, пассажир! Куда? Без спешки, что за неуважение? Со мной разберись сначала!

- Ах, оставьте!

- Стоямба, мужчина!

- Ладно – ему сейчас и без нас будет весело. Месье Матвей подбежал.

- Пиписьками меряться. Гагарин же на все сети раструбил, что Бессонов – чемпион по его отсутствию.

Шполянский оказался прав. И личное опять возобладало над корпоративной дисциплиной. Гагарин зашёл к Бессонову специально – и не для того, чтобы что-то там отрабатывать. Отрабатывать – это не для альфачей, это скучно. Не то, чтобы случилась смертельная битва, но нашла коса на камень. Насовали друг другу от души, и разошлись, рассвирепевшие и неудовлетворенные, обменявшись непримиримыми взглядами.

И когда Бессонов проводил Гагарина этим самым непримиримым взглядом, то оказалось, что перед ним опять стоит бомжеватый Семпай, тот самый, с которым не задалось у него в начале. И началось дальше мутное и неприятное, неприятное и малопонятное, потому что Демулен явно же уступал ему во всем, но раз за разом подлавливал и подлавливал, доводя Игоря чуть не до исступления не только этим, но и отрешенно-пофигистическим видом человека, которому все это ваше каратэ смертельно надоело и драться ему в лом, а хочется ему на диванчик, потому что на диванчике интереснее.

А сразу после спарринга с Демуленом разгоряченный и раздраженный до крайности Бессонов увидал перед собой Сенсея.

- Так, ну теперь я пойду! – воскликнул Шполянский, когда очередной раунд завершился.

Поединок Бессонова с Сенсеем, который Игорь начал как-то растерянно и почтительно, почти сразу – и именно стараниями Саныча – вышел за рамки условного поединка. Бог знает, чем руководствовался Главный, но только на первой же секунде он резким «ой-цуки» выбил весь воздух из лёгких чемпиона, и бой закипел. Бессонов отдался ему целиком: на каждый удар Сенсея он отвечал тремя, и они были сильны – кажется, гул шёл по залу, когда в бочкообразную грудь Председателя прилетали тяжёлые кулаки молодого атлета, и сотрясалась фигура пожилого мастера, но сам он принимал эти удары с невозмутимым спокойствием, не отступая ни на шаг и отвечая хотя и не часто, но сильно – и лицо Бессонова кривилось от пропущенных «чуданов» и летевших им вслед «шито».

- Теперь пойду я! – крикнул Шполянский и опоздал. Мелькнул перед ним Ткач, кого-то передвинул, вклинился ловко и – здрасьте вам! – уже отдавал поклон условному противнику.

- Нет, ну это какое-то неуважение! – запел было Шполянский, но тут его самого ангажировали на парный танец, и пришлось на нем сосредоточится – потому как вернувшийся из армии добрый молодец Виталик Сушко, раскачавшийся и заматеревший во время службы на погранзаставе, был настроен по-хорошему непочтительно.

И, сосредоточившись на напористом визави, Юра только под конец успел заметить, что Ткач работает с Бессоновым как-то не так – в режиме настолько дружелюбном, что это даже на спарринг на технику не особенно похоже.

- Видел? – спросил Демулен.

- Какой-то позор! Прямо вопросы у меня!

- Что, идешь?

- Иду-иду! Так, мужчины пропустите инвалида!

Маленький Шполянский решительно приступает к делу, и вот тут-то и происходит нечто такое, что заставляет всех остановиться.

Происходит же вот что: стремясь сгладить впечатление от бледного выступления Ткача, Шполянский начинает откровенно прессовать своего соперника. Он рвется на ближнюю, отличной защитой нивелируя преимущество Бессонова в длине конечностей, сводя за счет своей скорости на нет преимущество того в физической мощи – он перестреливает его, сбивая дыхание, отсаживая ноги, которые после предыдущих спаррингов и без того никакие, и убеждая его в мысли, что для него это уже не семинар – ну, не работают так на семинарах! – это унизительный урок, показательная порка: его коллективно учат, его наказывают.

Понимание этого снова будит в Бессонове бешенство, оправданное, в общем – потому что он не мальчик для битья, не дух, не шпынь и не салага, и никто не смеет и не будет его учить и ранжировать, идите к такой-то матери со своими правилами, кодексами, федерацией и тому подобной херней, плевал я на ваши самурайские принципы и на вас самих.

Эти – не мысли даже, а ощущения – лишают его остатков самообладания: он пытается зарубиться со Шполянским, как следует, но ни черта не выходит – он вымотан предыдущими поединками, а этот проклятый хорёк слишком близко и слишком низко, и бить его элементарно неудобно, потому что нет места развернуть свою мощную дальнобойную артиллерию, а этот лезет и лезет в подвздошье, а отталкивать его – только силы терять: Игорь пробует – чтобы хоть коленом ему зарядить в башню, всё напрасно; его теснит, его заставляет отступать какой-то грёбаный карлик, и тогда он, оттолкнув Шполянского ещё раз, ослепленный ненавистью, изо всей силы заряжает ему кулаком в челюсть.

********

Говорят, что если на свадьбе не случилось какой ни на есть заварушки, то это не свадьба, а не пойми что. В этом смысле «свадьба» в новом доджо вполне себе удалась.

Пока Шполянский приходил в себя, сидя на татами и вертя головой, вокруг него забурлили события. Сам по себе какой-то там нокаут на бойцовском семинаре не привлек бы к себе особенного внимания, работа не остановилась бы, но дело было в том, что внимание посвященных было после перерыва приковано к Бессонову: видели и Ткач, и Гунько, и Саныч, и Демулен, что Бессонов выкинул эту подлую штуку нарочно, а главное, это видел Палыч, который ещё во время чая едва сдерживался, чтобы не устроить скандал тут же, на месте, ничего не откладывая.

И когда Игорь ударил Шполянского, РудольфПалыч отреагировал мгновенно.

- Бессонов!

Лицо монгольского Будды побагровело, указательный палец яростно вытянулся в сторону бывшего ученика.

- Ты!!! …Ты что творишь тут?

Шарообразная фигура в мгновение ока приблизилась к Игорю. Причем Палыч наступал так, словно Бессонова не было перед ним – наступил бывшему ученику на ногу и прямо врезался в него, вынудив неловко попятиться.

Окрик бывшего тренера подействовал на Бессонова ошеломляюще, он растерялся было.

- Ты для этого сюда пришёл, подлец? А ну, пошёл вон отсюда! – И Палыч, ухватив молодого чемпиона за отворот доги, толкнул его к выходу, тем самым выведя его из состояния оторопелости. Неизвестно, что бы случилось дальше, не окажись между учеником и бывшим тренером Гунько с Ткачом.

Работа меж тем закончилась по всему залу, и все смотрели на них, на Шполянского, сидящего на полу, на Сенсея.

А Сенсей смотрел на Бессонова.

Мищенко просто не знал, куда себя девать.

- Я тебя этому учил, а? Или тебя этому у Волосевича научили? Или на ММА твоем? – продолжал бушевать Палыч. – Никакая не случайность, это нарочно сделано, я видел, как он это учинил!.. Тебе здесь больше не место, понял? Позорище!..

Ткач с Гунько оттеснили вспыльчивого Палыча к стене, вокруг Бессонова же образовалась какая-то пустота. Тяжело дыша, он порыскал глазами по залу и остановил взгляд на Мищенко, то ли ища у него поддержке, то ли ожидая указаний.

Мищенко закусил губу и, нахмурившись, кивнул в сторону двери.

Тогда злобная улыбка искривила красивое мраморное лицо.

- Не лыбься тут! Иди давай! – выкрикнул РудольфПалыч.

Красивое лицо пошло багровыми пятнами стыда и ярости.

- И пойду!.. – Бессонов проорал это слово на весь зал. – Счастливо оставаться!

Он отступил на два шага, развернулся и направился в сторону раздевалки.

Обойдя СанСаныча, он врезался плечом в Демулена (тот тут же закатил к потолку трагические глаза, словно симулирующий травму футболист, и сделал вид, что падает) и оттолкнул рукой Матвея Гагарина. Гагарин дернулся было за ним, но Сенсей остановил его.

- Вернулись в пары! Продолжаем работу. – услышал Бессонов удаляющийся от него голос Сенсея и захлопнул дверь.

Картина Восемнадцатая.

Прощай, киокушин!

Горели на улице костры рябин, и не хуже рябиновых костров пылало лицо Игоря Бессонова, когда дверь зала за ним захлопнулась, и он очутился в раздевалке, где, давясь от не находившей выхода злобы, сорвал с себя доги и попытался всунуть распаренное липкое тело в тесную рубашку, которая намертво приставала к сырой коже, прилипала и топорщилась, так что в конце концов он сорвал её с себя и бешено шваркнул об пол, и, окончательно осатанев, принялся остервенело пинать её ногой.

За этим занятием и застал его Фёдор Мищенко.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Потом Бессонов резким движением поднял рубашку, встряхнул её и отвернулся к окну.

- Н-да, парень… - наконец, произнёс за его спиной Фёдор. – А я и не знал, что у тебя Волосевич тренером, оказывается.

Игорь ничего не ответил. Он натянул-таки на себя рубашку и теперь свирепо сопел, пытаясь поправлять тонкую, пристающую к телу словно плащ кентавра Несса, ткань.

Мищенко тем временем не уходил. Он присел на краешек тумбы у рукомойника и сложил на груди костлявые руки.

- Семь лет ты у меня отзанимался, вроде, после Палыча? – спросил.

Бессонов не отвечал. Скрутив узлом доги, буквально вколотил его в сумку. Желваки так и ходили по скулам, красными пятнами были побиты щёки.

- Семь или восемь? – снова спросил Мищенко, посмотрев на Игоря, когда тот, забросив на плечо сумку, и, двинувшись к выходу, остановился напротив него. Теперь Фёдор стоял. Чтобы выйти из раздевалки, нужно было пройти мимо него.

- Я пройду? – глядя на него бешеными глазами, спросил Бессонов. Хотя это, пожалуй, не было вопросом.

- Что, вот так и свалишь, ни слова не сказав?

- Что тебе сказать? Семь или восемь? Не помню! Все тренировки мной оплачивались.

- То есть тебе кажется, что всё нормально?

- Всё лучше не бывает. К тебе на открытие зала пришли твои начальники и у тебя на глазах отформатировали твоего воспитанника.

- А моего ли? Или Волосевича?

- Ай, только не надо! Тоже Роки Бальбоа выискался! Вложил в ученика жизнь, а ученик предал! А кто мне сам говорил, что после сдачи на Второй Дан будет искать для себя другие возможности? Уж не ты ли?

- Сравнил.

- Сравнил! Корми белибердой про преданность учителю своих подростков. А я буду заниматься, чем хочу, где хочу и с кем хочу! Я не давал никаких клятв ни тебе, ни Небабе, ни Атаманову! Я не крепостной, ясно?

- Никто не говорил, что ты крепостной.

- Кстати, позволь напомнить! Я ведь обращался к тебе, когда меня прокатили с допуском к экзамену?

- Обращался.

- И как ты мне помог? Ответил, что ты не знаешь, в чем проблема!

- Поэтому ты решил, что можно на семинаре драку по беспределу затевать?

- Меня на неё спровоцировали, и ты прекрасно это понимаешь!

- Зайчик какой. Сам начал работать, как мясник – видел я, как ты этого, с жёлтым поясом рубил.

- Это семинар по кумите! Не балет.

- Что же ты тогда жалуешься, что тебя отформатировали? Сам говоришь, что семинар по кумите, значит, всё нормально – с тобой в пределах правил работали.

- Дали бы допуск к аттестации и там бы так со мной работали, по очереди заходя – я бы слова не сказал! А сегодня я сюда не за этим шёл.

- А зачем ты шел? Раз твой тренер Волосевич, чего ты вообще шел?

- Ты стукнутый, я не пойму?

- Полегче, малый!

- Херею я с вас, сектантов! Наверно, так только в каратэ этом гребаном бывает! Нигде и никакому тренеру, ни в боксе, ни в самбо, не было бы интересно, куда я ещё хожу, что делаю, а у нас – у вас теперь, то есть! – чисто Аум Синрикё! Когда анонсировали семинар, кто-то писал, что к нему допускаются только адепты? Лично преданные фюреру? Проходила такая информация? Было объявление, что для старших поясов, членов Федерации, будет проводиться семинар – там-то и там-то! А членские взносы у меня оплачены, если что!

- А чисто по-человечески если? Ты действительно считаешь, что протренировавшись в Федерации лет пятнадцать, объявлять своим тренером левого человека – это этично и правильно, да? Тебя не на БЖЖ застукали и не на самбо. Позанимайся ты в боксе у какого-нибудь тренера лет двадцать, а потом другого тренера по боксу поблагодари, что он тебя вырастил, как к тебе отнесутся?

Бессонов вскидывает породистую голову – игра страстей на породистом лице. Но он быстро овладевает собой.

- Дядя Фёдор! Я давно тебя знаю. Ты же умный человек. Не говори мне, что лично тебе не пофиг на это!

- Мне должно быть пофиг?

- Должно! Потому что на самом деле всем пофиг! Никто из зрителей, что там были, об этом под пытками не вспомнят. Кому плохо от этих слов? Небаба свои килограммы потерял из-за этого? Или Атаманов сон? Или ты аппетит? Федерация развалилась? Эти слова ничего не весят! Но вы же уехавшие, для вас это важно, оказывается!

- У Волосевича не уехавшие?

- Надеюсь, что нет. Жизнь покажет.

- Послушай доброго совета. Дождись конца семинара и подойди к Сенсеям. По поводу выступления скажешь, что просто хотел в телевизоре засветиться и про Волосевича по дурости ляпнул. Ну, или потому, что он тебя в октагон выводил. В таком аспекте. А перед Шполянским извинись. И тренируйся дальше.

- Мне извиняться? Чтобы меня простили, значит? Помиловали? Мне извиняться не перед кем и не за что. Мало я ему дал! Учить меня вздумали, уроды? Надо было ещё этому пижону небритому переехать.

- Игорь!

- Что?

- Уйдешь сейчас, уйдешь навсегда.

Бессонов презрительно фыркает. Поправляет на плече сумку. Смотрит на тренера.

- Я пройду?

Мищенко выдерживает паузу. И отступает в сторону.

- Иди.

Бессонов уходит. Уходит, не протянув руки, не сказав «Ос» на прощание.

********

- Огонь семинар получился.

У входа в доджо стоят четверо: Ткач, Мищенко и Демулен со Шполянским.

Слова про огонь принадлежат Шполянскому. Слова эти он произносит с вызовом и вертит острым носом, глядя на товарищей – а ну как кто захочет с ним поспорить!

Но с ним никто не спорит.

Правда, Фёдор мрачен, а Ткач, хотя и улыбается, но руки держит крестом и улыбка у него непонятная, туманная улыбка.

Демулен, как обычно, стоит с жалобной мордой. Его толкнули, его побили: этот бешеный Бессонов больно толкнул его, маленькую сладенькую шоколадочку, а другие бешеные, «с рэгионов», поставили ему болючий синяк на ручке.

Они стоят все вместе, но что-то не так между ними. И есть ощущение, что перед нами – две команды.

- Что вы скажете, мужчина? – обращается Шполянский к Фёдору. Ему хочется «закрыть гештальт».

- Скажу, что я не такого семинара хотел в своем зале. – помолчав, сухо говорит Мищенко.

Ткач улыбается со значением.

- Нафига вы подняли эту тему с Бессоновым? Другого времени не нашлось?

Демулен перестает скулить: - Ой! А что не так, собственно?

- А то не так, что по-шакальи вышло – парень ни ухом, ни рылом, а ему темную устроили.

- Окститесь, мужчина! Сегодня вообще-то я за правду пострадал. Единственный!

- Дядя Фёдор, всё ты выдумливаешь – никто ему ничего не устраивал, не выдумливай.

- Ну, да, случайно всей компанией месить начали после перерыва.

- Какой компанией, о чем ты? С Гагариным у них свои разборки, а я его чисто за Сирожу напряг немного, и всё. Ты же сам видел, как он нашего Сирожу обижал: ни за где, ни про там!

- А Сенсей?

- Сенсей потом и со мной точно так же работал. И с Гагариным тем же. Обычное дело для Саныча – просто доказывает сам себе, что ещё лев. История с октагоном тут вообще ни при чем.

- Ну, а лично я рубил его как раз специально: за то, что падла двурушная. А что такое, мужчина? По-моему, все всё поняли про него сегодня: как не по его начало выходить, так сразу в истерику, па-азор! Я с него ещё спрошу при случае – только не на татами.

- Юра, не на татами он сложит из тебя оригами!

- Ой, ладно!

- Вот тебе и ладно… Валерочка, а ты чего таким обходительным был с гражданином?

- Мне тоже показалось, что после перерыва – это уже не семинар начался.

- Ещё один жалельщик!

- Жалельщик не жалельщик, а некрасиво. Должно было получиться торжественное мероприятие…

- Оно и получилось. Вы же контента наделали.

- Должно было получиться то, что планировалось. А вопросы типа поведения кого-то из членов Федерации решаются не так. Устроили разборку какую-то. Разоблачатели! Если бы вы у меня в Полоцке такое начали творить, я бы вас самих из зала попросил.

- Вы слышали это, граф? Это мы, оказывается, разборку устроили!

- Не Пушкин же её устроил. Перерыв для чая делали, а не для сенсаций.

- За чаем принято разговаривать, мужчина! А что, покрывать таких – для твоего и Фединого спокойствия?

- Если ты не обратил внимание, Юра по заданию работал, в рамках сценария, с использованием показанных связок. И не он товарищу в зубы зарядил, а, извините, наоборот! Так что я попросил бы!

- Валят с больной головы на здоровую!

Возникает пауза. Гештальт явно не закрыт – по-прежнему друг напротив друга две команды: каждая в своем окопе.

- До автовокзала подкинешь?

Это Ткач спрашивает у Мищенко.

- Поехали.

Они прощаются. И хотя внешне всё вроде ровно, с взаимными рукопожатиями, но всё равно понятно: пробежала кошка – все в окопах, и все при своих.

Демулен и Шполянский остаются вдвоем.

- В травмпункт не поедешь?

- Ещё зачем? Десну шить никто не будет, сама заживет.

- А МРТ? Это же всё-таки голова. Пусть твоя, пусть без мозгов, но голова. Вдруг у тебя ночью третий глаз откроется?

********

Три дня спустя.

- Это что, тот, кто я думаю? – молодой человек оторвался от салата и с любопытством посмотрел на сидящего за столиком напротив старшего товарища, только что положившего на белую скатерть телефон.

Молодого человека звали Олег Деркач, он был головастый, крепкий, втиснутый в серый пиджак, на лацкане которого красовался маленький круглый металлический значок с символом Канку.

Точно такой же значок был у его собеседника. И пиджак был тоже серым, только сидел не в пример лучше, ладнее сидел. Собеседника Деркача звали Антон Семенович Волосевич, и он был точно, как его пиджак – аккуратен, осанист и приятен глазу; походил на кандидата в президенты.

Положив телефон, он улыбнулся вопросу младшего товарища и отпил из высокого стакана полезного свежевыжатого морковного сока.

- Да, это он, наш молодой орёл. – Волосевич поставил стакан и взялся за нож с вилкой. – Я бы даже сказал, наш буйный мустанг.

Волосевич и Деркач сидели в небольшом, расположенным недалеко от входа в Парк Челюскинцев ресторанчике с милым названием «Василёк», занятые поглощением некоторого количества жиров и углеводов, содержащихся в комплексном обеде № 2. Комплекс был хороший, все блюда вкусные и недорогие, и недорогим и вкусным был идущий в комплекте компот, но Антон Семенович думал ещё и о витаминах, и потому заказал себе свежий морковный сок, который, хоть и уступал компоту по вкусовым качествам, но зато витаминов в нем было в избытке.

- Честно сказать, «орёл» этот ваш просто придурок, как по мне.

- Ты всё не можешь простить ему своего проигрыша? Брось. Мы оба знаем, что он и проигрышем не является, так уж, если по гамбургскому счету. Просто Игорь – увлекающаяся натура.

- И чего хочет эта натура?

- У меня есть версия, конечно. Именно версия. Он чем-то расстроен. Рвётся встретиться и поговорить. Не по телефону. Полагаю, будут озвучены некоторые претензии.

- Претензии? Это по Чехову, что ли?

- Думаю, об этом речь тоже зайдет.

Деркач натянуто смеется, крутит головой.

- Знаете, что я думаю про этого вашего «молодого орла»?

- Да, ты уже это сказал.

- Он придурок и психопат.

- Полноте!

- Неуправляемый психопат. Пользы от него точно не будет, а проблемы, я так понимаю, уже начинаются. Я думаю, что надо его гнать поганой метлой.

- Если ты прав, всё произойдет само собой. Забавно, правда? – он же живет где-то рядом, но вот какова сила мотивации: он сначала добежал до додзё, а только потом позвонил.

- Я же говорю: придурок.

- Импульсивные люди склонны к спонтанности, а спонтанность не всегда хороша. Вот сейчас ему придется ждать. Мы ведь не бросим из-за его звонка обед, правда? Не будет доедать его впопыхах?

- Неа, не будем. И я себе, пожалуй, ещё чая закажу с пирожным.

********

Златокудрый Апполон (Давид, Персей, Люцифер) вышагивал взад и вперёд перед додзё Волосевича, психовал, смотрел на часы.

Подошли ребята, у которых был ключ – они время от времени приходили для самостоятельных дополнительных тренировок – поздоровались. Буркнул в ответ: - Здорово.

- Тренироваться?

- Нет. Семёныча жду.

- А он будет?

- Полчаса назад сказал, что будет через десять минут.

- Значит, сейчас будет. Знаешь, что он теперь Сенсей? Он на Третий Дан сдал в Москве. А Деркач – на второй. Вот только вчера вернулись вроде.

- Позавчера.

- Я вчера Олега видел.

- Их счастье.

- Что?

- Красавчики, говорю.

- Олег говорил, круто было.

- Не сомневаюсь.

- Ладно, давай. Присоединяйся потом.

- Ага.

И он остался ждать.

Игорь не любил ждать, и чем дальше ждал, тем больше возбуждение, которое привело его к додзё, уступало место угрюмой апатии, знакомой всякому, кто ждёт на остановке автобус, а тот всё не едет и не едет: и когда автобус, в конце концов, появляется, ожидающий его и только что с ненавистью думающий о нем человек – а есть за что ненавидеть этот чёртов автобус, который непонятно где носило; есть, ибо попраны все расписания, и переполнена, кажется, мера человеческого терпения – такой человек встречает его взглядом, в котором читается радость и облегчение оттого, что ад ожидания закончился, и явилось спасение определенности.

Примерно это же произошло и с Игорем, когда он увидел подъезжающую машину Волосевича.

«Слава Богу!» и «Наконец-то!» - вот те слова, которые помимо его воли сами прозвучали в его голове.

А потом и сам Волосевич появился перед ним со своей подкупающей президентской улыбкой и крепким сухим рукопожатием, после которых гневаться стало и вовсе энергозатратно.

- Гляди-ка, Олежа, вот он, наш молодой орёл! Осу!

- Осу!

- Осу!

- Здравствуй-здравствуй, рад тебя видеть!

- Да... Как вы съездили? Мне уже сказали, что вас можно поздравить.

- Можно-можно. И меня можно, и Олега. Пришлось нелегко, конечно, но мы честь клуба не уронили, так что краснеть за нас не нужно, а поздравлять можно.

- Да, мои поздравления. Можно нам наедине поговорить?

- Если это что-то интимное, то, конечно, но если это про каратэ, то это будет неэтично по отношению к Олегу. Это ведь про каратэ? Про наши дела, я правильно понимаю?

- Про наши.

- Тут у меня секретов никогда не водилось. Пойдем в кабинет, нальём чаю, посидим, поговорим.

- Спасибо. Я не хочу чаю. И сидеть не хочу.

- Правильно, не будем терять времени. Тебя что-то гнетет, это видно. Выкладывай, что произошло?

И смотрит с сочувствием, добрый, как теплое море, и морщины лучиками разбегаются от участливых глаз, говорящих о готовности помочь, и от этого всего начать с наездов становится сложно, и Бессонов мямлит и ходит кругами, и спотыкливо рассказывает о скандале в доджо Мищенко, а Волосевич кивает, показывая всем лицом, как он сопереживает молодому чемпиону.

А когда Бессонов делает паузу в своем рассказе, Антон Семенович, подобно психологу, долго слушавшему пациента, рассказавшего о неважных вещах, которые представляются ему неразрешимой проблемой, мягко приступает к магическому лечению: - Да, Игорь, ситуация и впрямь неприятная. Теперь, если я всё правильно понял, путь в Федерацию тебе заказан.

- Да об этом речи вообще не идет.

- Что ж, расставания бывают и такими тоже. Конечно, мне бы хотелось, чтобы ты развязался по-другому, но уж как есть. Не нужно из-за этого переживать. Разве ты не принял решение попрощаться с Федерацией ещё в мае? Чего тебя вообще занесло на этот семинар?

- А вы не понимаете? Я пытался понять, где те возможности, которые мне интересны. Потому что вы в Чехов поехали, а я нет.

- Увы, ты не поехал. На то были объективные причины.

- Да-да, они всегда есть, эти объективные причины. Поданные заранее заявки, согласованное количество людей для участия и размещения, японские делегации, под которые ужимаются и прочая хрень. Когда я пришёл, возможность наступления этих причин не озвучивалась.

- Тогда их не было. Потом они возникли. Мы себе не начальники, мы часть большой организации. Нам говорят, мы делаем.

- Мы с вами договаривались так: я выступаю в октагоне, вы организуете мне аттестацию.

- Я говорил, что аттестация будет. Она прошла. Я планировал включить тебя в состав участников, в итоге не получилось, к сожалению. Сдашь в следующий раз, это не проблема.

- Получается, я только зря засветился на этом дурацком фесте.

- С таких выступлений начинается раскрутка личного бренда. Конечно, если для тебя было важно сохранять инкогнито, выступать не стоило. Странно было думать, что твои бывшие коллеги тебя не увидят. Мне казалось, твое решение о переходе было обдуманным. Нельзя сидеть одновременно на двух стульях. Уходя, уходи.

- Я бы и ушёл, не оглядываясь, если бы вы меня не прокатили с аттестацией.

- Игорь, ты начинаешь повторяться.

- Вам просто все равно. Вы-то съездили, Третий Дан получили, а я что получил?

- А что ты потерял?

- В смысле «что»?

- Ну вот в смысле – «что»? Ты пришёл к нам в мае, сам пришел, сам искал возможности со мной встретиться, сам дал понять, что никаких перспектив для себя в Федерации не видишь, хочешь к нам. Тебе не отказали, приняли, как родного. Тебя ведь хорошо приняли?

- Да при чем тут?..

- Когда мастер-класс был с Дедиком и с мастерами других единоборств, тебя пригласили одним из первых. Из уважения, если хочешь. Неплохая карьерная возможность, кстати: завести полезные знакомства – на перспективу. Ты попросил разрешения племянника своего с собой привести, тебе и в этом не отказали. Потом дали возможность заявить о себе на телевидении.

- Я…

- Ты ведь не думаешь, что одолжение мне сделал своим участием? В желающих недостатка не было. Тем более, призы были. Так на что ты жалуешься? На то, что тебе с семинара Саныча выгнали?

- При чем тут «выгнали»?

- Именно, что ни при чем. Идти туда было твоим решением. Заметь: я тебя не осуждаю за это. А Дан-тест от тебя не уйдет. Пойдешь на следующий.

- Вы говорите, как Саныч сейчас!

- Ты так это сказал, будто в этом есть что-то плохое. СанСаныч грамотный тренер, я этого никогда не отрицал. И просто так он говорить не станет. В конце концов, будет время на то, чтобы как следует подготовиться. Подучишься, да и сдашь.

- Я уделал вашего лучшего спортсмена! Но его вы с собой взяли и дали ему на Второй Дан сдать, а мне хером по губам поводили и мне же доказываете тут, что я баран!

- Эй-эй, кохай! Что это за разговоры? Кого ты «уделал»?

- Ну-ну, Олег, не нужно! Игорь, действительно, это что за разговоры? Так мы дальше не поедем, ты понимаешь это?

- Кого ты «уделал», приятель?

- Тебя, кого ещё!

- Тебе приснилось, малыш! Мне задачу рубиться не ставили, а то бы ты так сейчас не разговаривал. Оценишь на соревах.

- Ты не лезь, когда не с тобой разговаривают!

- Здесь старшие решают, а младшие слушают, понял?

- Олег, ну прекрати это!

- Осу!

- А тебе, Игорь, предупреждение! Ты зачем так себя ведёшь, что за фокусы? С такими замашками, и впрямь, лучше в октагоне себя пробовать.

- Надо будет, и попробую!

- Это вольному воля. Но здесь – не поп-ММА. И люди, которые к товарищам по тренировкам относятся без уважения, у нас не приживаются… В общем, всё. Извинись перед Олегом. И сделаем вид, что ничего не было.

- Что, бля? – норовистый мустанг встает на дыбы и начинает метаться и рвать постромки. Он занимает как никогда много места в пространстве, но нужно отдать должное новоявленному Сенсею – Волосевич невозмутим.

- Дурной сон какой-то! Знаете, что? Идите вы все со своим каратэ… в сторону моря! - Бессонов резко поворачивается на каблуках, чтобы уйти.

- Успокоишься, набирай.

Бессонов уходит. Антон Семёнович с улыбкой обращается к Олегу: - Вот видишь, друг мой? Всё случилось само собой.

- Я нормально подыграл?

- Да, очень органично. Жаль, конечно – перспективный молодой человек, готовый чемпион.

- А я вам ещё раз говорю: придурок он и неврастеник.

- М-да… Чего приходил, собственно?.. Ты понимаешь?

- Не особо.

- Что ж, что не случается в жизни, всё к лучшему: как знать, может быть, мы ему сейчас помогли, подтолкнули в нужную сторону, и он найдет себя в чем-то другом? Как мыслишь?

Деркач пожимает плечами.

- Мне пофиг, если честно.

Волосевич, сунув руки в карманы брюк, прищурившись, задумчиво наблюдает, как удаляется из нашего повествования высокая златокудрая фигура.

- М-да… Никогда не говори никогда… Может, ещё и перезвонит… В конечном итоге, это действительно неважно.

Картина Девятнадцатая.

Центробежные силы.

В зале тяжёлой атлетики, среди обшарпанных станин и ржавых инсталляций, раскинув руки, лежал распятый на горизонтальной скамейке Демулен.

Суровый Дмитрий стоял у него в головах, клонясь над стальным грифом и пытливо заглядывая в Демуленовы томные глаза.

В ногах же распятого Демулена прохаживался бодрый Шполянский, из руки которого свисали тугие хвосты сложенной вчетверо скакали, которой он нетерпеливо помахивал.

Наделенный художественным воображением Дмитрий подумал, что со стороны они, пожалуй, могли бы сойти за персонажей евангельского сюжета: навзничь лежащий Спаситель, грозно нависающий над ним стражник-легионер и центурион, готовый отдать приказ о начале экзекуции.

- Ты долго будешь валяться вот так? – прикрикнул на Спасителя нетерпеливый центурион Шполянский.

- Не выжмет. – уверенно сказал стражник Дмитрий.

- Выжмет. Никуда не денется. Давай уже. Камаэтеэээ!

Жилистые руки Демулена поднялись. Заходили по рифлёному стволу грифа мозолистые Демуленовы ладошки. Примеряясь, чтобы поухватистей взять.

- Ып! – сказал Демулен заветное слово и снял штангу со стоек.

- Давай! – крикнул Шполянский.

Гриф медленно начал опускаться. Узловатые бугры вен проступили на Демуленовых висках. Штанга дошла до нижней точки.

- Ык! – сдавленно пискнул посиневший Демулен и мостом выгнулся на скамье, оторвав от неё таз и упираясь в пол напружиненными ногами.

На лице Дмитрия отразилось неудовольствие. Он был готов вмешаться, но штанга медленно пошла вверх – Демулен распрямил руки, и через секунду гриф с лязгом опустился на стойки.

- А ты боялся. – сказал Шполянский и, развернув скакалку, принялся прыгать – то на одной, то на другой ножке.

- Нет, ну что это за исполнение? – протянул недовольно Дмитрий. – Жопу нельзя отрывать! Так-то каждый сможет.

- Смогите, сделайте одолжение. – не стал спорить Демулен. Он встал со скамейки и сделал широкий жест. – Пррошу! Покажите класс.

- Не выжмет. – категорически сказал Шполянский.

- Сто сорок пять я не пробовал даже никогда. – усомнившись, сказал Дмитрий.

- Ты же вон какой здоровый. Сколько в тебе сейчас? Центнер? А во мне семьдесят кило. С хвостиком.

- У нас другой индекс атлетизма. А Дмитрий просто пельменей много ест. Не выжмет.

- Ок, я попробую.

- Узбагойся!

- Лёша, страхуешь?

- Заполняю полис.

Дмитрий лёг, поёрзал лопатками по скамейке, устраиваясь. Посопел. Ухватился за гриф.

Снял со стоек штангу.

- Китайский цирк: смертельный номер – это смерть. – продекламировал Демулен, глядя на изменившееся Димино лицо.

- Не выжмет.

- Выжмет.

- Жми уже.

- Не выжму!..

Грохнули стойки, и Дмитрий остался лежать неподвижно, глядя в потолок и отдуваясь.

- Плохо, да? – сказал Демулен. – А пуркуа же па ты под неё полез? В паспорт свой заглянул бы сначала – туда, где цифры. Пожилой человек, а всё хочет скакать молодым козликом. Пороть вас некому.

- Он дышит там вообще?

- Да, нормально. Говорить не может только. Пройдет года через два.

- А я тут всё думаю про двух наших правозащитников.

- Это про каких таких правозащитников?

- Про Ткача с Мищенко.

- А зачем ты про них думаешь?

- Зачем?

- Да, зачем? Я вот про них не думаю. Дима тоже, наверно, не думает. Причем ни про что.

- Димон!

- Дима, вас зовут. Хотят убедиться, что вы участвуете в беседе. Как ты там?

- Фух!

- О, что-то говорит. Я всегда утверждал: кома – это не приговор.

- Голова заболела прям! Как вступило!

- Болит, значит, растёт. Больше вот не делай так, как ты сделал. Сенсей вам сколько говорит: работайте потихоньку. Меньше бери, дальше клади. А вам всё как об стенку горох.

- Я вот что про них думаю…

- Перестань, пожалуйста, скакать, когда разговариваешь, а то я слов не улавливаю.

- Эти мужчины носят за пазухой камень.

- На кого? На нас, что ли?

- На Сенсея.

- Думаешь, прогнило что-то в нашем королевстве? Полагаешь, что пацаны-то – с гнильцой-с? Завелась контра в рядах ленинского комсомола, это ты хочешь сказать?

- Я думаю, они скоро вильнут хвостом. Тоже, как Бессонов, побегут к Волосевичу или ещё куда. То есть к Волосевичу, может, и не побегут, но куда-то побегут обязательно.

- Так они, лукавые, презлым хотят заплатить за предобрейшее? Сами хотят царствовать и всем владети? Вот чего они хотят?

- Конечно.

- Бозя-бозя, всё пропало.

- Я в чем-то согласен с Юрой. – раздается голос из-под штанги. – Центробежные силы есть всегда и везде. Федерация не исключение. И с ними полагается бороться.

- Больной, лежите тихо. Вам вредно волноваться.

- Может, поговорить с Сенсеем?

- Поговорили уже один раз. И меня тогда пребольно толкнули. Лично я больше в это не играю.

********

Закончилась осень, и в Минск пришла зима.

Пришла она сначала, как положено – засыпав город снегом и сугробы наметя, но к исходу второй декады декабря превратилась в распустёху: разнюнилась, скукожилась и отсырела.

Сугробы осели, и стало темно, мокро и депрессивно.

А в день весовых соревнований, когда к спорткомплексу олимпийского резерва на улице Берута должны были, по идее, тянутся нескончаемыми вереницами болельщики, вообще пошёл дождь. Ну и, соответственно, никто в это пасмурное воскресное утро к спорткомплексу не тянулся.

- Хотелось, чтобы пошёл зритель, а пошёл дождь. – резюмировал Демулен.

- Дело не в дожде. – отреагировал Сергей. – Анонсов не было. Работа не велась. В прошлом году по-другому было, и люди были. Дело не в дожде.

- Толстокожий ты человек, Лашкевич. – уколол Сергея Дмитрий. – Семпай изволил шутить. Игрой слов пытался тебя порадовать.

- А, так вот что это было!

- Между прочим, да.

- Ну как-то так себе.

- Какая погода, такие и шутки. Тапёр играет, как может, а в ответ видит одни какие-то придирки. Грустно, господа.

Приятели стоят в практически пустом фойе и мрачно наблюдают мокрое безобразие.

К спорткомплексу подкатывает машина, и из неё вываливаются трое: крепыш с хитрым лицом, красивая надменная девица и похожий на воробья шкет.

- От Полоцка почти никого. – говорит Демулен, поморщившись при виде Валеры. – И Савельич не приехал.

- А другие регионы?

- Гунько грозился привести какого-то вундеркинда из легковесов.

- Это Слоним?

- Да.

- А другие?

- Да не знаю я. Думаю, всего участников немного будет.

********

Участников было действительно немного – даже пришлось сокращать количество весовых категорий, чтобы обеспечить возможность нормальной конкуренции.

Вика стояла у окна, опершись о подоконник. Соревнования, как таковые, её не интересовали.

Среди девиц выиграла Дылина – вот уже где счастья полные штаны; в тяжёлой первое место понятным образом занял вернувшийся после годового отсутствия Матвей Гагарин.

Что её интересовало, так это то, достанет ли духу у Ткача переговорить с Сенсеем. Собственно, это единственное, что её занимало на этом мероприятии. Она не проявила ровно никакого внимания на объявление поединка за первое место среди легковесов, где её паж Юра должен был встретиться с вундеркиндом Гунько. А Юра искал её взгляда.

Но она была поглощена мыслями о предстоящем Валере серьёзном разговоре с Сенсеем. Серьёзный разговор – штука ответственная, но тут ведь о чем нельзя забывать? – о том, что предпосылки для такого разговора были – Председатель зарезал все их идеи, и разве это не предлог?

Она стояла у подоконника и вглядывалась в серенькое лицо Ткача, сидевшего за длинным столом недалеко от Саныча – лицо Валеры не содержало в себе никаких обещаний, и Вике не нравилось это. Она переводила взгляд на Мищенко, с которым Ткач много общался в последние месяцы, и увидела, что он тоже какой-то снулый.

К ней подошел было Демулин, промурлыкав какую-то глупость вроде «Скучаете?», но она так на него посмотрела, что, обескураженно потоптавшись возле неё, он отошёл.

Вика с неприязнью смотрит на Председателя.

Мужлан и самодур законченный. Соревнования по сравнению с прошлогодними никакие, но, кажется, он совершенно не удручен этим – переговаривается с Гунько и этим своим московским любимчиком, который приехал, видите ли – как его там по фамилии? – а, впрочем, какая разница, плевать на него! – Вика неприязненно наблюдает, как все трое смеются. Скажите, какая идиллия.

Не знает ещё, что ему уготовано. Хотя непонятно ещё, чем обернется – учитывая вот эти серенькие лица. Господи Боже, Валера сам на себя не похож! Погодите-ка, погодите-ка: да они же трусят просто оба – и Валера, и Мищенко! Точно – сидят, боятся шевельнуться.

Вот так вот: можно, оказывается, быть из себя крутым бойцом и при этом сердце иметь заячье!

На татами между тем что-то происходит. Там остановка.

Вика равнодушно смотрит на катающегося по ковру Юру, которому Мишин вундеркинд просадил печень.

Вика достает из сумочки шоколадную конфету, медленно разворачивает обертку и отправляет конфету в рот.

Оторвавшись от подоконника, она перекидывает через руку куртку и идёт к выходу.

********

Валера Ткач на самом деле не сказать, чтобы боялся предстоящей беседы с Сенсеем, хотя и нервничал, конечно – разговаривать предстояло ни больше, ни меньше, как о широкой Валериной автономии, а то и об отделении, если с автономией не прокатит – он не то, чтобы боялся, но как-то всё не мог улучить момент для беседы. Из-за Зиновьева, конечно. Не каждый день тот наезжал из Москвы, но не век же они с Санычем не виделись; а именно такое впечатление и складывалось – всё не наговорятся никак. Принесла нелегкая.

- Послушай, ну что ты мне рассказываешь? – ухватывал Ткач краем уха слова Сенсея. – Ты вспомни его бой с Гогонелом. Я смотрю: активная работа, время уже к концу, и вот Гогонел уже никакой, а этот включается, блин, как будто только на татами вышел. И я вот не понимаю этого. И я тебе больше скажу: если это связано с какой-то там фармакологией, я и не хочу этого понимать!..

Это они после награждения призёров. Настолько горячее обсуждение, что ноль внимания на происходящее вокруг.

Потом опять – уже всё, ну сколько можно – уже и общее фото сделали, и мероприятие, по сути, закончилось, так вот, на всякий случай, а эти всё не успокаиваются.

- Каратэ сейчас эволюционирует в сторону высокопрофессионального спорта.

- Миша, я всё это понимаю!

- Я наблюдаю за работой Чиркова…

- Ай! Что ты мне тычешь тех, кто занимается профессионально?..

- Там разные… Большая, понимаете, большая организация…

- Именно, что разные… Из массы выбирается кто-то перспективный, с ним ведется работа.

- Ну, правильно. Отбор. Это старый олимпийский подход на самом деле…

- Но у нас другая ситуация… Ты представь: вот человек живет своей жизнью, у него работа, семья, у многих и возраст уже не юношеский, уже и со здоровьем есть вопросы – каких прорывов здесь можно ждать? И о каких «методиках» говорить? Ну, покажите мне «методику», при которой при занятии по часу в день – и это в самом пиковом случае – обыкновенный человек начнёт показывать чудесные результаты… Я тебе скажу, что это просто несерьезно!

И то ли правда так увлечен беседой, то ли нарочно словно бы в упор не замечает. Нашёл свободные уши, называется. Долго мне крутиться вокруг них собачонкой. Валера оглядывается на Мищенко. Тот пожимает плечами. Безнадежная ситуация, в другой раз, может? Эти же сейчас так вот, языками не расцепляясь, к Санычу и уедут – потому что у Миши сегодня самолёт, и приедет он в следующий раз хорошо, если через полгода.

Ткач почти уже готов сдаться, но вдруг Зиновьев вскидывает руку, прося о тайм-ауте и извиняясь всем своим видом; телефон, важное, нельзя не ответить.

- Вот ты здесь, Валера, от дела лытаешь. – слышит он рядом с собой голос Демулена. – А красавица ваша убежала. И пока ты от дела лытаешь, её у вас возьмут, да и украдут.

- Подожди, Лёша! – Валера отмахивается нетерпеливо. – АлексанСаныч!

- Да, Валера! Что вы, поехали уже?

- Нет ещё! Уделите пять минут, поговорить надо!

- Да, конечно, давай!

- Может, мы лучше в тренерской побеседуем? Фёдор!

- Вы с Федей вдвоем хотите побеседовать?

- Да, АлексанСаныч, вдвоем!

- Ну пойдемте тогда. Миша, я в тренерской буду!

Зиновьев поднимает большой палец в знак того, что понял.

Они уходят, оставляя разобиженного Демулена. К нему подходит Гунько со своим новоявленным медалистом.

- Ты видел это? Видел, как грубо меня проигнорировали и практически повернулись спиной, в то время, как я пытался быть дружелюбным?

- А куда это они с Санычем?

- Ай, не знаю. Меня не позвали. Просто взяли и обидели.

- Интриги, значит?

- Да наверняка они. А вы что? Позвольте вас поздравить, что ли! Хорошее выступление. Результат большой работы.

- Ос!

- Так и есть. Спасибо.

********

Валера Ткач спустился по ступенькам и направился к машине.

Вика, постелив на капот пакет, полусидела на нем, и с видом человека, которому наплевать на всё на свете, залипала в телефон. Однако, когда он подошёл, она оторвалась от экрана и с выжидающей усмешкой уставилась на Валеру.

Вид у него был несколько растрепанный – ни дать, ни взять, студент, вырвавшийся со сложного экзамена. Уши горят, рыжие волосы торчат в разные стороны.

- Что? Тяжело пришлось?

- Да нет, я думал сложнее будет.

- А чего ты такой?

- Да как сказать… Мы там целую речь заготовили. Что не хотим, как Бессонов, за спиной и втихаря. Что не уходим, а просто…

- Сваливаете! Не уходите, а сваливаете!

- Да нет! В общем, он нас почти сразу перебил…

- И что сказал?

- Пххх… Сказал, что можем делать, что считаем нужным…

- Ага, делать… А как же…

- Сказал, что палки в колеса вставлять не собирается…

- Так и сказал?

- Да.

- Так это же победа, Валерка!

- Не знаю…

- Хаа… Это же свобода!

Она не дает ничего добавить и прямо прыгает на него, нимало не смущаясь слабым попыткам воспротивиться и опасливым взглядам, которые Ткач бросает в сторону спорткомплекса.

- Мы должны немедленно это отпраздновать, слышишь? С шампанским!

- Да-да. – соглашается Ткач, пытаясь забыть, как суетливо он прощался с Сенсеем и как – совсем не победно – прятал от него глаза.

Глава Двадцатая.

День Лентяя.

В мокром мраке и дождливой слякоти прошли новогодние торжества, когда зима, наконец, очнулась и решила напомнить людям, какой она может и должна быть: одарила снегопадом и морозцем, сиянием солнца и россыпью самоцветов на снеговых полотнищах.

А ещё дунула, прогоняя мокротную, нездоровую, миазматическую дыхательную смесь, которой дышали в декабре, и затопила землю волнами настоящего январского воздуха: ядрёного, бодрящего, покалывающего лицо и лёгкого на вдохе.

И этот весёлый, лёгкий на вдохе, шипучий, как холодный квас воздух наполнял в этот погожий воскресный день лёгкие человека, идущего от улицы Пулихова через парк к станции метро на Площади Победы.

Лёгок был зимний воздух, и легка была походка человека, который был уже не молод: белые густые усы, воинственно торчащие из-под задорного носа, были почти так же белы, как сахарные головы сверкающих на солнце сугробов.

Человек щурился на снежное сияние и явно пребывал в отличном настроении.

Глядя не него, невозможно было даже заподозрить, что у него есть какие-то проблемы, сделать предположение, что его что-то гнетёт и беспокоит. При том, что не далее, как два часа назад, в самый разгар торжества, поводом которого был день рождения его внучки, ему начали поступать обеспокоенные звонки.

Первым позвонил Лёша Демулин, с юмором стоика сообщивший, что доджо Фёдора Мищенко и часть полоцкого отделения под руководством Ткача отложились-таки от Федерации, что это только что стало достоянием общественности, Мищенко уже и из чата удалился, и в самом чате паника.

Все судачат о развале и передают слухи, один другого ужаснее. Одни кричат «спасайся, кто может», другие вопрошают его – как админа чата – будет ли завтра тренировка, и будут ли теперь вообще тренировки. Нашлись и такие, с гнильцой-с, которые это дело начали раздувать, вякая про «этого следовало ожидать» и прямо подстрекая к дезертирству и мятежу.

- В общем, я парочку диверсантов аннигилировал, остальных успокоил и привёл в соответствие. И написал, что тренировка будет, ибо с чего ей не быть, и что я на ней буду точно. И тем, у кого есть мучающие их вопросы, с удовольствием отвечу на месте. Вот так вот. И теперь у вас хочу спросить: что завтра, тренировка будет?

- Лёш, ну а с чего ей не быть? Я, как и ты, буду точно.

- То есть мы с вами будем вдвоем?

- Лёша, что ты хочешь от меня услышать? Я могу с полной уверенностью только за себя говорить. С долей уверенности – за тебя. Может, ещё за кого-то. За всех не могу. У меня завтра по плану записана тренировка, планы я не менял, если бы поменял, сообщил бы тебе первому.

- Подождите, я просмотрю свой органайзер. Хм, нет-с, мне вы ничего такого не сообщали.

- Вот именно. И это значит что?

- Что тренировка будет согласно разработанному и утвержденному плану. Значит, я всё правильно народу сказал.

- Лёша, ты всё правильно народу сказал.

- Вот за это вам прямо большое аригато гозаимашта от всей нашей пионерской…

- Лёша, всё! Не дури голову! Я у внучки на дне рождения и сказал тебе вдвое больше того, что нужно было.

- Ааа, ну я вас категорически поздравляю и всем-всем-всем прошу кланяться. И желаю вам в этот знаменательный день… повисите минутку, сейчас я соберусь с мыслями и найду самые правильные и хорошие слова…

- Лёша, до свиданья.

Как и было сказано, день был погожий, лёгкий, и Демулен явно не прочь был порезвиться: несомненно, с его подачи Сенсею начали отправлять сообщения с поздравлениями.

А потом позвонил РудольфПалыч и тоже начал с извинений за то, что запамятовал поздравить, но вот хорошо, что Лёша напомнил, так что он поздравляет старого товарища с семейным праздником и желает, чтобы всё в его семье было хорошо, и чтобы у внучки всё было хорошо, и у детей чтоб всё было хорошо, и чтобы у самого у него дела наладились.

- Я, Рудольф Павлович, почему прошу вас непременно позвонить Санычу прямо сейчас? – говорил Демулен загробным голосом за десять минут до поздравительного Палыча звонка. – Сенсей, конечно, держится, но я даже не знаю, чего это ему стоит и какими силами дается. Понятно, что он сильный, что он справится, но мне показалось, что прямо сейчас он, как никогда, нуждается в том, чтобы каждый из нас протянул ему руку дружбы и поддержал.

Эти-то слова от вечного скабрезника и горохового шута заставили РудольфПалыча от поздравлений перейти сначала к осторожным расспросам о том, как Саныч сам, а потом и к вздохам, и к риторическим вопросам, где же они ошиблись с Санычем и что сделали неправильно: может, мало свободы давали, может, больше её надо было давать.

Председатель не сразу почуял подвох и начал даже отвечать весьма обстоятельно, что он никогда не ограничивал региональных руководителей в инициативах и не лез в тренировочный процесс на местах, что дело не в свободе, которой у тех было предостаточно, а просто в мелких каких-то самолюбиях, в деньгах и тому подобной чепухе.

- Наш зритель ждёт нас. – сказал Председатель, уже чуть ли не успокаивая Палыча, как вдруг спохватился и спросил, а чего это Лёша решил ему сообщить о дне рождения его, Саныча, внучки, и что этот засранец наговорил ему ещё, после чего Демулен был разоблачен, и РудольфПалыч поделился с Председателем своими планами оборвать Алексею уши.

Всё это, вкупе с самим днём рождения, который прошёл прекрасно; вкупе с погодой, которая начала, наконец, радовать; вкупе с тем обстоятельством, что так уж был устроен характер Саныча, что любые возникающие перед ним препятствия вместо того, чтобы пробуждать в его душе уныние, напротив, будили в нём львиную отвагу и стремление разобрать эти препятствия на запчасти – всё это вместе, повторяем мы, и было причиной того, что походка его была легка, что в движениях ощущалась сила и бодрость, а в прищуренных серых глазах прыгала смешинка.

********

В ничем не примечательной спортивной раздевалке – с её шкафчиками, в которых были обломаны вешалки, с низкими длинными скамейками, известных всякому, кто посещал уроки физкультуры в средней школе, с её неустранимым запахом досок, пота и сырого тряпья – опираясь спиной о стену, вытянув тощие железные ноги и меланхолически посвистывая, в гордом одиночестве сидел Лёша Демулен.

Было на Лёше старое ветхое доги и истрёпанный пояс с двумя золотыми полосками, а ещё – резиновые тапочки, из которым смешно торчали Демуленовы пальцы. Он ими шевелил время от времени.

До тренировки оставалось ещё полчаса, и пока он был единственным, кто пришёл, что ровным счетом ничего не значило, потому что обычно ребята начинали подходить за десять минут до её начала.

Лёша пришёл с запасом, на всякий случай, держа в уме некоторый хитрый план, который он был намерен воплотить в жизнь.

Демулен ждал. Первым, кого он дождался, был Сергей Лешкевич.

- Это что за такого красивого дяденьку к нам занесло? – удивился Лёша, когда Сергей подошел поздороваться. – Непохоже на тебя.

- С работы сбежал. Сотрудники привели какого-то говноблогера. Проактивности от меня требуют. Никуда без ТикТока сейчас, так говорят. Вот я и сбежал. Потому что у меня есть уважительная причина и убедительный повод: тренировка!

- Значит, используешь каратэ в личных целях. Тэк-с. Ладно, мы обсудим твое поведение на ближайшем собрании. Давай-ка, дружище, переодевайся и дуй в зал – вещи с собой, ничего здесь не оставлять.

- Не понял. Почему это?

- Потому что Семпай Алексей Демулин так сказал, вот почему.

- А почему он так сказал?

- Администрация велела. Работы тут будут какие-то. А потом раздевалку закроют. Так что не почемучкай мне, а отвечай, как положено: Ос! – и всё тут.

- Ладно, Ос!

- Не «ладно», а просто «Ос»! Одолжения он мне делает, на сейкен давно не стоял, нет, ну вы это видели?

Спровадив Сергея, Демулен снова засвистел, и свистел до тех пор, пока не появились старательный Артем Беляев и Виталий Сушко – тот самый, вернувшийся из армии погранец, которого армейские марш-броски и качалка превратили в нечто, хоть и не шибко большое, но устрашающее.

- Здравствуйте, накачанные мальчики! – ответил на их приветствие Демулен и тоже спровадил их из раздевалки со всеми вещами.

Тот же номер он проделал с Дмитрием Островским и прочими достойными мужами, чьи имена остались неизвестны нашему читателю.

Шполянскому о ничего не сказал – тот, будучи, очевидно, догадлив от природы, сам сгрёб в охапку свои вещички и убежал.

- Скажи там Шполянскому, чтоб построились и начинали разминку. – велел Демулен очередному визитёру, когда до начала тренировки оставалось чуть меньше пяти минут, тоже спроваживая его с вещами из раздевалки.

И когда появился СанСаныч, взору его предстал только Лёша Демулин, который сидел на скамейке один-одинёшенек и, задрав выше колен широкие белые штанины, рассматривал свои, хотя и железные, но всё же тощие волосатые ноги.

- И чего это, СанСаныч, этот подлец Островский утверждает, что у меня ноги кривые? – задал он Председателю вопрос, который, казалось, всерьёз беспокоил, мучал его. – Ничего они не кривые, скажите же? Ничуть не кривее, чем у Островского. По-моему, вполне точёные, античные, я бы сказал, ноги, как вы находите? Я вот, СанСаныч, считаю, что это просто зависть, просто зависть, и ничего больше. Он вот, с тех пор, как не смог пожать вес, который я пожал просто лёгонько так, постоянно осуществляет ко мне какие-то придирки. Разве ж это по-нашему, вот что я пытаюсь понять.

СанСаныч, казалось не слушал Демулена. Удивленно оглядев пустые вешалки, он пошевелил усами.

- Так, а что это – мы одни, что ли? – огорчения не чувствовалось в голосе Председателя, во всяком случае, он ничем не выдал того, что зрелище пустой раздевалки неприятно поразило его. Он расстегнул сумку и принялся неторопливо переодеваться.

- Получается, у тебя, Лёш, сегодня индивидуальная тренировка будет. – сказал он.

- Получается. – согласился Демулен.

- Это, ты знаешь, не в секции заниматься. Индивидуальные тренировки – у мастера такого уровня, как я – это очень дорого стоит.

- Я взял свинью-копилку. Она полная. Тут у меня монетки, я их очень долго собирал. Должно хватить.

- Ладно, разберемся. Если не хватит, отдашь мне свою машину. Пошли, что ли – вставай на свои античные ноги.

- Ага, вы согласны, что слова Островского – это поклёп?

- Топай вперёд давай.

Демулен потопал вперёд и даже оторвался от Сенсея, делая вид, что побаивается находиться на дистанции, дающей возможность достать до него.

Он первым подбежал к двери спортзала, заглянул в него и повернулся к Сенсею.

- Ой, СанСаныч, а тут, похоже, занято.

- Как это занято? Кем?

- Может, не пойдем? Что мы вдвоем будем? Там какая-то кодла серьёзная.

- Что ты придумал такое? Пусти-ка.

СанСаныч отстранил Демулена и вошёл в зал.

И едва он переступил порог, как высокий голос Шполянского взлетел к потолку: - Сенсей ни рэй!

И тут же, в громоподобном, и ранее не слыханном облупившимися стенами, исполнении в ответ ухнуло: - Ос! – и Председатель на секунду остановился, ибо не ожидал увидеть ряды не разу не поредевшие, но куда более густые, чем обычно, что не было случайностью, о чем, выдавая явный заговор, свидетельствовали ухмылки на всех обращенных к нему физиономиях.

- Так! У нас прямо аншлаг сегодня. – Сенсей пошевелил сначала усами, потом бровями, потом бросил в угол сумку и неторопливо прошёл на свое место перед строем – Шполянский посторонился, и шеренги разомкнулись, освобождая ему место в первом ряду.

СанСаныч прошелся в одну сторону, в другую, потом встал по центру, крепко упёршись ногами в дощатый пол.

- Знаете! – сказал он вдруг, словно что-то припомнив. – Я вот давно наблюдаю странную картину. И никак не могу найти ей объяснения. Вот вы все давно у меня занимаетесь. Ну то есть почти все – давно, новичков у нес немного. И есть такие циклы: то одни ходят, а другие не ходят, то потом вы как будто меняетесь. Но иногда бывает – и я не знаю, от чего это зависит – но наступает такой день, я его про себя давно назвал День Лентяя – когда вдруг одновременно приходят все, даже те, на кого я уже и рукой махнул. Наверно, будь я математиком, я смог бы рассчитать такую формулу, и понять, от чего это зависит.

- Это как мурмурация птиц, Александр Саныч. – не упустил случая поумничать Сергей.

- Это невозможно объяснить.

- Нет, это можно объяснить, и есть даже теория…

- Сирожа, замкните уста.

- В общем, у меня лично объяснений нет. Но согласитесь, оно ведь такое бывает, правда?

- Ос!

- И я для себя хотя бы такой вопрос хотел бы решить – учитывая, что я для таких дней даже название придумал – а вот какой он, этот самый Лентяй, который не ходит, не ходит, иногда по полгода не ходит, а потом неизвестно почему, возьмет, да и заявится на тренировку. Вот кто мне скажет, на кого он похож?

- Я скажу. – откликается Демулен. – Этот загадочный товарищ у вас за спиной стоит.

По залу пробегает волнообразный смешок

Сенсей удивленно выгибает мохнатую бровь.

Сенсей медленно поворачивается к двери и зрит перед собой замершего в полупоклоне, опоздавшего на тренировку, а до того отсутствовавшего полгода, таинственно исчезнувшего с летней аттестации и вдруг появившегося – в День Лентяя – Влада Гулевича.

Декабрь 2023 года