Яма

Глава 1

Максим сидел у окна, разглядывая, как капли дождя бегут по стеклу. За окном серела дорога, тонущая в грязи, и редкие сосны, будто стражи, выстроились вдоль неё. Автобус уехал, оставив его у остановки с ржавой вывеской "Починок". Дед стоял рядом, закуривая свою вонючую махорку. Он не сказал ни слова.

Макс знал его плохо. Они виделись пару раз, мельком, на похоронах бабушки в прошлом году. Суровый, молчаливый, с глазами, будто высохшими от времени. Бабушку он запомнил лучше — улыбчивая, пахла укропом и пирожками. Она часто приезжала в гости с гостиницами из деревни. Теперь её не стало.А дед… дед был из другого мира. Как и эта деревня.

— Пошли, — хрипло сказал дед, и Макс потащился за ним по раскисшей тропинке.

Дом оказался старым, но крепким. Доски, правда, почернели, и повсюду пахло сыростью. Во дворе стоял сарай — будто чуть просевший от времени, но всё ещё упрямо державшийся на перекошенных столбах. За ним — глухой лес.

— Ходи, где скажу. Без спроса никуда. В лес — ни ногой. Сарай — тоже закрыт. Понял?

Макс кивнул. Он был вежливым мальчиком, хоть и с характером. В городских школах за такое молчание его бы давно заклевали, но здесь… здесь даже воздух казался другим.

На второй день он познакомился с Санькой — тоже на "летнем ссылочном" у тёти. Санька был старше на год, но глупее — и потому казался Максу идеальным спутником в приключениях. Вместе они лазали по заброшенным дома умирающей деревни, ловили ящериц, слушали, как по ночам где-то в лесу что-то воет. А по вечерам дед включал старый приёмник, слушал что-то шипящее и курил. Глаза его были всё такие же — пустые, как иссохший колодец.

— Чего он всё время молчит? — шептал Санька.

— Не знаю. Он такой.

Однажды, прячась от дождя в сарае, они случайно обнаружили люк. Сначала Санька просто зацепился ногой за петлю в полу. Поддев доску, они увидели крышку, на которой проступили пятна ржавчины.

— Там… слышал? — Макс замер.

Из-под люка доносилось… не то чтобы стон. Больше похоже на… крик, но сдавленный, звериный, как у раненой собаки. Или человека, который давно забыл, как говорить.

— Жуть… Что это?

Макс пожал плечами.

-- Уходим.

В тот же вечер Макс случайно обмолвился деду. Тот побледнел. Настоящим мертвенным цветом. Руки затряслись.

— Что ты там делал?! — заорал он неожиданно. — Кто разрешил туда соваться?!

Макс никогда не видел взрослого человека в таком состоянии.

— Н-ничего… Я просто… — пробормотал он.

Дед подошёл, навис над ним, дыхание его пахло табаком и чем-то прогорклым:

— Слушай сюда. Сарай — закрыт. Там… нечистое. Больше ни ногой. Иначе… сам не знаю, что будет.

После этого дед запер сарай на тяжёлый висячий замок.

Но дети есть дети.

Через неделю, когда дед уехал по делам, Макс и Санька через окошко полезли в сарай. Дождь начался снова, небо почернело, будто заранее знало, что они задумали.

Люк поддался не сразу, но сдался. Из него ударил запах — тухлого мяса, мокрой земли и чего-то… звериного. Волосы на руках встали дыбом. Макс глотнул слюну:

— Лезем?

— Конечно. Ты первый.

Лестница вела в подвал — низкий,каменный, словно склеп. Свет фонаря выхватывал своды, сырость, камни. И… цепь.

На конце цепи сидело… нечто. Сгорбленное, грязное, с волосами, спутанными и мокрыми. Оно повернуло голову. Макс отшатнулся. Это было лицо бабушки. Той самой. Но искажённое, звериное. Губы искусаны. Глаза — сумасшедшие.

— Ма… ма… — прошептал он.

Существо заскулило и пророкотало:

— Фё- до-рррр…

Люк с грохотом захлопнулся сверху. Фонарь затрясся. Санька закричал. Дед стоял наверху.

— Я же сказал тебе… — его голос был ровным, почти спокойным. В руках — живая курица, трепещущая. — Не лезь. Теперь уж поздно. Поздно.

Он спустился, подошёл к бабке и бросил ей курицу. Та рванулась,как собака, с диким хрустом вцепилась в птицу. Макс заорал. Санька рванул к лестнице — получил тяжёлым кулаком от деда по спине и упал. Всё потемнело. Макс потерял сознание от страха.

...

Очнулся Макс связанным. Во рту — привкус крови. В голове — звон. Дед сидел напротив, курил. В углу — тишина. Макс боялся смотреть в ту сторону.

— Я не хотел, внучек. Но теперь ты должен знать.

Он рассказывал долго.

--Я не сразу понял, что с ней что-то не так.

Болела она после того случая сильно — да. Но что такого? Кто не хворает в старости? Я думал, сердце… Простыла, может, тогда, в лесу.

Только она не простыла. А она, будто забыла, как быть человеком.

Никому я про тот случай не рассказывал. Ни доктору, ни соседям, ни попу, хоть он и приезжал на Радуницу. Да что они поймут? Или, хуже, пойдут с вилами. Дом подожгут .А я не дам.

В тот день она в лес ушла — травы рвать, грибы, да и просто так, по привычке. С детства она с деревьями как с подружками разговаривала. А вернулась под вечер — молчаливая, как камень. Глаза чужие. Ни ласки в них, ни боли. Только голод какой то непонятный.

Сначала я думал — испугалась чего. Может, зверь напал — да не тронул. Следы на юбке были, грязь, кровь чужая, не её. Я выстирал, всё выспрашивал. Суп наварил, к печи прислонил —не хочешь говорить,молчи, отдыхай.

А потом началось.

Ночью просыпаюсь — её рядом нет.

Нахожу у хлева — стоит, трясётся, дышит тяжело, а перед ней — коза, глотка выдрана, кровища по морде. И Варвара моя — в этой крови. Руки, губы, зубы — всё в алом. И рычит. Да, как собака. Но как только я окликнул — обернулась, и будто узнала. «Фёдор», — прорычала, как будто голос сорван, язык не слушается.

Я хотел её убить. В тот же миг. Положить топором, чтобы не мучилась — она ведь не человек уже. Но рука не поднялась. Как я мог? Мы ж с ней с войны вместе — как щенки, прятались от немцев, в землянке жили, жизнь прожили.

А потом умерла она...да... умерла.

Дед помолчал.

--Я же сам её в гроб уложил. Сам заколотил. Похоронили её. Землёй засыпали. А на третью ночь...вернулась она.

Я понял — это кара, испытание. Или... любовь до конца.

С тех пор держу её в подвале. На цепи. В темноте. Только не подумай — не мучаю. Всё как надо: воду ношу, мясо — да, что ж ей давать, если ничего другого не ест?

Пытался я — и хлеб, и молоко. Бросает, морщит морду, будто унюхала яд. Только сырое мясо признаёт. Особенно — свежее. А лучше ...живое.

Я боялся, что кто-то услышит, как она воет по ночам. Потому сарай и обшил досками, да люк замаскировал. Ругался я на вас, пацанов, не просто так. Вы ж дети. А она... она уже не совсем бабка. Хоть и зовёт меня по имени, и глаза у ней иной раз — добрые. Как будто что-то в ней осталось. Может, душа её там, в темноте, ещё борется.

Я всё ждал. Вдруг переменится. Вдруг излечится. Да кто знает, что это такое? Болезнь? Зараза? Проклятие?

Может, она тебя и не тронет. Может, признáет. Ты ж ей внук. Ты — её кровь. Может признает, как меня. Не тронет. Вдвоём будете. Хоть ей не так скучно будет.

— А Санька?!

-- Он уже — всё. Она ведь сразу учуяла жертву. А он — мальчишка. Кричал. Пищал. Слабо сопротивлялся.

Я… не смог.

Не смог её остановить.

Дед посветил фонариком в угол. Там — мясо. Кровь. Куски одежды. Пятна. Рука.

Макс заорал. Дед встал.

— Не могу я тебя теперь выпустить. Не надо вам было лезть в сарай.

Вещи ваши на речку отнесу. Пусть думают что утопли вы с дружком твоим.

Прощай. Может, ещё увидимся.

Он ушёл. Люк закрылся. Темнота. Тишина.

Шорох. Скрип цепи.

Существо ползёт. Обнюхивает. Тепло дыхания, запах земли,крови и падали. Что-то влажное касается щеки.

И шёпот, еле слышный, но отчётливый:

— Внучек…