Яблоня и фермер или Буратино нового прочтения

Глава 1

Яблоня и фермер

или

Буратино нового прочтения

(рабочее, черновое название, хотя наверное финальное)

Мир не делится на чёрное и белое, Лишь на тех, кто бьёт, и тех, кому больно.

(Эрих Мария Ремарк)

Ночь пришла в этот город неуверенно, словно кралась по задворкам, боясь нарушить порядок, установленный людьми. Она не была черной - она была тяжелой, синей, как застарелый синяк под глазом у рабочего, только что вернувшегося со смены. Георгий стоял на лестничной клетке, прислонившись лбом к холодной дверной коробке. Ключ в замочной скважине поворачивался с неохотным, сухим щелчком, и этот звук показался ему непозволительно громким в той тишине, что царила за дверью.

Он вошел. Квартира встретила его запахом тишины - смесью пыли на батареях, старого дерева и едва уловимой сладостью лекарств, которые принимала его мать, пока он был на работе. В доме было тихо. Та особенная тишина, которая бывает только тогда, когда в ней нет места жизни: не гудит холодильник, не капает вода в ванной, не доносится приглушенный звук телевизора из комнаты сына. Георгий не снял обувь. Он так и стоял в прихожей, чувствуя, как усталость давит на плечи тяжелым грузом прожитого дня. Где-то в области грудины ныла тупая боль - то ли сердце, то ли душа, которую он давно перестал различать.

Он повесил куртку на вешалку, автоматически поправив рукав, чтобы не мялся, и прошел в коридор. Ноги сами несли его к комнате сына. Это был ритуал, который не обсуждался и не отменялся, даже когда Георгий валился с ног. Особенно когда он валился с ног.

Дверь в комнату была приоткрыта. Георгий заглянул внутрь и увидел силуэт сына на кровати. Родион лежал поверх одеяла, подтянув колени к груди, и смотрел в потолок. В комнате горел только ночник - маленький пластиковый шар, отбрасывающий на стены причудливые тени, похожие на звезды. Мальчик не спал. Он ждал. Георгий знал это по тому, как напряжены плечи сына, как его глаза блестят в полумраке, следя за отцом с порога.

— Привет, - тихо сказал Георгий, стараясь, чтобы голос звучал мягче, чем он чувствовал.

— Привет, пап, - отозвался Родион. Голос у него был сонный, но в нем уже сквозила та нотка ожидания, которую Георгий научился распознавать.

Георгий подошел к кровати, сел на край, и матрас прогнулся под его весом, чуть накренившись. Родион подвинулся, освобождая место. Отец провел рукой по своим волосам, все еще влажным после рабочего дня, и посмотрел на сына. В темноте мальчик казался старше, чем был на самом деле. Его черты уже начинали терять детскую округлость, становясь острее, словно природа торопилась вылепить из него мужчину.

—Ну что, как день прошел? - спросил Георгий, задавая этот вопрос, наверное, в тысячный раз.

— Нормально, - привычно ответил Родион.

— В школе что?

— Тоже нормально.

Георгий усмехнулся про себя. «Нормально» было их семейным кодом. «Нормально» означало, что не случилось ничего такого, что можно было бы выразить словами. Ничего страшного, но и ничего хорошего. «Нормально» было щитом, за которым оба прятали усталость друг от друга.

— Оценки какие? - продолжил ритуал Георгий, хотя прекрасно знал, что дневник лежит на столе и он все равно посмотрит его завтра утром.

— Четверка по русскому. Тройка по математике.

— Мог бы и лучше, - машинально сказал Георгий и тут же пожалел об этом. Он видел, как Родион опустил глаза. - Ладно, разберемся. В следующий раз будет лучше.

Мальчик кивнул, но не ответил. Повисла пауза, наполненная тишиной дома. Где-то за стеной глухо стукнула батарея - начали давать отопление, хотя на календаре был уже почти октябрь. Этот звук вывел Георгия из забытья.

— Ладно, - сказал он, хлопнув себя ладонью по колену. - Давай выберем что почитать сегодня?

Родион молча протянул руку к тумбочке и взял книгу. Георгий узнал ее сразу - потрепанный томик «Буратино», который он читали в детстве уже, казалось, сотню раз. Книга была старой, с пожелтевшими страницами и оторванным уголком обложки. Тогда она казалась ему волшебной, полной приключений и чудес. Теперь, беря ее в руки, он чувствовал только шероховатую бумагу и запах времени.

Георгий открыл книгу. Не с начала, не там, где обычно начинаются сказки, а сразу в середине. Его палец сам нашел страницу 40. Он не искал ее специально - он знал это место наизусть, как знают дорогу к дому с закрытыми глазами. Он уже столько раз открывал здесь книгу, что переплет сам распадался на этой странице, словно именно здесь была настоящая сердцевина всей истории.

— Слушай, - сказал он тихо, и его голос в тишине комнаты приобрел особую глубину, как у рассказчика древних легенд.

Родион устроился поудобнее, подложив ладони под щеку. Его веки уже тяжелели, но он все еще боролся со сном, цепляясь за голос отца, как за последнюю ниточку, связывающую его с миром бодрствования.

Георгий начал читать. Он читал не те слова, что были напечатаны в книге. Там, на странице 40, была совсем другая история - про приключения деревянного человечка, про Карабаса-Барабаса и про золотой ключик. Но Георгий уже давно не читал то, что было написано. Он рассказывал то, что жило в нем самом.

— «В одном царстве, - начал он, и его голос поплыл над кроватью, окутывая сына, - жил фермер. Был он человеком простым, небогатым, но с душой, тянущейся к земле. И решил он взрастить фруктовое дерево. Не просто так, для пропитания, а так, чтобы росло оно на радость и ему, и людям. Взял он тогда семя яблони, маленькое, темное, похожее на спящую жизнь, и посадил его в землю…»

Георгий говорил, и слова лились сами собой. Он не смотрел в книгу - он смотрел куда-то сквозь стену, сквозь ночь, сквозь годы. Он видел этого фермера. Фермер был похож … нет схожесть это лишнее.

— «…Растил он его, окружая заботой. Защищал от сильных ветров и дождей, вскапывая землю по утрам, когда мир еще спал. Отдавал он всего себя, все свои лучшие годы. Он не считал дни, не ждал награды - он просто любил. Проходит время: семя даёт росток, робкий, зеленый, тянущийся к солнцу. Потом росток становится саженцем, крепнет, наливается силой. И вот, через много лет, стоит перед фермером уже не тонкая веточка, а большое, прекрасное дерево, раскидистое, шумящее листвой на ветру…»

Георгий замолчал на секунду, прислушиваясь к дыханию сына. Родион дышал ровно, но пока не спал. Его глаза были закрыты, но ресницы чуть вздрагивали.

— «Проходит ещё время, - продолжил Георгий, понижая голос почти до шепота, - и дерево даёт плоды. Первые яблоки были кислыми и мелкими, но фермер радовался им, как золоту. Год за годом яблоки становились крупнее, слаще. И была в этом его жизнь - простая, полная, «НАСТОЯЩАЯ» …»

Где-то в соседней квартире хлопнула дверь. Георгий вздрогнул, но не прервался. Он чувствовал, как слова уходят из него, оставляя внутри пустоту, которую тут же заполняло что-то другое - тяжелое, вязкое.

— «В один обычный день, - голос Георгия дрогнул, - проходит мимо дерева красивая женщина. Не соседка, не странница - просто женщина, которую яблоня раньше никогда не видело и не знало. И случилось то, чего фермер не мог предвидеть. Яблоня полюбила. Всем своим естеством, каждой веткой, каждым листом, каждым корнем в темной земле. Полюбила эту женщину так сильно, как может любить только то, что никогда не умело любить прежде…»

Георгий замолчал. Ему показалось, что в комнате стало холоднее. Он посмотрел на сына. Родион дышал глубоко и ровно. Последнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон, было про прекрасную женщину, проходящую мимо. И теперь мальчику снилось нечто свое: не царство фермера, не сад, а просто яблоки. Много яблок. Спелых, вкусных, лежащих на траве под теплым солнцем. Они были красными, как щеки у здорового ребенка, и пахли медом и августом.

Георгий понял, что сын спит, по тому, как расслабилось его лицо, как разжались пальцы, сжимавшие край одеяла. Но он продолжал говорить, потому что не мог остановиться. Слова шли откуда-то из глубины, из того места, которое он обычно закрывал на ключ.

— «…И решило дерево отдать ей все свои плоды. Все до единого. Отдать ей всю свою любовь, которую копило годами. Фермер же, тот, что вырастил дерево, что поливал его в засуху и укутывал в морозы, получил не более десятой части. Маленькую горстку яблок, тех, что упали сами, без спроса, те, что не успела забрать женщина. И принял он это как должное. Как то, что было, есть и будет всегда.»

Георгий сглотнул. В горле пересохло.

— «Тот день настал. Фермер, возлежа на одре, ощущал, как жизнь покидает его - медленно, капля за каплей. В свои последние мгновения, еще принадлежа этому бренному миру, он вдруг впустил одну мысль. Всего одну. Мысль о несправедливости. О том, почему честность не вознаграждена. И почему тот, кто, не жалея себя отдал всё, получил взамен так мало. В тот же миг, как мысль эта родилась, её сменил горький след разочарования. Не гнев, не обиду - именно разочарование, самое страшное из чувств, ведь оно убивает не тело, а душу. И скатилось это разочарование слезой по его старой, изрезанной морщинами щеке. Упала та слеза в землю, туда, где уже ждали миллионы таких же слёз…»

— Конец, - сказал Георгий.

Тишина была оглушающей. Сын не слышал его. Родион уже давно ушел в мир Морфея, и его сон был безмятежным, полным спелых плодов и солнечного света. Ему снился сад, где не было ни разочарования, ни горьких слез. Только яблоки - красные, тяжелые, пахнущие детством, но не яблоки не сад не останутся в его памяти на утра, только чувство обыденности после пробуждения и лёгкое ощущение чего-то утраченного во сне.

Георгий закрыл книгу. Он не перелистнул ни одной страницы за все время. Он открыл ее на 40-й и закрыл на той же. Сказка про Буратино так и осталась нетронутой, дожидаясь какого-то другого вечера, который, возможно, никогда не наступит.

Он украдкой посмотрел на сына. Тот спал, раскинув руку, и его лицо в свете ночника казалось спокойным и безмятежным. Георгий поправил одеяло, подоткнул края, чтобы Родиону было теплее. Потом наклонился и тихо сказал:

— Спокойной ночи, Родион.

Ответом ему была та самая тишина. Тишина, которая была в доме, когда он вошел. Тишина, которая жила здесь постоянно, заполняя пустоту между ними. И вместе с тишиной пришло чувство разочарования. Липкое, противное чувство, что он сделал что-то не так. Что-то важное, быть может, самое важное, упустил, проговорил не те слова, не то прочитал, не то сказал. Или, наоборот, сказал слишком много.

Георгий вышел из комнаты, притворив за собой дверь. Он прошел на кухню, налил себе стакан воды, но пить не стал. Поставил стакан на стол и посмотрел в окно. Там, за стеклом, была ночь. Обычная ночь. Спали дома, спали люди, спали фонари, уставшие гореть

Ночь. Обычная ночь и обычный человек. В этом не было ничего особенного, ничего трагического. Так бывает каждый вечер в тысячах квартир, где родители читают детям не те сказки, а дети засыпают, не дослушав. Где слова падают в пустоту, а слезы скатываются в землю, чтобы смешаться с миллионами таких же.

Георгий оставил книгу на кухонном столе. «Буратино» лежал раскрытый на 40-й странице, и казалось, что он дышит, храня в себе ту историю, которую никто никогда не прочтет вслух так, как нужно.

Но история на этом не закончилась. Она никогда не заканчивается.

Яблоко, то самое яблоко, что упало с дерева фермера, не сгнило в земле. Оно покатилось. Оно катилось по временной плоскости, не зная преград. Катилось год, потом пять, потом десять. Оно катилось мимо домов, мимо городов, мимо жизней, которые не имели к нему никакого отношения. Оно не было единственным - таких яблок были миллионы, и каждое несло в себе зерно той самой истории.

Яблоко катилось. И конца этому пути не было.

Было это яблоко лишь примером самого правила.

Правила, что было, есть и будет всегда.

КОНЕЦ

Главные герои:

Георгий – отец (земледелец)Родион – сын (розовый цветок) 40– Самый сильный маркер усталости, изнеможения и перехода через кризис.Контекст: Сорок лет скитаний Моисея в пустыне (еврейская мифология), 40 дней поста Христа в пустыне, 40 дней странствия души после смерти, «сорок сороков» (бесконечное множество).Буратино– эгоистичный, но любящий

Заметки и размышление автора:

Изначально всё было намного легче для читателя: было больше размышлений, деталей, пояснений к событиям. В конце Георгий должен был видеть в отражении окна отца — что показывало бы ещё одну закономерность, подтверждая вышесказанное. В рассказе присутствует несколько ненужных деталей, например: «…принимала его мать, пока он был на работе…». Эта деталь нужна, чтобы дать читателю ощущение глубины персонажа, а также позволить ему придумать или додумать подноготную героя.

Что касается выбора пола персонажей, то я руководствовался тем, что мужской персонаж — более трагичная фигура в рассказе из-за свойства мужчин держать чувства в себе. Если бы поменять отца на мать, то пришлось бы добавить слёзы; в противном случае, если исключить слёзы, персонаж потерял бы естественность. Что касается сына: замена на дочь не дала бы существенных различий, но не показала бы зацикленность и преемственность (отец–сын–отец–сын…). Также можно было назвать сына Милий, что с греческого и переводится как «яблоня», но это имя было бы не однородно и не вписывалось в историю.

Выбор книги был неслучаен. История Буратино — это история про страдальца-отца и эгоистичного, но любящего сына. Данная история заканчивается хэппи-эндом, что в принципе противоречит замыслу рассказа с его нейтрально-печальным концом без чёткого конца (как бы это ни звучало), но одновременно Буратино является далёким прототипом истории отца.

Я бы хотел переписать ещё раз, а может быть, и несколько раз данный рассказ. В первом случае я бы добавил размышления, деталей и пояснений, которые были вырезаны, а также сделал бы так, чтобы сын всё-таки дослушал и внял истории, хотя главный её посыл не понял до конца, но спустя энное количество лет смог бы не допустить ошибки и стал бы исключением - что подтверждало бы само правило в смысле: исключение подтверждает правило. Во втором случае можно добавить больше размышлений Георгию, а также сделать ему свою историю покаяния, связанную с его отцом, где он рассказывает историю не сыну, а себе, а сын в самом начале крепко спит.