Я ищу себя

Звёзды

Я бегу от них, пряча глаза и блекло улыбаясь своим мыслям. Как воришка, скрываюсь от чужих косых взглядов, храня за пазухой целый мир. Подлый, мелочный человечишка! Сам знаю, я эгоист, что забирает всё самое лучшее себе. Но в руке бьётся ровный пульс, чуть тёплый. Живой.

– Живой! – хочется закричать. – Вы слышите? Живой! – сжать ладонь покрепче. Смотрят, бормоча себе под нос гадости. Слепцы. Глядят-глядят, да всё в пустую. Не видят главного, будто страшно им открыть глаза пошире и разглядеть моё ЧУДО.

Если спрятаться в тёмном переулке, там, куда не сунется гордый горожанин с главных улиц с разноцветными магазинами, чуть приоткрыть ладошку, в блаженстве слегка улыбаясь, то можно увидеть звёзды. Не те глупые молчаливые огоньки, холодным светом мозолящие глаз ночью. Нет, что вы, ваши звёзды - ерунда. Куда им до моих!

А ваши звёзды поют? Нет, я знаю, они никогда не балуют вашего неискушенного слуха самой банальной мелодией! Куда уж этим дурацким стекляшкам. А мне даже прислушиваться не нужно, лишь приоткрыть ладошку, чуть щуря глаза, ослепленные ярким светом.

И я бегу. Бегу от косых взглядов, чуть ссутулясь, чтобы не украли, не отобрали моего сокровища! Я не брошу звёзды, не оставлю их света для ваших глупых глаз, всё впитаю в себя, изрежусь острыми гранями, израню руки об их сияние. И буду петь.

Но за всё своя цена. Звёзды тоже берут плату, хоть и не знают денег. В глазах стоят слёзы от яркого света. Давно почернелые, совсем как вельветовый жилет моего строгого хозяина, такие жгучие, будто бы сами звёзды жгут меня изнутри.

И я бегу, как подлый воришка, укрываясь от злобных глаз. Проклятие моё - мои звёзды. Сумашествие моё, помешательство - моё благословление.

Грешник

Бьюсь неистово, как подстреленная птица, из последних сил, выжимая себя до остатка. Обломав короткие ногти об громкие струны, деру горло, как в последний раз.

Смотри! Смотри в мои глаза! В них огонь горит, со злобой затаённой в горячих искрах. Свет давно потух, лишь жар и копоть внутри.

На удар отвечаю ударом, не терплю, подставляя другую щеку. Пока не сожрал меня этот презрительный взгляд, не разорвала на куски насмешка. Бью, снова бью по струнам.

Будто врага, наотмашь, злорадно ухмыляясь. Не сложу головы своей горячей под чужими словами. Будто яд проникает под кожу, сам жгу чужие сердца. Беспощадно и цинично, без разбора. Только бью, бью по струнам, пока не лопнут.

А тебе не сочувствую, ведь только себя я возлюбил, возлелеял это чувство в загнивающей душе. Гордыня - смертный грех, но я горжусь, упиваюсь злорадством, ловя на себе твой горящий взор.

Как же хочется убить кого-нибудь, вроде тебя, паршивый ты урод. Ничтожный, бесталанный, смотри же мне в глаза! Ты виноват во всём, все мои проблемы из-за тебя. Ты разрушил мою жизнь, сбил костяшки о бетонные стены. Думал, победил? Ничего подобного.

Взрастивший в себе грех грешником же и умрёт.

Но я не боюсь ни смерти, ни греха. Лишь взор осуждающий меня пугает. Не бояться. Бить по струнам.

А ты всё смотришь горящим взором откуда-то из туманной дали. Воспаленные запавшие глаза, худые щеки, ну и урод, только гляньте! Думаешь, напугал меня?

Так получай!

Гитара разбивает пыльное зеркало. Добился своего?

Серость

Не светит в этот день яркое солнце, и цветы не благоухают своей сладостью. Лишь холод и серость окутывают улицу. Так пасмурно - небо заволокло туманной пеленой. Глаза не то мокрыми кажутся от слёз, не то намочило их холодным дождем.

Цветы из плетёной корзинки сыплют на стол сухими лепестками. Мертвые, отчего-то посеревшие, будто проникло в них это туманное утро и раскрошило изнутри.

Серость везде. В глазах, в душе, в сердце поселилась. Душит, душит своими холодными руками. Холодные, как утренний дождь. Как стекло холодные, влажными дорожками облитое. Серость в каждом взгляде и жесте, в движении гордой головы и вздохе, в дрожащих ресницах.

И паутинка трещинок на стекле кажется темнее, и побелка облупившаяся совсем уродливой видится. И кожа посеревшая в зеркале бела совсем – у больных такой не бывает. Румянца лишенная, нездоровая, не-кра-си-ва-я.

Вчера в душе пело лето, солнце сияло и грело лучами своими лепестки живые пестрых цветочков. И счастье тёплой волной окутывало. Но слова жесткие счастье то разбили, на кусочки, на осколки мелкие. И впились осколки счастья былого в сердце, изрезали, напоили душу кровью.

«Прощай...» – мертвые цветы не зацветут вновь, как не расцветёт и любовь. Не ляжет на плечо рука сильная, не подарит никто поцелуй ласковый.

У любви жестокий конец. Слёзы жгут глаза, сердце бьется в унисон с пульсирующим где-то за серостью солнцем. Не дождь то, то сердце кровью сочится и душит безмерной слабостью.

Одуванчики

Огонь нашего скромного костра давным-давно потух, разнесённый теплым солёным ветром. Безмолвны были звёзды, или не понимали мы смысла в их тихом мерцании. Да и не нужны они были, когда мы крепко держались за руки и тихо любовались. Она смотрела на звёзды, а я - на неё.

Занимался рассвет. Горизонт тёплыми искрами освещало солнце, тут и там путаясь в сонных тяжелых облаках. Тёмная громада моря вся сияла жгучими всплесками. Шумный прибой розоватой пеной ласкал берег.

Мы жгли одуванчики задыхающейся зажигалкой и целовались. И мир вокруг нас собрался в горячем огне и опадающих огарках. Не было ничего важнее её широко распахнутых глаз и отражающегося в них рассвета.

Время летело незаметно. Вот уже первые утренние лучи, особенно жгучие после пронзительной темноты ночи, озарили берег. Она щурилась так счастливо, прижимаясь своим изящным плечом к моему. Улыбка её казалась ярче утреннего солнца.

Небо порозовело и заискрилось, будто чувствуя, что нам не хочется, чтобы это утро кончалось. Облака подсветились изнутри и стали легче, отчего заскользили по небу быстрее, радостнее.

Я понял, что не хочу оставлять её ни на секунду. Хочу, чтобы она также улыбалась утреннему солнцу, любовалась звёздами. Чтобы ей было хорошо, как сейчас. Эйфория охватила меня, отчего, казалось, я не мог сделать вздоха. Меня озарила мысль - я сделаю всё, чтобы она была счастлива.

Она чему-то рассмеялась.

– О чём задумался? – спросила, озорно улыбаясь.

– О любви, – ответил я, ни капли не сомневаясь.

Кошмар

Холодные руки обхватывают моё лицо в обманчиво нежном жесте, но я знаю, так только кажется. Я почти не чувствую своего тела, но почему-то понимаю, что по спине бегут противные мурашки, которые липким тёмным комком скапливаются где-то под ребрами. Не могу пошевелиться, и это вовсе не от страха, нет.

Мой кошмар приходит ко мне почти каждую ночь, и я даже не помню, когда это началось. Казалось, спокойного сна я не знаю уже вечность.

Стоит моей голове опуститься на подушку, а глазам закрыться, я чувствую его. В комнате гробовая тишина, даже не слышно шума сада за приоткрытым окном, будто бы всё вокруг умерло, чтобы оставить нас наедине. Я лежу, глубоко дыша и пытаясь успокоить себя.

«Джонни, это всего лишь сон, – твержу я себе, подавляя внутреннюю дрожь. – Ты сильнее, его не существует». Пронзительно синие глаза следят за мной из темноты. Он всегда стоит в одном и том же месте, молчит и хрипло дышит. Его лицо белее простыни, он криво улыбается и смотрит прямо на меня. Эта ухмылка больше похожа на неаккуратный разрез, сделанный затупившимся ножом. Его руки, увитые голубыми венами, с выпирающими косточками и тонкими длинными пальцами, опираются на мой письменный стол.

– Джонни, помоги мне, – просит он своим охрипшим голосом, заглядывая мне в глаза. – Пожалуйста, Джонни, пойдём со мной.

– Тебя нет. Тебя нет. Тебя нет, – повторяю я свою мантру, крепко сжимая руками одеяло. Я отползаю, забиваюсь в угол, упираясь спиной в стену, когда он делает осторожный шаг.

– Джонни, я прошу тебя, – его лицо такое реальное, глаза светятся безжизненно, потустронне. Мой голос срывается, но я твержу неровно: «Тебя нет». – Я здесь, я настоящий.

Он падает на колени и ползёт к моей кровати. Его ладони хватают мою руку, он прижимается бледными губами к запястью. Страх накатывает волнами, как неизбежное цунами, меня трясёт.

– Ты ненастоящий, тебя нет! – кричу я, пытаясь вырвать свою руку у него. – Ты мёртв, я сам видел, как тебя сбила машина! Ты мёртв!

Он хватает моё лицо хололными руками, по моим щекам бегут жгучие слёзы. Я смотрю в ярко синие глаза, которые медленно превращаются в глубокие колодцы, в которых не отражается мягкий свет ночника.

– Пожалуйста, пойдём со мной, Джонни, – его голос пробирает до костей, он какой-то неправильный, искаженный. – Ты нужен мне, я скучаю по тебе.

– Уходи, я прошу тебя, – лицо обжигает пронизывающим холодом. Его лицо так близко, бескровные губы продолжают шептать что-то несвязное. На душе страновится мерзко. Изо рта его капает густая мутная кровь, он булькающе смеётся.

– Джонни-Джонни, – я не могу оторвать взгляда от его лица, которое медленно тает в рассветных лучах, пробивающихся в окно. Блестят синие глаза, я вижу кости, вылезающие из-под разорванной плоти. – Помоги мне, пожалу... – голос затихает, становясь всё больше похожим на шум листвы на улице.

Наступает утро, а это значит, что я могу немного поспать, отдавшись беспокойному забытью. Это ненадолго, он придёт снова, как только наступит ночь. Обязательно вернётся. Возвращается всегда.

Вечная невеста

Она уродлива. Не снаружи, нет, а будто прогнила изнутри. Душа её изъедена чёрными бороздами, а сердце бьётся тихо-тихо, будто приталось напуганное. Даже кожа у неё какая-то склизкая и холодная. Как у трупа.

Ступает она тихо, осторожно. Подкрадётся к тебе, что даже не заметишь, и будет стоять рядом. Дожидаясь.

Каждый новый шаг, несущий разрушения и страх, приблизит твой день. Когда она опалит твой затылок холодным дыханием, сбежать будет уже нельзя. Из горла выврется только хриплый крик от неожиданности. Волосы на голове шевельнутся под её мягкими касаниями. Она всегда нежна со своими избранниками.

Ей ты не солжёшь. Не обманешь, как ни пытайся. Она не будет даже журить, лишь нахмурит тёмные брови и покачает головой. Она наслушалась лживых речей за своё существование.

А когда придет время, и последнее слово будет сказано, она улыбнётся из-за фаты и склонится к твоему лицу. Губы её мазнут быстро по щеке, запечатляя поцелуй, пачкая ярко красной помадой. И незачем знать тебе, что это и не помада вовсе.

Ты станешь умиротворённее, и сердце твоё забьётся в унисон с её. Медленно-медленно. Веки потяжелеют, вдруг тело станет тягуче-мягко, легко, а потом и вовсе пропадёт. И ты наконец вдохнёшь Свободы.

Дарующая Свободу, заключенная в бесконечном скитании. Вечная невеста. Отвергнутая однажды, отчаившаяся от страха и одиночества. Ей так хотелось тишины и умиротворения. И она получила даже больше. Вечность со смертью впридачу.

Она бросит свадебный букет. И он ляжет светлым пятном прямиком на твою свежую могилу.

Ведьма

Огромная толпа собралась на главной площади городка. Из-за скопления людей было даже непонятно, что заставило жителей собраться в такой непогожий день. Накрапывал мелкий дождь, небо было затянуло непросветной пеленой.

Было людно. Казалось, загадочное событие заставило съехаться сюда все близлежащие поселения. Маленький мальчик, быть может, лет десяти, очень низкорослый и худой, стоял сразу за двумя высокими мужчинами в пыльных дорожных плащах, из-за которых ему было совсем ничегошеньки не видно.

– Сэр? Не скажете, зачем тут собралось столько народу? – обратился мальчонка к мужчине позади себя. Это был местный торговец, напоминающий спелую грушу на ногах.

Он дернул усами:

– Отчего же не скажу? Сегодня ты увидешь небывалое, – он чуть наклонился к мальчику, будто бы желал поведать ему самый сокровенный секрет в своей жизни. – В нашем городке сожгут ведьму.

Мальчишка нахмурил светлые брови в недоумении:

– За что же её жгут?

– Вот насмешил! – воскликнул зычно мужчина, утирая выступившие на глазах слезинки. – За то что она ведьма, конечно же.

– А что она сделала? – задал очередной вопрос Том, наивно заглядывая в смеюшиеся глаза своего собеседника.

– Какой ты любознательный, парень! А жгут ведьму за то, что она предала нашего правителя.

– Что же, её привезли сюда прямо из царского дворца?! – воскликнул мальчик удивленно.

– Что ты такое говоришь? – отмахнулся он. – Местная она, Ташка. Колдовала, говорят, порчи наводила. А закон наш, сам знаешь, запрещает магию.

Мальчик растеряно вздохнул. Рыжая Таша с яркими смешинками в голубых глазах никак ее производила впечатления коварной злодейки. Том знал её добродетель не по наслышке - девушка была целительницей и часто лечила его. Он грустно вздохнул, Ташу было жаль.

Толпа совсем неподалеку расступилась, образовывая проход к костру. Два Карателя волокли вяло сопротивляющуюся девушку, держа её под руки с обеих сторон. Возглавлял шествие горделивый староста города, всем своим видом демонтрируя, что за эту показательную казнь его щедро наградили.

Том увидел, что лицо Таши бледно, как полотно, губы сжаты в тугую полоску, а глаза потускнели.

– Будет знать, змея, как на наши хозяйства порчи наводить, – выплюнула злобно женщина справа от него. Её темные глазки горели злобой.

– Сегодня мы избавимся от гнили, очистим наше общество от поганой ведьмы! – вскричал староста, тучный мужичок с бегающими взволнованными глазками.

Толпа загудела. Каратели привязали Ташу к высокому столбу, обложили её ноги хворостом. В глазах Тома стояли слёзы, он весь натянулся, как тетива лука, не веря, что это вот-вот произойдёт.

Запалили костёр, огонь разгорался как-то медленно и будто бы нехотя полз вверж по сухим ветвям. Небо прошило яркой вспышкой молнии, толпа заволновалась. Крупными каплями по земле заколотил дождь. Тому послышалось ржание коня, он обернулся и увидел странного всадника в тёмных одеждах.

На всех парах он пронёсся по открытому пространству, где несколько минут назад ещё были люди; обыватели с криками расступались в стороны перед воинственным человеком на коне. В ту же секунду Таша вырвалась из пут и очутилась около всадника. Её дернули за протянутую руку, помогая заскочить на спину коню, она сразу же нервно вцепилась в спину свого спасителя.

Конь унёсся прочь, подгоняемый своим хозяином, а оба Карателя и староста рухнули мешками на землю - ровно в лоб им полетели стрелы. Том воскликнул от счастья - Таша была спасена. С деревянного помоста потекла кровь.

Весна

По залитой сияющим солнцем улице бежит потертый трамвайчик, звеня длинными бликами. Мощеная дорожка залита теплым воздухом, редкие прохожие сонно щурятся новому дню. Ветер треплет свежую листву, взмывает вверх и оглушающе ухает вниз. Утро дышит жаром и духотой.

Я шагаю тихо, разглядывая незнакомцев, бредущих мимо. Тёплый свет щекочет их лица, а я прикрываю глаза, ловя мимолетные взгляды. Потёртые кроссовки неудобно сидят на ноге - камушек в левом колет ногу, а складка язычка в правом натирает. В руках поселилась дрожь, грею пальцы о картонный стаканчик с горьким кофе. Наверное, где-нибудь во Вьетнаме такой кофе пьют с душистыми специями, и горечь не бьёт в нос и не режет небо. Но денег на вьетнамский кофе у меня нет. Мой кофе просто горчит.

Проезжает мимо дребезжащий трамвайчик, вывески блестят на солнце. Утро улыбается мне, я неловко скалюсь в ответ. Серый асфальт будто бы тоже сияет изнутри, разогретый жаром. На лицах людей сонные улыбки – улыбка поселилась у меня в душе. Унылые серые глаза мои подсвечены изнутри солнечными зайчиками и кажутся даже голубыми. В волосах запутался желтый свет, по плечам палит огонь.

Весна – прекрасная пора, чтобы влюбиться. И я люблю. Люблю желтые трамваи, сонных прохожих, весь мир и даже чертовски горький кофе. Люблю просто так, потому что мир любит меня.

Владимир - Москва

«Не прислоняться» - стёртые красные буквы на автоматических дверях. За замызганными стёклами туманный пейзаж. В тамбуре накурено и прохладно. Долгая дорога из Владимира до Москвы на вечерней электричке с переполненными вагонами. С громким визгом пролетает мимо яркая «Ласточка». В сумерках окна её смешиваются в одно цветное длинное пятно, быстро мелькающее за грязным стеклом.

Мне не спится. Уставшими глазами рассматриваю тёмные платформы. Мелькают серые указатели с крупными красными буквами, столбы, деревья, люди – смешиваются в серую массу. Печальная картина: грязное окно в свете электрических ламп кажется ещё страшнее, а серые пейзажи из-за грязи и темного низкого неба нагнетают чуть больше обычного.

Россия… Вечерняя Владимир – Москва с прокуренными тамбурами летит по рельсам. Рядом сопит случайный сосед, напротив женщина листает свою серую газету. Лишь свет, мелькающий в грязных окнах, ярок и ослепительно чист. Ноги в потёртых кроссовках замерзли, от громких наушников уже болит голова. Электричка тормозит, визгливо крича тормозами, хрипло шипят усталые динамики: «Следующая станция – Орехово-зуево…». Глаза слипаются, мелькают разные лица, тихие разговоры льются шумом где-то на периферии.

«Не прислоняться» - на грязном стекле, прокуренный тамбур, полный народа. Вечерняя электричка стоит, все сидячие места заняты с начала пути. Усталые контролёры протискиваются между толпой, а на остановках мимо грязных окон бегут безбилетники.

Мне не спится…