Я – инквизитор

Часть первая

Закладка:

Александр Мазин

Я — Инквизитор

В этой стране только мертвые сраму не имут.В этой стране только мертвым дано говорить.В этой стране, на развалинах Третьего Рима,Только и свету, что спать да молитву творить.

В этой стране, где свобода — не больше чем правоСесть наугад в переполненный грязный вагонИ, затаясь, наблюдать, как меняет ДержаваЛики вождей на полотнах бесовских икон.

В этой стране никому и никто не подвластенДанностью свыше. Почти не осталось живыхВ этой стране, где уверенность в будущем счастьеЛишь у юродивых (Бог не оставит своих).

Здесь, на объездах Истории, жирные монстрыПрут из земли, как поганки под теплым дождем.Серое делают белым, а белое — черствымВ этой стране…Но другой мы себе не найдем.

Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать дерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и опрошающий мертвых, ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего, будь непорочен пред Господом Богом твоим.

Они же приводят в замешательство дух человеческий, те наводят на людей сумашествие, ненависть и туманящую разум любовь. Они же, даже без помощи яда, но силой своего заклинания, уничтожают душу.

Поднявший меч

Суд же состоит в том, что свет пришел в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы. Ибо всякий, делающий злое, ненавидит свет и не идет к свету, чтобы не обличились дела его, потому что они злы; А поступающий по правде идет к свету, дабы явны были дела его, потому что они в Боге соделаны.

Глава первая

Выходя из закусочной, Андрей остановился в дверях и быстро огляделся. Резкое движение тупой болью отозвалось в затылке, и, смиряя ее, Андрей медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Никто не ждал его снаружи, и жирная красная точка, завершающая историю жизни Андрея Ласковина, немного отодвинулась в будущее. Но боль, которая прочно утвердилась в его теле, боль, отзывающаяся на каждый вздох, сковывающая, как невидимый корсет, вытягивающая силы боль напоминала: ты уязвим!

Большеохтинский проспект был немноголюден. Редкие несчастливые петербуржцы, прикрывающие лица от мокрого снега, серая промозглая муть, которую язык не повернется назвать днем. То ли вечер, то ли раннее утро. Сумерки. Хотя до темноты еще часа два. Сумерки. И это хорошо.

Андрей накинул капюшон, спрятавшись в нем, как улитка в раковине, и шагнул в пелену липких холодных хлопьев: одна из согбенных безликих фигур, не интересных даже собственным детям.

Впереди, шагах в двадцати, несколько работяг уныло ковыряли асфальт. Вчера их здесь не было. Неровная борозда в шаг шириной пересекала тротуар как раз перед перекрестком. Вчера не было и ее. Но рабочие (как и борозда), несомненно, подлинные. Ни один киллер не станет полдня долбить мерзлую землю, чтобы подстеречь жертву, выходящую из забегаловки с гордым наименованием «Кафе „Большая Охта“». Ни один русский киллер до этого не унизится. Хотя идея неплоха. Прострелить его набитый бараньими жилами и полусырой картошкой желудок, скинуть труп в эту самую канаву, забросав комьями земли и кусками асфальта, катнуть для надежности сверху трехтонным валиком…

«К счастью, — подумал Андрей, — у нас не Голливуд. Или — к сожалению…»

Кого в сумрачном Петербурге всерьез волнует неопознанный труп? А тем более труп будущий… Следственные органы? Вряд ли. Разве что «тобольцы» Антона Гришавина настропалят своих «оборотней», не надеясь управиться собственными силами. Возможно. И вероятно. Мафия бессмертна. А он, Андрей Ласковин, смертный человек. Внезапно смертный, как мудро замечено. Внезапно — это если повезет. Хуже, если, как это уже случилось, он окажется в одном из специально оборудованных помещений, вроде вчерашнего гаража.

Снег падал густой, как манная каша. Андрей брел, засунув руки в карманы ветхого плащика.

«Мне очень холодно и очень скверно!» — мог прочесть каждый на его мокрой спине.

Увы, так оно и было. Несколько дней игры в «дичь— охотник» превратили Андрея из охотника в затравленную, вяло огрызающуюся дичь. Но холодно Лаковину не было. Под ветхим «помоечным» плащиком у него была кожаная куртка с меховой подстежкой, а брюки и обувь, хоть и заляпанные грязью, неплохо противостояли ледяной жиже. Плащик же (и впрямь подобранный сегодня утром на помойке) был вынужденной маскировкой. Андрею совсем не хотелось, чтобы в его куртке появилась еще одна пара отверстий.

Андрей шел в сторону Невы, хотя Нева как таковая — черная мазутная вода под источенным промоинами льдом — его не интересовала. Ласковин шел к ТОО «Шанкар», одной из фирм, опекаемых «тобольской» группировкой. Фирма располагалась здесь, на Большеохтинском. Вчера Андрей тщательно изучил окрестности и был готов встретить «кураторов». Но вчера они так и не появились. Сегодня же — пятница. День, располагающий к особым визитам.

Честно говоря, Андрей предпочел бы, чтоб они не появились сегодня. На этом настаивала каждая клетка его тела. Но он шел к ТОО «Шанкар», потому что не желал быть дичью, не желал упустить, быть может, последнюю возможность рвануть клыками врага.

И все-таки лучше бы их не было…

Ласковин миновал продавца полузанесенной снегом картошки. У грязных мешков возились две женщины, отбирали картофелины покрепче.

«Бедняги», — подумал Андрей, имея в виду и женщин, и продавца. Интересно, будь этим троим известна его ситуация, что бы они подумали о нем?

«Скорее всего, ты просто дурак, — сказал ему пять дней назад сэнсэй Слава Зимородинский. — Но возможно, это Судьба дарит тебе шанс стать мастером».

Да уж, есть шанс. Шанс приобщиться к числу неопознанных трупов. Во имя справедливости. Одно утешение: он сам поднял стаю и сам пустил ее по своему следу. Правда, когда он это делал, то был подсознательно уверен, что выживет. Сейчас такой уверенности больше нет. Но пока Андрей Ласковин жив — счет в его пользу.

ТОО «Шанкар». Девять зашторенных окон. Навес на шести колоннах. Под ним — крохотная автостоянка. Так и есть! Одна из трех припарковавшихся машин — черный джип «чероки». Там, на Мастерской, Ласковин не сумел разглядеть его номера, но наверняка номер тот самый. Глядя на основательный зад «чероки», Андрей ощутил неприятную пустоту в животе. И одновременно возбуждение-подъем.

Закладка:

Андрей медленно проковылял мимо автостоянки. Из нутра «чероки» доносилась жизнерадостная попса. Сквозь заднее окошко джипа смутно просматривался силуэт человека. Две другие машины были пусты.

Свернув за угол, Ласковин зашел в первый же подъезд, проглотил таблетку болеутоляющего и присел на подоконник. Выждав минут десять, он вынул из кармана плаща «трофейный» пистолет («Carl Walter Waffenfabrik Ulm/Do, Modell TPH Cal. 6.35» — было выбито на его корпусе) и переложил его в левый карман куртки. Пистолет был небольшой, смахивающий на игрушку, но, как Ласковин уже убедился, достаточно смертоносный.

В обойме оставалось еще два патрона. «Помоечный» плащик Андрей оставил на подоконнике. Вряд ли кто-то польстится на ветхую тряпку.

На стоянке у ТОО ничего не изменилось. В джипе по-прежнему играла магнитола. Андрей присел у заднего колеса, выждал некоторое время, затем, пригнувшись, подобрался к правой дверце. Осторожно попробовал. Открыто.

— Ы! — сказал любитель музыки, когда ствол пистолета, из которого все еще попахивало порохом, уперся ему в нос. Сказал — и по собственной инициативе поднял руки. В правой — трубка мобилы.

— Положи, — сказал Андрей. — Уронишь.

— Не убивай меня, — почему-то шепотом попросил «тоболец».

Ласковин взял его свободной рукой за мягкое теплое ухо.

— Сколько ваших внутри? — осведомился он.

— Слушай, не стреляй, ладно?

— Я о чем-то спросил, — напомнил Ласковин, выворачивая ухо градусов на сто двадцать. — Не шевелись, не надо! — предупредил он дернувшегося и зашипевшего от боли бандита. — Сколько ваших внутри? — И ткнул стволом в ноздрю «тобольца».

— Т-трое… — выдавил любитель попсы.

Ласковин выпустил ухо и нанес бандиту аккуратный удар в челюсть. Трое — это для него, теперешнего, чересчур. Открыв левую дверцу, Ласковин выпихнул обмякшего «тобольца» наружу, отметив, что организм больше не реагирует всплеском боли на каждое движение. Часа на два Андрей снова человек. Правда, лучше не слишком напрягаться.

Двигатель джипа работал. Ключи на месте. Ласковин сдал назад, развернулся и выехал на проспект. На углу с Пороховской он свернул, и еще раз свернул на Среднеохтинском. Сделав круг, он остановил «чероки» совсем рядом с ТОО «Шанкар» и вышел. Не потому что собирался напасть с тыла — просто хотел забрать плащ.

Спустя десять минут он был уже возле «Новочеркасской», пересек мост и поехал по Синопской набережной. Мощные фары джипа ввинчивали в снежную муть снопы белого огня. Андрей сбросил скорость, замигал поворотником, высматривая подходящее место для парковки. Найдя его, проехал еще метров двадцать и выключил фары. Затем сдал задним ходом и остановился. Мотор глушить не стал.

Снова облачившись в плащ, Ласковин проверил содержимое бардачка: ничего интересного. Тогда, не включая ни фар, ни габаритов, Андрей плавно тронулся и направил «чероки» в нужное место: туда, где гранитный парапет разделялся и обледеневшие ступени с двух сторон спускались вниз, к воде. Джип встряхнуло: два колеса выскочили на тротуар. Андрей нацелил «чероки» в проем, открыл дверцу и, оберегая раненый бок, выпрыгнул наружу. Джип нырнул в проем между барьерами и полетел со ступенек, с душераздирающим визгом скребя корпусом по стене. Скатившись на залитую водой площадку, «чероки» по инерции развернулся и врезался «скулой» в противоположную стену. Отрикошетив вправо, он выскочил на лед, проломил его и, завалившись набок, медленно ушел вниз.

Гибель его прошла незамеченной. Водители редких машин, проносившихся у Андрея за спиной, были больше озабочены тем, как бы что-то увидеть сквозь размазанную очистителями по лобовику снежную кашу. Прохожих и вовсе не было.

Ласковин, опершись на парапет, посмотрел на черную дыру, пробитую тяжелой машиной, и усмехнулся. Итак, еще одно очко. Последнее? Сколько «быков» рыщет сейчас по городу, стремясь отыграться? Андрей еще раз посмотрел на черную воду и подумал: а стоило ли выпрыгивать из джипа?

Да, стоило. Выпрямившись, Ласковин поправил капюшон и двинул обратно. Вернулась боль. Угнездилась в затылке, в боку, в одеревеневших ногах. Очень хотелось горячего. Чаю. Или кофе с коньяком. Крупный липкий снег медленно оседал на голову и плечи. Темнело. Хотелось спать…

Глава вторая

В двадцать девять лет Андрей Ласковин стал полностью свободным человеком. Во-первых, от него ушла жена. Во-вторых, он бросил свою основную работу, превратившись в гражданское подобие «солдата удачи».

Правда, вышесказанное можно было сформулировать и иначе:онбросил свою жену;емубыло предложено уйти с работы. Но это — вопрос выбора точки зрения. Человеку, которого учили проектировать нестандартную электронику, противно шесть часов в день ремонтировать видео-, аудио— и прочую аппаратуру. Мужчине, ищущему в любовницах остроту, а в жене — спокойствие и тепло, утомительно быть супругом нервной манекенщицы с характером сиамской кошки.

Марина ушла одним прекрасным июльским днем, забрав с собой девяносто процентов барахла и две трети мебели. Через три минуты после отбытия грузового фургона Андрей пропел оду Гименею и позвонил в аэропорт. На следующее утро он уже летел на юг. Вернулся он через десять дней. И нисколько не огорчился, услышав от своего директора, что «такие необязательные люди» ему не нужны. Возможно, директор ожидал раскаяния и обещаний «никогда больше…», но Ласковин лучезарно улыбнулся и попросил трудовую. Свободен!

В наследство от прошлого Андрею Александровичу Ласковину осталась однокомнатная квартира (хозяевам заплачено до конца следующего года), тысяча восемьсот баксов наличными, друзья, с которыми можно весело провести вечер, и подруги — для времени, остающегося между вечером и утром. Следует также внести в актив приятную внешность, умение раскалывать рукой двухдюймовые доски и ремонтировать компьютеры (если не стошнит). Став свободным, Андрей Ласковин решил жить весело и разнообразно. Средства же на веселую жизнь Андрей предполагал получать от охранной халтуры, которую организовал ему Митяй, Николай Митяев, лучший друг лет этак с двух.

О нем, Кольке Митяеве, следует сказать особо.

Появившись на свет в одном роддоме, Андрей и Николай почти двадцать лет прожили в соседних комнатах коммуналки на Петроградской и шли по жизни плечом к плечу от детского сада до Политеха. Здесь их пути разошлись, потому что Митяй вылетел со второго курса и загремел в армию. Андрей же завершил образование вполне благополучно и был распределен в контору, развалившуюся спустя полгода после появления там Ласковина. Но не вследствие его появления там, а в силу известных социальных катаклизмов?. Тогда Андрей оказался перед выбором: пойти сэмпаем к Славе Зимородинскому или поискать что-то подходящее по избранной специальности. Андрей выбрал второе. Возможно, по той же причине, по которой в семнадцать лет превратил каратэ-до из «жизни» в хобби. Впрочем, и в настоящее время он не забывал два-три раза в неделю посетить коллективно арендуемый зал на улице Комсомола и вполне соответствовал коричневому поясу, повязанному больше десяти лет назад.

Закладка:

Николай Митяев почти всю свою жизнь смотрел на лучшего друга сверху вниз, но первенство Ласковина признавал безоговорочно. Не только потому, что шестидесятипятикилограммовый Ласка на татами разделывал в ноль девяностодвухкилограммового Митяя, и не только потому, что мозги Андрея шевелились быстрей. Андрей обладал той особенностью, что практически в любой компании давал окружающим почувствовать в себе лидера. Нет, слово «лидер» было не совсем верным. Андрей не склонен был командовать другими. Просто он выглядел человеком, с которым стоит считаться. Единственный, кто мог указывать Андрею после того, как отец и мать Ласковина отбыли на заработки в Монголию, это друг и сэнсэй Вячеслав Михайлович Зимородинский. Но и он — до определенного предела. Так, в восемнадцать лет, окончательно решив не делать из каратэ своего будущего, Ласковин хоть и понимал, что огорчает Славу безмерно, но решения не изменил. Да, у Андрея были основания для такого решения, и Зимородинский это понимал. То, что учитель готов рискнуть, а ученик — нет, говорило не в пользу учителя. И все равно не было у Ласковина более близких друзей, чем Слава Зимородинский и Митяй. Когда Андрей поддался на уговоры последнего и согласился стать его напарником в охранной фирме, Митяй прыгал бы от восторга, будь он килограммов на двадцать полегче. Хотя, поставь их рядом, Ласковина и Митяева, и не представишь менее похожих людей.

Николай большой, мощный, неторопливый. Крупная голова на широких покатых плечах. Внешность человека если не доброго, то солидного. И надежного. Таких любят женщины, таких стараются не задевать мужчины. У таких заботливые жены и замечательные дети.

Андрей — невысокий, быстрый, выглядящий гибким и не очень сильным (в одежде). Курчавые, светлые, коротко и аккуратно подстриженные волосы, маленькие, красивой формы руки, которые портили только грубые мозоли на костяшках. Руки эти постоянно стремились к движению, и Андрею пришлось приложить немало усилий, чтоб приучить их к покою. Внешность Ласковина (если не заглядывать в глаза) можно было бы назвать «приятной»: твердый подбородок, неширокое лицо, маленький рот, чистая кожа. В общем-то, ничего особенного. Если не заглядывать в глаза. Но если заглянуть… Темно-серые, с синевой, под линией темных (это при соломенных волосах), почти сросшихся бровей, они напоминали поверхность моря сразу же после захода солнца. Или ладожскую воду весной. Встретившись взглядом с Ласковиным, человек запоминал его надолго. Женщины, которые охотно одаряли благосклонностью Николая Митяева, от Андрея просто шалели. Правда, далеко не все. Но абсолютно все улыбались, когда улыбался Андрей. Единственным, хотя и заметным дефектом ласковинской внешности была искривленная переносица со шрамом там, где прошелся скальпель хирурга.

При немалых внешних различиях и Андрей, и Николай, помимо общего прошлого, имели общее и в образе мыслей. Например, и тот и другой обладали толикой оптимизма и чувством юмора. Хотя оптимизм их питался от разных источников, а юмор окрашивался в разные цвета. И еще они неплохо понимали друг друга, что немаловажно в работе, связанной с риском.

Охранная фирма «Шлем» (все виды охранных услуг: доставка товара, сопровождение грузов, обеспечение личной безопасности и безопасности офисов, обеспечение и страхование сделок, оказание помощи в таможенных вопросах и т. д.) представляла собой филиал некой более крупной фирмы, образовавшейся при распаде еще более крупной организации, после того как лидер ее отбыл в Штаты, а двух его помощников самым неделикатным образом пристрелили в собственном баре. Митяй в свое время пытался посвятить Андрея в тонкости иерархии мафиозных структур, но Ласковин (кто знает, что готовит нам будущее?) отмахнулся. «Не мое дело. Мое дело — охранять». Заправлял «Шлемом» Виктор Петрович Сипякин, охотно отзывавшийся на обращение «босс» или «шеф» и на дух не переносивший привезенную из мест весьма отдаленных кличку Конь. Но платил Конь-Сипякин щедро и аккуратно, а наказывал сурово, поэтому «персонал» обращался к нему так, как нравилось Виктору Петровичу.

В людях Конь разбирался неплохо. Когда Митяй представил ему Ласковина, Сипякин практически сразу определил, как можно использовать новичка. И практически сразу решил, что приглядывать за ним придется особо.

— Вот, — сказал тогда Митяй, — Андрей Ласковин, знаменитый боец!

— Угу, — пробурчал Сипякин, оглядывая «знаменитого бойца», как барышник лошадь.

— Хилый какой-то, — заметил Абрек, личный шофер и телохранитель Сипякина, громила ростом с Митяева и еще пошире в плечах.

— Да он круче меня втрое! — обиделся за Ласковина Митяй.

— Афган? — поинтересовался Сипякин. Андрей покачал головой.

— Черный пояс?

— Коричневый.

— Абрек, — бросил Конь. — Проверь!

— Я же сказал! — воскликнул Митяй.

— Засохни, — отрезал Конь. И Николай заткнулся. Сипякин не терпел пререканий.

Громила Абрек медленно обошел стол, развел руки, словно собирался заключить Ласковина в объятья… и вдруг рванулся вперед. Могучий хук был нацелен Андрею в подбородок.

Ласковин боксерскую походочку телохранителя просек сразу. Да и физиономия Абрекова говорила о том, что по ней сильно и часто били. Поэтому к выходке его был готов. Уход в низкую стойку, обход, секунда — и Андрей сдернул с Абрековых пудовых плеч пиджак. До локтей. Излюбленный трюк Зимородинского — обездвижить или отвлечь противника с помощью предмета. Уличный, так сказать, вариант.

— Чего от вас ждут? — говорил сэнсэй. — Блок и контрудар. А плюнуть в глаз или сигарету зажженную в штаны уронить — этого не ждут. Такое, конечно, посложней, чем оицки-гиякуцки-майгери, но противник, у которого в мотне хабарик дымится, — это уже не противник, а макивара.

Телохранитель Сипякина противником не был, поэтому Ласковин пиджак сдернул, легонько по затылку обозначил и надел одежку обратно на Абрековы плечи. Два шага в сторону — улыбка будущему начальнику, улыбка «проверяющему»: ты пошутил, я пошутил. Конь отреагировал лошадиным оскалом. Абрек тоже ухмыльнулся, хлопнул Ласковина по спине: ясное дело, я тоже не всерьез, если б всерьез — мокрого места от тебя не осталось бы! Но молодец, новичок, как там тебя… И, сохранив лицо, вернулся на прежнее место рядом с хозяином.

— Годится, — резюмировал Сипякин. — Крови не боишься?

— Не люблю, — осторожно ответил Андрей.

— Понял тебя. — И Митяеву: — Хочешь его напарником? Ладно. (Тот широко улыбнулся.) Обязанности объяснишь сам. Плачу я сдельно. Вопросы?

— На постоянную я пока не могу, — предупредил Андрей.

Закладка:

Вот это Андрей ему и пересказал своими словами. И назидательную историю присовокупил, с подробным описанием, что от героя остается, если его бензином спрыснуть и спичку бросить. А также напомнил, что не сирота Виктор Гудимов, что есть с кого спросить, если что не так.

Скис витязь. Притих. И это было хорошо. Если он, не дай Бог, еще раз захочет крутым себя показать — баксами уже не отделаешься.

Скис Иван-царевич. Но еще больше расстроился его старший брат: «Что же делать, Андрей? Подскажи, ты эту публику знаешь!»

Тут Михаил преувеличил. «Эту публику» Ласковин не знал и знать не желал. Его наняли — он работает. Сявки наедут — они с Митяем выжмут из них водичку и сушиться повесят. А там, где уровень повыше, Конь сам бороздит. Авторитет с авторитетом. Публика! Андрей вспомнил, как приехали за товаром в одну московскую фирму. Сели кофе попить (устали, ночь в дороге), а напротив шибздик сидит. Щеки до плеч, ростом Ласковину по плечо, Митяю — по пояс. Сидит, воки-токи из пиджачка торчит. Глядит на мир, как попутай с насеста. Митяй спрашивает: «Работаешь здесь?» — «Нет, — отвечает. — Я — бандит». Верней: «Я — Бандит!» Срань тараканья! Впрочем, жаль, что не все такие. Были бы все — проблем бы не было. Хотя и работы у Ласковина и Митяева — тоже.

«Так, — прикинул Андрей. — Шаг первый — перевести это дело с Витьки на себя!»

«Твои проблемы — мои проблемы!» — сказал в свое время господин Сипякин. Это к тому, что теперь Ласковин — не сам по себе человек, а его, Коня, работник. Значит, если кто ласковинскую «жигуленку» помнет и возмещения потребует, сразу же в поле зрения возникнет третья сторона, охранное бюро «Шлем». А также организация, которой охранное бюро регулярно платит членские взносы. Долю в общак, иными словами. «Твои проблемы — мои проблемы!» И это был не треп. Когда у Митяевой жены сумку в транспорте порезали, Конь в три дня все раскрутил и вернул: деньги, документы, даже сумку новую — в подарок. «„Шлем“ защитит от любых ударов судьбы!» — так написано в рекламе.

— Ладно, — сказал Ласковин. — Попробую помочь. Имей в виду, Мишок, заплатить, скорее всего, придется. Не три тонны, конечно, но придется. Когда срок?

— Сегодня, — ответил Гудимов. — В пять.

Андрей взглянул на часы: пятнадцать сорок шесть. Он позвонил на работу. Сипякина не было. Митяй тоже еще не вернулся. Плохо. С Конем лучше договариваться загодя.

— Значит, так, — сказал Андрей. — На стрелку с Витей пойду я. Попробуем разобраться спокойно. А ты без пятнадцати пять позвони мне на работу и спроси Митяева Николая. Расскажи все как есть и добавь, что я в это дело включился. Пусть с шефом от моего имени поговорит. Да, не забудь сказать, что брата твоего Виктором зовут. (У Коня к собственному имени слабость.) Теперь ты. — Ласковин повернулся к младшему: — Оденься скромно, рот вообще не открывай, будут бить — терпи. Не дай тебе Бог еще раз руки распустить!

— Но я же прав, Андрей! — воскликнул Виктор. — Они же…

— Всё! — отрезал Ласковин. — Был бы ты неправ, меня бы здесь не было. Басню про волка и ягненка в школе читал? Еще вопросы есть?

— Нет, сэмпай!

— Отбываем через десять минут.

От Олега Кошевого до Звездной — еще тот крюк.

Ласковин на всякий случай проявил осторожность: поставил машину не у самого метро, а напротив, по диагонали, во дворе. Сто метров пешком пройти не труд. Некрепкий морозец покалывал щеки. Начинало темнеть: дни в Петербурге зимой короче детских штанишек. Сбоку от метро — толпа на автобус. Пестрые, как елка в дурдоме, витрины киосков.

Гудимов-младший болтал непрерывно. Мандраж.

— Иди водички купи, — скомандовал Ласковин, останавливаясь слева от выхода из метро. А когда парень отчалил, Ласковин повел его взглядом: место людное, но при известном навыке человека можно из любой толпы вынуть. По-тихому. А уж перо вставить — это как пива попить в буфете Мариинского театра. Виктор вернулся через пару минут, принес две банки кока-колы.

— Пей! — распорядился Ласковин. Вторую банку он положил в карман: пригодится.

— Вот они, — сказал Виктор. — Из тачки выходят. Серый «форд»!

Андрей медленно повернул голову. Серый «форд-сьерра». Да, выходят. Четыре качка. Нет, четыре бывших качка, а теперь — говнодава. Это в смысле: пожрать от пуза, переболтать с коробкой пива и выдавить ясное дело что. В каждом — под сотню кило. Закрученные, как поросячьи хвостики. Та-ак, осмотрелись. Вернее, себя продемонстрировали. Пусть-ка ответчик сам подойдет. А не подойдет — сырым съедим!

— Пошли, что ли, сэмпай? — возбужденно проговорил «ответчик».

— Погоди! — Андрей присматривался к припарковавшейся за «фордом» «девятке». Нет, вроде сама по себе.

— Ладно, пойдем. Слева от меня держись.

Заметили их шагов за десять. Как раз когда из метро народ повалил. Один из говнодавов пихнул другого, тот следующего, уставились. Все четверо. Андрей шел через толпу. Витек, как велено, держался слева, не отставал.

Четыре говнодава. Вернее, три говнодава. Четвертый — поосновательнее. Ладно, поглядим.

Один из говнодавов качнулся навстречу:

— Деньги принес?

— Здорово, — сказал Ласковин, останавливаясь в трех шагах. Виктор тоже остановился. Четко.

— Это что за фуфло? — процедил говнодав покрупней, пошевелил плечами.

— Грубишь? — бесстрастно проговорил Андрей. — Не надо. Трудно будет.

— Тебе что, козел, сказано было? — зверея голосом, зарычал первый. — Где баксы, киздюк? — И потянулся лапой к Витькиному лицу.

Тот даже не шелохнулся. «Может, когда хочет», — одобрительно подумал Ласковин. Говнодаву же лапу придержал. Зафиксировал мягко, отвел, подзакрутив слегка кисть, и отпустил. Поздоровались.

Говнодав озадаченно посмотрел на Ласковина. Ростом Андрей уступал ему сантиметров пятнадцать, весом — на треть.

Свора оживилась, пришла в движение. Взяли в кольцо. Ласковин не мешал. С наскока его не возьмут, а стрелять здесь поостерегутся. Вон уже три мента, что у входа тусуются, поглядывать начали. Хотя менты могут быть и купленными, кто знает?

Кто-то из говнодавов проехался ладонями по ласковинской спине, по бокам: нет ли ствола за поясом? Другой ткнулся в карман, нащупал банку коки. Андрей руку стряхнул.

«Что там? Граната, что же еще! Ладно, постояли — и будет!»

Ласковин шагнул вправо и назад, подтолкнул, раззадоривая, того, кто слева. Тот попер навстречу, но ткнулся в приятеля. Андрей уже выскользнул из кольца. И Витек тоже. Хотя и не так аккуратно: работе с группой за год не научишься.

— Поговорим спокойно, — предложил Андрей. — Познакомимся…

Закладка:

Чертовски трудно представить такое в заснеженном Питере, но показалось вдруг, что плывут мимо окна серые песчаные барханы. Чужая земля…

«Хранить, — прозвучал где-то внутри странный, посторонний (будто и не собственная мысль) голос. — Хранить. Справедливость…»

…ВеснойЗдесь рай. Разводья неба. И тюльпаны.И ветер Ворс земного океанаРождает волны, как давным-давно —Его живой предшественник. Здесь — дно.Дорога спит. Молочное пятноОкатанного камня — царским креслом.И лежбищем отшельника. Здесь место,Где цепь верблюдов с нежным полотном,Раскачивая чашки колокольцев,Плыла над пыльной кучкой богомольцев,Обернутых в лиловое сукно…Земля звонка, как тыквенное дноДорога спит. [1]

Московские ворота возникли впереди, проплыли слева и исчезли во тьме. Занесенная снегом триумфальная арка…

Барханы исчезли. Дворники поскрипывали по стеклу, сметая ледяную пыль. Спокойней, еще спокойней. Сны, живущие внутри Ласковина, просились наружу. Страшные сны. Иголочки, покалывающие кожу на затылке. Электрический ток… ветер, подталкивающий вперед. «Ты не тот, кем кажешься, — сказал тогда его сэнсэй. — Кажешься самому себе!»

Вячеслав Зимородинский был единственным, кто знал настоящую причину. Настоящую причину, по которой Андрей остановился на лестнице. Между учеником и мастером. Кровь снилась Ласковину. Чужая кровь, смешавшаяся с его собственной. Да, он не тот, кем кажется. Поэтому сейчас едет к единственному человеку, который его поймет. При том, что сам он не понимает ничего, кроме «ты должен это сделать!» Чужая кровь, брызжущая из разорванной артерии… Там, в снах, он знал, что делает. А здесь?

«Я не буду убивать! — сказал он сам себе. — Я только верну долг!» Гири, говорят японцы. Груз обязательств.

Андрей выключил магнитофон и свернул направо, на Благодатную, а потом еще раз направо — во двор. Здесь он остановился, вытащил магнито-лу и спрятал под сиденье. Часы показывали 22.58. Поздновато, конечно, но Слава поймет.

Дверь открылась раньше, чем Ласковин нажал на кнопку звонка.

— Не шуми, — сказал Зимородинский, пропуская его внутрь. — Дашенька с хлопцами спят! Давай на кухню.

Слава усадил его за стол, налил плодового чаю и с невероятной быстротой изготовил несколько бутербродов. За ним было очень приятно наблюдать: Зимородинский двигался по кухне так же, как на татами: быстро, легко, без единого лишнего движения. Мастер всегда мастер.

Только откусив от первого бутерброда, Андрей сообразил, насколько голоден.

— Лимонник? — спросил он, отхлебнув чай.

Зимородинский качнул головой:

— Не только.

Белый спортивный костюм подчеркивал смоляную черноту его волос и жестких, загибающихся к подбородку усов.

— Почувствовал, что я иду? — спросил Андрей.

— Проще. — Слава улыбнулся, и лицо его приобрело выражение Хитрого Лиса. — Увидел твою машину во дворе. Ты кушай, кушай! Сытый голодному не товарищ.

Мягкое «г», от которого Слава не избавился за годы жизни в Питере, загнутые книзу усы и эта хитрая улыбка сообщали всякому, что родился Слава намного южнее Северной столицы. Но лишь немногие знали — насколько южнее. В Питер Зимородинский действительно перебрался из Днепропетровска. Однако впервые увидел свет в Алжире. Оттуда — в Китай, из Китая — на Кубу, снова в Китай и только в двенадцать лет, после смерти отца, оказался на Украине. Впрочем, Зимородинский не скрывал, что к боевому искусству впервые приобщился не в буддийских храмах, а в областном городе Днепропетровске, когда его тренер по самбо вдруг увлекся каратэ-до. Там, на Украине, это было баловство. Мастерством он был обязан полутора годам армейской службы, прожитым в деревянном бараке с шестью такими же сержантами-связистами и тремя вольнонаемными из местных. Один из последних, бурят по национальности, решил, что из младшего сержанта срочной службы выйдет неплохой ученик. После дембеля Слава не поехал домой, а остался там же еще на три года. Вернулся на Украину только тогда, когда его наставник решил, что обучение окончено. Спустя год Зимородинский занял первое место в своем весе на закрытом чемпионате в Таллине. И был замечен абсолютным чемпионом и одним из лучших каратеков страны. Спустя еще год Вячеслав Зимородинский переехал в Питер и получил первый дан. Его бурятский учитель данов не присваивал: есть мастер и есть ученик. И все остальное население земли. Прошел еще год — год расширения легализации и «спортизации» каратэ, и Совдеп скорчил очередную гримасу. Каратэ было запрещено, большой сэнсэй угодил за решетку (для повышения бойцовских качеств зэка, надо полагать), а сам Зимородинский, от греха подальше, вернулся на Украину. Но прошло всего два года — и он снова оказался в Питере. Этот город как наркотик. Его ядовитые испарения проникают в кровь, и избавиться от них можно разве что на солнечных берегах Калифорнии.

Таким был человек, ставший когда-то сэнсэем Андрея и по сей день остававшийся самым надежным его другом. Ласковин пришел к нему не за помощью: втягивать в свою борьбу человека с семьей, человека уязвимого, он бы усовестился. Ни Слава, ни Митяй в этом деле ему не соратники. Андрей пришел к Зимородинскому за пониманием, однако первый вопрос, который задал ему Слава, выслушав:

— Зачем это тебе?

— Я виноват, — сказал Андрей. — Парень пострадал из-за меня.

— С ним должно было случиться подобное, — возразил Зимородинский. — Я знаю Гудимова! Скорее уж я виноват, чем ты, раз не сумел научить его смирению. Ты хочешь ему помочь? Хочешь, чтоб я ему помог? Я помогу.

Это были не пустые слова. Методы Зимородинского были не менее эффективны, чем традиционная медицина. Особенно если дело касалось травм.

— Я помогу. Что еще?

— Еще я должен наказать этих!

— Андрей, — Зимородинский покачал головой, — разве ты можешь наказать всех? Волк хочет задрать овцу. Может ли глупый щенок помешать?

— Я не глупый щенок! — возразил Андрей. — Ты прекрасно знаешь!

— Это ты так считаешь. Ладно. Ты не щенок. Ты — тигр. Так вот, и тигр уступает стае диких собак. Вспомни Киплинга.

— Значит, ты считаешь, что я должен спасовать?

— Разве я так сказал?

— А разве нет?

Зимородинский засмеялся.

— Я спросил, — напомнил он, — зачем это тебе? Тебе, который уселся на обочине дороги только потому, что испугался собственной силы!

— Я не хочу убивать ради позолоченной медальки! — вспылил Ласковин.

Закладка:

Андрей вышел из ступора. Уши его все еще были «набиты ватой», и соображал он плохо. Но тело, поймав подсознательный приказ, метнулось вперед. Между ним и Крепленым было пустое пространство. Метров шесть. Андрей покрыл его в один двойной прыжок. Он успел увидеть, как Крепленый вставляет новую обойму (перекошенное лицо, трясущиеся руки), досылает патрон… Правая нога Андрея, ударившись об пол, толчком подбросила его вверх. Тело совершило полуповорот в воздухе, левая нога с отработанной четкостью «выстрелила» йоко-тоби-гери. Удар в грудь отбросил Крепленого к окну. Ласковин пришел полуметром дальше в четкую стойку красиво, как в кино. Последним упал пистолет. В кино Ласковин наверняка поймал бы его на лету, но в жизни он подхватил его с пола. Пистолет оказался совсем маленьким. В руках у Крепленого он выглядел куда массивнее. Однако, когда Андрей выставил его перед собой, ни один из «тобольцев» не выказал желания продолжать заварушку. Хотя наверняка двое из трех были при оружии. Психологический фактор! Ведя пистолетом слева направо, Ласковин прошествовал к двери, пнул залегшего у порога стрелка № 1 (тот с забавной поспешностью отполз в сторону) и выскочил в коридор. Будь это кино, в коридоре Ласковина подстерегал бы новый враг. Но жизнь имеет свои преимущества: коридор оказался пуст.

На соревнованиях по стрельбе в цель из незнакомого оружия Ласковин мог бы уверенно претендовать на последнее место. Знай об этом оставшиеся в комнате, вряд ли Андрею удалось бы так запросто уйти. Но — психология! Крутой всегда крутой. И с оружием, и с собственными руками-ногами. Зато сам Ласковин очень хорошо знал о своих возможностях. И так же хорошо помнил о парне в бронежилете. Поэтому он устремился не к известному выходу, а в противоположный конец коридора. Ткнувшись пару раз в двери (пустые комнаты, зарешеченные окна), Андрей свернул за угол и обнаружил в пяти шагах выход. Условный выход.

Могучая железная дверь с еще более могучим электронным замком. Слева, на турели, монитор, в инфракрасном диапазоне демонстрирующий ту же самую дверь, но уже с другой стороны. Со стороны маленького тихого дворика с тремя чахлыми деревцами за низенькой оградкой.

С электроникой Ласковин был знаком лучше, чем со стрелковым оружием. Чтобы «вскрыть» такой замок, все равно снаружи или изнутри, потребовался бы не один час. Если не знаешь кода. Часа у него не было. Не было даже пары минут. Позади уже орала и топала башмаками воспрявшая команда. Андрей, ни на что особенно не рассчитывая, скользнул взглядом по индикаторной полоске замка и… Удача определенно была сегодня с ним! По двадцатизнаковому экранчику бежали крохотные буковки: «open… open…» Ласковин прижал палец к сенсорной пластине, внутри замка что-то зажужжало, потом загудело, как сытая пчела, и наконец щелкнуло. Ласковин толкнул дверь и оказался на свободе. Свободе, впрочем, относительной. Маленький дворик, освещенный только светом из выходящих на него окон. Скользя и спотыкаясь, Ласковин припустил направо вдоль стены и через полминуты услышал, как загомонили вывалившие на свежий воздух «тобольцы». Впрочем, у темноты есть не только недостатки, но и преимущества. Ласковин почти ничего не видел, но и его тоже не видели. Нога Андрея с хрустом проломила лед и по щиколотку погрузилась в воду. Ледяные струйки устремились в ботинок. Ласковин с трудом удержал равновесие и зашипел от боли в боку, куда пришелся удар рыжего. Черт! Плохо, если сломано ребро! Недостреленным зайцем Андрей пробороздил покрытый ледяной коркой сугроб, обогнул занесенную снегом автомашину и увидел впереди черный зев подворотни. Неровным скоком он устремился туда, навстречу блеклой лампочке, хрустя замерзшим мусором, размахивая руками (в правой зажат пистолет!), выскочил… в соседний двор. Какая-то женщина с воплем шарахнулась в сторону, лохматая собачонка размером с трехлитровый термос окатила Андрея визгливым тявканьем. Затылком чувствуя дыхание погони, Ласковин припустил напрямик, по снегу, через голые прутья кустов… и вырвался! На Мастерскую! В тридцати метрах от тех самых ворот. К счастью, ворота были закрыты. Ласковин спокойным шагом добрался до угла, свернул на Союза Печатников и, соскочив на проезжую часть, во весь дух ринулся вперед. Через пять минут он уже заводил машину, а когда доехал до Дворцовой набережной, то полностью успокоился. И решил, что первая часть акции завершена успешно и без потерь. Даже с приобретением: трофейный пистолет оттягивал карман куртки. Прикинув, что у него минимум час, Ласковин решил съездить домой. Что и сделал.

Смыв с себя пот и грязь, оценив и обработав незначительные (ребра оказались целыми) травмы, Ласковин переоделся в чистое, наскоро перекусил и, забрав с собой телефон (зачем облегчать жизнь незваным гостям?), запер дверь только на один замок (ригельный, что попроще) и вышел на улицу, провожаемый бесцветными глазками старушек, несших при свете уличного фонаря добровольную вахту на скамье у подъезда.

Сев в свою «жигуленку», Ласковин по привычке дал движку минут пять разогреться, потом отъехал, сделал круг и припарковался напротив, у детского садика. Отсюда с помощью купленного у алкаша на Владимирской бинокля Андрей мог контролировать собственный подъезд, не рискуя попасть на глаза кому не надо.

Спустя полчаса он увидел пресловутую «восьмерку» с белыми дверцами. Четверо крепышей выбрались из нее и уверенно двинулись к цели мимо сидящих рядком старушек. В прежние времена кто-нибудь из бабулек непременно поинтересовался бы, куда направляются «сынки». Теперь же вряд ли. Даже бабульки научились отличать бандитов от прочих обывателей. Минут через двадцать двое из четверки вышли обратно, сели в машину и уехали. Вопрос из викторины для младшеклассников: сколько «бойцов» осталось внутри?

Ласковин потрогал оттягивающий карман «вальтер». Не подняться ли наверх спросить: понравились ли гостям его видеокассеты? Нет, не стоит. Пальба в собственной, пусть и снятой, квартире — дурной тон. Да и бок разболелся. Разумней было бы сейчас ехать на Петроградскую, забраться в спальник и дать организму заслуженный отдых. Видит Бог, он его заработал. Так Ласковин и поступил.

А вот те, чье осиное гнездо он разворошил, бодрствовали. Хотя большинству из них отдых был необходим. И медицинская помощь тоже.

Вынесенный из разгромленной, выстуженной, провонявшей «слизняком» комнаты Крепленый пробыл в ауте еще минут десять. Очнувшись же, первым делом потребовал стакан водки. Закусив «укрепляющее» мятым помидором, Крепленый воспрял духом, некоторое время наблюдал, как «быки» ликвидируют разгром под присмотром рыжего Корвета. Затем поманил пальцем «Сосуна» и ушел в более теплое место. Там уже расположился освобожденный от общественной работы лучший кореш Крепленого Валентин Пеньков, чаще называемый Чиркуном. С помощью пальца Пеньков занимался обследованием ротовой полости. Судя по невосторженному лицу Чиркуна, результат обследования был неутешительный: оицки у Ласковина был поставлен как надо.

Закладка:

Андрей расцепил руки (это оказалось непросто: пальцы словно окаменели) и сделал шаг вперед. Нога его задела что-то мягкое…

Его противник лежал на полу, и волосы на его голове, справа, были в крови.

К Ласковину подскочил судья, схватил его за руку, но рядом тут же возник Зимородинский, грубо оттолкнул судью и повел Андрея в угол, к сложенным стопкой матам. Ласковин оглянулся и увидел кучу учеников, столпившихся вокруг упавшего, и Большого Сэнсэя — в центре. Еще Андрей слышал шум, невнятный, словно уши его были забиты ватой.

О том, что произошло в зале, вернее, о том, что он сделал, Ласковин узнал позже, когда немного пришел в себя.

…Удар противника отбросил Андрея в сторону. Все, кто хоть что-то понимал в единоборстве, ждали, что он упадет. Даже судья, за миг до этого выкрикнувший второе «вазари» Ласковина, замешкался… Андрей ударил снизу, сдвоенными руками, всем телом и всей силой так, словно не он пропустил только что мощный уро-маваши. Удар Ласковина пришелся в правую сторону головы наклонившегося противника и буквально подбросил того вверх.

Это был чистый нокаут. И не просто нокаут. Бедняга только через полчаса пришел в себя, причем совершенно забыл о бое, в котором пострадал. Зимородинский сказал: «Повезло нам!» — имея в виду себя и Большого Сэнсэя. А также противника Андрея. Придись удар в висок, парень вполне мог бы отправиться на тот свет, а так отделался небольшим сотрясением мозга. То есть пострадал меньше Ласковина, который получил первый свой перелом носа.

Вот после этого происшествия и изменились отношения Андрея Ласковина и его сэнсэя Вячеслава Михайловича Зимородинского. Круто изменились. Настолько, что из перспективного парня Ласковин стал Учеником.

Тем же вечером Зимородинский привел его к себе, и между чашками холодного травяного чая Андрей рассказал о своем жутком видении.

— Карма, — сказал тогда сэнсэй. — Пока забудь, потом, попозже, попробуем разобраться.

Андрей честно постарался забыть, но спустя полгода эта самая «карма» вновь напомнила о себе. К этому времени Ласковину исполнилось семнадцать, и он получил следующий кю. Впрочем, перед тем как вручить оранжевый пояс, Большой Сэнсэй основательно распек Андрея (перед строем) за «контакт». Но это была воспитательная мера. Большой Сэнсэй, как узнал Андрей от Зимородинского, сразу же после памятного боя пожелал забрать Ласковина в свою «продвинутую» группу. Но Слава не отдал: я сам воспитываю своих учеников!

Кстати сказать, сломанный нос Андрея под действием алтайских травок и точечного массажа, проводимого лично Зимородинским, зажил с поразительной быстротой, практически не испортив внешности. Зато зрелище разрубленного топором, взлетающего вверх черепа оставило глубокий след в сознании Андрея. И когда спустя полгода запах крови и гари второй раз ударил в ноздри Андрея и еще одного его противника унесли с татами с тяжелой травмой, Ласковин понял, что дело еще серьезней, чем казалось. Понял это и Зимородинский. Слава прекратил тренировки, отправил жену с трехмесячным ребенком на юг, к своей матери, а сам вместе с Андреем поселился на маленьком островке у Карельского перешейка. И сделал все, что мог, чтобы «вытащить» того, второго, из глубины ласковинского подсознания. Андрей, который с недавнего времени начал относиться к «мистике» вполне серьезно, старательно выполнял все предписания Славы… Но у них ничего не вышло.

«Ты еще не готов, — с огорчением констатировал неудачу Зимородинский. — Твоя сила сожжет тебя, если выплеснется наружу». «Но теперь ты можешь сказать, кто это?» — спросил Андрей. «Я могу сказать: „он“ приходит, когда ты сам устоять уже не в состоянии. Это факт».

Да, они не добились успеха. Наоборот, стало еще хуже. Теперь каждый третий сон Андрея был кошмаром, причем столь же реальным, как и его дневная жизнь. Зимородинский, впрочем, считал, что это знак: теперь тот, «внутренний», будет приходить и общаться с Андреем, не только когда Ласковина ударят по голове.

Он уговаривал Андрея рискнуть, спровоцировать «прорыв»… Но ученик решил иначе. Он не бросил каратэ, но ни разу не допустил ситуации, которая побудила бы третий «выход» того, кто внутри. Надо сказать, что работавшие кумитэ вместе с Ласковиным помнили о том, что у него может «упасть планка», помогали своему сопернику не подвергать их жизни опасности. Искусство Андрея совершенствовалось, через три года он носил уже коричневый пояс, но и Ласковин, и его учитель знали: предел достигнут. И предел этот установлен самим Андреем. И убран может быть тоже только им самим.

Ласковин сел в автобус, проехал пару остановок и вышел у кафе, в котором завтракал утром. Там он пообедал, вернее, поужинал, воспользовался за скромную плату отдельным туалетом, где умылся, побрился и вычистил заляпанные грязью штаны. Из кафе же, наплевав на конспирацию, позвонил в офис «Шлема» и получил адреса четырех крупных фирм, контролируемых группировкой Гришавина. Тогда Андрей не задался вопросом, почему из более чем двухсот «клиентов» Гришавина выбраны эти четыре.

Машина Андрея по-прежнему стояла во дворе в полном порядке. Ласковин смахнул с нее снег (чтобы не выглядела заброшенной), убедился, что сигнализация в порядке и продолжает подмигивать возможным похитителям, затем поднялся на чердак и с помощью фонарика самым тщательным образом изучил внушительное (более трехсот квадратных метров) помещение. Никаких незваных гостей или подозрительных следов он не обнаружил. Вид огромных черных стропил над головой завораживал. Казалось, Андрей очутился в трюме корабля. И еще казалось, что вот-вот из-за кирпичной стены дымохода выскочит притаившийся враг. Андрею понадобилось усилие, чтобы убедить себя: никто не может бесшумно передвигаться по захламленному чердаку. Следовательно, все эти опасения — бред. Просто нервам требуется отдых.

Андрей вытянулся в своем спальном мешке на «матраце» из сложенных картонных коробок в надежде, что сон даст ему возможность восстановить силы, успокоиться… Он обманулся в своих ожиданиях. Через несколько минут после того как Ласковин закрыл глаза, сон его обратился в кошмар.

На сей раз снилось Андрею, что он карабкается вверх по огромному кряжистому стволу. Карабкается бесконечно долго, перебираясь с одной исполинской ветви на другую на ощупь, в полной тьме. Цепляясь пальцами рук и ног за желваки коры, он слышит: рядом кто-то кричит, протяжно, с надрывом. Не человек. Руки у Андрея черные. И лицо такое же черное. Он не видит, но знает об этом. У него даже ладони черные. И жесткие, как подошвы. Андрей карабкается все выше, пока не упирается головой в… крышу. «Откуда крыша на дереве?» — удивляется он. И обнаруживает, что мрак уже не столь кромешен, что глаза уже различают смутные очертания веток. Сверху пробивается свет. И еще Андрей чувствует запах. Знакомый запах. Ноздри его расширяются, он принюхивается… запах человеческого тела. Человека.

Закладка:

А кореец — метр с кепкой. И даже не черный пояс, а коричневый, считай — ученик. Правда, у них там своя градация, но дело не в том. Так вот, сошлись они, потоптались, поглядели друг на друга, а потом наш мастер возьми да и цап корейца в охапку да шварк его в стену, благо сам тяжелее раза в два, как минимум».

«Лихо!» — восхитился Андрей.

«Это ты так думаешь, — сказал Зимородинский. — А кореец думал иначе. В стену-то он врезался, но скимировался, себя удержал, а потом пальчик свой желтый поднял, покачал в воздухе. „Нехолосо, — говорит, — это не калатэ!“ Сказал и сказал. Продолжили. Потоптались еще немного, а потом кореец свое движение провел. Тоже одно. Последнее. И прокомментировал: „К влацу не ходи. Челез тли недели само плойдет!“ И не соврал. Через три недели прошло. Само. Но три недели наш мастер под домашним арестом провел. Потому, что от „белого брата“ далеко отойти боялся».

«Минкевич сам видел? — спросил Ласковин. — А то сомнительно. Коричневый пояс… Не верю, извини».

«Вот поэтому ты не тактик. Но ты — лучше. В перспективе».

«Опять не понимаю».

«Ты можешь стать тем, кому тактика не нужна. И стратегия».

Этот разговор подогрел тогда Ласковина основательно. Но реально ничего, кроме энтузиазма, не дал. И вот три дня назад Зимородинский вновь напомнил ему: ты не тактик.

«Ах, не тактик? — думал Андрей, глядя с крыши на замкнутый „мафиозный“ дворик. — Ладно! Посмотрим, какой я не тактик!»

Примерно в четверть второго во дворике жизнь забила ключом. Забегали, засновали «бойцы», распахнулись двери микроавтобуса (задние, как у катафалка), поволокли какие-то сумки. В одной, недозастегнутой, Андрей углядел «кольчатого червя» — шланг противогаза. Наверняка и гранатки найдутся с «черемухой» или с паралитиком импортным… Нет, какие гранатки! Вон целый баллон волокут с веерным распылителем! А вот наконец и «группа захвата». Куртки бронежилетами оттопырены. Каски бы им и черные чулки на морды — натуральный ОМОН. Целых двенадцать втиснулись в автобусик, сели, но не трогались, ждали чего-то. Впрочем, почему бы и не подождать? После двух, сказала деловая женщина Лидия-принт-Андреевна. А нынче только 13.28. Ехать же, если с песнями, по мосту Лейтенанта Шмидта, через Васильевский, а потом по Тучкову на Большой и до Кировского-Каменноостровского, минут пятнадцать. А если по набережной, вдоль Невы, — и того меньше. Можно и подождать. Ага, сам господин Крепленый со товарищи. Крепкие у него товарищи: синяк на боку Ласковина — размером с блюдце. Загрузились в «вольву» восемьсотпятидесятую, универсал, цвет «мокрая мышь», тронулись. Уважают Андрея Александровича в «тобольской» группировке. Шестнадцать человек с полной выкладкой. Или подстраховались? Вдруг не Ласковин придет на стрелку, а, скажем, коллеги из города-побратима Тамбова решили расширить сферу деятельности? Или черные вздумали беспредел учинить? Вот Ласковин, хоть и Ласковин, хоть и блондин, а кучерявый. Может, он чечен неправильной масти?

«Вот, — подумал Андрей, — а я женщине обещал: безобразия не будет! Ну как после этого я могу с „коллегами“ повидаться?» Нет, раз он обещал — значит, и не будет. В офисе «Лидия-принт». Будет в другом месте, где он никаких обещаний не давал. Скорее наоборот.

13.50. Вернулся БМВ. И тут же уехал с бежевой «девяткой». Еще шесть человек до той. Во дворе остались белый «родстер» и «Опель-Рекорд». И два «вахтера» в стеклянной будочке. Вот вам бы в будочке и сидеть, ребята, — для здоровья полезней! Там, в будочке, тепло. А снаружи… скоро будет очень-очень жарко!

Пришло время переходить ко второму акту, и Андрей спустился вниз. Через несколько минут он был уже у железных ворот. Особенно не скрывался. Вероятность возвращения какой-нибудь из групп невелика. В сумке у Ласковина лежала трехлитровая банка под белой полиэтиленовой крышкой. Крышка слегка покоробилась: не любит полиэтилен паров бензина. Покоробилась, но на месте: предусмотрительный Ласковин обмотал ее в два слоя скотчем.

Поставив банку на асфальт, Андрей вынул из бумажного пакетика три «бенгальских огня» с заранее наточенными ножками и воткнул в крышку. Три — это для надежности. Теперь оставалось только поджечь — и ничуть не хуже бомбы.

Пока Ласковин, сидя на корточках, зажигал «бенгальские огни» (вот уж точно «здравствуй, жопа, — Новый год!»), рядом остановились два подростка лет по четырнадцать: чем это мужик занимается?

Ласковин с удовольствием послал бы их подальше, но понимал, что это возымеет обратный эффект.

— Знаете, кто здесь живет? — спросил он, ткнув пальцем в сторону железных ворот.

— Бандиты! — немедленно ответил осведомленный тинэйджер поменьше ростом.

— Крутые парни, — присоединился второй, покрупней.

— Крутые? — хмыкнул Андрей. — Ну да, когда трое с револьверами — на одного с зонтиком!

Ребята захихикали. Может, дошла позавчерашняя история?

— Проверка на вшивость! — сказал Ласковин, поднимаясь и размещая на ладони поудобней банку с короной из сыплющихся звездами огней.

Между воротами и верхним краем арки был зазор. В полметра шириной.

— Бегом за угол! — приказал он зрителям.

В прежние времена Ласковин недурно играл в баскетбол… Оп! Банка вошла точно под арку.

Андрей рванул следом за подростками, и… бабахнуло! Смачно бабахнуло. В полный рост! Языки огня выметнулись из-под арки и даже снизу — из-под ворот.

Внутри кто-то немедленно заорал. Потом загрохотал автомат — пули залязгали по металлу, следом — еще один взрыв, за ним — третий, самый знатный, — черный дым клубами взвился над крышами домов.

— Ну ты крут, дядя! — отметил успех один из подростков.

— Андреем меня зовут, — сказал Ласковин.

— А меня — Юра!

— Федор, — баском представился третий.

— Язык за зубами умеете держать? — задал Ласковин риторический вопрос.

Оба тинэйджера отчаянно закивали.

— Тогда пошли, полюбуемся!

Пока они поднимались на крышу, основная часть фейерверка уже завершилась. Стены двора-колодца приобрели неповторимый угольный цвет на три человеческих роста. Стекол на двух нижних этажах, естественно, не осталось. Правда, будка «вахтеров» устояла. Но прозрачной ее уже не назовешь. По закопченному двору муравьями бегали бойцы: тушили горящие лужицы, остовы «опеля» и «мерседеса» (жаль, красивая была машина!). Неожиданно снаружи загукала сирена.

«Пожарные?» — подумал Андрей. И ошибся. Это вернулась «группа захвата». Все шестнадцать, в полном составе. И тут же забегали, как тараканы на горячей сковородке. Снова завыла сирена. Но на порядок громче. Вот это уже были пожарники. Теперь кутерьма надолго.

Закладка:

«Пожарные?» — подумал Андрей. И ошибся. Это вернулась «группа захвата». Все шестнадцать, в полном составе. И тут же забегали, как тараканы на горячей сковородке. Снова завыла сирена. Но на порядок громче. Вот это уже были пожарники. Теперь кутерьма надолго.

«Не съездить ли мне и впрямь в „Лидию-принт“? — подумал Ласковин. — А почему бы и нет?»

— Мне пора, парни! — сказал он. — Поручаю вам наблюдение. Завтра в двенадцать встречаемся у Львиного мостика. Идет?

Бурное одобрение.

— Ну, бывайте, — сказал он под горячие заверения, что все будет схвачено.

Поймав тачку, Ласковин приехал на Петроградскую.

Трудно сказать, что наговорили о нем Крепленый и компания, но когда Ласковин позвонил (дверь офиса оказалась на запоре), лицо открывшего сотрудника выразило, мягко говоря, удивление. Но в директорский кабинет Андрея проводили без всяких вопросов.

— Здравствуйте, Лида! — приветствовал он как ни в чем не бывало. — Мои коллеги уже прибыли?

— Ваши коллеги уже отбыли, — улыбнулась Лидия Андреевна. — И спешно. Кстати, они вас совсем не любят, имейте в виду!

— Это их трудности, — беспечно ответил Ласковин. — Если тебя любят все, это вредно для здоровья. Если вам несложно, Лида, позвоните, поинтересуйтесь, не могли бы они подъехать еще разок?

— Вы своеобразный человек, Андрей, — заметила директор «Лидии-принт». Но номер набрала.

Сразу трубку не сняли, а через три гудка Лидия Андреевна нажала на сброс. Похоже, она не стремилась организовать эту встречу. Ласковин — тоже. Но теперь он знал номер, по которому можно пообщаться с Крепленым. Может быть, пригодится.

— Похоже, у них неприятности, — бросил он вскользь.

— А у вас?

— У меня? — Лучезарная улыбка. — Мои неприятности — ничто в сравнении с неприятностями тех, кто доставляет неприятности мне!

Превосходная фигура речи!

— Но на сей раз вы не откажетесь от чашечки кофе? — бархатным голосом предложила женщина.

— Даже от чего-нибудь более существенного. Пойдемте пообедаем, я приглашаю!

— К сожалению, не могу отлучиться, — отказалась Лидия Андреевна. — Но мы можем пообедать здесь. Леша!

Возник молодой человек, открывший Ласковину дверь.

— Будь добр, — попросила директор «Лидии-принт». — Закажи нам обед. Здесь рядом бизнес-центр, — сообщила она Ласковину, — у них хорошая кухня.

Андрей полез за бумажником, но был остановлен.

— Вы угостите меня в другой раз. Леша, два обеда на твой вкус.

Кухня в бизнес-центре и впрямь оказалась хорошей. Особенно если сравнить с тем, что ел Ласковин последние два дня. Пара рюмок напитка под названием «Виньяк» помогла обеду комфортабельно устроиться в желудке. Андрей не ограничился бы двумя рюмками, если бы не предполагал, что финал этого дня может оказаться беспокойным.

Горячий, только что сваренный кофе со сливками завершил сей дружеский обед. Так думал Андрей. Но выяснилось, что еще остался десерт.

Лидия Андреевна поднялась, заперла дверь на замок, а потом с замечательной непринужденностью улеглась грудью на письменный стол и забросила на спину подол тщательно отглаженной юбки. Под ней скрывались круглые, подрумяненные кварцем ягодицы, а под ними — темная влажноватая шерстка. Лидия Андреевна раздвинула ноги и приглашающе покачала гладкой попкой.

Вообще-то Андрей предпочитал сам определять: с кем, где и как. Но предложение было сделано в такой форме, что отказать, сохранив лицо, было невозможно. И Ласковин не отказал.

В самый разгар процесса зазвонил телефон. Лидия Андреевна сняла трубку, но когда Ласковин приостановился, свободной рукой ухватила его за ногу и показала недвусмысленно: продолжаем! И они вполне успешно пришли к завершению. К обоюдному удовольствию. Лидия Андреевна лишь на несколько секунд прикрыла микрофон, чтобы не смущать клиента посторонними звуками.

Спустя пять минут посредством салфеток, лосьона и некоторого количества черной туши хозяйка «Лидии-принт» полностью восстановила прежний строгий имидж. Андрей — тоже, но обойдясь без туши. Затем не без кокетства из ящика письменного стола были извлечены красные трусики и надеты с демонстрацией шоколадного цвета ног. Загар в Петербурге в середине зимы смотрелся очень пикантно. И не сразу бросался в глаза: коричневые икры казались просто одетыми в колготки. Красные трусики исчезли под серой деловой юбкой.

— Пирожок с вишенкой, — улыбнулся Андрей. Шутка его была принята и оценена. Нацарапав номер на тыльной стороне визитки, Лидия Андреевна подала карточку Ласковину.

— Мой домашний, — сказала она. — Звони. Кстати, можешь мне и свой дать. Ты где обитаешь?

— Неподалеку, — честно сказал Андрей. — На чердаке.

Лидия Андреевна рассмеялась.

— Дело твое, — не стала настаивать она. — Звони. У нас совсем неплохо получается!

Глава восьмая

Проснулся Ласковин от шороха. Да, нервы стали ни к черту. Вот позапрошлой ночью коты орали, как грешники в аду, — ничего. Спал как-то.

Тьма была полной. Снаружи — ночь. Был бы день — слева, над примерзшей дверью, что вела на крышу, пробивалась бы полоска света. Не видно ее — значит, ночь. Темнота… и шорох! Нет, не нервы, наоборот! Шурр-шурр… Ходит кто-то. Человек?

«Вздор, — подумал Ласковин, окончательно проснувшись. — Вздор! Ходить по чердаку, заваленному мусором, в полной темноте? Да это такой бы шум поднялся: то на жесть ржавую наступишь, то на стекло. Или за трубу заденешь. Не то что ходить почти бесшумно, вообще ходить — ноги переломаешь!»

Андрей представил себе команду «тобольцев», окружающих его во мраке. С ума сойти. Тут бы такой грохот и мат-перемат стоял…

Однако ходит, ходит же! И не кот, тяжелый. Кто? Собака? Нет, у собаки шаг другой, и когти цокают. Тигр? Бред! Тигр — на чердаке! Шурр-шурр… Все-таки… Человек? Может, он, Ласковин, все еще спит?

Андрей медленно расстегнул молнию спальника. Фонарик рядом, пистолет, если что, тоже рядом.

Шаги — шурр-шурр — начали удаляться. Он, чердак, большой, есть где побродить… в темноте. Большой чердак, попробуй найди в нем Андрея Ласковина! Тем более что спит Ласковин в укромном уголке, за дымоходом, с довоенных времен оставшимся.

«Господи, — подумал Андрей. — Да я боюсь!»

Он тихонько сел, начал надевать ботинки. Ботинки нужнее, чем штаны. Без штанов даже двигаться легче, а без ботинок — по щепкам, по гвоздям, по стеклам битым — поди-ка попляши!

Холодно, однако. Кожа в пупырышках. Или это от страха? Как он ходит? Это кем надо быть, чтобы по этим самым гвоздям, стеклам, щепкам, в полной темноте — так тихо? Страшно тебе, Ласковин? Страшно! Когда Крепленый в тебя стрелял, страшно не было. А сейчас… блин! Кто?

Закладка:

Шурр-шурр… Сюда идет. К нему. Выходит, с той стороны все осмотрел, теперь сюда идет. Осмотрел? В такой темноте? Да здесь даже коты ни хрена не видят!

Шурр-шурр… С другой стороны дымохода. Человек. Точно, человек. Дышит с присвистом: бронхитник, что ли? Шурр-шурр… Сейчас выйдет справа. Слева — там потолок низкий и балка. Значит, справа. Шурр-шурр… Банки пустые консервные не задел, обошел… Шурр-шурр… Страшно, Ласковин? Хрен вам!

Андрей подобрал ноги, сконцентрировался: фонарик в одной руке, «вальтер» — в другой…

Шурр… Остановился. Может, знает, что Ласковин рядом? Наверняка знает. Чует. Если уж в такой темноте разгуливает, как в полдень по Дворцовой площади…

Шурр… Шурр… Вот он!

Андрей не увидел — почувствовал, как из-за угла дымохода возникла страшная фигура… Кто?

Луч фонаря ослепительно, остро ударил в темноту, вырвал из тьмы уродливую голову, черное, отливающее глянцем, как спинка жука, рыло… Голова чудовища на человеческом теле, огромные квадратные, отблескивающие радужно глаза… и пистолет, направленный прямо на Ласковина!

Андрей вскрикнул от потрясения: такого он точно не ожидал — вскрикнул и непроизвольно нажал на спуск. «Вальтер» хлопнул отрывисто, оглушительно, пуля (мимо!) грохнула в крышу. Чудовищная голова на человеческой шее дернулась, монстр зарычал, пистолет его плюнул огнем и громом: бах-бах-бах! Трижды. Андрей метнулся назад, за дымоход, в щель между кирпичной кладкой и скосом крыши. Фонарик он выронил, но тот, по странной прихоти, продолжал светить прямо в чудовищную морду. И пистолет в черной руке задергался снова: бах-бах-бах… А сам монстр топтался на месте неуклюже, вертел башкой… и стрелял, стрелял. Грохот наполнял брюхо чердака. Грохот и пороховая гарь. Андрей все ждал, когда у него кончатся патроны, а патроны не кончались. Десять выстрелов, двенадцать…

И вдруг чудовище перестало палить, сунуло пистолет в карман, схватилось рукой за уродливую голову… и оторвало от нее половину!

Андрей почувствовал себя резиновой игрушкой, из которой выпустили воздух.

Слава Богу! Ноктовизор! Прибор ночного видения, фотонный умножитель. Никакой не монстр. Просто человек с ноктовизором, и сейчас этот человек взял обычный фонарик и направил на ласковинскую «спальню».

Вот бы самое время прыгнуть, выбить пистолет, выбить чердачную пыль из куртки незваного гостя… И дух из самого гостя — тоже!

Но прыгнуть Ласковин не смог. Слабость. Реакция на стресс. И выстрелить не смог, не приучен в людей стрелять, тот, первый выстрел — случайность.

А гость злобно пнул ногой ласковинский фонарик, выключил свой и снова надвинул на лицо прибор-морду. Начнем сначала. Те же и темнота. Слепой Ласковин против «зрячего» убийцы.

Нет, уже не сначала, с другого места. Слабость прошла. Андрей больше не боялся. Человек плюс техника против человека же плюс искусство… Убийца заглянул в щель, где прятался Ласковин. Поздно, приятель! Андрей уже выполз с другой стороны. Есть приборы, которые «видят» сквозь стены. Но не этот. Убийца — там. Андрей — здесь. Между ними — полутораметровой ширины труба дымохода. По кругу, в догонялки, как в детстве.

И очень простой прием — чуть быстрее. Глядишь, и ты уже не впереди, а сзади, со спины…

Еще минута — и Ласковин бы выиграл эту игру, но тут с визгливым скрипом распахнулась дверь, ведущая на лестницу, и кто-то истошно завопил:

— Клуша, твою мать, Клуша!

И свет фонаря запрыгал по темному пространству чердака. Потом второй луч, третий.

— Здесь я, мудаки! — гаркнул убийца Клуша, и фонари тут же скрестились на нем, вынудив Ласковина отступить назад, чтобы не оказаться обнаруженным.

— А этот… здесь? — спросили из темноты.

— Здесь, бля! Затихарился. Макар, стань у двери и не светись, еш тебя, у него ствол!

— Как бы он нас опять не уделал… — проговорил кто-то.

— Не киздеть! — пресек Клуша. — Вы, с фонарями, — светить, остальные — давай с той стороны, цепью, мать вашу, а то друг друга продырявите!

Клуша включил свой фонарь, и Ласковин тут же шагнул ему за спину.

Цепочка двинулась навстречу. Через пару минут они поравняются со своим начальником. У Ласковина начал формироваться план. Выждать эту пару минут, потом — рывок: вырубить Клушу, вырубить того, кто у двери — до нее метров десять, — вниз, в машину — и бай-бай. Рискованно, но что делать? Не более рискованно, чем вламываться в штаб-квартиру «тобольцев». Условия сходные: темнота, фактор неожиданности. Вопрос удачи и быстроты. О черт! Ласковин только сейчас вспомнил, что он, можно сказать, голый. Штаны, куртка — около спальника. В куртке — деньги, документы, ключи. Если их не забрать, можно и не убегать.

Цепочка двигалась. Осторожно, без суматохи, вслед за полосами фонарных лучей. Андрей надеялся, что кто-нибудь с испуга начнет палить по теням. Зря надеялся. Клуша застыл: луч мощного фонаря прошивает тьму до противоположной — в паутинной мочале — стены. В правой руке — пистолет, ноктовизор сдвинут на лоб. Грозный, вероятно, вид у мужика! Ладно, ладно, ты только стой, не оборачивайся.

Чувствуя себя тараканом, которого включенный свет застал посреди коммунальной кухни, Андрей преодолел несколько метров до спального мешка. Очень осторожно он сложил внутрь куртку, брюки, тихо-тихо свернул, липучкой зафиксировал, теперь валик под мышку — и назад. Цепочка уже почти рядом. Серьезные ребята. Никакой суеты.

Клуша развернулся на четверть, Ласковин притаился за его широкой спиной. Слева-справа пошарили желтые щупальца фонарей.

— Вот, вот здесь он спал, еш его!.. — возбужденно проговорил кто-то.

— Искать! — рявкнул Клуша, бросил взгляд на освещенные желтым бумажные коробки, что-то шевельнулось у него в мозгу… Вспомнил! Спальник! Одежда!

— А… — начал он.

— Пок! — рукоятка ласковинского пистолета опустилась на затылок Клуши.

— Бах! — Это уже не «вальтер», это рявкнул пистолет в руке Клуши. Так, в пространство бабахнул. Хозяин его уже оседал на пол.

Эхом на этот выстрел откликнулся еще один стрелок. Андрею некогда было разбираться, кто, куда, зачем палит. Он ринулся к двери (слава Богу, не споткнулся, не потерял темп), возник сбоку от сторожившего выход бандита, сшиб его и выскочил на узкую лесенку.

Если удача поворачивается спиной, то лица ее уже не разглядеть!

Около дюжины ступенек вели от чердачной двери вниз, на площадку. Узкая лесенка, зажатая между двумя стенами. А на площадке, начеку, расположился еще один бандит. И пистолет его смотрел прямо на Ласковина.

Дюжина ступенек. Проход в метр шириной. Не увернуться, не отступить.

Закладка:

Дюжина ступенек. Проход в метр шириной. Не увернуться, не отступить.

Все, что мог сделать Андрей, — прыгнуть сверху на «тобольца». Что он и сделал.

Все, что нужно было сделать «тобольцу», — это попасть с нескольких метров в фактически неподвижную цель. Промахнуться практически невозможно.

Ласковин прыгнул — бандит выстрелил. Дважды. И не промахнулся, разумеется.

Летящее тело по инерции обрушилось на бандита, сшибло с ног, локтем — о щербатый пол — очень больно! — но зато! Наконец! Все!

Две пули калибра 7,62 мм, выпущенные с расстояния нескольких метров, — это все! Две пули из пистолета ТТ образца 1951 года практически в упор — это без вопросов!

«Тоболец» зашипел — у, бля, локоть, больно! — и левой рукой спихнул с себя. Прыгун, бля! Спортсмен, бля!

— Братва! — гаркнул наверх, в раззявленную чердачную дверь, прушник убийца. — Киздец, братва! Я его достал!

Пистолет ТТ отличается простотой, прочностью и надежностью устройства. Незначительно модифицирован в 1933 и 1951 годах. Патрон очень мощный, бутылочной формы, такой же, как к пистолету Маузера 1896 года. Останавливающее действие пули сравнительно невелико, но в годы Великой Отечественной войны ТТ зарекомендовал себя как мощное и надежное личное оружие…

Прежде чем поднять выпавший пистолет, «тоболец» еще раз, мельком, глянул на подстреленного. По белой шерсти свитера, сбоку, у лежащего расползалось кровавое пятно. Готов! Бандит взялся за удобную рифленую, со звездочкой и буквами «СССР» (осколок империи) рукоять: надежная вещь, ничего не скажешь, не зря ее знатоки нахваливают!

— Братва! — закричал он снова, распрямляясь. — Давай вниз, я его…

Что-то твердое ударило «тобольца» под зад, в аккурат по копчику. Исписанная паскудными словами, многослойно обоссанная стена мотнулась навстречу, и с сухим треском бильярдного кия, ударяющегося по шару, бандит впилился лбом в намалеванный внуком победителя символ Третьего рейха. Только четверть часа спустя «тоболец» узнал, что поторопился с победной реляцией.

Глава девятая

Первая пуля прошла вскользь, чиркнув по ребрам, как раз по тому месту, куда пришелся десантный башмак рыжего. Второй пуле предназначалось, пробив брюшную стенку, поразить печень, пронзить снизу вверх диафрагму и через правое легкое, раздробив ключицу, выйти около шеи.

Такое ранение не всегда бывает смертельным. Если раненый получает медицинскую помощь в течение нескольких минут, его еще можно спасти. Если же этого не происходит, примерно через двадцать минут человек умирает от внутреннего кровотечения. Но это может случиться и через пять минут.

Такая смерть была уготована Ласковину Андрею Александровичу на двадцать девятом году жизни на последнем этаже дома дореволюционной постройки на Петроградской. Если бы не…

Если бы не заслуженный, застойных времен самодельный спальный мешок, набитый ворованным с военного завода теплоизолирующим волокном. Спальник, в который были завернуты штаны и куртка Ласковина и который он выставил вперед, разворачиваясь в воздухе боком, чтобы представлять, как учили классики, меньшую мишень. В общем, там, наверху, Парки решили завязать еще один узелок на нити его беспокойной жизни.

Рухнув на «тобольца», Ласковин на некоторое время отключился. И пришел в себя, когда бандит вторично возвестил о своей победе. Дальше — на автомате.

Удар ногой из лежачего положения, перекат в стойку, взгляд на чердачную дверь — пусто! — и стремительный бросок вниз по темной лестнице. Все это заняло, может быть, чуть меньше минуты. Дверь подъезда — пауза — ждут? Нет, тихо. Наружу. Темно, но далеко не так темно, как на чердаке. У подъезда — никого. Во дворе — три машины. Одна — его собственная, две другие уже были здесь вечером. Может быть, одна из них бандитская?

Проглянула луна. Надо же, словно специально ждала, пока он спустится. Есть ли засада во дворе? Или кто-то уже целится из окна наверху, ждет, пока Ласковин покажется?

Андрей развернул спальник, разулся, натянул штаны. Время есть, если сверху начнут спускаться, он услышит. Может, луна спрячется? В любом случае сверкать голыми ногами в лунном свете — смешно. Да и мороз градусов десять, не меньше.

Ласковин надел куртку (предназначавшаяся ему пулька звякнула о цементный пол), положил спальник на батарею — может, достанется хорошему человеку? — и прикинул, сколько до «жигуленки». Далеко, ох далеко.

Браток по кличке Макар открыл квадратное окошко между третьим и четвертым этажом, устроился поудобней, установил как надо прицельную планку АКС-74, привезенного из Ставрополя. Белый от снега двор как на ладони. Виден даже край карниза над подъездом. Макар холодно улыбнулся. Плечо, в которое пришелся удар, ныло, но это не помешает Макару срезать Спортсмена, когда тот сунется наружу. Что-что, а стрелять из АК по движущейся цели Макар за три года научился отменно.

Рядом остановился Клуша, начальник хренов, задышал сипло.

— Ты что делать собрался?

— Шлепну его, — не отрывая глаз от прицела, сказал Макар. — Не робей, Клуша!

— Спугнешь! — прохрипел «хренов начальник».

— Я? — Макар негромко засмеялся. — Я его одним выстрелом положу. Забьемся, Клуша? На сотню баксов?

— Ты его спугнешь, мудак! — рявкнул Клуша в ухо бывшему десантнику.

Макар промолчал. Внизу белел снег, и маскхалата на Спортсмене не было, это точно.

«Ну, — сказал сам себе Ласковин, — давай, парень!» Адреналин бурлил у него в крови.

Пригибаясь, на всякий случай зигзагами, Ласковин устремился к цели… и через несколько секунд упал на снег рядом с машиной. Никто по нему не стрелял.

Твердый, воняющим порохом ствол пистолета уперся в щеку Макара.

— Стрельнешь, башку разнесу, понял? — прохрипел Клуша.

Макар с ненавистью глядел, как двигается внизу темное пятно цели. Одна короткая очередь — и Спортсмен плюхнется в снег: отбегался, парень!.. И этот говнюк пристрелит его без всяких колебаний! И никто не вякнет: любимчик Крепленого!

«Мишень» добежала до автомобиля, обогнула и залегла с другой стороны. Макар поднял ствол автомата, но Клуша пистолет не убрал. На всякий случай. Оба напряженно смотрели на присыпанную снегом крышу «шестерки».

«Тихо, — подумал Ласковин. — Подозрительно тихо!» Никто не стреляет, никто не выбегает из подъезда или из подворотни, будто никому больше не нужен Андрей Ласковин.

Он отключил сигнализацию и сел в машину, оставив дверцу открытой. Выждал. Странное было у Андрея ощущение: будто за ним следит злой немигающий глаз. Чужой. Ждущий. Чего только?

Закладка:

Он отключил сигнализацию и сел в машину, оставив дверцу открытой. Выждал. Странное было у Андрея ощущение: будто за ним следит злой немигающий глаз. Чужой. Ждущий. Чего только?

— Ладно, — сказал вслух Андрей. — Разберемся!

И повернул ключ.

Стартер молчал.

Не зря Зимородинский говорил Андрею, что тело у него быстрей, чем мозги. Голова еще соображала, что это стряслось с так хорошо отлаженной машиной, а тело уже вывалилось из салона и с низкого старта, по-спринтерски — прочь. А в следующую секунду тугая волна ударила в спину, сбила с ног, швырнула вперед, полуоглушенного, на выставленные руки, а через секунду Ласковин уже был на ногах и мчался по темным дворам, петляя (хотя никто в него не стрелял), не разбирая дороги, — прочь, прочь, пока не увидел впереди, под аркой, освещенный фонарями Каменноостровский проспект. Тут силы покинули Андрея, он, буквально упав на ствол старого тополя, прижался лбом к заледенелым трещинам коры и обмяк, глотая ледяной воздух и слушая бешеный бой сердца.

— Ну, вы ответите, вы мне ответите, ответите… — бормотал он, со всхлипом втягивая режущий горло воздух. — Ответите…

Окончательно Андрей пришел в себя, ощутив, как что-то теплое стекает по животу. Ощутил и сразу вспомнил короткую вспышку огня, полоснувшего по ребрам. Теперь этот огонь пылал у него в левом боку, и Андрей понял, что стоит на морозе уже довольно долго, что ранен и запросто может потерять сознание (от физической перегрузки, от потери крови), свалиться в колючий снег… и тогда точно — все!

«Пластырь, — подумал Ласковин. — Аптечка. Пластырь в кармане!»

Да, он был там, большущий квадрат телесного цвета с предохранительной сеточкой, чтобы бактерицидная ткань не прилипала к ране.

Задрав свитер и рубашку, Ласковин, кривясь от боли, нащупал оставленную пулей борозду, налепил пластырь и плотно прижал края. Пластырь тут же набух кровью, но это уже не страшно. Несколько минут — и кровотечение прекратится.

Ласковин застегнул куртку и вышел на проспект. На часах 5.45. Метро уже открыто. Но метро сейчас — перебор. Андрей вынул из бумажника банкноту в десять баксов и поднял ее в традиционном жесте.

Первая же машина остановилась.

— Вторая Советская, — сказал Андрей, с наслаждением падая на заднее сиденье, в теплые недра салона.

— Там у меня сумка с книгами, не помешает? — заботливо спросил шофер.

— Нет. Я подремлю, разбудишь, когда приедем, ладно?

— Не беспокойся, — пообещал водитель, и машина мягко взяла с места.

На сей раз снилось Андрею утро. Теплый ветер овевал лицо, неся запах искрящихся росой трав. Но сами травы были где-то внизу. Колени Андрея сжимали теплые бока коня, приплясывающего, встряхивающего желтой гривой, косящего на всадника выпуклым глазом.

Андрей никогда не сидел в седле, но сейчас чувствовал себя легко и удобно. В левой ладони лежала плетеная кожаная уздечка, но она была лишней. Довольно и колен, чтобы править великолепным скакуном.

В правой руке Андрея было копье. Намного короче, чем у средневековых рыцарей, но тяжеленькое. Еще на Андрее была кольчуга, однако ее тяжесть, равно как и тяжесть шлема, телу были привычны.

Стояло чудесное солнечное утро, но сердце Андрея не радовалось ему. Впереди, примерно в полукилометре от него, вытянулись казавшиеся бесконечными ряды воинов. Враги. За спиной Андрея тоже стояли воины. Но их было меньше, намного меньше.

Андрей обмотал узду вокруг луки седла, отцепил щит, круглый, с медной шишкой посередине, и слегка ударил каблуками в гладкие бока коня. Тот фыркнул и с места взял крупной рысью, играючи, показывая силу.

Теперь Андрей видел, куда направляется. Вернее, к кому. От вражьих шеренг отделился всадник, поскакал навстречу. Крохотная фигурка, сверкающая в лучах солнца, черная грива коня, летящая по ветру.

Белый, в яблоках, Андреев жеребец заржал и сам, без понукания, пошел галопом, мерно встряхивая всадника, выбивая копытами тяжелый ритм. Ножны длинного меча хлопали Андрея по бедру. Он приподнял копье, прикидывая по руке. Противник тоже прибавил. Приближаясь, он увеличивался, словно вырастал из земли.

Перо Андреева копья стало клониться вниз, и одновременно начал опускать копье и его противник. Он сам, точно так же, как Андрей, припал к холке коня, чтоб тому легче было набрать бег. Быстрей, быстрей! Конский дух бил в ноздри Андрея. Буханье копыт все учащалось. И рос враг-всадник, несущийся навстречу. Теперь уже топот и его скакуна слышал Андрей. Он прижал ратовище копья, изготовил щит…

Последний короткий миг смертельного бега был как блеск молнии. Как блеск солнца на стальном наконечнике копья, устремленном Андрею в глаза. Он сжался, напрягся, готовясь к чудовищному удару… и в последний момент бросил вверх щит, отбивая летящую в лицо смерть и одновременно наклоняя на малую долю дуги собственное копье.

Сшиблись! Копье врага ударило в бок (обманул-таки!), разорвало кольчугу, вошло между ребрами в тело и вышло из спины, натянув мелкие кольца панциря.

Железко копья Андрея, раздробив край вражеского щита, ударило прямо в грудь, пробило кольчугу, грудную клетку и переломилось. Когда огромное тело врага вылетело из седла, вороной конь заржал, поскакал боком прочь, но сейчас же вернулся, толкнул мордой распластавшегося на мокрой траве хозяина-друга.

Воткнувшееся в бок копье тянуло Андрея вниз, но он удержался, обхватил шею коня. Умный зверь, не дожидаясь знака всадника, повернул и рысцой потрусил к своим. Круглый щит Андрея остался на месте поединка. Рядом с обломком его копья.

Больно не было. Но Андрей знал, что умирает. И умрет раньше, чем руки соратников вынут его из седла. Последней мыслью было: не упасть! Обвив руками конскую горячую шею, победитель прижался к жесткой гриве… отошел.

— Приехали, друг! — Водитель тронул Ласковина за плечо.

Андрей открыл глаза. Он чувствовал себя немного лучше, чем полчаса назад. И сон… этот сон был лучше, чем прежние. Но спроси его, почему лучше, Андрей, вероятно, не смог бы ответить.

Глава десятая

Чердак на Советской был раз в пять меньше и намного теплей. Он вплотную примыкал к жилой мансарде, имел небольшое окошко и выглядел почище. На двери его висел замок. Не из тех, что открываются гвоздем. Но замок не соответствовал двери. Три дня назад Андрей вырвал скобу из гнилой доски, потом пристроил обратно. Так, чтобы снаружи дверь выглядела запертой, даже когда он внутри.

Ласковин проспал до девяти и проснулся совершенно разбитым. В таком состоянии впору брать больничный, а не сражаться с мафией. Подкрепив собственную волю несколькими глотками коньяка, отчасти унявшими хотя бы головную боль, Ласковин спустился вниз и вышел на Суворовский. Мысль о завтраке вызывала тошноту. Хотелось лечь в теплую ванну и не вставать. Никогда.

Закладка:

Но ванны не было. Максимум — умывальник на Московском вокзале. Хотя… Андрей посмотрел на часы. 9.22. Через тридцать восемь минут — первый сеанс в люксе. Почему бы и нет? И рану надо обработать как следует: налепленный наспех бактерицидный кровоостанавливающий пластырь стал жестким, как кусок жести.

Андрей нашел открытый галантерейно-парфюмерный магазин, купил мыло, мочалку, разовый пакетик шампуня. Здесь же он приобрел черный свитер, рубашку и нижнее белье. Черный цвет был выбран не в знак траура по погибшей «жигуленке», вернее, не только поэтому, но еще и потому, что пулька «тэтэшки» продырявила в двух местах его кожан. На черном же фоне дырки не так заметны.

Ровно в десять часов Ласковин уже заворачивался в простыню. В сауне было пусто. Два мужика, изгоняющие похмельный синдром, света белого не видели, не то что соседа.

Погревшись минуток двадцать, Ласковин выкупался в холодном бассейне, потом всласть наплавался в теплом, подобрал старый веник, похлестался в парной (очень неплохо для исцеления ушибов и кровоподтеков, которых у Ласковина было на троих), вымылся и, оторвав пластырь, промыл рану. Выглядела она скверно, но была поверхностной. Несколько дней — и затянется. Шрам, правда, будет в три пальца, ну и хрен с ним. Ласковин наложил повязку с английской быстрозаживляющей мазью, забинтовал туго и, завернувшись в простыню, отправился в кафе. Позавтракав сосисками с зеленым горошком, высушил волосы, оделся и покинул сауну уже человеком, а не перележавшим в земле зомби.

Ровно в двенадцать он был у Львиного мостика, где его с нетерпением дожидались «разведчики».

Расположившись на скамейке у горки-мамонтенка, Ласковин выслушал «истории бандитского двора».

Сначала приехали пожарные. И сразу взялись ломать ворота. Из ворот вывалили бандиты, и едва не началась драка. Но не началась. Пожарные уехали. Тут появилась милиция. Эти пробыли почти полчаса, топтались по двору, беседовали, затем вошли внутрь и вышли уже с большой картонной коробкой. Тяжелой, поскольку тащили вдвоем. Затем приехала грузовая с платформой и краном. Погрузили сожженные машины («Бедная моя малышка!» — вспомнил Ласковин) и увезли. Затем прикатили новые тачки. Шесть штук, все крутые, и привезли целую кодлу вооруженных до зубов бандитов. Потом прибыла «техпомощь» и наварила по железному листу сверху на каждую створку ворот. (Разумная мера: сегодня — бензин, завтра, глядишь, связку гранат бросят.) Потом привезли какие-то ящики. Потом стемнело, и наблюдатели ушли домой.

Оба парня были страшно довольны и глядели на Андрея, ожидая похвалы (и получили ее) и продолжения военных действий. Дождались.

— Салабоны, есть закурить? — раздалось сзади.

Ласковин напрягся было, но сразу понял: обычное мелкое хулиганье. Один надвинулся слева, другой — справа. Третий навис сзади. Крутые, как спинка морской свинки. Уселись, притиснули Федю и Юру с двух сторон к Ласковину. Шелупонь. На пацанву наехать, старушку в темном подъезде облегчить. Ласковина не заметили — со спины подошли. А со спины он почти как Федя. Ну, помускулистей чуть.

— Нет у нас! — Это Федя. Правильно. Он и поздоровее. У Юры, впрочем, язык лучше подвешен. — Нету! — Однако мандражирует. На Андрея не очень-то рассчитывает. Бандиты бандитами, а эти тоже будь здоров. За метр восемьдесят каждый, наглые, приблатненные… Дешевка! Ласковину и глаз поднимать не надо. И слушать не надо, как базар ведут. Только на сапоги стоптанные, замызганные, глянуть — и вопрос ясен.

— А бабки есть? Ну ты, белобрысый, бабки у тебя есть?

— Нету! — угрюмо пробормотал Федя. Уже готов, что бить будут. Готов и принял. Как судьбу.

— А поискать? — Лапа в чужой карман. Федя лапу придержал. Насколько мог.

— Нету, говорю.

— Ну ты че, крутой? Да, крутой? Козел ты! Понял!

Юра с другой стороны дернулся, но сосед придавил:

— Сидеть, салабон!

«Времена, — подумал Ласковин. — Лет десять назад хотя бы в подворотню увели, с посторонних глаз».

Он распрямил спину, повернулся к первому засранцу. Вот уж точно — засранец. Морда прыщавая, кислая, умывался, должно быть, летом последний раз.

— Испарись!

Одно слово. И взгляд тоже один.

Хватило бы: взгляд у Андрея весомый. На настоящих бойцов действует, не то что на оборзевшую шелупонь.

Но вмешался третий. Тот, что сзади, за скамейкой. Активно вмешался. Захватом за горло, локоть — под подбородок… в общем, правильный захват. И здоровья хватает, а уж положение — лучше не придумаешь: ногой не достать, опоры никакой… Лицо Ласковина вмиг отяжелело от прилившей крови. Что делает человек, когда его душат? По яйцам бьет. Или пальцами в глаза. А если иначе? За руки хватает. Верно, если иначе — никак, нужно — за руки. Нажатие на точки, например… Но куртка у ублюдка толстая, руки накачанные… Впрочем, можно и покрасивей сделать, если ты не старушка в лифте, а действующий коричневый пояс.

Андрей взялся за удушающую руку, слегка подсел — ноги под скамейку, зацеп снизу — резко толкнулся вперед, прижав руку душителя подбородком к груди. Ха!

Выглядело очень красиво: шелупонь-качок перелетел через Ласковина, дрыгнув ножками в воздухе (горло отпустил — какое там горло!), и смачно приложился спиной по краю песочницы. Хорошо, зима, песок подмерз — а то сломал бы детское развлечение. Хорошо и то, что в куртке, а то бы спину сломал.

— Испарись, я сказал! — Андрей вернул взгляд на прыщавого.

Тот, что с другой стороны, рыпнулся было, но Ласковин, не глядя, выхлестнул кулак, и второй герой уткнул ряшку в шаловливые ручонки. Ха-ар-роший фингал будет!

— Я — все. Я уже! — Третий привстал, курточку Федину рефлекторно поправил-пригладил. — Уже уходим, шеф! Уже…

— У, бля, козел, бля, еш твою… — выл справа подшибленный.

— Это он кому? — осведомился Ласковин.

— Не надо, шеф, не надо! Я… мы… он все понял, шеф. Уже уходим, уже ушли, шеф…

— Срань тоже прибери. — Андрей пнул ногой шапку «душителя». Сам «душитель» уже подавал слабые признаки жизни.

— Убивец! Убивец!

Откуда-то возникла бабка с палочкой, заплясала около скамейки.

— Убивец! Убивец! — Отважно тыча палочкой Ласковину в ногу. — Не трожь его, не трожь!

Прыщавый, не пострадавший, глянул на бабку дико, затем толкнул подшибленного, вместе подхватили приятеля под руки, подняли, шапочку тоже прихватили и уплелись раны зализывать. Бабка же продолжала вопить и приплясывать. Именно такая бабка, каких эта самая шелупонь за червонец по башке лупит. Самый живучий вид хомо сапиенс. Пива в ларьке купить нельзя, чтоб рядом не возникла этакая старушонка с протянутой лапкой.

Закладка:

А время шло. Перед этим Ласковин потерял полчаса, впустую съездив на Московский вокзал: хотел оставить в камере хранения часть денег и документы, кроме паспорта (права, лицензию и прочее). Но на Московском свободных ячеек не оказалось, и пришлось ехать на Варшавский, где народу поменьше. На Обводном Ласковин поймал «мотор», доехал до Троицкого, а там водила, пожилой дядька, вдруг вспомнил, что забыл заправиться, и предложил сделать небольшой крючок. «Минут на пятнадцать, ну не больше!» А лампочка у самого только-только замигала.

Ласковин вспылил, вылез из машины, не заплатив и не слушая дядькиных: «Ну чего ты, ну спросил, ну садись, довезу!»

Холод слегка остудил нервы. Но пока он шел к Московскому проспекту, понял, что не расположен к пешеходным прогулкам: озирался на каждую проезжающую машину, вздрагивал, если какая-нибудь из них вдруг подавала к тротуару. Зрелище тормозящего автомобиля, опускающегося стекла и автоматной очереди, выпущенной в лицо, буквально стояло у Ласковина перед глазами. Пройдя метров четыреста, до остановки, Андрей решил сесть в троллейбус. И вот «восьмерка», на которой он ехал, мало того что почти десять минут ползла до Витебского, так и вовсе застряла. Без надежды на будущее.

Ласковин взглянул на запруженную народом трамвайную остановку и решил пойти пешком. Он двинулся наискосок, мимо ТЮЗа, через парк, к улице Марата. За это время его дважды облаяли собаки и один раз попытался остановить какой-то хмырь: «Земляк, слышь, выручи…» Ласковин оттолкнул его так, что хмырь едва не рухнул в обосранный шавками сугроб.

— Ну ты чё, земляк, ты чё такой злой? — обиженно закричал он вслед Ласковину.

На углу Марата и Социалистической, где смешивались «ароматы» «Северного сияния» и конфетной фабрики, Андрея догнал тридцать четвертый трамвай. Ласковин сел в него и, не проехав и остановки, ухитрился напороться на контролеров, только тут вспомнив, что за проезд полагается платить. Совсем, блин, отвык от общественного транспорта.

— Да он только вошел! — вступилась какая-то женщина.

— Надо оплачивать! — радостно заявил один из контролеров. — Ага! На выход!

— На выход, на выход! — поддержал второй, размахивая жетоном, как ордером на арест. — Халявы не будет.

Андрей, решив быть сдержанным, молча вышел из вагона и двинулся через дорогу. К его удивлению, оба контролера не отстали, а топали по бокам, а когда он снова оказался на тротуаре, вцепились в рукава его куртки, как репьи в собачью шерсть.

— Ну что еще? — вздохнул Ласковин.

— Как что? Штраф!

— Я же вышел! — удивился Андрей и сделал попытку освободиться.

— Не хотите платить — тогда в отделение! — важно провозгласил первый. — Вы оказываете сопротивление работникам мэрии Санкт-Петербурга!

— Кому? — изумился Ласковин.

— А ну стоять, пока ноги не перешиб, — злым шепотом процедил второй.

Знакомая интонация мигом лишила Ласковина с трудом сохраняемого равновесия.

Сбросив с локтя руку шептуна, он схватил его за галстук (надо же, контролер нынче пошел, скоро смокинги на выколоченные деньги покупать будут!) и встряхнул.

— Отвали, — сказал он севшим от ярости голосом. Шептун придушенно пискнул. Андрей оттолкнул его к стене, резко обернулся ко второму.

— Ну ладно, ладно, — забормотал тот, пятясь от бешеного ласковинского взгляда. — Ну все, ну работа у нас такая…

— На хрен такую работу! — бросил Ласковин и пошел в сторону Загородного.

— Слышь, Михалыч, это ж тот самый, бля буду! — сказал сидящий в машине милицейский сержант своему напарнику.

— Где? Который? — Напарник, лет на двадцать постарше первого, погасил папиросу и глянул в окошко.

— Вот, гляди! — Молодой сунул старшему фото. — Тот самый, за которого Крепленый стошку сверху обещал! Возьмем?

Старший посмотрел на фото, потом — на быстро идущего — руки в карманах — парня, невысокого блондина с усталым лицом.

— Да, — сказал. — Это он, Ласковин.

— Берем! — нетерпеливо проговорил младший. — Я счас выскочу, как он мимо пройдет, а ты…

— Придержи коней, — буркнул старший, разглядывая «того самого».

— Ну как же, Михалыч? Это же он, точно он, Михалыч! Брать надо!

И дернулся наружу.

— Сиди, я сказал! — рявкнул старший. — Куда полез? — И спокойнее: — Идет себе человек — и пусть идет. Нормальный человек, русский, не чучмек какой-нибудь. Пусть идет своей дорогой!

— Михалыч! — ахнул сержант. — Да ты что? Ты ж Крепленому обещал!

— А пошел он в жопу, Крепленый! — зло сказал старший. — Чтобы я в сорок четыре года для сраного зэка честных людей ловил? Пошел он в жопу!

— Но деньги, — пробормотал младший. — Да и Крепленый же сказал: он им там пожар устроил, ты говоришь — честный… Ну давай, Михалыч, уйдет ведь!

— А я говорю — честный! — рявкнул Михалыч. — Мало их жгут, говнюков! А деньги брал и брать буду! Вон, вишь, «каблук» поехал с ящиками. В ящиках знаешь что? Знаешь? И я знаю. И не трогаем! А почему не трогаем? Указание есть потому что. А деньги брал и брать буду! Пусть лучше детям моим достанутся, чем эти на блядей стратят! Сиди, я сказал, пусть идет!

Тот же, о ком шла речь, уже миновал стражей порядка и спустя несколько минут растворился в бледном полусвете улицы.

— Поехали, — сказал Михалыч.

— Куда? — удивился молодой. — Нам же еще почти час.

— Куда-нибудь! Поехали, блин!

И младший, послушавшись, тронул машину, свернул направо на Достоевского и подумал: стар Михалыч, тяжело с ним, не понимает духа времени.

Михалыч же и впрямь был немолод, но «дух времени» понимал получше младшего коллеги, не настолько же он глуп, чтобы подставлять себя под пулю ради сраного зэка. А парень, так запросто вздрючивший целую команду, так же запросто грохнул бы и его, и этого сопляка «берем-берем». Уж что-что, а «ствол» в кармане старый мент распознать умел.

Вход в подвальчик на Разъезжей был открыт всякому. В первой комнате, где под низким потолком переплетались удавами выкрашенные в зеленый цвет водопроводные трубы, размещался оптовый магазин. Штабеля продуктов и спиртного: коробки искусственного маргарина, жестянки с синтетическим фаршем, пивом, джином и прочим. Ярко раскрашенные картонные коробки. Соки, сигареты, кукурузное масло, шоколад. На стене висели ценники на мелкооптовые партии. Цифры на них многократно исправлялись и замарывались так, что не всегда можно было определить, где «два», а где «восемь». Водки, что характерно, в этих списках не было.

Молодой парень, смотревший футбол по переносному телику, по каким-то особым приметам сразу определив в Ласковине не покупателя, а «бойца», махнул рукой за штабеля ящиков — под потолок — у задней стены: вам туда!

Закладка:

Девушка улыбнулась, прицокнула каблучками. И не уходила. Ждала чего-то. Ласковин пожалел, что откинул капюшон.

«Иди, милая, — мысленно попросил он. — Иди отсюда!»

Худенькая блондиночка, глазки большие, подкрашенные. Губки — тоже. Молоденькая совсем, лет девятнадцать.

«Нет, девочка. Нынче со мной дружить — беспокойное занятие».

— Не курю, — сухо повторил Ласковин.

— А-а-а…

Стоит, смотрит, улыбается уголочком накрашенного рта. Эдак «беспомощно»…

Андрею вдруг показалось, что перед ним призрак. Призрак прошлого…

«Мужчина, у меня подъезд такой те-емный! Вы не проводите меня, мужчина, а то мне стра-ашно! Марина меня зовут!»

Славная, наверно, девушка. И впрямь чем-то на бывшую жену похожа. Как черно-белая фотография — на цветную.

«А куда ты идешь, Андрюша? Так поздно?» На блядки иду, куда же еще? Сама ведь трубку снимала, слышала: Конь звонил.

«Ты возвращайся, Андрю-уша, пораньше! А то мне спать одной ску-учно!» Возвращусь. Непременно. Если башку не проломят!

Стоит, блондиночка крашеная, ножками перебирает, «цок-цок». Головка — набок. Кошечка. Смотрит. Шрамом на носу заинтересовалась. Хороший шрам.

— Это, — грубо сказал Ласковин, коснувшись носа, — от сифилиса, поняла?

Фыркнула. Повернулась на каблучках, зацокала прочь.

Зря, конечно, обидел. Это потому, что издерган, потому что Маринку не к месту вспомнил. Дура баба. Родила бы — жила как положено. Так нет, за фигурку свою боялась. Боялась, бросит ее Ласковин, если красоту растеряет. За работу свою боялась ар-ти-сти-ческую. (Педиков этих, кутюрье а-ля рюсс, передавил бы. Костюмчики — зараз не проблеваться. Месть «голубой» братии нимфоманкам.) Бабы, они умные-умные, а в каждой внутри — дурь какая-нибудь. А может, зря девушку спугнул? Переночевал бы в уютном гнездышке. В ласке и заботе. Да стоит ему рубашку снять — любая женщина растает. И не потому, что сложен как надо, а потому, что ранен! А русской женщине заботу проявить — куда там постельные развлечения! И это правильно. Забота — правильно, и то, что девочку отшил, — правильно. Кто поручится, что не пасут его? Что не вытащит девочку из постельки ублюдок Крепленый со товарищи?

Тут Ласковин сообразил, что уже минут десять топчется на своем месте. Тормоз ты, гражданин Ласковин. Как начинающий боец, которому Абрек дня четыре назад объяснял-объяснял порядок сопровождения груза, а потом плюнул и спросил: «У тебя машина есть?» «Есть!» — гордо ответил боец. «Там у нее между сиденьями палка такая торчит, ручной тормоз, знаешь?» «Ясное дело, знаю», — удивился боец. «Так пойди его поцелуй! — бешено зарычал Абрек. — Это твой папа!»

Черт, как давно это было.

Андрей покинул арку, остановился у черной зеркальной витрины, постоял чуток… Вроде приметных рож не наблюдается. Правда, видимость, мягко говоря, ограниченная.

«Да что я дурью маюсь! — сказал он сам себе. — Будут „тобольцы“ слякоть месить, как же!»

Подъехать на тачке, выскочить, пшикнуть в нос си-эской, под ручки — и поехали. Или еще проще: окошечко приспустить, пистолет с глушителем, бац — не громче, чем ботинком в лужу. «Упал тут один алкаш… Где?.. Да вон лежит. А, ну пусть лежит, раз упал».

Стеклышко поднять — и дальше поехали… «Хоп-хрен вам, мудилы!» — подумал Ласковин, испытывая очередной слабый всплеск ярости.

И побрел дальше, медленно, сутулясь, ногами шаркая… Ага, вот и Суворовский!

Андрей остановился у перехода, когда красный уже замигал. Народ прихлынул, подталкивая Ласковина к краю тротуара…

И тут, свернув влево, прямо под него выкатилась черная «Волга». Выкатилась и остановилась у самого перехода: окна в полуметре от Андрея. И стекло против заднего сиденья уже опущенное…

Ласковин застыл. Ступор. Ни отпрыгнуть, ни наклониться. А вокруг — народ. И рука, сжимавшая в кармане рукоять «вальтера», онемела.

«Вот, значит, как, — отрешенно подумал Андрей, глядя в темное нутро машины. — Вот, значит…»

Из окошка высунулась рука… Пустая. Перевернулась ладонью вверх, сжалась в кулак и втянулась обратно.

«Волга» мощно рыкнула мотором, тронулась и укатила в сторону Лавры. А Андрей остался стоять, с пустотой внутри и ослабевшими коленями.

Зажегся зеленый, кто-то грубо толкнул в спину:

— Заснул, мужик?

Толпа повалила через проспект. Ласковин тоже бездумно перешел через улицу и в каком-то отупении побрел не по Суворовскому, к Советской, в свою схоронку, а дальше по Староневскому… и как сквозь сон услышал впереди слабый перебор колоколов. Он мог бы свернуть и дальше, на Дегтярной, но не свернул, серая тень среди сотен других, продолжал брести по проспекту, пока не увидел, как шагах в двадцати впереди остановилась та самая черная «Волга». Дверца ее распахнулась, и наружу выбрался мужчина. Один, но огромный, в черном, длинном, ниже колен, пальто.

Шестым чувством Ласковин понял: к нему.

Андрей остановился, позволил толпе течь мимо него, сбросил с головы опротивевший капюшон (прятаться больше незачем) и, сжав покрепче пистолет, пальцем сдвинул предохранитель. У него оставалось два выстрела… и он сам. Расставив пошире ноги, Ласковин смотрел, как мужчина в черном движется к нему, не обращая внимания на прохожих, а те расступаются перед ним, как вода перед плывущим судном. Несколько секунд — и между Андреем и человеком в пальто не осталось никого. Руки мужчина держал в карманах.

«Как в вестерне, — подумал Ласковин. — Кто быстрей!»

У человека в черном было крупное лицо с прямым носом и черной густой неестественно длинной бородой.

Между ними оставалось шагов семь. Мужчина одновременно потянул обе руки из карманов…

Ласковин рванул из куртки руку с пистолетом… и пистолет застрял, зацепившись выступом рукояти за подкладку!

Андрей дернул еще раз, услышал треск ткани… и увидел, что в руках у человека в черном ничего нет. А мигом позже, когда огромный мужчина уже был совсем рядом, Ласковин углядел у него на груди, в распахе пальто, большой, отливающий серебром крест.

Часть вторая Я — Инквизитор

Выведи меня из сети, которую тайно поставили мне, ибо Ты крепость моя. В Твою руку предаю дух мой: Ты избавлял меня, Господи, Боже истины…

Глава первая

Двое мужчин остановились у забора из ржавой металлической сетки.

— Хорош домик! — прогудел один, высокий, широкий в плечах, чернобородый, в круглой каракулевой шапке. И, хрупая сапожищами по свежему снегу, пошел к калитке.

Второй, пониже ростом, потолще, в полушубке белом, в барсучьей с хвостом шапке, обогнал первого, распахнул железную дверь с провисшей ниткой колючей проволоки поверху.

Закладка:

— Все, все, — засуетился первый. — Любезность, значит, за любезность…

— Не дам!

— Жря! — сказал морщинистый. — Дом твой деревянный. Не ровен чаш — шгорит!

Отец Егорий с четверть минуты глядел вниз, потом неторопливо поднялся.

Ближний «гость» тут же вскочил на ноги, но шепелявый остался сидеть.

Игорь Саввич подошел к нему вплотную.

— Напугал, — произнес он негромко. — Пошел вон.

— Я пошижу, — пробормотал шепелявый, не поднимая головы. — Мне ждеш тепло.

Игорь Саввич крепко взял его за ворот куртки и поднял, как котенка. Шепелявый задергался, уронил кроличью шапку на пол, попытался достать отца Егория острым кулачком… И тем не менее был вынесен в сени и оттуда выкинут, минуя крыльцо, в сугроб.

Приятель его, часто-часто кивая отцу Егорию, выскочил сам, подхватил злобно матерящегося шепелявого и повлек со двора.

Игорь Саввич вернулся на кухню. Заметив упавшую шапку, грязным черным зверьком притаившуюся под столом, схватил и, вновь выйдя на крыльцо, швырнул вслед незваным гостям.

— Калитку запри! — рявкнул он басом и, выплеснув этим выкриком остатки гнева, успокоенный, воротился на кухню и уселся на прежнее место.

Глава вторая

«Хочу также, чтобы вы знали, что всякому мужу глава — Христос, жене глава — муж, а Христу глава — Бог…»

Где-то на пустыре завыла собака. Звук был слабый, приглушенный запертым окном. Ей ответила вторая, третья. Потом вой стих.

Игорь Саввич отстранился от Книги, бросил в кружку щепоть чаю, залил кипятком и неторопливо размешал, прислушиваясь к тихим голосам большого дома. В печи ворковал огонь. Ему откликались быстрые мышиные шорохи наверху, потрескивание, стук, «кап-кап» где-то из глубины комнат.

Показалось вдруг отцу Егорию, что не дом это, а ветхий громоздкий ковчег, выброшенный морем между обезжизненных гор. Обхватив кружку длинными волосатыми пальцами, Игорь Саввич погрел ладонь, затем с хлюпаньем втянул обжигающую жидкость…

И быстро отставил чашку.

Над головой, в коридорчике второго этажа, явственно раздавались шаги.

Игорь Саввич резво вскочил с табуретки.

Ну да, никаких сомнений! Некто, шлепая босыми ногами, спускался по лестнице со второго этажа.

Отец Егорий вслушивался, сведя мохнатые брови, приоткрыв от напряжения рот.

Заскрипела дверь угловой комнаты, звук шагов переместился в сопряженную с кухней гостиную.

Взявшись побелевшими от усилия пальцами за спинку стула, отец Егорий слушал, как, шурша, кружат за дверью по выметенному ковру босые ноги.

Высокий хрипловатый голос пропел неразборчиво. И оборвал песню, когда в топке громко щелкнуло горящее дерево. Звук оборвался, но Игорь Саввич знал: некто стоит прямо напротив неплотно прикрытой двери.

Отец Егорий шевельнулся, нечаянно коснулся ногой горячей печной кладки…

И тут дверь распахнулась.

Высоченная, в рост самого Игоря Саввича, девица, обернутая в серую пушистую шаль, возникла в проеме. Воздух на кухне шевельнулся, смешиваясь с холодным, из гостиной. Девица плавно и быстро вышла на середину кухни, под яркую лампочку с матовым абажуром-тарелкой. Длинная, черная, в крупных красных розах юбка полыхнула вокруг ног девицы шелковой волной и опала.

Отец Егорий уставился на маленькое, не по росту, бледноватое личико, а девица улыбнулась ему тонкогубым ртом и, поддернув юбку, присела на табурет, где пару минут назад сидел он сам. Кожа у нее была белая, нежная, угольной черноты волосы падали прямо, ниже широких худых плеч.

Обведя зелеными выпуклыми глазами кухню, девица плотней прихватила у горла шаль, блеснула зрачками.

— Добрый вечерок, батюшка! — проговорила она томно. — Ох и спала же я!

И зевнула, выпростав из-под шали голую длинную руку и прикрыв ею рот.

— Ты откуда взялась? — строго спросил отец Егорий, пытаясь припомнить, все ли было осмотрено ими наверху, потому что войти в дом, минуя его самого, было невозможно.

— Я? — Девица подняла на Игоря Саввича влажные ласковые глаза. — А почто спрашиваешь, батюшка?

— Отвечай, если спрашиваю! — решительно произнес отец Егорий, подступая к ней. Девица улыбнулась еще сахарней:

— Я-то тутошняя. Да ведь не пытаю тебя — откуда? А ты присядь. Охолонь маленько!

Девица тонкой рукой взяла отца Егория за предплечье и потянула вниз.

К несказанному своему удивлению, Игорь Саввич покорно опустился подле нее на пол.

— Ох, батюшка, — проворковала девица. — Всё те вопросы спрашивать! — Провела легонько по густым волосам отца Егория. — А красив ты, батюшка! Уж любили тебя, ась? — И закрыла ему рот узкой душистой ладошкой.

Что-что, а красивым себя отец Егорий не считал. И значения собственной внешности особого не придавал. Но похвала приятно задела, и большая его голова как бы сама собой пригнулась вниз, легла щекой на теплое бедро. Пальчики ласково прошлись по затылку, шее…

— Чую, тоскливо тебе, батюшка, — приговаривала девица. — Суровым-то завсегда тоскливо. Особенно как солнышко сядет. Ночи-то нынче — ох, дли-инные!

И, наклонясь, поцеловала отца Егория в висок, загородив от света упавшими волосами. Нежные пальчики гладили легонько его мускулистую шею, пробуждая забытые уже воспоминания.

— Ты ослабь себя, батюшка, распусти! — И, обдавая теплым дыханием: — Хошь, спою тебе?

Отцу Егорию казалось, что он спит. И не на твердом холодном полу, а в мягких глубоких перинах.

А девица уже завела у самого его уха хриплым обволакивающим контральто:

— Ой, гляжусь я в зеркало, не навижуся!Ой, на тело белое во шелку!Ой, зову я кречета, бела кречета«Пей ты, пей, мой кречете, боль-тоску!Полети, мой кречете, к морю синему,Понеси кручинушку ты мою.Донеси, мой кречете…

Как сквозь сон слышал отец Егорий жалостный голос. Иногда он засыпал, иногда просыпался, чтобы уловить еще несколько слов.

— На воду не опусти, наземь не срони,Донеси, мой кречете……ретивое,…чтоб не жить, не быть ему…

И как будто кто выплеснул на голову отцу Егорию шайку колодезной воды!

Враз подскочил он, стряхнул с себя клубящийся, дымный голос, как скверный сон.

Девица тоже содрогнулась, вскинула вверх бездонные очи — и оледенело сердце отца Егория.

Захолонуло сердце, а все ж протянул ручищу: схватить хрупкое плечико…

Однако ж не сумел. Девица поднялась, быстро и грациозно, одновременно уклоняясь от монаховых пальцев. Серая шаль летучей мышью сорвалась с плеч, мелькнула в воздухе и сама собой втянулась в приоткрытую печь.

Закладка:

Мария Глебовна удивленно посмотрела на гостя, но отец Серафим успокаивающе положил свою руку на ее, а Игорю Саввичу сказал:

— Ну и мы не молчим, тоже, знаешь, и по телевизору выступаем, и книжки печатаем!

— Слышал я, — буркнул отец Егорий, — слышал. Пускай, дескать, райские птицы сладко поют, а все равно русский человек к православию придет. А ты его сделал православным? — вдруг рассердившись, закричал Игорь Саввич. — Ты сделал так, чтобы он за мешок консервов веру свою не продавал?

Тут отец Егорий опомнился, сконфузился даже.

— Извини, брат, извини, матушка, — уже тихим голосом проговорил он. — Разгорячился, аки судия.

— Ничего, — улыбнулся отец Серафим, очень довольный. — Страсть твоя — от Бога. Не говори только, что не делаем ничего. Но сам посуди: тебя вот власти ваши поддерживают, а наши — нет. Сколько раз обращались: урезоньте, остановите — без толку. Конституция, говорят. Закон!.. Долларовыми бумажками выложенный! Только и можем, что книги разъяснительные писать: кто они есть да кому служат.

— Господи! — воскликнул, перебив, отец Егорий. — Что вы делаете? Книги ваши! Смешали все в кучу: протестантов, иудеев, тварь эту из Киева, тантристов, буддистов, ивановцев, иеговистов — да всех. В одну кучу и говном сверху помазали. Без ума, без понимания, вранье на вранье — стыдоба, да и только! Кого увещеваете? Православных, чтоб с дубьем поднялись? Души несчастные, заблудшие, с пути сбившиеся? Ведь не японцы с американцами, а? Хорош бы я был, кабы мулле в рожу плюнул. А он мне. То-то бы безбожники повеселились.

— Сам же сказал, — слегка опешив от этой ярости, попытался возразить отец Серафим. — Не место у нас буддистам всяким!

— Может, и не место, — согласился отец Егорий. — Да только зачем врать? Все-то у вас, выходит, кровь православную пьют! Не пьют! А которые пьют, те уже не Будде, а самому сатане поклоняются! Хочешь от ереси человека спасти? Так узнай сначала про ересь эту, а уж потом обличай. Да с умом. И католиков не хули. Господь Церковь единой создал, а что разделилась она — так наш грех! А кто лучше Господу служит: католик, православный или протестант, — так это Господу и решать! Сказано же: не ты сеял, не тебе полоть, особенно если сорняк от доброго колоса отличить не умеешь!

— Есть вещи повыше Писания, — осторожно заметил отец Серафим.

— Нету! — рявкнул Игорь Саввич. — Нету слова выше Евангельского!

— Вот за эти-то речи тебя за Урал и отправили! — в сердцах воскликнул отец Серафим, но гость словно бы и не заметил его слов.

— У иных Церковь впереди Бога стоит! — продолжал он. — Храмы, соборы восстанавливаете — хорошо! Да ведь храмы сии без вас выстроены! При царе-батюшке. Новые стройте! Новые! А то на целые районы — ни одного Божьего Дома!

— Ну, верующий человек и в центр может съездить, — возразил отец Серафим.

— То-то и оно, что верующий! А много их? Мало! Неверующих наставлять надо, их души спасать в первую голову, в мир Слово Божие нести, да не дубьем, а духом!

— Тебя послушаешь, — сказал отец Серафим, — так ты и есть еретик! Если б не знал тебя двадцать лет…

— Пойду самовар принесу, — поднимаясь, сказала Мария Глебовна.

— Ну давайте, — буркнул отец Егорий, — лишайте меня сана священного! Кабы я дареными Библиями втридорога торговал или, церковь свою закрывши, бандитские дома да машины освящал, чтобы собственную домину возвести да на «мерседесе» ездить, — так мил был бы, а если говорю не по ндраву высочайшему, так расстричь меня!

— Упаси Бог, брат Егорий, никто тебя расстричь не намерен, с чего ты взял?

— Людям помогать надо, — твердо сказал отец Егорий. — Людям, ибо они и есть Церковь!

— Разве мы не помогаем? — удивился хозяин. — Хворым, обездоленным…

— Горе мое! — воскликнул Игорь Саввич. — Да, да, надо помогать! И хворым, и обездоленным надо! И накормить людей надо, чтоб за тушенкой к еретикам не бегали! Но ведь сказано же святым человеком, тезкой твоим, Серафимом: кто к Богу в беде приходит, тот и уйдет, как полегче станет.

— Добро, — сказал отец Серафим. — Сам что посоветуешь? По Божьи-то всех накормить надо, а ведь всех — никак!

— Вот тут ты прав, — согласился отец Егорий. — Но и неправ. Я свою паству кормлю. Не хлебом — Словом.

А хлебом они уж меж собой поделятся. А не поделятся, так я с ними и отвечу. На Суде Всевышнего отвечу, когда с детьми моими духовными пред Господом предстану!

— А с ересями — как? — спросил отец Серафим. — Забыть?

— То же самое. Все зло искоренить — нам не по силам. Посему и дано понятие: есть заповеди, есть грехи тяжкие, есть — смертные, а есть и полегче. А вот кто от Бога отрекся, паче того Дух Святый похулил — пощады нет!

— Это еще признать надо, кто — заблудший, а кто — отрекся! — возразил отец Серафим.

— Можно признать! — заявил его гость. — Можно! С Божьей помощью!

— А ты бы взялся? — быстро спросил отец Серафим. Видно было: давно он уж ищет повод задать этот вопрос.

— Что «взялся»? — не понял сначала Игорь Саввич.

— Признать. И покарать.

Отец Егорий задумался на мгновение, потом засмеялся:

— Шутишь, да?

— А если не шучу? — Отец Серафим улыбнулся.

— Назвался груздем… — пробормотал отец Егорий. — Ан можно и получше найти!

— Вот-вот, — отец Серафим покачал головой. — Критику разводить — это пожалуйста! Нет, ты мне скажи: признал бы слугу сатаны или нет?

— Признать бы, может, и признал, — подумав, ответил Игорь Саввич. — С Божьей помощью. Они ведь нынче и не таятся.

— Иные — да, а иные — иначе, — вставил отец Серафим.

— Признал бы — да, а вот карать? — Отец Егорий поскреб волосатую щеку. — Нет у меня, слава Богу, власти такой — карать! А то…

— А то — что?

— А то иной раз не удержался бы! — усмехнулся Потмаков. — Согрешил бы. Хоть и знаю, что не в том сила священника православного, коему не бить, а вразумлять подобает. Вот служба Апостольская! — заключил с удовольствием, как человек, удержавшийся от искуса. — Иное же — тяжкий грех!

— Вот-вот, — словно бы раздумывая, а на самом деле подначивая своего гостя, произнес отец Серафим. — В ком сила есть, тот согрешить боится, паствы своей держится, прихода. Но проворна вражина: пока добрый священник, греха боясь, десять заблудших вразумит, тысяча иных к сатане уйдет!

— А сам ты — как? — медленным, напряженным басом произнес Игорь Саввич.

— Борюсь, — коротко ответил отец Серафим. — И не я один.

— И что же?

— Трудно! — И устремив взгляд на отца Егория: — Ты нам нужен, брат! Ты — Богом отмеченный! Доброе дерево по плодам узнается, а дела твои — верные. Сила в тебе есть. И здесь тебя не знают, так что и руки твои будут развязаны. А вот решишься ли оставить все, что по сану положено, паствы своей уважение, славу пастырскую да еще грех на душу взять: силой силу отвесть?

Закладка:

— Хорошее утро, — произнес он, подставляя лицо солнечному свету, льющемуся через чисто вымытые окна.

— Да, — кивнул Игорь Саввич. — Распогодилось наконец. Вот только не утро уже, а к полудню подбирается.

— Здорово я спал! — удивился Андрей.

— Тебе — надо! — Отец Егорий подошел, заглянул в глаза Андрея — они больше не косили, смотрели как надо — и вспомнил того! И ощутил возбуждающий ток вдоль спины: те самые глаза! Но на лице Андрея они выглядели… хм… иначе.

Андрей улыбнулся, и Игорь Саввич улыбнулся в ответ. Хотя, видит Бог, его трудно было назвать улыбчивым человеком.

— Иди поешь, — сказал иеромонах. — Завтрак твой на кухне, под «шубой», найдешь. А кухня там. Иди, а я пока врачу позвоню.

— Зачем врач? — удивился Андрей. — На мне и так все заживет как на собаке. А врач… лишние расспросы!

— Не спорь! — строго сказал Игорь Саввич. — Ты — гость мой, я за тебя отвечаю. А вопросов не будет. Врач — из общины моей здешней. И знает, что я худого не допущу. А хирург хороший, не сомневайся. С болячками твоими надо закончить.

И с остальными делами, с «войной» этой. Да поскорее. Потому что иное дело есть. И ты в нем помощником мне можешь стать, если согласишься.

— Спасибо, отец Егорий, — сказал Ласковин. — Но только с «войной», как вы сказали, покончить трудновато. Единственно, если всех этих тварей передавить.

— С Божьей помощью все возможно, — заметил отец Егорий.

Андрей засмеялся:

— Отец Егорий! Это же бандиты! Бог им не указ!

— Господь всякому указ! — строго сказал Игорь Саввич. — И о всякой душе печется. Потому и говорю: покончим с этим. И без убийств. Дашь мне адрес, поеду и уговорюсь. Да иди ты ешь, наконец!

Но Андрей не сдвинулся с места.

Он представил отца Егория разговаривающим с Крепленым и понял, что допустить этого нельзя. Мразь убьет священника только за то, что тот дал Андрею приют на ночь.

— Отец Егорий, — сказал Андрей мягко, словно говорил с ребенком. — Честное слово, вам не стоит туда ездить. Эти ублюдки не понимают слов!

— Всякому человеку, ежели он душу сатане не продал, слово мирное понятно! — возразил Игорь Саввич.

Такая убежденность была в его голосе, что Андрей усомнился в собственной правоте. Он поймал себя на мысли, что верит: этот человек может договориться даже с Крепленым. Бред собачий!

— Это — бандиты, отец Егорий! — повторил Андрей с ноткой паники в голосе. — Человек для них — тьфу! И наказать их некому!

— Не плюй здесь! — строго произнес Игорь Саввич. — Бог их накажет, если требуется. «Мне отмщение и аз воздам!» — процитировал он и вдруг потемнел лицом.

Ласковин удивился этой перемене. Он мог бы поклясться, что вызвана она не его словами.

— Иди ешь! — приказал Игорь Саввич, и Андрей отправился на кухню.

Завтракая, Ласковин думал о том, куда же ему податься, когда придет время уходить. А уходить ой как не хотелось. Здесь было хорошо. Здесь было покойно и уютно. Но оставаться нельзя. Смерть идет за Ласковиным. И смерть придет сюда, если он останется.

«А может, не придет? — мелькнула мысль. — Может, рискнуть? Может, есть у отца Егория настоящая защита?»

Андрей вспомнил крутовыйного шофера Петю: этому силы не занимать! Но ведь и Ласковин силенкой не обижен, а тем не менее…

«Уйду! — решил он. — До вечера побуду (не пронюхают они до вечера, что я здесь) и уйду. Укроюсь как-нибудь. На мой век в Питере чердаков хватит!»

Андрей позавтракал и вернулся в гостиную. Вскоре приехал врач. Довольно молодой, энергичный, он и впрямь лишних вопросов не задавал и нашел состояние Ласковина удовлетворительным. Рану на боку он зашивать не стал, сказал: она уже подживает. Посоветовал избегать напряжений (Ласковину — в самый раз) и пообещал заглянуть завтра.

Когда хирург ушел, отец Егорий опять взялся за Андрея. Он твердо решил договориться с его врагами и желал знать, где они. Через два часа крепость пала. Игорь Саввич выжал-таки из него адрес, буквально загипнотизировав своей уверенностью.

Чуть позже приехал Смушко, и Андрей, уже «расколовшийся», попытался аппелировать к нему. Уж этот толстяк должен знать, что такое банда!

Но Степаныч в союзники не пошел.

— Раз уж сказал, кто и где, — проговорил он с усмешкой, — что хорохориться. Молчал бы, если сомневаешься!

— Нельзя ему туда, — тоскливо произнес Ласковин, глядя в сторону прихожей, где уже одевался Игорь Саввич. — Убьют! Убьют его! Нет, я сам с ним поеду! — вдруг решил он и шагнул к двери.

— Вот ты там точно ни к чему, — заявил Степаныч, включая телевизор и усаживаясь в кресло. — Собак дразнить? Если не сидится — сбегай на кухню: там в холодильнике у меня бутылочка «Сибирской» томится. Примем по стопочке за знакомство, а то вчера батюшка тебя сразу уволок… как муравей кузнечика! — И фыркнул. — И, кстати, грибочки захвати, тоже там, в холодильнике.

— Не буду я пить! — крикнул Ласковин, понимая, что ведет себя неправильно, и ощущая непоправимость происходящего. — Сказал же: убьют! Я…

— Ладно, — перебил Степаныч, вставая. — Мы не гордые, сами сходим. — И уж от дверей: — Да не суетись ты! Никто батюшке худого не сделает! Сказано же: Бог его бережет. А кроме того, Петр с ним поехал, в обиду не даст! — И укатился на кухню.

Пока Ласковин разрывался между собственным опытом и этой здешней наивной убежденностью, Смушко уже вернулся в гостиную, сунул ему в руку стопку с серебряным донышком.

— Давай, — сказал он, ставя на столик салатницу с грибами и парой двузубых вилок. — Чокнемся за знакомство. Григорий Степанович меня зовут.

И Ласковин чокнулся, и выпил, и закусил. А что оставалось делать, если мотор «Волги» уже зарычал во дворе. Дай Бог, чтобы обошлось!

Черная, повидавшая жизнь «Волга» подъехала к железным воротам. Водитель ее дал гудок, но необходимости в этом не было: ворота уже начали открываться. Через минуту «Волга» въехала во двор, выбеленный двумя мощными прожекторами.

Следы учиненного Ласковиным пожара были полностью устранены: стекла вставлены, стены выкрашены, вместо прежней будочки установлена другая, побольше. Когда машина остановилась — справа от серой «Вольво-850Т», той самой, на которой везли Ласковина, — к вновь прибывшим тут же подошел «сторож». Автомата при нем не было.

Сарычев выбрался из автомобиля и распахнул заднюю дверцу раньше, чем Игорь Саввич сделал это сам. А когда отец Егорий ступил на асфальт, Петя, словно бы случайно, оказался между ним и «сторожем». Впрочем, второй «сторож», с весьма озабоченной физиономией, уже спешил к ним.

Петя, верней, Петр Николаевич Сарычев, измерил первого «сторожа» холодным, «официальным» взглядом, и тот, угадав в этом взгляде нечто знакомое, решил воздержаться от активных действий. Напарник его тоже притормозил, озадаченный.

Закладка:

Следы учиненного Ласковиным пожара были полностью устранены: стекла вставлены, стены выкрашены, вместо прежней будочки установлена другая, побольше. Когда машина остановилась — справа от серой «Вольво-850Т», той самой, на которой везли Ласковина, — к вновь прибывшим тут же подошел «сторож». Автомата при нем не было.

Сарычев выбрался из автомобиля и распахнул заднюю дверцу раньше, чем Игорь Саввич сделал это сам. А когда отец Егорий ступил на асфальт, Петя, словно бы случайно, оказался между ним и «сторожем». Впрочем, второй «сторож», с весьма озабоченной физиономией, уже спешил к ним.

Петя, верней, Петр Николаевич Сарычев, измерил первого «сторожа» холодным, «официальным» взглядом, и тот, угадав в этом взгляде нечто знакомое, решил воздержаться от активных действий. Напарник его тоже притормозил, озадаченный.

— Проводи меня, — сказал ему отец Егорий густым своим басом, пока «сторож» тщетно пытался отождествить этого человека с одним из привычных типажей.

«Сторож» колебался. Ему положено было обыскать вновь прибывших. Но обыскивать бородатого ему было… неудобно. К тому же здоровяк шофер (этот явно при оружии — вон как куртка под мышкой оттопыривается) мог воспротивиться. Булыжная рожа с квадратным подбородком и надменным прищуром «человека при исполнении». Этот не из тех, кого обыскивают, а из тех, кто обыскивает.

— Туда? — спросил отец Егорий, кивнув в сторону двери, и двинулся раньше, чем «сторож» ответил.

Петр оперся локтем на крышу «Волги», огляделся снисходительно. Сопровождать бородатого внутрь он, похоже, не собирался.

«Вряд ли он вооружен», — подумал «сторож» об отце Егории и поспешил за ним.

Насчет оружия он был не прав. В кармане Игоря Саввича лежал пистолет. Вот только пользоваться им отец Егорий не собирался.

— Холодновато сегодня, — покровительственным тоном произнес Петр Сарычев. — Не мерзнешь?

— Да у нас обогреватель внутри. — «Сторож» кивнул на будку.

— Ну тогда ладно, — благосклонно отозвался Сарычев и полез за сигаретами. При этом он расстегнул куртку, и собеседник его мог больше не сомневаться в наличии оружия.

— Куришь? — спросил Сарычев, протягивая пачку «Кэмэла». — Не стесняйся!

Сверкнули на запястье «командирские» часы.

— Спасибо. — «Сторож» взял сигарету и щелкнул зажигалкой, сначала дав прикурить Сарычеву.

— Краской пахнет, — через полминуты сказал тот. — Стены, что ли, красили?

— Угу, — подтвердил «сторож», и оба погрузились в молчание.

— Сюда, — сказал сопровождавший отца Егория, указывая на дверь в конце коридора.

Внутренность оплота «тобольцев» тоже обновилась: мебель, панели на стенах, свежепобеленный потолок. Впрочем, отец Егорий на подобные мелочи внимания не обращал.

Опередив своего спутника, он толкнул дверь, покрытую снаружи красным шпоном.

Это была та самая комната, в которой «развлекался» Ласковин несколько дней назад. Здесь тоже многое изменилось, но, главное, вместо развеселой толпы теперь тут находились всего два человека. Одного из них Ласковин узнал бы с первого взгляда: рыжий Корвет. Второй скорее напоминал бухгалтера, чем бандита.

Новый хозяин «филиала» с некоторым удивлением посмотрел на отца Егория. И так же, как «сторож» во дворе, не смог распознать, к какой категории принадлежит неожиданный гость. Крест на груди — «законнику» впору. Бородища. Поп, что ли? Хрен знает…

Но тем не менее Корвет махнул рукой в сторону стульев у стены: присаживайтесь!

Однако отец Егорий усаживаться не торопился, а полез в карман и извлек оттуда пистолет.

«Сторож» за его спиной дернулся, но рыжий остановил подчиненного движением брови. Он уже понял, что гость не собирается затевать пальбу.

Пистолет лег на стол рядом с разложенными бланками.

— Ваше? — спросил Игорь Саввич.

Корвет взял оружие. Аккуратно: двумя пальцами за кончик ствола.

Конечно, он узнал «вальтер», принадлежавший ныне усопшему Крепленому. Ментовская подстава? Уж больно дешево…

— Одну минуту, — произнес Корвет, опуская пистолет на стол. И обращаясь к похожему на бухгалтера: — Димыч, выйдем на минуту! — И вышел из комнаты, прихватив с собой «сторожа».

— Сейчас вернусь! — бросил он отцу Егорию. Тот остался в комнате один, если не считать включенного компьютера и пистолета на столе.

Корвету нужно было время, чтобы подумать. Пистолет принадлежал Крепленому (неофициально, разумеется!), но несколько дней назад, на глазах у самого Корвета, поменял владельца. И этого нового владельца «вальтера» искали сейчас по всему городу. Причем Гришавин уже выражал недовольство: история с пропавшим «чероки» ему совсем не понравилась. Но джип объявили в розыск и его действительно искали. В первую очередь — милиция, на которую слегка нажимали сверху. Искали не столько джип, сколько следы угонщика. «Чероки» — мелочь. Особенно если сравнить с прочими убытками. Но Гришавин не любил никаких убытков. И над головой Корвета начали сгущаться тучи. Если Спортсмен (кличка уже закрепилась) устроит еще что-нибудь, даже «патрон» Берестов не сможет сгладить напряжение. И вот, когда охотничья свора рыщет по Петербургу, вынюхивая след, «след» сам является к Корвету и предъявляет «вальтер» упыря Крепленого!

Сам Крепленый, вне сомнения, тут же бы взял «след» за интимные места и выдавил все, что можно. Но Корвет был более дальновиден.

— Этот на чем приехал? — негромко спросил он у «сторожа».

— ГАЗ-24, черная.

— Пойдем глянем. — И рыжий направился в комнату, где со вчерашнего дня разместилась «группа поддержки»: трое парней, лично отобранных Берестовым, — настоящие бойцы, не ворье чахоточное!

Когда Корвет вошел, парни слегка оживились, но рыжий не обратил на них внимания. Его интересовал монитор, подключенный через компьютер к камерам во дворе. Сначала он, увеличив, изучил лицо Сарычева, потом еще более внимательно осмотрел машину, не упустив ни широких нестандартных покрышек, ни номера с избытком нулей. Корвет знал, в каких «конюшнях» водятся такие автомобили. Подозрение, забрезжившее у него в мозгу, укрепилось, когда он еще раз пронаблюдал физиономию Сарычева. Натурально комитетская рожа.

«Вот сука Конь! — подумал Корвет. — Две жопы враз лижет!»

И похвалил себя за осторожность. Возьми он попика в оборот — и убытков будет уже не пересчитать. Интересно, если подергать гостя за бороду, оторвется или нет?

Отцу Егорию пришлось провести в одиночестве минут десять. Вернулся Корвет без сопровождающих.

— Нет, — сказал он. — Это не наш пистолет. У нас все оружие лицензировано.

Закладка:

«ОНИ СЧАСТЛИВЫ, ОТДАВАЯ МНЕ СВОЮ КРОВЬ!» — занимало целый разворот. Здесь, кроме текста, были три фотографии. На каждой присутствовал снятый со спины человек с длинными волосами, некрепкого сложения. Интерьером служила обстановка обычной, хотя и не бедной квартиры. На одной из фотографий субъект был изображен в полный рост (со спины, разумеется) на фоне ночного окна. На двух других присутствовали дополнительные персонажи: упитанный мужчина с круглыми щеками и диктофоном в руке и обнаженная девушка, довольно симпатичная, с действительно счастливым лицом. Длинноволосый субъект приник к ее горлу, но пил ли он кровь или же просто щекотал ее усами (если таковые у него имелись), определить было невозможно.

Статье предшествовал следующий эпиграф.

«Тот, кого вы видите на фотографиях, имеет все основания остаться неизвестным. Однако нам удалось получить это интервью в обмен на услугу, о которой мы умолчим из этических соображений. Господин В., будем называть его так, — мужчина необычной внешности. Выглядит он не старше тридцати лет, хотя по паспорту, подлинность которого мы проверили, ему восемьдесят шесть. У него подвижное лицо с гладкой золотисто-коричневой кожей. Но это не загар, это грим. Господин В. — очень эрудированный человек и может быть совершенно обворожительным. Но может быть и очень неприятным, если пожелает. Живет он в двухкомнатной квартире в центре Петербурга. Один».

Далее следовал сам текст интервью.

«— Господин В.! Вы утверждаете, что являетесь вампиром. Вы даже представили нам определенные доказательства. Правда ли, что вы бессмертны?

— Этого я не могу сказать. Тело мое не изменялось с тех пор, как я был посвящен. И я ни разу не болел теми болезнями, которыми болеете вы, обыкновенные люди.

— Вы сказали «обыкновенные люди»? Значит ли это, что вы не считаете себя человеком, таким же, как мы?

— Чушь говорите! Я считаю себя человеком, но уж, конечно, не таким, как вы! Индейка — птица, но никто не сравнивает ее с соколом!

— Когда вы стали вампиром? Когда начали пить кровь?

— Художником не становятся, обмакнув кисть в краску!

— Но вы наверняка помните день, когда попробовали кровь впервые?

— Разумеется, помню! Ночь с шестого на седьмое февраля 1939 года. В одной из ленинградских больниц, я работал там врачом-ординатором.

— В какой именно?

— Той, что у Исаакиевской площади. Не знаю, как она теперь называется.

— Кто ваша жертва?

— Не жертва! Это ложное слово. Ею была моя жена.

— Что с ней стало?

— Она умерла.

— В ту ночь?

— Три года спустя. В Казахстане.

— А когда вы стали вампиром?

— Я был посвящен в сорок восьмом году.

— Вы можете рассказать о посвящении?

— Могу, но не буду.

— Тот, кто вас посвящал, он жив?

— Жива. Это женщина.

— То есть пол имеет значение для таких, как вы?

— Да, имеет.

— А имеет для вас значение, чью кровь вы пьете?

— А вам безразлично, кто ваша жена?

— Вероятно, поэтому я не женат. Но я имел в виду: женщины для вас предпочтительнее, чем мужчины?

— Я предпочитаю тех, кого выбираю сам. Вас бы я не выбрал.

— Не думаю, что это меня огорчает!

— Потому что вы, Арнольд, — невежда!

— Может быть. Существует мнение, что, когда вампир голоден, он набрасывается на любую жертву.

— Если вы еще раз упомянете слово «жертва», мы закончим разговор.

— Прошу прощения!

— Я не насильник. Никто из тех, с кем я соединяюсь, не принуждается к этому.

— И все они становились такими, как вы?

— Что за глупость!

— Они умирали?

— Если того требовало Искусство.

— Говорят, те, кто пьет кровь, избегают дневного света: он убивает таких, как вы. Это так?

— Вздор! Яркий свет мне неприятен, потому что я вижу в темноте намного лучше вас!

— А убить вас можно?

— Не советую пробовать!

— Чисто теоретически?

— Если мне отрубить голову (смеется), вероятно, я умру.

— Вероятно?

— У меня нет этого опыта. И не будет, потому что я умнее, быстрее и сильнее вас!»

Тут Андрей, взглянув на первую фотографию, пробормотал: «Здоров врать!» — и вернулся к чтению. Вранье враньем, а «вампир» был занятный.

«— Как вы пьете кровь?

— То есть?

— Из какого места? Из горла?

— Можно — из горла, можно — из ануса. Как подскажет Искусство… Из венос софено магна…

— Простите?

— Большая подкожная вена на ноге. Или — из половых органов.

— И вы не боитесь СПИДа?

— Не боюсь.

— А как же все-таки вы выбираете партнера?

— По запаху. (Смеется.) Выбрать — самое сложное. Это чутье. Чувство. Особый орган, если хотите. Только у Посвященных.

— Но вы говорили, что занимались этим задолго до того, как стали Посвященным? Как тогда выбирали?

— До Посвящения источник находит Наставник.

— Ну хорошо. Допустим, вы нашли кого нужно, а что потом? Как вы вступаете в контакт?

— По-разному. Это просто.

— И все-таки? Допустим, избранная вами — молодая, красивая и избалованная девушка…

— Я же сказал — это несложно! Хотя бы с помощью вот этого!

(Фотография визитной карточки, в которой сказано:

Карахарадов Анджей Вячеславович. Экспериментальное творческое объединение „Росэфир“. Режиссер-сопродюсер. Тел./факс: (812) 292–57–85.)

— Это — настоящее?

— Отчасти.

— А если она все-таки не заинтересуется?

— Исключено.

— Ладно, допустим, она приняла ваше предложение. Куда вы ее ведете?

— Сюда.

— Прямо домой? Не боитесь?

— Чего?

— Вдруг она вас выдаст, скажем, милиции?

— Тот, с кем я связан таинством, не выдаст меня никогда!

— Хорошо, хорошо, я не спорю! А как вы относитесь к сексу?

— Использую при необходимости.

— То есть вы способны к интимным отношениям?

— Я могу совокупиться с мужчиной или с женщиной.

— И как вам этот… процесс?

— Вы в детстве сосали палец?

— Говорят, что да.

— Попробуйте сейчас.

— Зачем?

— Попробуйте! Ну что, как вам этот… процесс?

— Спасибо, я понял. Скажите, не всякий, кто подходит вам в качестве партнера, может стать вампиром, так?

— Очевидно. Этого удостаиваются немногие.

— А есть способ уберечься от вашего… внимания?

— Уберечься? Зачем?

— И все-таки? Чеснок? Крест?

— Чеснок? (Смеется.) Тот, кто ходит со связкой чеснока на шее, меня вряд ли заинтересует!

— А крест?

Закладка:

— Интервью, — сказал он. — В январском номере.

— А, понял. — Кишкин дружелюбно улыбнулся. — Было такое интервью.

— Мы бы хотели познакомиться с его героем.

— К сожалению, это невозможно! — Редактор «Бурделя» развел руками. — Прошу прощения, господа!

— Редакционная тайна? — подыграв, «с пониманием» спросил Ласковин.

— Нет. Героя просто не существует.

— Это как? — вмешался отец Егорий. — Умер?

— Да нет! Его вообще не было. Это выдумка. Фантазия. — Он перевел взгляд с Игоря Саввича на Ласковина, выглядевшего «доступней». — У нас молодой коллектив авторов, талантливых авторов, и я как редактор практически не вмешиваюсь в процесс. Да, это выдумка, но, если она вас заинтересовала, вы можете поговорить с Сашей. — Кишкин встал. — Он хорошо знает автора. Мы заинтересованы в читателе, господа, а читатель предпочитает что-нибудь неожиданное, пусть и недостоверное. Не одни мы так поступаем, господа. Практически большинство газет и журналов… Кстати, — он взял со стола экземпляр «Бурделя», — видите, на последней странице — ссылка: «За публикуемые материалы редакция ответственности не несет». — Кишкин посмотрел на хмурого отца Егория и, уже оправдываясь, произнес: — Ну, в общем-то, безобидная шутка…

Игорь Саввич его не слушал. Он размышлял. Ласковин посмотрел через плечо Кишкина в окно. За трамвайной линией располагался заснеженный сквер с желтыми полосками тропинок.

— Действительно, о материалах вам лучше поговорить с Сашей, — проговорил редактор. — Это, в общем, его епархия…

Отец Егорий вперил в него взгляд черных холодных глаз.

— А ты чем занимаешься? — резко спросил он.

— Я? — Видно было, что Кишкин старается взять себя в руки, но этот бородатый просто гипнотизировал. — Я больше со спонсорами общаюсь. У нас очень сильный спонсор, он…

— Врешь! — отрезал отец Егорий и поднялся. Ласковин обменялся с ним взглядом и еле заметно кивнул.

Игорь Саввич вышел, хлопнув дверью, но Андрей остался.

— Простите? — крикнул вслед отцу Егорию Кишкин.

— Охотно, — произнес Ласковин, оказываясь вдруг на линии между редактором и дверью. — Мы еще побеседуем!

Взяв единственный стул, Андрей отломил от него ножку и вложил под дверную ручку. Теперь открыть дверь снаружи стало затруднительно.

— А поначалу ты мне понравился, Кирюша, — сказал он побледневшему редактору. — Присядь!

И прихватив Кишкина за отвороты пиджака, посадил на письменный стол, прямо на хрустальную, полную окурков пепельницу.

— Ты соврал, — произнес он негромко. — А врать нехорошо. Разве тебя этому не учили в институте? Ты ведь образованный человек, Кирюша. Что закончил? Журфак?

— Да, — сдавленно ответил Кишкин.

— Вот-вот, — продолжил Ласковин. — Журналист. Не хочется поступать с тобой как с обычным бандитом, понимаешь?

Ласковин в упор глядел на перепуганного редактора и не испытывал ровно никаких чувств. Он знал, что должен сделать, и обдумывал, как сделать это побыстрее и минимальными средствами.

— Образованный человек, — повторил Андрей, словно пробуя слова на вкус. — Так, да? А по сути ты — говно! — продолжал он, не повышая голоса, но вплотную приблизив свое лицо к побелевшей физиономии редактора. (Похоже, сердечко у бедняги пошаливает!) — Говно, — повторил он брезгливо. — Тихое такое, жиденькое говно! Нет, на журналиста ты не похож! А похож ты на кидалу. Знаешь, кто это? — Кишкин судорожно кивнул. — Молодец! Может, ты гомик?

Редактор «Бурделя» помотал головой. Похоже, у него от страха отнялся язык.

Андрей отпустил его и отошел на пару шагов.

— Ладно, — сказал он, — к делу не относится.

И газетенка твоя тоже к делу не относится. Давай адрес и не отнимай у нас времени.

— У меня нет адреса! — не очень уверенно пробормотал Кишкин. — Он у Саши! — И попытался слезть со стола. Должно быть, сидеть на пепельнице из толстого хрусталя было не слишком комфортабельно.

— Место! — жестко приказал Ласковин и неожиданно отвесил Кишкину хлесткую оплеуху. — Адрес! — И еще одно красное пятно появилось на другой щеке редактора.

Ласковин взял Кишкина за отвороты пиджака, притянул к себе, одновременно вдавливая в стол, и, стараясь точно копировать интонации покойного Крепленого, произнес:

— Ты даже не представляешь, что я с тобой сейчас сделаю!

И Кишкин сдался. Нравственно и телесно. Пухлые губы его задрожали, и с ним приключился конфуз, заставивший чистоплотного Ласковина отодвинуться на метр.

— Адрес! — рявкнул Андрей.

— Я дам, дам. — Кишкин снова попытался встать.

— Сидеть! Сам возьму! Где?

— В столе. В верхнем ящике, белая папка.

Андрей без труда нашел искомое — толстую дорогую папку с эмблемой «Графика-М», и через полминуты выудил из нее листы с пометкой «Вампир-3». Там же были и фотографии, те, что в газете, и еще три. Ни на одной лица «вампира» не было видно. Зато здесь был адрес: Серпуховская, 3, кв. 296.

Андрей сложил материалы и фотографии и спрятал в карман.

— Что вы с ним сделаете? — сдавленным голосом спросил Кишкин.

— Убьем! — не выходя из имиджа, ответил Ласковин. — Рискнешь нам помешать — убьем и тебя! — И выдернул ножку из-под дверной ручки.

— Штанишек жаль, — сказал он вместо прощания. — Надо укреплять сфинктеры!

И прикрыл за собой дверь.

Отец Егорий ждал его в пустой комнате. Наверняка он слышал большую часть «беседы», но ничего не сказал.

Выйдя в коридор, Ласковин заглянул в комнату, где стоял компьютер.

— Закрой за нами, Саша!

— Иду, — отозвался коммерческий директор. — Вот, возьмите на память! — И протянул каждому по номеру газеты. — Свежая!

— Спасибо! — поблагодарил Ласковин, и они покинули «Бурдель».

— Есть, — сказал Андрей уже на площадке, протягивая отцу Егорию пачку бумаг.

— Потом, — отмахнулся тот. — В машине. Ты его не очень помял?

— Пострадал только костюм, — усмехнулся Ласковин. — Смотри-ка! — воскликнул он, глядя на первую страницу нового номера «Бурделя». — Ну, так мы без работы не останемся!

— Что? — спросил Игорь Саввич, и Ласковин продемонстрировал ему занявшую четверть полосы клыкастую рожу, выглядывающую из-под пышных ягодиц наклонившейся фотомодельки.

Отец Егорий взял у Ласковина газету (хотя из кармана его пальто торчал точно такой же номер) и, найдя нужную страницу, по диагонали просмотрел статью.

— Вот это уже фантазия! — заключил он. — Совсем другой стиль.

Из реплики этой следовало, что вампира-эстета он фантазией не считает.

Закладка:

Из реплики этой следовало, что вампира-эстета он фантазией не считает.

— Чеснок будем покупать? — улыбнулся Андрей.

— Обойдемся. Прямо сейчас поедем?

— А зачем откладывать? — отозвался Ласковин. — День сегодня хороший. Солнечный. Поехали!

По просьбе отца Егория Сарычев высадил их у Витебского вокзала. До Серпуховской они дошли пешком. Выпавший утром снег посверкивал на солнце.

— Хорошо бы его на улицу выманить, — сказал Ласковин, поглядев на небо. — Пишут, солнечный свет для них смертелен. Сам он, правда, отрицает. Как вы думаете, отец Егорий?

— Много пишут, — неопределенно отозвался Игорь Саввич. — Не боишься?

Похоже, ирония Ласковина до него не доходила.

— В ужасе! — сказал Андрей и засмеялся. Он не испытывал ни малейшего беспокойства. Вчерашнего «мага» стоило опасаться. А вампир — нечто из области фантазии. Вампир, живущий на Серпуховской и дающий интервью в бульварную газетенку? Андрей фыркнул.

— Невероятно, но факт! — сказал он и снова засмеялся. Так громко, что три девушки, шедшие навстречу, с удивлением и интересом посмотрели на него.

— А чесночку бы не помешало прихватить, — произнес Ласковин, поддразнивая своего спутника. — В крайнем случае — с борщом можно съесть. Вот сэнсэй мой говорит: борщ без чеснока — не борщ.

— Помолчи, — попросил отец Егорий, пряча руки в карманы пальто.

Ласковин пожал плечами. Он чувствовал себя слишком хорошо обученным, чтобы опасаться маньяка-психопата, ежели под вампировой маской есть хоть кто-нибудь кровожадный. В теперешней превосходной форме он мог бы упаковать не только одного шизика, но и целый дурдом вместе с санитарами.

Внешность у «вампира» оказалась самая что ни на есть человеческая. Ни намека на клыки, глаза не красные, а карие. Ничего особенного, только волосы знатные: длинные, блестящие и черные, как вороново крыло. Единственное, что отвечало традиционному портрету упыря, — бледность. Но бледной кожей в Петербурге к концу зимы никого не удивишь. В общем, больше всего «вампир» напоминал эстрадную звезду четвертой или пятой величины. Наличествовал в комнате рояль и дорогущий музыкальный центр с колонками в полтора метра высотой, что еще больше углубляло эту ассоциацию.

Двое незнакомых мужчин, похоже, несколько удивили «вампира». Но после короткой паузы хозяин сделал приглашающий жест, так и не задав традиционного вопроса.

Отец Егорий вошел в квартиру первым. Он снял пальто, оставшись в толстом черном свитере и мешковатых брюках. Если не принимать во внимание крест, Игорь Саввич вполне мог бы сойти за спортсмена-гребца в отставке. «Вампир» мельком взглянул на крест, но ни само серебро, ни форма, в которую оно было отлито, его не обеспокоили. Ласковин рядом с могучим иеромонахом смотрелся обыденно, но первая фраза хозяина была обращена именно к нему. То есть с самого начала он дал понять, что считает Ласковина главным в дуэте.

— Проболтался-таки Арик! — укоризненно произнес «вампир». — Вы ведь из-за этой дурацкой статьи меня навестили, верно?

— Из-за нее! — пробасил отец Егорий.

«Вампир» ростом был ему по плечо, уступая даже Андрею сантиметров семь-восемь.

— Что ж, проходите, — сказал хозяин. — Вот сюда, в комнату. Будем нести бремя славы! — И улыбнулся Ласковину. Тут-то Андрей и убедился, что хищных клыков во рту «вампира» не наблюдается.

— Кто такой Арик? — спросил отец Егорий, пока Ласковин не без зависти разглядывал аппаратуру и целый стеллаж дисков слева от зашторенного окна.

— Арик? — Хозяин, слегка наклонив голову, оглядел своего нежданного гостя. — Арнольд Шаповалов. Журналист, подбивший меня на эту авантюру.

— Это не он, — оправдал неведомого Арика Ласковин. — Адрес мы получили у редактора. После определенного нажима.

— Не важно. Так чем я могу вам помочь?

— Давайте немного побеседуем! — предложил Андрей, искоса взглянув на отца Егория, расхаживающего по комнате. Сам хозяин делал вид, что не замечает недружелюбного гостя. Из вежливости?

— Меня зовут Андрей, — представился Ласковин.

— Сигизмунд, — «вампир» слегка поклонился.

— Редкое имя!

— Так звали моего деда, — пояснил хозяин. — Вы любите музыку?

— Пожалуй, да.

— Солнечный сегодня денек, — пробасил отец Егорий, оказываясь между ними. — Хороший!

— Хм, да, неплохой… Позвольте! — Сигизмунд ловко обогнул отца Егория и быстрым движением раздвинул шторы. Солнечный свет упал на его бледное лицо, сделав его еще более бесцветным.

— Так лучше? — спросил он. — Я-то предпочитаю полумрак. — Сигизмунд говорил так, словно извинялся. — От яркого света глаза устают.

Лишь истинный петербуржец мог назвать «ярким» свет мутноватого февральского солнца.

— Так что бы вам хотелось послушать? — Хозяин вновь посмотрел на Андрея. — Я недавно из Швеции очень неплохие диски привез, совершенно новые. Впрочем, сейчас достать новую, действительно новую музыку — совсем не такая проблема, как двадцать лет назад. Ну вы, Андрей, наверное, не помните?

— Почему же? — проговорил Ласковин, скользя взглядом по торцам компактов. — Не двадцать, но помню. Может быть, этот?

— Этот? О! Бьёрк! Превосходно! — сказал Сигизмунд, вкладывая компакт в «полочку» проигрывателя.

Вибрирующий голос Бьёрк заполнил комнату. Лучший звук, какой когда-либо слышал Ласковин. Ощущение полного присутствия.

— Можно это выключить? — раздался требовательный голос отца Егория.

— Выключить? — Сигизмунд удивленно посмотрел на гостя.

— Да!

Хозяин перевел взгляд на Андрея, пожал плечами, словно извиняясь, и коснулся сенсора. Звук исчез. Тишина была голой, как неровно выбеленный потолок.

— Так о чем вы хотели бы побеседовать? — спросил Сигизмунд. — Можем поговорить и о статье, раз уж это она привела вас ко мне. Присаживайтесь, прошу вас! — Он указал на одно из кресел.

— Вы назвали эту статью авантюрой, — сказал Андрей, садясь. — Почему, Сигизмунд?

— Я не люблю привлекать к себе внимание, — ответил хозяин, опускаясь в другое кресло, поставленное под углом градусов в шестьдесят к первому. — То есть, — продолжал он, — как человек искусства я понимаю необходимость рекламы. Но не дурацкой же популярности!

Отец Егорий продолжал расхаживать по комнате, время от времени бросая на Сигизмунда мрачные взгляды. Если последнего это и раздражало, то виду он не подавал.

— Мне потребовалась определенная услуга, — произнес Сигизмунд, — и Арик через спонсоров «Бурделя» оформил мне необходимый документ. А в качестве ответной услуги предложил помочь ему с этим, если можно так выразиться, интервью. Их газета постоянно испытывает потребность в подобной болтовне, а выдумать что-нибудь свежее… — Он улыбнулся.

Закладка:

— Выгнать! — строго сказал отец Егорий.

— А как ты ее выгонишь? — возразил его собеседник. — Взашей вытолкать — так батюшке, сам понимаешь, неуместно.

— Я бы вытолкал! — сказал Игорь Саввич.

— Ну вот и не откажи, съезди, разберись. Если обычная знахарка — Бог с ней. Всех вшей не передавишь. Если ж колдунья, как мне донесли, — не церемонься.

— Попробуй разбери, где бес, а где полубес, — проворчал Игорь Саввич. — Собрать в один большой мешок и куда-нибудь зарыть. Как радиоактивные отходы.

— Ну уж и всех, — усмехнулся отец Серафим. — Тут шуму не оберешься! Поэтому съезди и определи, раз взялся. А там или пусть живет, или возьмем ее к ногтю… тихонько.

Игорь Саввич задумчиво посмотрел на отца Серафима. Что-то здесь…

— Патент есть у нее? — спросил он.

— И патент, и свидетельство, и даже диплом старшей медсестры. Пробовали — не подкопаешься.

— Пригород, говоришь? — произнес Игорь Саввич. — Какой?

— Всеволожск.

— Знаю. И батюшка, кстати, там добрый человек. Мы с ним недавно повстречались на беседе. Поговорю с ним, может, что посоветует…

— Не надо! — быстро сказал отец Серафим. — Никаких разговоров. Ты — сам по себе, не забыл?

— Не забыл, — проворчал Игорь Саввич. — Пусть так. Что еще у тебя? Ведьма? Экстрасенс?

Отец Серафим замялся.

— Давай, давай выкладывай! — потребовал отец Егорий. — Я ж не слепой. Кого там еще на костер определить? — И засмеялся.

— Нет, — сказал отец Серафим. — Это из другой области. О деятельности твоей официальной. Ты только дослушай, ладно? — поспешно сказал он, увидя, как нахмурился Потмаков.

— Благотворительность — это неплохо, конечно. Но уж больно рьяно ты со своим Смушко за дело взялся. Раскрываешь себя: и власти, и пресса, и спонсоры у тебя появились. Думаю, стоит тебе поумерить пыл!

«Сейчас тебе! — подумал отец Егорий. — Столовая работает, больничка вот-вот откроется, а там и приют!»

Мысленно он уже видел детишек, славных, ухоженных, правильно воспитанных в вере и послушании. Но сказать об этом отцу Серафиму? Дудки!

— Нет, — отрицательно покачал головой Игорь Саввич. — Пусть знают, кто я такой. Пусть привыкнут и запомнят. При случае же и власти, и пресса — все пригодится. И деньги тоже. Не согласен?

— Все правильно, — сказал отец Серафим, но с видом укусившего лимон. — Масштаб крутой взял, вот что плохо. Слыхал, хозяин «Прима-груз» тебе крупное вспомоществование пообещал?

— Верно, — подтвердил Игорь Саввич. — Только не мне — общине. Обещал две палаты для детей-сердечников оборудовать. И весь младший персонал на содержание взять сроком на год.

— Это какая же сумма?

— Не мое дело! — отрезал Потмаков. — И не твое!

— Есть мнение, — глядя в сторону, произнес отец Серафим, — что деньги эти лучше бы пожертвовать Церкви непосредственно.

— А я, значит, уже не Церковь? — едко осведомился отец Егорий.

— Ну, в определенном смысле, — разглядывая толстенькие пальцы, — не совсем. Ты миру себя являешь не как священнослужитель. По форме, — быстро уточнил отец Серафим, опасаясь, что собеседник его вспылит. — Я понимаю, что тебе разрешено не носить монашескую одежду…

— Нет, постой! — перебил отец Егорий. — Не разрешено мне, а указано! Указано! Тобой! А мне ряса не жмет! Ты с больного на здорового не вали! Разрешено! Ныне ж, сегодня ж к вечерне облачусь и так же впредь ходить буду. Как по сану положено!

— Ну вот, ты уже и обиделся! — сказал отец Серафим. — Я всего лишь сказал: есть мнение. Я же не сказал — прекрати! И, более того, объяснили там, наверху, — он сделал неопределенный жест, — что деятельность твоя необходима. В целях главной твоей миссии. Вот только результаты твоей работы внешней зримы и внушительны, а главной до вчерашнего дня и вовсе не было.

— Есть мнение, — язвительно произнес отец Егорий, — что православие намного древнее христианства. И мнение сие высказано публично.

— Должен тебе сказать, — возразил отец Серафим, обрадованный, что собеседник его успокаивается, — что мнение сие, хоть и заведомо ложное, может и пользу принести. Может, для русского человека православие и впрямь подревней и поважней христианства будет. В определенном смысле.

— Это кто же так решил? — поинтересовался отец Егорий. И не дав собеседнику ответить: — А то, может, давай сразу и молитвы переиначим? Что ж это мы по дурости к Христу взываем? Ниспошли нам благодать, батюшка Серафим, во имя владык и святых спонсоров!

— Кощунствуешь!

— Я?! Я кощунствую?

— Все, — спокойно, поднимая руки, произнес отец Серафим. — Не подобает нам с тобой склочничать, как торговкам на рынке. Грех это.

— Да, — опомнившись, согласился отец Егорий. — Не подобает. Прости, Господи! Прости и ты, брат! А я милостыню творил и творить буду! Может, зачтет мне Бог, когда за тайные дела ответ держать стану!

— Не злые же дела! — возразил отец Серафим. — Для Бога и они!

— Силой на силу — не по-христиански это! — сказал Игорь Саввич. — По-христиански же — милосердием гнев человеческий умерять!

— Милосердие да непротивление для сильного хорошо! — возразил отец Серафим. — У слабого же непротивление трусостью называется! Вот наберем силу, тогда сможем и без насилия веру укреплять! Не я один так думаю. И ты вроде бы со мной согласен был?

— Да не с этим же я согласен! Двойной грех: свой недуг на иного, менее крепкого, перекладывать! Вот что я думаю!

— Думай что хочешь, — сказал отец Серафим. — Только от дела не отступись!

— Не отступлюсь!

«Нет больше любви, если кто душу положи за други своя!» — напомнил себе отец Егорий. А вслух сказал:

— Адрес-то дай ведьмин. Домой поеду. Пятый час уже.

Глава двенадцатая

До Всеволожска ехали больше часа. Минут сорок пять — по городу, в машинной толкотне, в бесконечных объездах и переездах. Когда же выехали на Дорогу жизни, Петя дал волю мотору, и неказистая на вид «Волга», взревев, принялась пожирать километры не хуже «мерседеса». К сожалению, ни шины «Пирелли», ни могучий движок, ни дисковые тормоза не заменят настоящей фирменной подвески. На гладкой (для России), только что заасфальтированной дороге пассажиров мотало, как пьяного в грузовике. К счастью, километров этих до Всеволожска было всего ничего.

Притормозив у перекрестка, Петя развернул карту, показал отцу Егорию:

— Ваша вот эта, средняя девятиэтажка. Подвезти или пешком пройдетесь, как обычно?

— Пешочком, — сказал отец Егорий. — А то эдак и ходить скоро разучимся.

Закладка:

— Пешочком, — сказал отец Егорий. — А то эдак и ходить скоро разучимся.

Петя улыбнулся, Ласковин — нет. Он предпочел бы проехать до нужного подъезда, а не брести по обледеневшим колдобинам под холоднющим ветром.

— Я вас там подожду, — сказал Сарычев, указывая вперед. — У забегаловки. А то, может, к дому подъехать? — И подмигнул Андрею.

Ласковин с Петром неплохо сошлись. Настолько неплохо, что Сарычев предложил походить с ним в закрытый для простых смертных тир и, обнаружив, что стреляет Андрей, как старушка пукает, взялся за его обучение. Взамен Ласковин показал Пете парочку простых, но эффективных айкидошных захватов-бросков и починил японскую магнитолу. Оба «телохранителя» отца Егория прониклись друг к другу уважением. Хотя при первой встрече взаимной симпатии не испытали.

— Не надо, — отказался отец Егорий. — Жди, где сказал.

Андрей и его духовный наставник выбрались наружу. Ветер, обрадовавшись, тут же выпалил в них зарядом колючего снега.

Скользя по обледеневшей глине, отец Егорий и Ласковин спустились вниз, к гаражам, обогнули их, преодолели настоящую заградительную полосу из строительного мусора, вставшей дыбом грязи и пересекающихся канав с гладкими, как стекло, склонами. Наконец им удалось «прорваться» на более-менее сносную дорожку. Хрустя замерзшими лужами, Ласковин и Игорь Саввич припустили к трем стоящим одна рядом с другой девятиэтажкам.

— Что мы о ней знаем? — спросил Андрей, отворачивая лицо от режущего ветра. Ветер немедленно впился ему в ухо. Андрей позавидовал отцу Егорию, чья грива была не хуже меховой шапки.

— Мало, — ответил Игорь Саввич. — Мало знаем. Знаем, что ведьма: то ли лечит, то ли калечит; знаем, что не старая. Вот и все. Адрес еще знаем.

— Плохо, что женщина, — заметил Андрей. — Мужика можно и припугнуть, а женщину… неудобно.

— Ведьма — не женщина, — буркнул отец Егорий. И замолчал. Верно, вампира вспомнил.

Андрей подставил ветру другое ухо. В этом городке он никогда не был. Но, с поправкой на погоду, ему здесь нравилось.

«Летом хорошо, — подумал с легкой завистью. — Лес — рукой подать. Озера…» — Он видел их на Петиной карте.

Дошли наконец. На четвертый этаж поднялись пешком. Отец Егорий лифты презирал.

Хозяйка, как заметил Ласковин, некоторое время изучала их через глазок, потом решила впустить.

— Милости прошу, — сказала «ведьма», открывши и отступая в сторону, к большому, на полприхожей, шкафу с зеркалом. У нее было контральто, но не звучное, а тихое, глуховатое, словно связки берегла.

— Тапочки…

— Мы так, — отказался Игорь Саввич, обследуя хозяйкино лицо «судейским» взглядом.

Он сказал Ласковину не все, что знал. Не сказал, что ведьму зовут Антониной, что живет она одна, но мужчин отнюдь не избегает. И при этом ухитряется не иметь дурной репутации.

Ласковин оглядел прихожую: ничего особенного, дом как дом. У Сигизмунда было поинтересней.

Комната, куда их пригласила хозяйка, тоже ничем особым не отличалась. Разве что лампадой, горящей под иконой Богоматери. Ноздри отца Егория зашевелились, словно бы он принюхивался. Икона сама по себе ни о чем не говорила. Вернее, говорила или за, или против. А пахло в квартире приятно. В комнате было еще две двери: одна на лоджию, вторая, видимо, в соседнюю комнату. На этой двери была наклеена большая и очень хорошего качества фотография горящего семисвечника.

Кресла были покрыты светло-розовыми чехлами. Андрей сел в то, что у окна. Отец Егорий садиться не стал, прохаживался между застеленным скатертью столом и сервантом, время от времени бросая хищные взгляды на закрытую дверь. Хозяйка сразу же ушла на кухню. Может, готовила что-то или просто давала гостям время осмотреться?

Отец Егорий остановился у образа, потрогал пальцем оклад.

— Ишь ты, серебро, — пробормотал он.

В этой квартире было по-домашнему уютно. Ну и что?

Отец Егорий уже понял, что легче всего определить, кто перед ним — слуга сатаны или грешный человек, — интуитивно. Вернее, спросивши у Бога с правильной молитвой в сердце. У Бога спросишь — Бог ответит. Или не ответит, оставив человека наедине с его пресловутой «свободной волей».

Андрей, пользуясь своим отличным зрением, не вставая, изучал корешки книг.

Две полки эзотерической литературы, томов десять — по христианству: «Добротолюбие», «Жития», Священное Писание, конечно… Остальное — вразброд: «травники», Достоевский, астрология, сказки Афанасьева, «Дыхательная гимнастика йоги», драгоценные камни… И ни одного томика так называемой массовой литературы: детективов, фантастики… Хотя что может быть более «массовым», чем Библия? Иное дело, что читают ее редко, а не «каждодневно», как требует отец Егорий.

В лоджии на цветочных ящиках лежал снег. Тусклый зимний день. Вьюга. А здесь хорошо. «Затишно», как говорил Зимородинский. Почему так? Тепло? Запах? Андрей принюхался: пахло едой, хорошим мылом, свежевыглаженными простынями и чуть-чуть — гарью.

«Ведьма, — подумал он. — Ну и ну!»

После обеленного наставником «тибетского мага» и чуть не прикончившего их вампира — такая обыденная квартира. Дети в школе, муж на работе… «Нет у нее ни мужа, ни детей!» — по неким неуловимым признакам определил Андрей. Может, это вроде ямки муравьиного льва? Уютная такая вороночка в песке. Похожая на сотню других, даже еще безобиднее. Давай, мурашка, добро пожаловать! Или это обычная женщина, добрая, умная и потому одинокая… ведьма?

Отец Егорий мерил комнату широкими шагами. Паркет под ковровой дорожкой негромко поскрипывал. Большие ступни в черных полушерстяных носках мягко распределяли вес его могучего тела. Отец Егорий нервничал. Он чувствовал себя охотником, пытающимся угадать лежку зверя под толстым слоем снега.

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» — повторял он механически, в такт собственным шагам, мысленно осеняя себя крестным знамением.

Отец Егорий помнил ту, с голым черепом. Ее он узнал бы под любой личиной. Эта — другая. Кто?

Запах разогретого сливочного масла появился первым. Следом — хозяйка. Улыбнулась поочередно обоим, поставила блюдо на стол и снова исчезла на кухне. Вернулась с чайником, вареньем и чашкой сметаны. Только что испеченные блины пахли потрясающе.

— Присаживайтесь! — пригласила хозяйка.

— Спаси Бог! — сказал отец Егорий и покосился на образ Богоматери. Пламя ровное, не шелохнется.

Андрей немедленно пересел к столу. На улыбку хозяйки ответил улыбкой же, но особой, «обаятельной». И с удовольствием отметил — задел. К такой улыбке ни одна женщина не может остаться равнодушной.

Закладка:

— Ну а вы, батюшка? — спросила хозяйка у отца Егория. — День сегодня не постный, разве нет?

— Я не голоден, — сказал отец Егорий.

— Ой ли? А подумать можно — боитесь. Не бойтесь, не отравлю! И не заколдую! — Она рассмеялась. — Вот герой, — Антонина кивнула на Ласковина, — он-то знает: сначала у Бабы Яги завтрак стребуй, а потом за горло бери! Похожа я на Бабу Ягу, батюшка? — И подбоченясь, с вызовом, засмеялась. Не для Игоря Саввича — для Андрея.

Чем-то все же она напоминала Потмакову ту, лысую. Но Бог молчал, и, пробормотав: «Смехи да хихи…» — отец Егорий сел за стол. Упорствовать было глупо, а выглядеть глупо Игорь Саввич не любил.

«А у нее хорошая фигура, — отметил Ласковин. — И лицом недурна. Вот только подать себя не умеет. Или не хочет?»

Блины оказались замечательные, нежные, с вишневым вареньем — сущий деликатес. Андрей и не заметил, как умял полную дюжину. Да и отец Егорий не очень-то отстал. Хозяйка глядела с удовольствием, с улыбкой.

Лицо у нее было неяркое, скуластое, глаза невелики, но живые, блестящие, с «игрой», как агаты. Волосы темно-русые собраны на затылке узлом, попросту. И никакой косметики, хотя, если б ей подчернить брови и ресницы, хуже не было бы. Неярка, но кожа хорошая и шея длинная. По закрытому вороту платья — орнамент из розовых цветков в тон обоям и мебельным чехлам.

«Если ей и за тридцать, то совсем чуть-чуть», — подумал Ласковин, любуясь гладкой шеей хозяйки.

— Как тебя величать? — спросил отец Егорий. «Как стыдно! — спохватился Ласковин. — Мы ведь даже не представились!»

— А то не знаете? — улыбнулась женщина. — Антониной!

— А по отчеству?

— Сергеевной! — И хихикнула.

— Игорь Саввич! — сказал Потмаков. — А друг мой — Андрей Александрович!

— А по чину кто? — дразня, спросила Антонина. — Друг ваш, — «глазки» в сторону Андрея, — диакон, должно быть. А уж вы-то не меньше как иерей?

— Не угадали! — отрезал отец Егорий. — А вот расскажи-ка мне, Антонина Сергеевна, чем ты живешь?

— Чем Бог пошлет! — Она снова рассмеялась.

И смех этот Ласковину почему-то не понравился. — А есть у вас право вопросы мне задавать?

— Не отвечай, неволить не будем, — сказал отец Егорий.

— Да ладно. — Хозяйка махнула рукой. — Не вы первые. Отвечу. Раз уж такие симпатичные ко мне пожаловали! Людям я помогаю. Кого — от болезни, кого — от жизни нерадостной лечу. Порчу снимаю, учу, как здоровье укрепить. Только вам, вижу, ни здоровья, ни доброты не требуется!

— На здоровье пока не жалуемся, — сказал Игорь Саввич. — От порчи же нас Бог защитит да святые праведники. А вот доброта, она всем нужна, какая — вот в чем вопрос?

Но говорил он мягко, спокойно, принявши решение не обижать женщину, пока не обличил ее Бог в сатанинском служении.

— Могу вам судьбу открыть, — лукаво предложила Антонина. — Какую пожелаете: прошлую, будущую…

— Судьбу узнавать — Бога гневить, — все еще добродушно возразил Игорь Саввич. — Не нужно нам это.

— Вам-то, может, и не нужно, а вот Андрею Александровичу очень может пригодиться. И не столько будущую, сколько прошлую. Интересное у него прош-лое, батюшка, ой интересное!

— Не искушай! — буркнул отец Егорий, сразу позабыв о своем намерении держаться по-доброму, когда ведьма, как ему показалось, «нацелилась» на Андрея. — Ходят слухи, ты колдовством занимаешься? Зелье приворотное, прочее непотребство!

— Законом не воспрещается! — отрезала Антонина. — А от моих зелий еще никто не пострадал!

— Как знать!

— А ты спроси! — сердито, но не повышая голоса ответила женщина.

— А там у тебя что? — Отец Егорий мотнул головой в сторону запертой двери. — Алтарь сатанинский?

Лицо женщины окаменело.

— Спальня у меня там, — ответила она после паузы. — Спальня! Желаешь взглянуть?

Прежде чем отец Егорий успел ответить, она поднялась и распахнула указанную дверь.

В проеме видна была широкая кровать, застеленная пледом, лампа у изголовья. Ничего неприличного, а все-таки и у отца Егория, и у Андрея появилось ощущение неприличия. Словно под юбку хозяйке заглянули. Правда, к чувству этому оба отнеслись по-разному.

— Вот что, гости дорогие, — все тем же негромким и злым голосом проговорила хозяйка. — Раз дела у вас ко мне нет — прошу на выход!

Отец Егорий поднялся. Андрей видел, что он сердит, но не находит повода излить свой гнев.

«Значит, не нашего поля дичь», — подумал Ласковин.

Мысль, что против этой женщины у них ничего нет, была приятна.

— Сколько мы должны за визит? — грубо спросил Игорь Саввич. Отомстил.

— А я денег не беру! — отрезала Антонина. — Ни у кого не беру. Что подарят — возьму. Да только не у тебя. Злой ты, Игорь Саввич! И деньги твои злые!

Отец Егорий ничего не ответил, вышел в прихожую.

— А мои? — спросил негромко Ласковин. — Тоже злые?

Это было не совсем честно по отношению к отцу Егорию, но нельзя же так, по-свински!

Антонина бросила на него испытующий взгляд, поняла, что шутит, и лицом немного смягчилась.

— Спасибо, — поблагодарил Ласковин. — Блины вкусные. Очень.

— Не сердитесь, Андрей Александрович, что я вас выставила, — шепотом сказала Антонина. — Друг ваш очень меня рассердил. Будет время — заглядывайте. Прошлое у вас и впрямь интересное. Многое узнаете.

— Да я и так его знаю, — улыбнулся Андрей.

— Ой не знаете, — лукаво отозвалась женщина. — Разве — самым краешком. Это ведь не то прошлое, что после рождения, а то прошлое, что — до! Заглядывайте, Андрей! Зимой я обычно дома. — И подтолкнула его в коридор, не дав возможности ответить.

— Ну как? — на всякий случай спросил Ласковин, когда они спускались по лестнице. — Чисто?

— Бог знает, — неопределенно ответил отец Егорий. — Будет время — откроется. Может, еще разок наведаемся.

— Я не против, — сказал Ласковин. — Готовит она хорошо! — И засмеялся.

Они вышли из подъезда, и обрадованный ветер взвил вокруг них карусель колючих льдинок.

— Надо было Петю взять, — сказал Ласковин. — А то что он голодный сидит?

— Нечего его в наши дела мешать! — отрезал отец Егорий.

— Ну а теперь, когда вы ее проверили? — поддразнил Андрей. — Блины там еще остались!

— А ты ему предложи! — усмехнулся Игорь Саввич. — Только как бы тебе самому машину назад вести не пришлось: женщина одинокая, народ вы слабый, грешный…

— Нет уж! — сказал Ласковин. — Дома поест.

В такую погоду я предпочитаю на заднем сиденье спать!

— Все-таки я к священнику здешнему наведаюсь, — сказал отец Егорий. — Завтра.

Закладка:

В такую погоду я предпочитаю на заднем сиденье спать!

— Все-таки я к священнику здешнему наведаюсь, — сказал отец Егорий. — Завтра.

Но завтра съездить во Всеволожск ему не пришлось. Когда они вернулись, Степаныч заявил, что на завтра назначен очередной банкир-благотворитель. Днем. А вечером, как обычно, нравственная беседа с членами общины.

— А сам с банкиром не можешь? — спросил недовольный отец Егорий. И Смушко, в двадцатый, наверное, раз, терпеливо объяснил. В нем, в Григории Степановиче, банкир видит такого же бизнесмена, как он сам. Иное дело — отец Егорий. А деньги нужны. Как раз есть возможность купить шведскую экспресс-лабораторию…

— А сам, сам что — не можешь оплатить? — ворчал недовольный Потмаков.

— Могу, — соглашался Степаныч. — Но не все.

А когда в деле много солидных людей, само дело становится солидней. Да и о душах их следует побеспокоиться! Пусть жертвуют на благое дело!

Глава тринадцатая

На следующее утро Ласковин, предоставленный самому себе, проспал до девяти. Разбудило его солн-це. Спустившись вниз, он в плавках выскочил во двор и, подражая отцу Егорию, нырнул в сугроб. Но сразу же вскочил и понесся по снегу, высоко задирая колени. Подошвы жгло как огнем. Охранник из пристройки помахал рукой, показал на небо: долго спишь!

Побрившись, Андрей отправился завтракать. Столовая, построенная метрах в тридцати позади дома, открывалась в одиннадцать, но Андрея, разумеется, накормили. Женщины-повара строили ему глазки, однако явно поухаживать за «симпатичным молодым человеком» не решались (как же, правая рука батюшки!). Для Степаныча этот «интерес» был неисчерпаемой темой для шуток. Но — корректных. Пошлостей отец Егорий не любил: услышав, громовержествовал долго и свирепо.

Поварих, кстати, пытался заменить монашенками, но не вышло. Все осталось по-прежнему, и Ласковин мог рассчитывать на обед-завтрак-ужин в любое время суток. Впрочем, если кто-то из «приписанных» к столовой детишек приходил в неурочное время, за порогом его не держали, но выдавали, как правило, «сухим пайком». Всего за столовой числилось двести восемнадцать человек. И каждого кандидата Степаныч с отцом Егорием отбирали лично: лучше с толком помочь одному, чем без толку — троим.

Поев, Ласковин вернулся в дом, убедился, что никаких поручений ему не оставлено, и решил съездить на Комсомола, в зал.

— Андрюха! Блин! Душа пропащая!

— Митяй!

Ласковин не успел надеть вторую борцовку, как оказался в полуметре от пола.

— Отпусти меня, медведь гималайский! — потребовал он, пытаясь отделиться от могучей Митяевой груди. Удалось это далеко не сразу.

— Ты где пропадал, урод хищный? — закричал Митяй, продолжая тискать Андрея на манер массажиста-мануала. — Ёш тебя через коленку! Ни слуху ни духу!

Это было преувеличением. Как только отец Егорий договорился с «тобольцами», Ласковин позвонил другу, проинформировал: все путем. В целом. Увидимся — расскажу. Увиделись.

— Пошли в зал, — предложил Ласковин.

Двое «молодых», тоже переодевавшихся, развернули уши на манер пулковских радаров.

Андрей прикрыл шкафчик, не запирая (здесь не воруют), и подтолкнул друга вперед.

— Народу много?

— Наших — раз-два, и все. И шелупони человек десять. Гусь группу набрал, бабки делает.

В зале горели лампы. Хотя снаружи было солнечно, закрашенные окна пропускали свет скупо. Да и сам зал был длинный, как кишка (окна, естественно, в торце), складское помещение, арендованное сразу на десять лет по дешевке. Но оборудован классно. Зеркала, макивары двенадцати видов, тренажеры, станки для растяжки, в том числе вибрационные. Старые бойцы, из тех, что «поднялись» в последние годы кто на чем, не поскупились. Сам Ласковин тоже вкладывал пай. Сколько мог. Хотя с него никто ничего не требовал. Фиксированная плата была только у новичков. Причем у «прикладников» в три раза выше, чем у «спортсменов», хотя тренировали и тех и других одни и те же люди, а программа если и отличалась, то только антуражем. К слову сказать, Вячеслав Зимородинский брал дешевле, а обучал на три уровня лучше. Вот только Слава с разбором брал, а «международный» чемпион Гусев (третье место на турнире в Молдове, где в его весе оказалось всего четыре претендента) принимал всех. Интересовался только, куда: в прикладную, в спортивную или оздоровительную.

— И где ж ты теперь, Андрюха? — спросил, вернее, прошипел, потому что свирепо тянул ногу на йоко-гери, Митяй.

— Работаю с одним человеком. С хорошим человеком, — уточнил Ласковин. — Не из этих.

— Да? — В голосе Митяя сквозило недоверие. — А говорили: за тебя «федералка» вступилась.

— Что еще говорили? — спросил Ласковин.

— Говорили, ты у «тобольцев» полный беспредел учинил. Целый филиал бойцов раздраконил, а сам филиал взорвал к ешкиной бабушке! Ласка, блин! Мог бы и меня в долю взять: друг я тебе или нет?

— Не обижайся, Митяй. Тебя — нельзя, у тебя — семья. И реально все не так бравурно, как ты сказал.

— Но хазу на Мастерской ты взорвал?

— Сжег, — сказал Ласковин. — И потом меня гоняли, как таракана по коридору.

— Врешь ты, — уже без обиды сказал Митяй. — Конь сначала орал, что бефстроганов из тебя нарежет и собакам скормит, а теперь: «Что же это Андрюша Ласковин к нам не заглянет? Такие люди мне нужны. Ты скажи ему: скупиться не буду!»

— Ты и сказал, — отметил Ласковин.

— Не вернешься, — констатировал Митяй. — Жаль. Мало мы с тобой поработали. Ну да для тебя теперь «Шлем» — детская горка! Позавчера я у Крутилина деньги забирал, а он мне говорит: «Ну как там Спортсмен?» — «Какой спортсмен?» — спрашиваю. «Тот самый, — говорит, — что с тобой в паре работал. Крутой чел!» Даже Крутилин, торгаш чайный, тебя теперь знает. Поднял ты мой авторитет, Андрюха! — Митяй засмеялся.

Андрей же чем больше слушал треп Митяя, тем меньше это ему нравилось.

— Абрек сказал: прушник ты! Сказал: «бэшки» тебя отмазали. Гришавин даже землю рыть не стал: снял с тебя все без вопросов. Еще сказал, что ты… — замявшись, — дурак. Но почему — не сказал. Почему ты дурак, Андрюха? — Ухмыльнулся.

— По определению, — буркнул Ласковин. — Хватит тебе ногу задирать. Не было у тебя растяжки и не будет. Пошли поработаем. Легонько, на касание.

Митяй был для Ласковина партнером привычным. И легким. По скорости. Зато по «фактуре» — очень подходящим. Большой, тяжелый, руки-ноги длинные. Достать — только на тактике. Но у Андрея был коричневый пояс (если не выше), а у Митяя — хороший зеленый. Приличная разница. Зато каждая нога Митяя — как две ласковинские. Как пойдет май-гери лепить — только держись.

Закладка:

Поразмявшись, передохнули, натянули «доспехи». Такие бы в прежние времена! А то хромали на обе ноги после каждой тренировки. Впрочем, может, и к лучшему, что не было. Осторожней были и «набиты» несравненно лучше, чем теперешние «годки». У Зимородинского ученики и сейчас без шлемов и накладок работают. Не говоря уже о «броне». И это правильно. Для новичков. А Ласковину и Митяю проще в полный контакт работать, вдобавок «доспехи» эти — как утяжелители на ногах.

С ними и нагрузка выше, и скорость не та. Бамбуковые же пластины заменить проще, чем кость срастить.

Митяй оживился, провел несколько агрессивных связок. Своих любимых, Ласковину хорошо знакомых и потому неэффективных, о чем Митяй прекрасно знал. Андрей удивился, но потом обнаружил, что хитрый Гусь остановил тренировку, построил своих: глядите, как мастера работают. Боковым зрением Андрей углядел и пару-тройку девчушек. Теперь понятно, отчего вдруг в Митяе боевой дух проснулся.

— Эй! — предупредил он. — Нормально работаем!

Митяй хрюкнул невразумительно (лицо наполовину под маской) и еще больше распустил хвост: маваши, уро-маваши, уширо, еще уро-маваши, да все по верхнему уровню, а-ля «разгулявшийся Ван Дамм». Ласковину надоело, и на следующей серии он прошел Митяю за спину и влепил ему смачный гияку-цки в поясницу: не пижонь!

— Иппон! — прошипел Митяй, опуская руки и дыханием сбивая боль.

Гусев хлопнул в ладоши: продолжать тренировку.

— Передохни, — сказал Андрей. — Умаялся ногами дрыгать!

— Пошли салабонов поглядим, — предложил Митяй. — Гусь шипеть не будет!

— Еще бы ему шипеть! — усмехнулся Андрей.

Сам он строго придерживался Славиной установки: самостоятельно обучать новичков может только «черный пояс». А у Гуся черный пояс только на пузе, реально же Митяй его за минуту по татами ровным слоем размажет. Но, с другой стороны, дураков надо учить. Деньгами.

— Самому, что ли, группу набрать? — встряхивая кистями, вальяжно произнес Митяй. — Женскую. Кик-боксинг.

— Кик, — сказал Ласковин. — Если женскую, то просто кик. Оздоровительный массаж и работа с предметом. С бо, с палкой то есть.

Митяй заухал, как обожравшийся филин. Любил пошловатую шутку. Гусев покосился с беспокойством.

— Нет, ты посмотри, какая грудка у девчушки! — восхитился Митяй. — А как подпрыгивает… воинственно!

Ласковин фыркнул и похлопал друга по спине. Сам он тоже обратил внимание на одну девушку, ту, что «грудкой» особо не выделялась, зато ноги имела — от ушей плюс гибкость, растяжка, пластика.

«Спортивная гимнастика?» — предположил Ласковин, наблюдая, как девушка передвигается вперед-назад в дзенкутцу-дачи, сосредоточенно выбрасывая вперед руки. Ударами это назвать было нельзя. Гусь-бездельник не показал, как «подключать» поворотом бедра, а без этого такой ручкой самый хилый пресс не пробить. Но старается девочка, не отнимешь, — челка мокрая.

— Ямэн! — скомандовал «сэнсэй». И шеренга рассыпалась.

«Гимнастка» отошла к шведской стенке, подняла ногу, обхватив руками, и, не сгибая, подтянула колено к подбородку — полный шпагат. И щекой к коленке прижавшись, встретила взгляд Андрея…

— Бум! Бум! Бум! Ёйо! — раздалось за спиной. — Бум!!! Ёо! Цзень! — Железо о железо. Митяй лупил по макиваре. Маваши справа, маваши слева.

Бум! Бум! Ёо!

Тигр!

Молодняк застыл в восхищении: сейчас сломает оборудование! Не сломает. Макивара — на полторы тонны. Полное сжатие пружин — «цзень!» — всего двести пятьдесят килограммов.

Митяй, приостановившись, подмигнул грудастенькой. «Сэнсэй» Гусев захлопал, как наседка крыльями. Работать! Работать! И тоже сможете так! Хрен вам с луковичкой, девочки и мальчики! Для этого еще и настоящий сэнсэй нужен. Как Зимородинский или как… не будем вспоминать пострадавших в тяжелое время.

Андрей пристроился к ростовой макиваре и принялся обрабатывать ее на три уровня. Доска гудела, волны напряжения взбегали от ступеней вверх, выплескивались через жесткие мозоли на костяшках пальцев: «Эт — три удара, ни — три удара, сан…»

Митяй подошел слева, обозначил в голову. Ласковин блокировал тетцуи, не переставая обрабатывать макивару. Обычное их развлечение: полная концентрация на ударах, но… вокруг приплясывает партнер, норовя застать сбоку, сзади. Мастерам, как он слышал, партнеры не нужны. И макивары тоже. Значит, он, Ласковин, не мастер. Ему никакие домашние тренировки не заменят настоящего кумитэ.

— Привет, Ласка! — пришли двое «стариков», Лешка Вожжа и Генка Грум из башкеевских учеников, подобрали мячик. — Покидаем?

— Нет.

Эт…Ни…Сан…Си…

«Теперь зал вроде клуба, — подумал Андрей. — Старые друзья, новости, хм, девочки. А раньше был — жизнь!»

Андрей оставил в покое макивару, встряхнулся, повисел минуту на перекладине, разгружая суставы.

— Поработаем, Ласка?

Димка Шиляй. «Ширяй» его звали. Маленький, чернявый, юркий. И умный по делу. Вот кому группу вести. Черный пояс без балды. Правда, вада-рю, школа, которую Ласковин не очень ценил. Но Ширяю — в самый раз, для «вьетнамских» квонов он жестковат.

Некогда Ширяю группой заниматься. Генеральный директор СП. Компьютерное обеспечение. «Паджеро» с шофером ждет у входа. Дорого время Дмитрия Шиляя.

— Легонько, Ласка!

— Валяй!

— Ты что, крестился? — спросил Шиляй, пока обменивались расслабленными ударами.

— А что?

— Да крест на тебе!

— Нет. То есть крещеный… с детства. Крест друг подарил.

— Я вот думаю, может, и мне креститься? — сказал Шиляй.

— Тебе? А ты разве не еврей? — удивился Ласковин.

— Нет, — Шиляй рассмеялся. — Я грек. Наполовину. А какая разница?

— Никакой, — сказал Ласковин. — Надумаешь — скажи. Помогу, если в православные.

— Я же грек! — засмеялся Шиляй. — Договорились. Ну, Ласка! Голову прикрывай! — крикнул, еще раз достав Андрея. — Форму теряешь!

— Жизнь засосала!

— Слыхал, слыхал! Имей в виду, у меня место начальника транспортной группы освободилось. Не хочешь за хорошие деньги за кордон поездить?

— Пока нет.

— Ну смотри. Да смотри же! — Андрей пропустил в третий раз, встряхнулся и попытался подсечь Шиляя с обманным оицки.

Не вышло. «И впрямь форму потерял, — подумал он. — Или голова другим занята?»

Да, занята. Но не другим, а другой. Всеволожской ведьмой. С самого утра она «торчала» у него в мозгу. Как гвоздь в ботинке.

После тренировки Ласковин пошел к Финбану, благо пять минут пешком. Но электрички не ходили.

Будний день. Перерыв. Андрей отправился на угол, в кафе. Хотелось пить, и он купил литровый пакет яблочного сока. Еще взял рыбный салат и пару бутербродов. Не потому, что хотел есть, а чтобы потянуть время.

Закладка:

Будний день. Перерыв. Андрей отправился на угол, в кафе. Хотелось пить, и он купил литровый пакет яблочного сока. Еще взял рыбный салат и пару бутербродов. Не потому, что хотел есть, а чтобы потянуть время.

— Разрешите к вам присоединиться? — спросил женский голос.

Андрей вздохнул обреченно, но, подняв голову, обнаружил, что перед ним — почти знакомые. Девушки из «гусёвой» группы: «гимнастка» и грудастенькая, приглянувшаяся Митяю.

Он пожал плечами: присаживайтесь.

Не слишком вежливо, но Ласковин не был расположен к флирту. В данное время.

Девушки устроились напротив: минеральная вода, бутербродики с икрой, шоколадное мороженое.

— А можно вас спросить? (Грудастенькая.) Вы давно занимаетесь каратэ? Лет десять, наверное, судя по тому, что мы видели?

«Судя по ушам и по яйцам, этому зайцу уже лет двести!» — сказал Фурманов Василию Ивановичу, изучив осла.

— Больше.

— А ваш соперник? Такой большой? Он, наверное, еще дольше? У него такие мощные удары, даже страшно становится!

Ласковин заметил, как вторая, «гимнастка», улыбнулась, не поднимая головы.

— А где вы работаете? — осведомилась грудастенькая. Ласковин посмотрел на ее руки: ногти, покрытые серо-зеленым (под покойника?) лаком, перстни, часики с самоцветами. Из-под песцовой шубки — зеленый пиджачок «деловой стиль».

— Нигде не работаю, — буркнул Андрей и посмотрел на часы. До поезда еще сорок пять минут.

— Я могла бы помочь. — Грудастенькая немедленно взяла покровительственный тон.

— Вряд ли.

Что-то слишком часто ему сегодня работу предлагают.

— Нет, правда! Молодой человек с вашими данными…

— Не люблю эмансипированных женщин! — сказал Андрей. — Спину можно отлежать!

«Да заткнись ты, наконец!»

Грудастенькая заткнулась. На пару секунд. Задумалась: то ли ей обидеться, то ли сделать вид, что удачная шутка. Выбрала второе и засмеялась, как механическая игрушка: ха-ха-ха!

— А какие женщины любят вас? — спросила «гимнастка».

У нее был негромкий, неожиданно «взрослый» голос. Без кокетства. Сначала Андрей решил, что ей лет восемнадцать, но теперь понял, что ошибся. Лицо озорного мальчишки, погруженного в свои мысли. Короткая стрижка. Ласковин больше любил длинные волосы, но этой девушке шло. Он взглянул на ее руки. Руки и шея говорят о женщине то, чего не узнаешь по лицу.

Крупные кисти, длинные пальцы, одно-единственное колечко на среднем правой руки. Не замужем? Простое колечко с алмазной пылью. На суставах красные пятнышки — от отжиманий. Кожа гладкая, тонкая, с остатками летнего загара. Ногти тоже гладкие, блестящие, без лака. Розовые. Здоровая молодая девушка.

— Меня зовут Наташа.

Андрей в первый раз встретился с ней взглядом. Глаза у Наташи оказались — не оторваться. Удлиненные, черной синевы. Невероятные глаза.

«Эй, — одернул себя Ласковин. — Два шага назад!»

— А я Вероника! — сообщила грудастенькая. — Хотите знать, сколько зарабатывает у нас энергичный рекламный агент?

Ласковин ее не слушал. Секунду назад за столом сидели три человека. Теперь — двое и одна.

Вероника продолжала чирикать.

«Сейчас я возьму ее за руку, — подумал Андрей. — И мы…»

Но он медлил, и рука отодвинулась.

— Так что вы о нем скажете? — во второй раз, повысив голос, спросила Вероника.

— Что? О ком?

— О нашем тренере. Он хороший тренер? А то платить такие деньги за непрофессиональную работу…

— Вы платите, — усмехнулся Ласковин, — значит, вас устраивает.

— А вот вас бы такое устроило?

— Нет.

— Почему?

— У меня другой стиль. («С тебя коньяк, Гусь!»)

— У вас другой уровень, — заметила Наташа. Она не спрашивала, просто отмечала факт.

— Меня зовут Андрей. (Дурак!) Вы гимнастка, Наташа?

— Нет. Сейчас — нет. Я занимаюсь танцами. Современными танцами.

— Танцуете?

— Немного. В основном преподаю.

«Ей наверняка больше двадцати пяти», — подумал Андрей.

— А зачем каратэ?

— Надо же уметь себя защитить.

— Да, да! — тут же вмешалась грудастенькая. — Сейчас это, знаете, крайне необходимо!

«Господи, — подумал Ласковин, глядя, как Наташа ест мороженое. — Что же это за время, если такой девушке приходится защищать себя самой!» — «Нормальное время! — ответил он сам себе. — Жизнь жестокая, а защитники… себе дороже!»

— …постоянно рискуешь нарваться на грубость. Гегемон…

— Вероника, — сказал Ласковин, чтобы прервать этот поток. — Я вам очень советую носить на тренировках бюстгальтер.

— А? Зачем?

— Чтобы избежать… травм.

— О, я думаю…

— Прошу прощения, — сказал Андрей, поднимаясь. — Мне пора.

Смотрел он только на Наташу.

— Еще увидимся.

— Непременно, — тихо ответила девушка.

«Ей надо сказки по радио читать», — подумал Андрей.

Уже отойдя, он услышал реплику Вероники:

— Грубый, но интересный, правда?

Ответа Ласковин не разобрал.

Выйдя, повинуясь импульсу, позвонил, загадав: вернулся отец Егорий — еду домой, нет — во Всеволожск.

Отца Егория не было. И не ждали раньше семи вечера.

«Судьба», — подумал Андрей и пошел покупать билет.

Глава четырнадцатая

Ехать пришлось около часа. Андрей рассеянно поглядывал в окно на снег, на сосны, на ровные белые поля замерзших озер. Знакомые места. Сколько раз ходил здесь на лыжах. Каждую зиму. Но не эту. Андрей поймал себя на том, что барабанит пальцами по стеклу. Нервы? «Прошлое до рождения»? То, откуда его сны? Кармическая память? Генетическая?

У каждого свое место под солнцем. У некоторых — довольно темное.

На другом конце вагона возник скандал. Кто-то кому-то что-то загородил. В почти пустом вагоне. Андрей вздохнул: как шавки по разные стороны забора.

Приятная усталость после тренировки ушла. В вагоне было холодно: из разбитого окна рвался внутрь морозный ветер.

Всеволожск.

Дорогу он представлял лишь в общих чертах. Но знал, с какой стороны шоссе, по которому ехали в прошлый раз, и положение перекрестка, где они останавливались. Найдет. Площадь с другой стороны железной дороги густо обросла киосками. Продавали гвоздики, и Ласковин подумал: не купить ли? Не стал. Все же не любовное свидание. А что? Деловой визит? Купить что-то надо. Торт? Конфеты? Вино?

Ласковин купил пакет кошачьего корма. Самого кота он не видел, но запах характерный учуял и следы когтей на косяке двери заметил.

По правую руку Ласковин увидел деревянную церковь. Повинуясь импульсу, свернул с дороги, подошел. Церковь оказалась закрыта. Он перекрестился и, испытывая непонятное разочарование, двинулся дальше.

Закладка:

По правую руку Ласковин увидел деревянную церковь. Повинуясь импульсу, свернул с дороги, подошел. Церковь оказалась закрыта. Он перекрестился и, испытывая непонятное разочарование, двинулся дальше.

Минут через десять он разглядел впереди высотные дома, примеченные еще в прошлый раз. Правда, вчера он подходил с другой стороны. Сойдя с дороги, Ласковин пошел напрямик, дворами. Через десять минут он уже звонил в нужную дверь.

Антонина открыла так быстро, будто ждала. Может, действительно ждала.

— Добрый день, — сказал Андрей. — Вот, котику вашему…

Антонина, собравшаяся было что-то сказать, увидела пакет. И расхохоталась. Да так, что минуту остановиться не могла. Андрей смотрел, как она смеется, как слезы текут по ее щекам, и чувствовал себя полным идиотом.

Наконец хозяйка справилась с собой, утерла лицо платком.

— Простите меня, Андрей, — отдышавшись, произнесла она. — Спасибо, заходите.

— Не будем терять времени, — заявила Антонина, когда Ласковин вошел в комнату. — Садитесь сюда, на диван.

И сама села рядом. От нее приятно пахло чистой кожей, травами. Длинное, василькового цвета платье с буфами на плечах, приталенное, но свободное в бедрах и груди создавало ощущение чего-то старомодного, ретро.

— Дайте мне руку!

Пальцы у Антонины оказались прохладными и чуточку влажными. Ласковин думал, что сейчас она начнет изучать узор на его ладони, но женщина просто сжала его руку и, прикрыв глаза, заговорила:

— Ласковин Андрей Александрович. Двадцать девять лет. Женат. Нет, уже не женат. Детей нет. Перелом ноги в отрочестве. Перелом ребра. Перелом носа. Родовая линия устойчивая, твердая, без отягчений, мать и отец живы… но далеко…

— В Монголии, — сказал Андрей, но Антонина как будто не услышала.

— …Овен, братьев и сестер нет, привязанности… — И замолчала.

Андрей, сообразив, что сведения о нем по-прежнему текут к ворожее, отнял руку. Инстинктивно.

Антонина не пыталась удержать. Она открыла глаза, и Ласковин прочел в них, что ее отношение к гостю изменилось. Что-то новое. Уважение? Опаска?

— Эффектно! — заметил он. Женщина усмехнулась, вздохнула:

— В будущее твое заглядывать не велено, — сказала она. — А в прошлое… Погоди!

Антонина встала. Ласковин уловил в ее движениях порывистость, какой раньше не было.

Вынув из серванта большой фужер и бутылку вина («Кагор», — прочитал Андрей), налила на треть и выпила сама, Ласковину даже не предложив.

— Тебе сейчас нельзя пить, Андрей Александрович, — пояснила она. — Потерпи уж. Пойдем-ка на кухню со мной!

— Зачем?

— Зелье готовить!

Рассмеялась и шагнула, откинув завесу (соломенные, раскрашенные в яркие цвета висюльки); ткань платья сбегала по ее телу от поясницы к лодыжкам и следовала каждому движению круглых крупных ягодиц.

Кухня была средних размеров: не большая, не маленькая. Чистая. На стенах деревянные доски, ковшики, дуршлаг. Крупы в жестяных, в красный горошек, банках. Буфет. Большой импортный холодильник. Пахло травами и пряностями. Обычными: укропом, корицей, лавровым листом. Над раковиной — заправленное в резиновую держалку полотенце с вышивкой.

Андрей уселся на подоконник, сбоку от цветочных горшков.

Антонина, надев фартук, подняла без труда (сильная женщина!) десятилитровую стеклянную бутыль с водой, почти полную, отлила в кастрюльку. Поставив бутыль на место, погрузила в кастрюльку пальцы, постояла так с минуту, шевеля губами.

— Непростая у тебя судьба, Андрей Александрович, — сказала она, раскрыв дверцы буфета, украшенные сложной формы стеклом с матовыми ветвистыми узорами. — Непростая!

Вынимая один за другим туго набитые холщовые мешочки размером от крупного яблока до детского кулачка, женщина складывала их кучкой на стол.

— И место у тебя в жизни непростое. Судьба твоя — узелок на узелке.

Теперь она по очереди брала вынутые мешочки (всего штук двадцать), нюхала и раскладывала на две стороны.

Вода в кастрюльке начала закипать.

— Бывает так, — произнесла Антонина, — что люди рождаются на неправильной стороне. Раньше-то все видно было, а сейчас…

— А сейчас? — повторил Ласковин.

— А сейчас кто их разберет, стороны эти!

Антонина убрала лишние мешочки обратно в буфет, а отложенные, восемь, развязала и содержимое их стала всыпать в кипящую воду, помешивая деревянной ложкой. Ложка эта, как заметил Ласковин, была вырезана вручную и не очень умело. Содержимое мешочков походило частью на измельченные растения, частью же — на порошки: серый, белый, желтый. Подсыпала их Антонина на глазок, по неуловимым признакам определяя, сколько требуется. Закончив с добавками, ворожея завязала мешочки и тоже убрала. Попробовала варево с ложки — точь-в-точь как суп: «Хватает ли соли?» Удовлетворенно кивнула и вынула из холодильника нечто напоминающее лягушачью ногу. Однако это была не нога, а корень.

Корешок был мелко нарезан на доске (как морковь) и тоже отправился в суп. Запах варева понемногу распространился по кухне. Не съестной запах. Идентифицировать его Ласковин не мог. Не мог даже сказать, приятен ли ему этот аромат или нет.

— Снял бы ты свитер, Андрей Александрович! — мимоходом сказала Антонина. — Жарко ведь. И форточку открой, пожалуйста!

Андрей открыл форточку, стянул через голову свитер, оставшись в темно-синей фланелевой рубашке. С улицы потянуло свежим. Мелкие снежинки влетали на кухню и таяли в воздухе.

Антонина уменьшила огонь, прикрыла «зелье» крышкой и села на табурет лицом к Ласковину.

— Красивый ты мужчина, — сказала она и засмеялась.

— Ты тоже недурна, — таким же шутливым тоном отозвался Андрей. — Хотя стараешься скрыть, верно?

— Заметил, значит, — в голосе женщины слышалось одобрение. — Угадал — зачем?

Ласковин пожал плечами:

— Кто вашу сестру разберет?

Это был флирт. Легкий, ни к чему не обязывающий. Пикантный разговор. Антонина Ласковину нравилась. Не как ведьма, а как существо женского пола. Эта кухня, передник, колени, соединенные вместе, волосы, собранные в узел на манер школьной учительницы советских времен. От всего этого пахло не колдовством, а домашним уютом. Тем самым, что Ласковин тщетно надеялся получить от своей бывшей жены. И вместе с тем Андрей уже успел убедиться, что дело свое ведьмацкое Антонина знает. В этом была двуслойность, двусмысленность. Но ему было легко здесь. И говорить легко. Каким-то образом Антонина ухитрялась подчеркнуть его достоинство, превосходство.

— Я же ведьма, — сказала она. — А ведьма, сам знаешь, вам, мужчинам, — просто гибель. Хотя я и стараюсь помогать в основном женщинам, но и вашему брату (спародировав ласковинскую интонацию) тоже пособлять приходится. Как откажешь несчастному человеку, больному, страдающему…

Закладка:

Андрей попытался определить, говорит она искренне или лукавит, но не сумел.

— Как откажешь? — Антонина наклонилась вперед, поймала его взгляд. — Ну вот и приходится беречься… и беречь! (Улыбка. Намек?) Я ведь всякие болезни лечу: и недуги любовные, и бессилие мужское…

Антонина потянулась к кастрюльке, приоткрыла крышку шерстяной рукавичкой, понюхала, взяла щепоть соли и отправила в варево.

— Как суп варишь! — не выдержал Ласковин.

— Соль, — назидательно сказала женщина, — это земная вечная сила! В океане соль, в крови твоей соль. Без соли жизни нет!

— А что там кроме соли? — спросил Андрей.

— Вода!

— А кроме воды?

— А ты угадай!

— Нет, правда?

— А правда то, что сказать нельзя! — Антонина взглянула, наклонив голову. — Особенно мужчине! Если мужчине о женской ворожбе рассказать — большое горе случится! Пойдем-ка в комнату!

Все той же рукавичкой подхватив кастрюльку с огня, Антонина выключила газ и, покачивая бедрами, направилась в комнату.

— Садись! — распорядилась она. — Нет, сюда, за стол садись!

Что-то между ними изменилось. Андрей и эта женщина словно бы вдруг стали давними знакомыми.

Взяв прямоугольное зеркало, ворожея установила его на столе напротив Ласковина. Теперь он мог любоваться собственной физиономией. Потом появилась свеча, толстая, белая как молоко, на подставке в форме пятиконечной звезды из бронзы. Кастрюлька появилась в последнюю очередь. Антонина сняла крышку. От «зелья» поднимался густой пар.

— Ложку-то дашь? — спросил Ласковин, усмехнувшись. — Или так лакать полагается?

— Не полагается. Это не едят и не пьют. Сиди спокойно!

Антонина зажгла свечу и вынула из ящика шкафа деревянную дудочку. Подержала над огнем. Дудочка, как и ложка, которой ворожея мешала варево, была сделана вручную и не очень аккуратно. Следы ножа были хорошо заметны на желтоватой древесине. К удивлению Ласковина, выдержанная над язычком пламени поверхность покрылась не черной копотью, а каким-то серебристым, похожим на иней налетом.

Щелкнул выключатель, и комната погрузилась в темноту, рассеиваемую лишь пламенем свечки и его отражением в зеркале. Сумрачный свет снаружи не проникал сквозь задернутые шторы. Рыжий огонек приплясывал, словно от дыхания.

— Смотри на себя! — распорядилась Антонина. — Сосредоточься на отражении!

Андрей попытался, но чем дальше, тем это было трудней. Мешал трепещущий язычок огня, мешал пахучий мутный пар, поднимавшийся над кастрюлькой. Мешало то, что стоит чуть-чуть откинуть голову — и упрешься затылком в мягкую женскую грудь.

Протяжный высокий гнусавый звук раздался над головой.

«Дудочка, — сообразил Андрей. — Та самая».

Тон звука поменялся. Как и первый, он был некрасив. Вызывал ощущение неудобства. Как надоевшая боль. Андрей глубоко вздохнул. Влажный пар напомнил ему, как мать в детстве лечила от бронхита. Но запах был другой.

Тон снова сменился. Андрей качнул головой и коснулся затылком Антонины. Женщина не отодвинулась. Звук перепрыгнул еще на секунду вверх, потом — почти на октаву вниз. Неудобство прошло. Сзади Ласковина обволакивало теплом… Свечное пламя растворилось. Теперь Андрей яснее видел собственное лицо… Что-то с ним было не так. У Ласковина заслезились глаза, он мигнул и… в зеркале был другой человек.

У этого человека, смотревшего сейчас на Андрея, была густая, аккуратно подстриженная борода. Из-под бороды выглядывал край рубахи без ворота, но с красным узором, похожим на тот, что на кухонном полотенце Антонины.

«Глюк, — подумал Ласковин. — Перенос реальных деталей на иллюзию».

Он читал об этом. У этой «иллюзии» было несомненное сходство с ним самим. Такие же светлые курчавые волосы и темные сросшиеся брови. И такие же темно-серые с синевой глаза. Вот только волосы бородача были длинней и перехвачены серебрящимся обручем. А нос был прямой и без ласковинского шрама. Такой, каким был у Андрея от рождения.

Бородач прищурился, будто смотрел против солнца, а потом широко улыбнулся, зубы у него были крупные, ровные. А правое плечо немного массивней левого. Совсем немного, просто у Ласковина был тренированный глаз.

Глубина зеркала заколебалась. Бородач протянул руку: сквозь пламя, через огонь свечи, вдруг ставший большим, как костер. Андрей ощутил вполне реальное твердое пожатие мозолистой ладони, увидел руку, ничем не отличавшуюся от его собственной, и покосился на свою правую. Та по-прежнему лежала на скатерти.

Бородач потянул его к себе, туда, в зеркало.

— Давай, братко, иди сюда! — сказал он.

И Ласковин, не успев опомниться, оказался с той стороны.

Двойник-бородач отпустил его. Оказалось, что они не рядом, а по разные стороны небольшого костра. Андрей сидел прямо на земле, а бородач — на шкуре, подобрав под себя ноги, как турок. Вокруг была ночь и странная неподвижность. Огромные деревья тянули к огню ветви. Ласковин посмотрел наверх, куда поднимался мерцающий дым. Неба видно не было. Да, это был лес. Но какой-то нереальный. Как киношная декорация. Андрей выдернул пучок травы, понюхал его. Трава пахла, как и положено траве, и испачкала зеленью пальцы, когда он растер ее.

Деревья тоже были настоящими. «Если это глюк, — подумал он, — то глюк довольно яркий!» Или это опять один из его снов-кошмаров? Нет, от снов этот мир отличался не меньше, чем здешний лес от леса где-нибудь под Зеленогорском.

Андрей вдохнул прохладный воздух. Запах леса, влаги, дыма… и того варева, что состряпала Антонина. Интересный глюк. Если он в забытьи, то почему так отчетливо мыслит? Если это реальность, то откуда ощущение кукольности окружения?

Тут Андрей сообразил, в чем дело. Звуки! Их не было! Ни шума ветра в кронах, ни самого ветра, ни криков ночных птиц. Только потрескивание горящих сучьев и невнятное пение бородача. Ласковин посмотрел на него, надеясь, что тот объяснит происходящее. Двойник не обращал на Ласковина внимания. Полировал нечто, похожее на пряжку, кусочком кожи, мурлыкал себе под нос.

«Дает мне возможность адаптироваться», — подумал Ласковин.

Строгое чужеродное слово «адаптироваться» неожиданно придало уверенности.

Ласковин пригляделся к сидящему напротив. Да, они похожи. Не только внешностью, но и осанкой, мимикой… На бородаче была просторная рубаха и черные, похоже, кожаные, штаны. Сапоги, короткие, ярко-красные, стояли рядом. Двойник их снял, оставшись босиком. Голенище одного из сапожков смялось, второе стояло прямо. Из кармашка, сбоку, торчала изогнутая рукоять ножа.

Двойник поднял голову, подмигнул и опять вернулся к своему занятию.

Закладка:

Двойник поднял голову, подмигнул и опять вернулся к своему занятию.

Тут Андрей заметил круглый шлем, надетый на воткнутую в землю палку, и кольчугу, распяленную на рогатке. Колечки кольчуги поблескивали, словно измазанные маслом.

«Витязь», — возникло в мозгу подходящее слово.

Если есть витязь, то еще рядом должен быть меч, да и лук тоже. Андрей более-менее представлял, какое вооружение пользовали ратники в старину. Да еще конь! Андрей напряг слух, но ни фырканья, ни шороха перемалываемой зубами травы не услышал. Какие еще звуки может издавать лошадь? Скрип? Нет, это скрипел большущий мешок, подвешенный к ветви позади двойника, там, где лежала тень.

Бородач отложил работу, поднял глаза на Ласковина.

— Что смутишься, братко? — проговорил он собственным голосом Андрея, знакомым по магнитофонным записям. — Тяжка твоя доля? Бежит от тебя победа?

— Непобедимость — в себе самом, возможность победы укрыта в противнике! — процитировал Ласковин, желая тем самым «прощупать» бородача, иллюзию.

Двойник покачал головой. Две золотые серьги у него в ушах задвигались крохотными маятниками.

— То не наша речь, — сказал он.

— Но это верно.

— Ты — господин! — с одобрением произнес бородач. — Владыка.

— Не думаю, — возразил Андрей. Но слова двойника ему польстили.

«Иллюзия!» — напомнил он себе.

— Что есть владыка? — спросил бородач.

Андрей промолчал, полагая вопрос риторическим. И верно.

— Что есть господство? — продолжал двойник. — Господство есть узда и ограда.

Крепкую шею бородача обвивал золоченый шнур, исчезавший под рубахой. Что на нем? Крест? Вряд ли.

— Есть свое и есть свои, — задумчиво, будто бы сам с собой, говорил двойник. — Солнце есть, земля, люди. Мир. Есть Мир (именно «Мир», с большой буквы — так он произнес) — своим. Чужие — вне его. Сокрушители. Ты — владыка, Ты — Миров, люди — твои. Их жизнь — твоя. Ты даешь ее. Так по правде.

— Жизнь — от Бога! — возразил Андрей. — Нет у человека права на чужую жизнь!

— Бог? — произнес двойник с ноткой сомнения. — Какой Бог? Твой? Или чужой?

— Бог един! — сказал Ласковин.

— А хоть и так! Своих выдать не смей!

— К чему клонишь? — спросил Ласковин. — Чего от меня хочешь? Говори прямо!

— Прямо, владыка, даже стрела не летит! — усмехнулся бородач. — Тебе ль не знать? Нет града без стен!

— Наши города без стен, — сказал Ласковин.

— Знаю. Ты — их ограда. Но чужие входят и творят что пожелают. Трудно тебе. Мир — твой. Власть — твоя отроду. Но ни дружины нет у тебя, ни права. Чужие выбирают властителей под стать себе. Чужие тянутся к чужому, и в личинах они, как плясуны на пиру. Только Бог узнает их и указует владыке: убей! Но ты, господин, не слышишь. И надобен тебе пес, чтобы чуял злое!

— Не понимаю, — признался Андрей.

— И дан тебе пес, — не обращая внимания на его реплику, продолжал двойник. — Бог нашепчет ему, он облает, ты убьешь.

Андрей вдруг сообразил, на кого намекает бородач, — на отца Егория! И, рассердившись, собрался ответить резко, но… что толку оскорблять того, кто не понимает.

А двойник не понимал. Он был убежден в своем, и ему было хорошо в своем убеждении. Но и сила у него была — от убеждения — поболе, чем у Ласковина.

— Не пес он мне, а наставник! — сказал Андрей.

— Ты господин, — терпеливо произнес бородач. — Ты разишь. Ты — нашего корня. Но приходит чужак и говорит: пойдем возьмем поля соседа твоего — и ты идешь. Может ли дикий конь жить в чащобе? Может ли белка рыжая, огневая, в поле пропитаться? Но петляв зверь, и запах его тебе неведом. Глянь сюда!

Бородач легко вскочил на ноги, выхватил из костра пылающий сук и ткнул им в сгустившуюся под ветками тьму. Пламя озарило подвешенный мешок. Бородач толкнул его головней, разворачивая. Уши Ласковина резанул пронзительный взвой, и он увидел два отливающих изумрудным огня, а потом — заросшее мехом лицо. Или морду? Громадная обезьяна — верней, нечто среднее между обезьяной и медведем — была подвешена над землей на цепях, головой вниз, причем сама голова, в сером, похожем на грязный мох меху, оттянута назад переплетением ремней и выгнута затылком к спине. «Обезьяна» уставилась на Ласковина, и тут прямо у него на глазах нижняя часть морды, челюсти в клочковатой серо-зеленой бороде начали удлиняться, причем раздваиваясь посередине из-за двух сдерживающих, крест-накрест, ремней. Кривые клыки выглянули из-под нижней губы. Бородач ткнул пылающей головней прямо в удлинившуюся морду, и шерсть на ней вспыхнула, сворачиваясь спиральками. Выдвинувшиеся челюсти «втянулись» обратно, и оборотень глухо зарычал. Бородач усмехнулся и воткнул горящий конец головни прямо в изумрудный глаз.

Истошный вопль, шипение огня, лязг раскачивающихся цепей… Андрей отшатнулся.

— Довольно, — попросил он.

— Довольно — что? — спросил бородач, опуская головню.

— Не издевайся над животным!

— Он? Живой? — Двойник разразился хохотом. И прижал угасающий сук к мохнатому боку.

Новый истошный вопль. Вонь стала почти невыносимой.

— Смотри, владыка! Смотри сюда! — крикнул двойник и, схватив оборотня за почти человеческое, но обросшее волосом ухо, развернул к Ласковину. От хватки двойника оборотень завопил снова, громче прежнего. — Сюда смотри! — И подвешенному: — Молчать! Соли захотел?

Визг тут же оборвался. Ласковин посмотрел туда, куда показал Бородач, и увидел на месте только что выжженного глаза прежний зеленый огонек в обрамлении опаленной шерсти.

— Плохо, — произнес двойник и отпустил оборотня, закачавшегося на цепях. — Слепой ты и глухой. Не чуешь, не разумеешь, не вникаешь. Да, братко, тяжко тебе! Сядь! — И бросил головню обратно в костер, взметнув рой искр.

— «Не издевайся!» — передразнил он Ласковина. — Да ты зубами душить таких должен! Владыка! — на сей раз слово прозвучало с плохо скрываемым презрением.

Ласковин молчал, хмурился.

— Оставим, — вздохнув, произнес Бородач. — Может, и научишься нашенской хватке. А пока… пес тебе дан.

И береги его, владыка! Цены ему нет! А она, — он похлопал ладонью по земле, — по праву твоя. Не дай ее опаскудить!

— Поздно, — сказал Ласковин. — Уже опаскудили!

— Так рви их! — закричал двойник. — Топчи их, владыка, и воспрянем! Семя в нас доброе!

«Почему — в нас?» — подумал Ласковин.

— Зло порождает зло, — сказал он.

— Большее зло, когда истинных владык, тебе подобных, люди узнавать не желают. Когда приходят к ним лживые. Богов не почитающие. Богов твоей земли, владыка. Приходят и берут твою землю, и землю соседа берут. Для себя. А то и тебя заставят воевать, сами-то не умеют. Ну-ка, испей! — Он протянул Андрею обернутую в мех баклажку…

Закладка:

«Почему — в нас?» — подумал Ласковин.

— Зло порождает зло, — сказал он.

— Большее зло, когда истинных владык, тебе подобных, люди узнавать не желают. Когда приходят к ним лживые. Богов не почитающие. Богов твоей земли, владыка. Приходят и берут твою землю, и землю соседа берут. Для себя. А то и тебя заставят воевать, сами-то не умеют. Ну-ка, испей! — Он протянул Андрею обернутую в мех баклажку…

Но едва Ласковин коснулся посудины, поляна и все, что было на ней, вдруг затрепетало, как бумага на ветру, лицо бородача уползло назад, исказилось и пропало… Андрей снова смотрел в темную глубь зеркала на собственную безбородую физиономию за пламенем свечки. Руки его лежали на столе, а затылок прижимался к мягкой груди Антонины. Было тихо, только из соседней комнаты раздавалось ритмичное: скырр, скырр. Кот точил когти.

— Ну как тебе… владыка? — спросила Антонина, опуская ладони Андрею на плечи. — То ли тебе уже виделось во снах? Сиди, сиди! — остановила она, когда Ласковин попытался встать. — Силу еще восстановить надобно!

Андрей и сам почувствовал, как дрожат мышцы.

— Сейчас, сокол! — Антонина отстранилась и прошуршала тапочками на кухню.

Спустя минуту перед Ласковиным оказалась пиала с горячей, пахнущей пряностями и парами спирта жидкостью.

Андрей пригубил… и выпил тотчас! Залпом, хотя напиток был обжигающе горяч. Густое сладкое варево, крепкое, вкусное, немедленно всосавшееся. Сразу — в кровь. Ласковин выдохнул жаркий пряный пар и засмеялся от возникшей легкости.

— Не ошиблась я в тебе! — сказала Антонина, беря Андрея за локоток. — Пойдем, сокол мой!

— Далеко? — спросил Андрей, продолжая улыбаться. Ему сейчас все было трын-трава.

— Близехонько! — И потянула вверх, буквально поставила на ноги.

«Да, силенки у нее, для женщины, будь здоров!» — подумал Ласковин.

Оказавшись на ногах, он попробовал освободиться от ее рук, но ворожея не отпустила.

— Ты еще слаб, — мягко сказала она, — упадешь!

— Я? — Андрей хотел возмутиться (он чувствовал себя превосходно!), но понял: да, слаб. Словно молодого вина перебрал: голова светлая, а ноги не держат.

— Пойдем, пойдем, — проговорила Антонина, ведя его в сторону спальни.

Их огромные тени (свеча горела позади) переплелись и раскачивались, будто танцуя.

«Ага, — подумал Андрей не без самодовольства. — Все пути ведут в Рим!» А почему бы и нет? Такая приятная и, м-м-м, экзотическая женщина. Так он и знал, что этим кончится. Да чем еще может кончиться, когда мужчина приходит к одинокой женщине?

«Любят тебя бабы», — говорил Митяй.

Да, любят! И он их любит! Не то чтобы всегда готов, но в данный момент — вполне. Даже со стороны заметно. А что, собственно, такого? Антонина — женщина соблазнительная. Ведьма, ха-ха! А он мужчина хоть куда! Таких мужчин так вдруг не найдешь!

«Похоже, я здорово пьян!» — подумал Андрей.

Ну, пьян. Ну и что? Мы — люди без комплексов. Как там? «Девушка, я в этом городе впервые. Не подскажете, как пройти к вам домой?» Или в данном случае больше подходит: «Прекрасные у тебя джинсы, парень! Спорим на пять штук, я сниму их меньше чем за восемь секунд?»

Американизация! Ласковин издал булькающий смешок. «Бросить палку» — это всегда в одну сторону, а «трахнуть» — вполне обратимо. Да здравствует американизация, эмансипация, демократизация и свободная инициатива!

Ласковин, ухмыляясь, передвигал непослушные ноги в сторону спальни одинокой женщины Антонины. Все они — ведьмы, неведьмы — одинаковы. Кто коньяк ставит, кто глюк наведет. Шерше ля фам! Ален Делон не пьет что-то там такое… Здоровье бережет, значит!

— Не туда! — сказала Антонина, задерживая ласковинское движение в сторону просторной кровати. — Не туда, вот сюда!

«Вот сюда» оказалось довольно высокой кушеткой, застеленной простыней. Или это был такой стол?

«Как в поликлинике!» — подумал Ласковин и прицелился взобраться, но помешала расстроенная координация — чуть не упал.

Антонина пришла на помощь, ловко подтолкнув вверх. Ласковин плюхнулся на живот и тут же расслабился — носом в пахнущую ландышем простыню, с бездумной улыбочкой…

— Перевернемся, Андрюша, — сказала женщина и умелым движением перекатила его на спину.

«Ну вот — уже Андрюша!» — подумал Ласковин, а Антонина тем временем расстегивала его рубашку.

«Все пути ведут в Рим! — с приятностью внутри думал Ласковин, пока его освобождали от одежды. — В Р-р-м-м…»

Совершенно голый, в приятном предвкушении, он глядел на сосредоточенное лицо Антонины. «Расслабься, подружка! Все будет тип-топ!»

Однако женщина не спешила воспользоваться его, хм, готовностью.

— Полежи минутку! — бросила она деловым тоном и вышла.

«Пр-равильно! — подумал Ласковин. — Гигиена прежде всего!»

Оставшись в одиночестве, он глядел в исчерченный тенями потолок. Потолок слегка покачивался.

Нечто увесистое плюхнулось на кушетку — так, что та закачалась. Пушистое и теплое щекотно прошлось по голому боку Ласковина. Андрей хихикнул, повернул голову и увидел огромную усатую морду в сантиметре от своего лица.

— А-а… — сказал он. — Коток!

Кот был что надо. Гигант в полпуда, не меньше. Полосатый, как рысь, короткошерстный, с широченной, украшенной бакенбардами рожей.

— Кс-кс… — пробормотал Ласковин и попытался ухватить его за ухо. Кот отодвинулся. У него были огромные совиные глазищи, отливающие рубиновым огнем. Кот смотрел на Ласковина в упор.

— Киса, — сказал Андрей, с трудом шевеля языком. — Давай познакомимся, киса!

Андрей любил кошек.

Вернулась Антонина и спихнула кота на пол: «Не мешай, родной!»

Перекатив Андрея на бок, она подложила под него большое махровое полотенце. Затем в руках у женщины появилась губка, которой она принялась обтирать Андрея, время от времени окуная в пластмассовое ведро. Прикосновение теплой губки, приятно массирующей кожу, было великолепно. Ласковин не обманулся в своих ожиданиях. Антонина и впрямь — нечто экзотическое.

Ассоциации с обмыванием трупа у него не возникло. Спустя примерно четверть часа Андрей был вымыт (включая и самые интимные места), насухо вытерт полотенцем и умащен неким снадобьем, от которого кожа первые несколько минут холодела, как от вьетнамской «Звездочки». Еще одно снадобье с приятным запахом было втерто в кожу его головы. Пальцы Антонины работали быстро и аккуратно, как у профессиональной массажистки.

Легкость и радостное возбуждение, испытываемые Ласковиным, все усиливались. Тело ощущалось как совершенно невесомое.

Закладка:

Закинув руки за спину, Антонина расстегнула платье, быстрым движением стянув его через голову, осталась в белой короткой комбинации. От нее она тоже избавилась за пару секунд и значительно медленнее распустила волосы. Они оказались очень длинными, почти до колен, хотя узел на затылке Антонины был не так уж велик. Ласковин наблюдал за женщиной с удовольствием. Он хотел ее. Но совсем не торопился.

Антонина сняла бюстгальтер и трусы. Всю одежду она аккуратно складывала на стул. Как и предполагал Андрей, у ворожеи оказалась очень неплохая фигура.

И на гладкой белой коже совсем не было примет, какие оставляют жизнь и время на теле женщины. Обнаженная, с распущенными пушистыми волосами, Антонина казалась куда моложе, чем в одежде. На западный вкус сложена она была тяжеловато, но в женственности ей не откажешь. Андрей разглядывал ее с еще большим удовольствием, чем минуту назад. Индусы говорят: созерцание женского тела способствует накоплению мужской силы. С этим Ласковин был согласен. Но с поправкой: далеко не всякого тела.

Антонина вела себя так, словно была одна. На мужской интерес обращала не больше внимания, чем на кота, уставившегося на хозяйку немигающим взглядом. Это был не больший стриптиз, чем раздевание в запертой ванной.

Сняв с себя все, Антонина вымылась сама. Той же губкой и той же водой, какой мыла Ласковина. И это приятно взволновало Андрея. Вымывшись, женщина принялась втирать в кожу розовую блестящую мазь. Сначала — в кожу ног, ставя их поочередно на стул. Ласковин мог убедиться, что ноги у женщины сильные и гладкие, с длинными голенями и своеобразной линией бедер: у промежности они словно раздвигались, образуя довольно большой просвет. Андрей так и не смог решить: эротично это или наоборот. После втирания мази кожа Антонины приобрела глянцевый блеск и янтарный оттенок. Ласковин обратил внимание на коробочку, в которой хранилась мазь: крохотный сундучок с бронзовым запором и петлями. Материал его больше всего напоминал старую слоновую кость.

Натершись от пальцев ног до подбородка, Антонина подошла к изголовью кровати, исчезнув из поля зрения Андрея. Конечно, он мог бы увидеть ее, повернув голову, но ему и так было достаточно хорошо.

Он слышал голос Антонины. Она что-то напевала-приговаривала. И еще шелест. Как от расчесываемых волос. Когда голос ворожеи становился чуть громче, Ласковин улавливал отдельные слова: «уши», «мои ступни»… чаще всего повторялось «благослови» и «матушка». Последнюю фразу Андрей уловил отчетливо: «дабы все сущее в тебе продолжало быти».

Походило на молитву, и Ласковину вспомнилась икона в соседней комнате. Интересно, кому она молилась?

Андрей снова услышал звук шагов: шорох босых ног по ворсу ковра. Антонина подошла к нему, лежащему навзничь, неподвижно, полностью расслабившемуся, если не считать мышц живота и еще одного органа.

Пальцы женщины коснулись лица Андрея, обвели его нос, губы, глазные впадины, веки. То было совсем другое прикосновение, чем раньше, когда ворожея втирала в его кожу пахучую мазь. Сейчас это напоминало касание рук слепого. Погладив лицо Ласковина, женщина так же легко прошлась по его груди, животу. Когда она коснулась свежего шрама, Андрей ощутил приятное покалывание. Антонина наклонилась над ним, и Ласковин увидел, что под правой грудью у нее большая выпуклая коричневая родинка.

— Красивый, — негромко произнесла женщина, выпрямляясь.

Подняв руки над головой, ладонями вверх, она слегка откинулась назад и заговорила быстро и неразборчиво. Андрей снизу не видел ее лица. Зато хорошо разглядел родинку под грудью. Собственно, это была не родинка, а рудиментарный сосок.

У одной из ласковинских приятельниц был такой же, только не под грудью, а на самой груди, пониже настоящего.

Антонина вдруг вскрикнула и, резко согнувшись, упала на Андрея.

«Ну вот, — подумал он. — Давно пора!»

Но женщина не собиралась ничего делать: просто лежала на нем, поперек, не шевелясь, лицом — на сгибе руки Ласковина. Кожа у ворожеи была прохладная, как настоящий шелк.

«Надо ее обнять», — подумал Ласковин.

Но побуждение осталось только мыслью. Не было ровно никакого желания что-либо делать. Все казалось замечательным и без этого.

Антонина очень медленно распрямилась и положила руки Андрею на область солнечного сплетения. Тяжести их он почему-то не ощущал.

— Ты красивый, — прошептала женщина, в первый раз за все это время улыбнувшись.

«Ты тоже», — мысленно произнес Андрей.

Это было преуменьшением. Лицо Антонины казалось изваянным из подсвеченного изнутри мрамора. Потрясающее лицо!

Антонина принесла четыре толстые белые свечи на тяжелых подсвечниках. Две были размещены у Андрея в ногах, две — где-то за головой. Ворожея зажгла первые две лучинкой с остатками коры и погасила торшер. Потом медленно провела руками над телом Ласковина. Теперь профиль ее казался высеченным из черного камня.

«Сила — вот то слово, которое больше всего подходит ей!» — вдруг решил Ласковин.

Женщина встряхнула головой, словно отгоняя навязчивую мысль, затем поместила напряженные ладони так, что воспрявшее мужское достоинство Андрея оказалось между ними. Ласковин ощутил жар ее рук, хотя Антонина и не думала прикасаться к нему.

«Что-то новенькое», — проклюнулась из клубка съежившегося «я» Андрея бледная мыслишка. Проклюнулась и была унесена эйфорическим потоком, омывающим сознание Ласковина. Тут только он начал осознавать, что не ощущения тела, а то, что происходит в голове, — главное. Окончательно Андрей принял это, когда ворожея подчерпнула мизинцем из чашечки некое вязкое масло и начала втирать его в кожу фаллоса, стараясь поначалу избегать более чувствительных мест. Только поначалу. Полминуты спустя этот самый орган вообще перестал чувствовать. То есть Ласковин видел, что он в прежнем победоносном состоянии, но видел это глазами, без подтверждения соответствующих рецепторов. Чуть позже он сообразил, что это не просто онемение, а своеобразное перенесение ощущений. Реакция на прикосновение возникала не в самом фаллосе, а внизу живота и оттуда «растекалась» вверх, до самой макушки. Легкое волнение в общем потоке блаженства.

«Кажется, у меня съехала „крыша“», — без тени беспокойства подумал Ласковин.

Он словно бы погрузился в туман, хотя видел и слышал все очень отчетливо.

В руках у Антонины появилось что-то блестящее — Андрей не успел разглядеть что. Затем настала очередь круглой чаши с двумя изогнутыми, похожими на огромные уши ручками. Антонина поставила чашу рядом с его плечом. Скосив глаза, Ласковин мог разглядеть обвивающий чашу узор из глубоких насечек. Узор был хаотический, хотя элементы его иногда повторялись. Сама же чаша была сделана из красноватого металла.

Закладка:

Антонина произнесла нечто совсем невразумительное («А может, я просто разучился понимать слова?» — подумал Андрей) и простерла — не вытянула, а именно простерла — над ним прекрасные руки. В левой Ласковин увидел небольшой нож с белой ручкой. Прямое короткое лезвие, скругленное на конце. Быстрое движение — и с рассеченного запястья Антонины закапала кровь. Кровь эта казалась густой и черной как смола. Ласковин слышал, как тяжелые капли разбиваются на его коже. Антонина положила нож в чашу, мазнула пальцами левой руки по ране и произнесла еще несколько непонятных слов. Затем очень быстро прикоснулась окровавленными пальцами к его рту, носу, глазам (вернее, векам, потому что глаза Андрей успел закрыть) и ушным раковинам. Ласковин машинально облизнул губы и ощутил на языке знакомый соленый привкус.

Кровь продолжала капать с запястья ворожеи, образовав теплую лужицу там, где ребра соединялись с грудиной. Антонина обмакнула в эту лужицу палец и начертала против сердца Андрея некий знак. Затем «нарисовала» два ободка примерно посередине фаллоса и, приподняв ноги Ласковина, поставила алую отметку на его анусе. С телом Андрея она обращалась как с дорогой вещью.

Кровь из надреза перестала течь. Внезапно, словно перекрыли неплотно завернутый кран.

С Антониной что-то происходило. Андрей заметил, как напряглись ее соски, а губы увеличились, как будто опухли от поцелуев. И еще ему показалось, что она не дышит.

В руках ворожеи снова появился нож. Не тот, маленький, а другой, намного больше, искривленный и черный от рукоятки до жала. Вороненый металл и оправленная в него же длинная изогнутая рукоять. Оголовье ее на добрых десять сантиметров торчало из сжатых ладоней Антонины.

Женщина занесла кинжал над головой. Губы ее непрестанно шевелились, кровяной потек чернел от запястья до локтя. Вид у Антонины был такой, словно женщина сейчас проткнет Ласковина насквозь. Андрей отнесся к этому на удивление равнодушно. Мысль, что его могут убить, казалась забавной.

Волна напряжения прошла по телу женщины, и в этот же миг она нанесла удар.

Резкий, мощный, такой, что клинок с легкостью пронзил тело Андрея до позвоночника, вошел внутрь и разлился по спинному мозгу потрясающим огнем жидкого восторга. Кажется, Андрей закричал. Или застонал. Он был безумно, невероятно счастлив: один потрясающий оргазм. Больше никаких мыслей — только чувство!

Все это ушло, вероятно, через несколько секунд, оставив «эхо» восторга, слабую боль в горле и воспоминание, что произошло нечто очень важное. Вокруг было темно и тихо.

«Я умер?» — подумал Андрей с интересом. Может быть, сейчас он увидит свое тело отдельно, внизу, как в «Привидении» или в «Бойцовых рыбках»?

Он не увидел себя сверху. Глаза его привыкли к темноте (собственно, и темноты не было, не темней, чем минуту назад), и Ласковин осознал себя лежащим на том же месте. Он снова увидел Антонину, сжавшую огромный кинжал в вибрирующих от напряжения руках. Острие кинжала было по крайней мере на десять сантиметров выше его живота.

Андрей слегка приподнял голову (теперь он мог это сделать, вернее — хотел) и обнаружил лишь засохшее пятно крови в области диафрагмы. Не его крови. С полной отрешенностью от всяких чувств он подумал: жив.

Антонина часто дышала. Тело ее каждые несколько мгновений сотрясала судорога. Нет, в комнате действительно стало темней. Свечи едва теплились.

Откуда-то, из места вне поля зрения Андрея, пришел неприятный звук. Стон. Или скрип. Так бывает, когда в ветреную ночь трутся друг о друга ветви деревьев. Или когда проводишь натянутой нитью по согнутому полотну двуручной пилы.

Ворожея дернулась, словно получила удар в спину. Она выронила кинжал. К счастью для Андрея, клинок перевернулся в воздухе и упал ему на живот плашмя. Иначе кинжал непременно продырявил бы Ласковина силой собственного веса. Мышцы его брюшного пресса рефлекторно напряглись в ответ на удар. Антонина с неожиданной для такой крупной женщины легкостью высоко подпрыгнула, развернувшись еще в воздухе… И тут же откуда-то из темноты огромный кот прыгнул на Андрея. Ласковин увидел растопыренные кривые когти, целящие ему в глаза, оскаленную морду с прижатыми ушами… Андрей не успел даже зажмуриться. И все-таки его глаза не были вырваны из орбит. Лапы твари, показавшейся Ласковину неестественно огромной, словно бы оттолкнулись от чего-то упругого. Кот завизжал (не зашипел, а именно завизжал, как пришибленная собака), отлетел назад и плюхнулся на грудь Андрея, проехавшись по нему выпущенными когтями. Андрей ощутил боль, приглушенную, как после приема наркотика. И еще он почувствовал, как внутри что-то лопнуло, словно проткнутый иголкой воздушный шар. Ласковин даже услышал хлопок, хотя это был вовсе не звук. Морда кота вдруг напомнила ему деформированную морду оборотня в ременной оплетке. Оборотня из видения… Мышцы Андрея сократились, ноги подогнулись, и он одним тысячи раз отработанным на тренировках движением встал на ноги. Отброшенный этим рывком, кот упал на пол. Упал неловко, не так, как должны падать кошки. Ласковин соскочил с едва не опрокинувшегося топчана, боковым зрением успев заметить, как ярче загорелись свечи. «Не дай им Бог погаснуть!» — мелькнула мысль. Но больше ни о чем он подумать не успел. Бешеный кот снова прыгнул на него, целя когтями в лицо. Андрей встретил его ударом, как летящий мяч, и по отдаче почувствовал, насколько плотен и тяжел зверь. Через полсекунды последовала новая атака. И следующая. Сначала Андрей бил в полную силу, но скоро обнаружил, что его сокрушительные удары не причиняют твари видимого вреда. Тогда он стал отшвыривать его более экономными движениями. Но так или иначе взбесившаяся тварь продолжала бросаться на Андрея, словно привязанная к нему резиновыми жгутами. К счастью, броски эти были абсолютно одинаковыми, в одну и ту же мишень: в глаза Ласковина. И Андрей бил абсолютно одинаковые цки в одно и то же место, пока не обнаружил, что уже прижимается спиной к краю топчана.

Неглубокие царапины испещрили руки Ласковина. Случайные царапины. Они были бы куда серьезней, если бы кот вознамерился изодрать руки Андрея. Но у твари была более важная цель.

Вдруг кулак Андрея пронзил воздух. Промахнулся! Он дернул головой, уклоняясь от когтей… Напрасно. Кот не вцепился ему в лицо. И Андрей не промазал. Просто тварь осталась на месте, сидела, поблескивая клычками. Ласковин заметил слипшуюся от слюны шерсть под нижней челюстью кота, красные, как испанское вино, глаза. И никаких следов того, что Ласковин вделал ему не меньше дюжины полновесных цки.

Кот смотрел на Ласковина, и бешенство его словно бы переливалось в человека. Полминуты назад Андрей и не мыслил о том, чтобы убить «котка». Теперь же он жаждал разорвать на части мерзкую тварь. «Кинжал!» — произнес кто-то в его мозгу.

Закладка:

Кот смотрел на Ласковина, и бешенство его словно бы переливалось в человека. Полминуты назад Андрей и не мыслил о том, чтобы убить «котка». Теперь же он жаждал разорвать на части мерзкую тварь. «Кинжал!» — произнес кто-то в его мозгу.

И рука тут же принялась шарить за спиной. Секунда — и длинная рифленая рукоятка, теплая еще, оказалась в его ладони. Кот словно ждал этого момента. Он прыгнул именно тогда, когда Андрей выбросил из-за спины руку с изогнутым черным клинком.

Обоюдоострое оружие пробило грудь твари и вышло из спины. Ласковин сжимал руками длинную рукоять, держа перед собой кинжал и нанизанное на него визжащее, извивающееся чудовище.

И сам готов был завизжать от той силы, что кипела внутри. Он впитывал в себя агонию зверя и упивался ею. Ласковин зарычал от яростного наслаждения…

Боль пронзила его вытянутые руки. Ласковин не выпустил кинжала, но повернулся и увидел Антонину, голую, разъяренную женщину с вставшими дыбом волосами. Она снова ударила его. Палкой от швабры. Подумать только, полагает, что может справиться с ним с помощью какой-то деревяшки? Ласковин расхохотался. Он ликовал, упиваясь собственной властью и силой. Кот на клинке перестал корчиться и обвис мокрой тряпкой. Антонина снова замахнулась. Палка переломилась о предплечье Андрея. Ласковин отбросил кинжал (больше не нужен!) и уставился на женщину. Хищный огонь полыхнул в его глазах и отразился ужасом в расширенных зрачках Антонины. Этот ужас сам толкнул Ласковина к ней. Обломок палки отлетел в сторону. Ласковин схватил женщину, сжал ее так, что затрещали ребра. Антонина извивалась и лупила его руками, но он стал совершенно бесчувственным к боли. Встряхнув Антонину со злобной яростью, он швырнул женщину животом на край тахты. Придавив ее сверху, Ласковин (если это все еще был он) левой рукой вжал ее лицо в покрывало, а правой рукой и коленом раздвинул бедра. Он овладел ею с сознательной жестокостью, чувствуя ее боль и наслаждаясь ею. Наслаждаясь, что она девственна (была девственна!), наслаждаясь, как она вопит от страха, ненавидит и ужасается тому, что он сделал и сделает.

Свечи погасли, словно кто-то разом задул их. Комната погрузилась во тьму, и в этой тьме некто, уже безымянный, терзал женщину, радуясь, что она в сознании, хотя не имеет больше сил кричать…

Глава пятнадцатая

— О Боже, — прошептал Андрей, открывая глаза. Слабый розовый свет пробивался сквозь плотные шторы. Ласковин стоял на коленях, грудью — на развороченной, забрызганной кровью постели. Он сам был в крови. И ковер, в который упирались его онемевшие колени, тоже был в крови. А у ног Ласковина скрючилось голое тело Антонины.

Лицо ее было серым и высохшим.

«Я убил ее!» — подумал Ласковин. И от мысли, как он ее убил, Андрея вывернуло прямо на постель. Когда спазмы унялись, он вытер рот простыней и на четвереньках подполз к женщине. Молясь, чтобы не случилось самого страшного, прижал палец к артерии на ее шее.

Бог был милостив к нему. И к ней. Сердце билось. Теперь Андрей увидел, как она дышит: чуть слышно, с едва различимым присвистом, через искусанные, распухшие губы. Лицо женщины буквально истаяло: каждая косточка выделялась под серой кожей. Спутанные волосы были разбросаны по ковру, как увядшая трава.

Тело с подтянутыми к животу коленями было напряжено настолько, что казалось окоченевшим.

«Надо поднять ее на постель», — подумал Андрей.

Он подсунул под нее руки (женщина застонала, но не очнулась), напрягся… Пустое. Ему себя бы поднять! Тело Антонины показалось ему невероятно тяжелым. «Я уроню ее! — подумал Андрей. — Будет еще хуже!»

Бедра и ягодицы женщины были покрыты сгустками запекшейся крови. Неловкое движение — и кровотечение возобновится. Нет, пусть лучше лежит.

Ласковин накрыл ее одеялом, подложил под голову подушку. «Надо вызвать врача! — подумал он. — Есть ли у нее телефон?» Но не стал искать. Врач — это прямо за решетку. Вне зависимости от того, что скажет сама Антонина. Изнасилование плюс телесные повреждения. Изнасилование! Ласковин застонал от омерзения. Его вывернуло бы еще раз от мысли, что с ним могло произойти такое, но желудок был пуст. Андрей почувствовал, что должен немедленно смыть с себя кровь и грязь. Хотя бы с кожи.

Ванная была голубая. Стены ее покрывал кафель «под мрамор» цвета морской волны. И ванна тоже была нежно-голубого цвета, вымытая до зеркального блеска. Даже унитаз был небесно-голубой. Внутри все было опрятно и упорядоченно. Крючки для полотенец и открытые полочки украшены пласт-массовыми «солнечными» рожицами. Впору забыть, как кошмар, то, что осталось там, в спальне.

Черная вода, стекавшая с Ласковина, ввинчивалась в водосток с добродушным ворчанием. Если не считать исцарапанных рук и красных полос на животе, оставленных кошачьими когтями, Андрей не пострадал. Правда, внизу живота противно ныло, а тело по-прежнему оставалось вялым, как манная каша, но, к счастью или к сожалению, вся кровь, которой были забрызганы постель, ковер и их тела, была кровью Антонины.

«Как много крови в одном человеке!» — сказал ученый раб в одном фильме. Когда ему продырявили живот. Если бы грязь внутри смывалась так же легко, как снаружи!

Андрей вытерся самым маленьким из трех полотенец и, выйдя, начал одеваться. Телефон (здесь все-таки был телефон) зазвонил, когда Ласковин натягивал брюки. Звонил долго, не меньше двух минут.

«Зимой я почти всегда дома», — вспомнил Андрей.

Он сел на край кровати.

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго…»

Господи! Как он сразу не вспомнил?

Ласковин бросился к телефону.

— Андрей? — раздался в трубке знакомый бас раньше, чем Ласковин назвал себя. — Ты где?

— Во Всеволожске! Мне нужна…

— Будь там. Жди. Я еду!

— Но у меня тут…

— Потом! — оборвал отец Егорий. — Молись! — И бросил трубку.

Звонок в дверь раздался как-то слишком быстро. Не прошло и сорока минут. Андрей бросился в коридор… и застыл, не решаясь открыть. Глазка в двери не было. Звонок повторился. Настойчивый, требовательный.

— Андрей! — загремел снаружи голос Потмакова. Ласковин поспешно отворил. За спиной отца Егория маячила крепкая фигура Сарычева.

— Ага, — сказал Петя. — Жив-здоров!

— Подожди в машине! — не оборачиваясь, велел отец Егорий.

Раздевшись, он направился прямо в спальню. Ласковин шел следом. Нужно было что-то сказать, он понимал, но что?

— Прости, Боже, прегрешения наша! — прошептал отец Егорий, останавливаясь в дверях и перекрестившись. Затем двинулся к лежащей на полу женщине, приподнял край одеяла, снова накрыл ее и обратил потемневшие глаза к Ласковину.

Закладка:

— Прости, Боже, прегрешения наша! — прошептал отец Егорий, останавливаясь в дверях и перекрестившись. Затем двинулся к лежащей на полу женщине, приподнял край одеяла, снова накрыл ее и обратил потемневшие глаза к Ласковину.

— Я виноват, — произнес Андрей.

— Где твой крест? — жестко спросил иеромонах. Ласковин тронул шею… Креста не было.

— Должно быть… она сняла его, — пробормотал он. Отец Егорий сунул руку под ворот, вытащил свой нательный крест, серебряный, на цепочке, надел на Андрея и завязал узлом на уровне его ключиц. Теперь снять крест можно было, только разорвав цепочку или развязав узел.

— Да, — сказал Потмаков, опускаясь на стул. — Ты виноват. Сядь! — Он ткнул пальцем на ковер у своих ног. — Сядь и рассказывай!

Каждая подробность того, что произошло вчера вечером, с потрясающей четкостью была зафиксирована памятью Ласковина. О, Андрей много дал бы, чтобы забыть. Но он помнил — и шаг за шагом выкладывал отцу Егорию, не упуская ни одной детали, ни одного побуждения. И по мере того как говорил, Ласковин словно отстранялся от происшедшего. Он переставал чувствовать себя преступником. И описывал события, как описал бы Зимородинскому проигранное кумитэ: акцентируя на собственных ошибках, чтобы не повторить их в следующем бою. Только один эпизод он описал лишь в общем: видение. Андрей сделал это потому, что слова «двойника» о «псе» могли, как ему казалось, задеть отца Егория. Потмаков не придал этой обобщенности значения: иллюзия есть иллюзия. И так сказано было слишком много. Игорь Саввич ощущал, что за чудовищными поступками Андрея стоит нечто большее, чем происки доморощенной ведьмы и подверженность Ласковина греху. Но аналитический ум пасовал, а интуицией ухватить истину не удавалось.

Отец Егорий поднялся, хрустнув коленями.

— Где кот? — спросил он.

Ласковин огляделся и сразу же обнаружил лежащий на ковре черный кинжал. Кота не было.

— Не трогай, я сам! — сказал отец Егорий, когда Андрей потянулся к оружию.

Кинжал «пах» злом. Он «провонял» им настолько, что отец Егорий, взявши, едва не отшвырнул его подальше. Но сумел перебороть себя. Черный клинок был испещрен угловатой клинописью и покрыт ржавыми разводами.

«Нужно его в огонь», — почему-то подумалось Потмакову.

— Газ зажги! — распорядился он.

Длинный клинок занял целые две конфорки плиты. Прошло минуты три, но облизываемый голубым пламенем металл оставался таким же черным. И никак не окрашивал самого огня. Потмакову показалось, что он так же холоден на ощупь, как и раньше. Но пробовать отец Егорий не стал. Только с мрачным удовлетворением смотрел на орудие сатаны. Он знал, что поступает правильно. И чувствовал от этого воодушевление. Он — тоже орудие.

В руке Господа.

— Пойдем, — произнес иеромонах, и они вернулись в спальню.

Теперь внимание отца Егория обратилось к дальнему, самому темному углу комнаты, отгороженному фанерной ширмой. Здесь размещалось то, что, как представлял Игорь Саввич, было языческим алтарем.

— Раздерни шторы! — распорядился отец Егорий. — Да форточку открой!

— Замерзнет! — Ласковин кивнул на лежащую на ковре.

— Открывай! — рыкнул Потмаков. И Андрей повиновался.

Хм, это действительно был алтарь. Очень простенький — деревянная тумба, сделанная вручную не очень умелым столяром. На ее крышке — две каменные чаши с жидкостями, стеклянный флакон с солью, еще одна чаша, бронзовая, с золой на дне, и грубо вырезанная из дерева женская фигура. Золотая цепочка обвивала ее спиралью от шеи до ног, которые резчик лишь обозначил вертикальной бороздкой. Ни один из этих предметов не таил в себе активного зла. Язычество — да, но для отца Егория язычество было скорее невежеством, чем происками сатаны. Вроде веры в приметы.

Игорь Саввич открыл дверцу тумбы-алтаря.

О! Чего только не было внутри! Флаконы, шкатулки, баночки с мазями, связки свечей, ножи, крючки, иглы, пучки засушенных трав, даже полиэтиленовый мешочек с ладаном. Отдельно, закрепленные на самой дверце тумбы, хранились лучинки-палочки. Некоторые покрыты цветными составами. Отец Егорий взял наугад одну, понюхал: можжевельник. Игорь Саввич подавил в себе желание собрать все это в мешок, вынести на улицу и сжечь. Подавил, потому что то было человеческое побуждение, а не внушенное свыше.

— Взгляни, как там этот, — вспомнив про черный кинжал, сказал он.

Сразу сообразив, о чем говорит иеромонах, Ласковин отправился на кухню и, вернувшись, сообщил:

— Лежит.

— Все такой же?

— Угу.

Отец Егорий кивнул, словно иного не ожидал. Взял бронзовую чашу, повертел в руках.

— Здесь должен гореть огонь, — сказал Андрей у него за спиной.

— Понятное дело, — пробормотал Игорь Саввич и вспомнил о лампадке в соседней комнате. Там — горит, а здесь — погасло. Знак?

Что бы ни таил в себе «инвентарь» ворожеи, им можно заняться позже. В первую очередь надо помочь той, кому он принадлежит.

Отец Егорий не испытывал жалости к Антонине. Зло, которое свершилось над ней, было вызвано ею же. К тому же ворожея вовлекла в безобразие и опекаемую отцом Егорием душу. Иеромонах посмотрел на Андрея, вертевшего в руках большую чашу из красной меди.

— Я грехов твоих не отпустил! — холодно произнес он.

Ласковин едва не выронил чашу из рук. Лицо его стало еще бледней.

— Выйди, — приказал Игорь Саввич. — Сядь там и жди, пока не позову.

Присев рядом с лежащей Антониной, отец Егорий скинул с нее одеяло, подсунул руки под бедра и лопатки женщины и, крякнув, поднялся.

— Андрей! Дверь мне открой и свет в ванной зажги! — крикнул он.

Осторожно опустив женщину в ванну (тяжеленькая, однако!), отец Егорий включил теплую воду и начал осторожно обмывать ее.

— Выйди вон и дверь закрой! — сердито сказал он застывшему в дверях Ласковину.

Антонина постанывала, не открывая глаз. Время от времени она в беспамятстве проборматывала ведьмовские слова, но иеромонах обращал на это мало внимания. Они задевали его не более, чем прикосновения к обнаженному женскому телу. Монаху, разумеется, не положено прикасаться к женщине, но отец Егорий был выше вожделения. Плотские страсти сгорали в нем без остатка. Да и полученный в домонашеской жизни медицинский опыт помогал при необходимости отключаться от лишних эмоций. Игорь Саввич сдвинул Антонину пониже и подложил под ее затылок сложенное полотенце — для мягкости. Пред ним было человеческое существо, нуждавшееся в духовной и физической помощи. Сначала — в физической.

Осмотрев Антонину, Игорь Саввич убедился, что серьезного вмешательства не требуется. Кровотечение полностью прекратилось, налагать швы не требовалось и патологии внутренних органов, при внешнем обследовании, не обнаруживалось. Налицо был шок, психологический и от кровопотери.

Закладка:

Осмотрев Антонину, Игорь Саввич убедился, что серьезного вмешательства не требуется. Кровотечение полностью прекратилось, налагать швы не требовалось и патологии внутренних органов, при внешнем обследовании, не обнаруживалось. Налицо был шок, психологический и от кровопотери.

— Андрей, — крикнул он. — Поставь чайник и поищи у нее мед.

— Сделаем, — отозвался Ласковин. — И поесть?

— Нет!

— Как она? — пытаясь скрыть волнение, спросил Андрей.

Отец Егорий не ответил.

Антонина пришла в себя сразу же, как только Игорь Саввич поднял ее с ковра. Она не открыла глаз (защита). Сначала следовало собраться с мыслями, восстановить хотя бы часть силы. Если у нее остались какие-то силы, кроме знаний. Ее поймали! Воспользовались мгновением слабости и разрушили то, что хранилось как заклад, как высшая жертва, залог ее связи с Матушкой. Она осталась одна в руках уничтоживших ее. Матушка предупреждала!

Узкая тропка, по которой женщины-ведуньи одна за другой пробираются через столетия, лежит между стеной огня и пропастью тьмы. Огонь отпугивает тьму, но обжигает путницу. Тьма дает силу, но она обольстительна и при первой же оплошно-сти забирает все. Те, кто служат огню, называемому ими Свет, менее опасны. Поскольку не обольщают. Но слуги тьмы охотно надевают личины последователей Света. И обольщают невежественных приправленной ядом патокой. Антонина умела ускользнуть и от тьмы, и от огня, и от невежд. И никогда не вмешивалась в судьбу человека, если тот принадлежал (уже принадлежал!) тьме или огню. Ворожея, что выступит против тьмы или против огня, — гибнет. Злые силы ополчаются против посягнувшей на их жертву, а выступи против огня — и жар его перестанет удерживать подступающую тьму. Она оступилась. Почему? Ведь все, что Антонина проделала вчера, было обычно. Разве что тот, кто просил о совершении обережных чар, был необычен. Но он принадлежал ее миру. И тот, за кого он просил, был таким же. Потому, может быть, Антонина и совершила ошибку? Но где? Чары были наложены, и клинок тьмы отвращен… чтобы обрушиться на нее, ворожею! Она приняла Андрея как своего и не помыслила об одержимости. Никакой оберег не охранит от тьмы, если оберегаемый захочет сделать ее своим оружием. А тьма против тьмы рождает еще большую тьму. Антонина не признала ряженого в ту, первую встречу. И расплатилась, как платит ведунья. Всем.

Антонина не смогла удержать стон. Этот священник-расстрига сделал ей больно. Возможно, он не хотел этого. Пальцы его были равнодушны. Конечно, любая боль, причиняемая вне ритуала, не приносит силы. Настоящее страдание впереди.

Горячая вода расслабляла тело. Антонина слишком устала, чтобы бороться. Слуги тьмы есть везде. Матушка учила, как укрыться от них. И каким бы путем ворожея ни досталась им — по собственному обращению, по ошибке, по утрате охранных сил огня, — конец предрешен. Если душа ведуньи вкусит наслаждения злым, она уходит сама. Если, как Антонина, противится, приходит вот такой, как этот, и забирает жертву. В юности, когда Матушка еще только начала наставлять ее, Антонина представляла слугу тьмы именно таким: огромным, невероятно сильным мужчиной в черном одеянии, с всклокоченной бородой и мрачными глазами. Лучше бы одержимый убил ее! Там Матушка, может быть, помогла бы, простила обломанный росток, выручила. Теперь тело ее и душа будут расчленены и скормлены тьме.

Антонина снова застонала, не от физической боли — от одиночества, обреченности, ужаса.

«Матушка! — взмолилась она. — Убей меня!»

Никто не отозвался. Огромный и страшный держал ее голову в ладонях. Он изучил ее тело и был удовлетворен. Теперь…

«…Многомилостиве, нетленне, нескверне, безгрешне Господи, очисти рабу Твою Антонину от всякия скверны плотския и душевныя, и от невнимания и уныния ея прибывшую ея нечистоту с инеми всеми беззаконии, и яви ея нескверна, Владыко, за благость Христа Твоего и освяти ея нашествием Пресвятаго Твоего Духа, яко да возбнув от мглы нечистых привидений диавольских и всякия скверны, сподоби ея с чистою совестию отвести скверная и нечистая уста и воспевати всесвятое имя Твое: Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне, и присно, и во веки веков. Аминь».

Антонина вслушалась и замерла. То были неоскверненные слова и, главное, сказанные с настоящею верой в их силу. Значит… Не тьма пришла к ней, а огонь. Значит, Владыка смилостивился, уберег от худшей участи.

«Назад пути нет», — подумала женщина и, собравшись с духом, открыла глаза.

— Не молись за меня, — прошептала она склонившемуся человеку. — Не крещена я.

— Я крещен, — спокойно сказал отец Егорий. — И Бог меня слышит. Можешь ли ты встать, заблудшая дочь моя?

Два дня провел отец Егорий во Всеволожске. Антонина была крещена, причастилась и получила от отца Егория благословение помогать болящим. Но без непотребной волшбы.

«Забыть прежнее ты не сможешь, — сказал иеромонах. — Но творить — не смей! Каким бы благом это тебе ни казалось!»

Ласковин тоже был с ними. Он, как и отец Егорий, не пил ничего, кроме воды. А рот открывал лишь для того, чтобы помолиться. Так велел Потмаков. К исходу второго дня мысли Андрея очистились, и ему разрешено было говорить. Но он предпочел помалкивать. За все это время их дважды навестил Степаныч — привез необходимое для крещения и свозил отца Егория домой, на пятничную службу. В воскресенье утром Потмаков отбыл, поручив Антонину присмотру здешнего батюшки. Ласковин же вместе с новокрещеной отстояли воскресную службу во Всеволожской церкви и по окончании ее Андрей уехал в Петербург.

За дни эти они с Антониной не сказали друг другу ни слова. И расстались с облегчением. Каждый, глядя на другого, вспоминал то, что вспоминать не хотелось.

«Терпи, Андрей, — сказал ему Потмаков уже дома. — Раскаяние твое угодно Господу, и доброе окончание дела сего — знак Его Милости». И Андрею стало полегче.

И только один человек не одобрил действий отца Егория. Отец Серафим. Он полагал, что с ведьмой следовало поступить так же, как с вампиром. Но высказать этот упрек прямо он не рискнул. Вместо этого подкинул Потмакову еще одно имя: Анатолий Иванович Пашеров.

Глава шестнадцатая

— Степаныч, — спросил Ласковин. — Как человек, вхожий в коридоры власти, что ты скажешь о некоем Пашерове?

— Скажу, что пахнет от него дурно! — ответил Смушко.

— А конкретней?

Смушко потер бровь, потом посмотрел на дверь, отделявшую комнату, где они расположились, от гостиной. Из-за двери доносился приглушенный бас отца Егория. Иеромонах беседовал с двумя новыми членами общины. Наставлял.

Закладка:

— Наезд уже был, — сказал Андрей сухо. — Четыре мудилы. Троих я урезонил, четвертый успел удрать. — И в двух словах описал ситуацию. — Не хочу, чтобы повторилось! — заявил он. — Поэтому и говорю: надо, чтоб ее кто-то из местных авторитетов прикрыл.

— Нет проблем, — ответил Абрек. — Счас сделаем. — Полистав книжку, набрал номер.

— Челепнова — Абрек, — сказал в трубку. И после паузы: — Шига, ты? Абрек. Просьба у меня.

У вас там школа есть… Средняя. Ну. В школе — девушка, танцы преподает. Нет, без стриптиза. Так вот, девушка эта — Спортсмена. Да, его. На нее наехали… (Прикрыв трубку, Андрею: «Это не его бойцы».) Понимаю, нет проблем, он сам уже разобрался, но, сам прикинь, что же ему, так и мочить каждого? Ты уж пусти слушок… Адрес школы? — спросил у Ласковина.

Тот пожал плечами.

— Направо от угла с Бассейной, — сказал он. — Дома два-три.

Абрек повторил.

— Ну, извини, — сказал он чуть позже и засмеялся: — Он сказал: ты такой крутой, неудобно! Ну, будь!

Положив трубку, все еще улыбаясь, сказал Ласковину:

— Шига спросил: почему ты сам к нему не обратился. Как авторитет к авторитету?

— С каких пор я в авторитетах хожу? — поинтересовался Ласковин.

— Не прибедняйся. Кто Крепленого замочил?

Глаза у Ласковина округлились:

— Я?

— Конечно, не ты! — Абрек подмигнул. — И Грише яйца надраил тоже не ты! Расслабься, я не следователь! Короче, Шига все сделает, не волнуйся. Кстати, Конь тут вознамерился филиал открыть. Не хочешь на себя взять?

— Пока нет, — усмехнулся Ласковин. — Спасибо за предложение.

— Ты подумай, не торопись, а пока давай-ка дернем за встречу!

Он нажал кнопку, и зеркальная панель справа отошла в сторону, открывая внутренность бара.

— Коньячок, — сказал Абрек, вынимая бутылку. — Настоящий армянский, еще с «красных» времен. Знаю, ты любишь!

— Люблю! — согласился Ласковин. — С меня причитается.

— О чем ты? — удивился Абрек. — Это с нас причитается. Мы на тебе хорошие деньги сделали!

— Это как? — насторожился Ласковин.

— Ну, Конь своего не упустит. И… я же тебя предупреждал, верно?

— Просветил бы? — сказал Андрей.

— Не могу! — Абрек развел руками. — Не велено! На, чокнемся! Чтоб хотелось и моглось…

Глава двадцатая

— Надо бы тебе, Андрюша, одеться поприличней, — сказал отец Егорий, оглядывая своего подопечного. — Степаныч, давай ему костюм купим. Официальный прием все-таки.

— Отчего ж не купить, — согласился Смушко. — Тем более день рожденья у него скоро!

— Да есть у меня что надеть! — засмеялся Андрей. — Целый гардероб зря пылится! А вот как насчет вас, отец Егорий?

— Мне проще, — усмехнулся Потмаков. — Я — монах. Оденусь по сану, и дело с концом. А ты тогда давай поезжай к себе, переоденься, а в полседьмого мы тебя заберем.

Уже месяц как Андрей не бывал на Блюхера. Запах нежилой, пыль на мебели, даже потолок вроде пониже стал.

Покопавшись в кассетах, Ласковин нашел старый альбом «Нау», врубил для улучшения атмосферы, затем достал из шкафа смокинг, рубашку, «бабочку» — забытые игрушки жены: для презентаций, для выходов парадных — «в люди», как говорила Мариночка. Странно, что и это с собой не увезла, когда съезжала.

Ласковин оделся. Поясок галстучный на дырочку укоротить пришлось: шея тоньше стала. Смешно.

Андрей поглядел на себя в зеркало… Что-то не так. Не сразу сообразил: голова. Оброс за три месяца. Это исправимо.

Ласковин взял телефон.

— Анжелика? Здравствуй, солнышко! Ласковин. Не трудно тебе подъехать, подстричь меня немножко? Нет, только подстричь! Этому твое «неподходящее время» не помешает, верно? Спасибо, солнышко! Бери такси и приезжай, жду. Ах, у тебя теперь машина? Поздравляю! Жду, солнышко!

Андрей положил трубку. Иногда, подумал, месячные как нельзя более кстати. Кто бы мог предположить?

Переодевшись по-домашнему, Андрей вернул смокинг в шкаф, посмотрел на часы: можно не торопиться. Позаниматься, что ли? Нет, настроение не то. Наташе позвонить? Набрал номер — никого. Вышла куда-то. Андрей ощутил разочарование. Надо чем-то заняться… Он взял с полки книжку, «Дураки вымирают» Пьюзо, открыл на середине и читал, пока не раздался звонок в дверь.

Анжелика смотрелась классно. И одежкой, и мордочкой. Не скажешь, что девушке уже за тридцатник. Впорхнула, защебетала, распылилась французским ароматом. Райская птичка. Когда-то они с Ласковиным неплохо повеселились. Даже в Болгарию вместе слетали, на золотой песочек.

Андрей принял плащ, длинный, из тонкой серой кожи.

— Не холодно? Ах да, ты же на машине!

Впрочем, Анжелика никогда не думала о функциональности одежды, только о том, как она в этой одежде смотрится.

— Руки замерзли, помоги сапожки снять!

— Ты же не в форме, — сказал Ласковин, поцеловав румяную щечку.

Присев, не без труда стащил с гостьи высоченные, с пятидюймовыми каблуками сапоги.

Похлопал по обтянутой черной сеточкой коленке:

— Люблю твои ножки, солнышко!

Он знал, как сделать даме приятно.

— А ты оброс, — запустив пальцы в шевелюру Ласковина, проворковала Ажелика. — Леший!

— Тапки надень… русалка! У меня месяц никто не убирал!

— Что так? Заболел? Или намек?

— Живу в другом месте.

— А-а-а… Смотри, Ласковин, не женись! Тебе не пойдет!

И пошла в комнату, поигрывая попкой. Несмотря на нимфоманский (и не беспочвенно) вид, мастером Анжелика была отличным. Через час прическе Ласковина позавидовал бы любой аристократ из довоенной Европы.

— Анжелика, ты гений! — признался Андрей.

— Тебя, Ласковин, только ленивый плохо подстричь может! — фыркнула та. — Волос подпружиненный, никакой фиксации не требуется, как будто куст стрижешь!

— Не прибедняйся! — улыбнулся Андрей. — Выпьешь?

— Я за рулем!

— Ну хоть кофе?

— Это давай. Поболтаем заодно.

Поболтаем — это безостановочный Анжеликин монолог. От собеседника требуется только головой кивать время от времени. По-своему удобно, но словоохотливость была не последней из причин, по которым несколько лет назад их регулярные встречи стали нерегулярными.

Выставить ее тоже было почти невозможно, хотя Ласковин и начал одеваться едва ли не за час до приезда отца Егория.

Анжелика с большим интересом наблюдала сначала за тем, как он разделся, потом — как облачился в выходное. И потребовала:

— Раздевайся!

— Что? — удивился Ласковин.

— Раздевайся, говорю! Ты в нем спал, что ли? Давай, давай! И утюг неси! Слушай, что мастер говорит!

Закладка:

— Раздевайся, говорю! Ты в нем спал, что ли? Давай, давай! И утюг неси! Слушай, что мастер говорит!

Впрочем, когда в передней замурлыкал звонок, Ласковин, «отутюженный» и благоухающий, был в полной готовности.

— Тебе пошла бы сигара, — заметила Анжелика, окинув его критическим взглядом.

— Обойдусь! — ответил Андрей и пошел открывать. Сарычев, увидя его, восхищенно присвистнул.

— Моя работа! — гордо заявила Анжелика, возникая у Андрея из-за спины.

— Блеск! — галантно произнес Петя. — Карета ждет вас, сэр!

— С ума сошел! — возмутилась Анжелика, когда Ласковин попытался надеть на смокинг свой итальянский кожан. — Помнёшь! Так иди, не замерзнешь!

— Вас подвезти, леди? — спросил Сарычев, когда они спустились вниз. Анжелика сразила его наповал.

— В другой раз, — томно отозвалась бывшая ласковинская подружка и кивнула в сторону красного «пежо», — я на колесах! А это вам, галантный мужчина!

И вложила в руку Сарычева свою визитку.

Петя покосился на Ласковина.

— Зеленый свет, — сказал Андрей. — Спасибо, солнышко!

Примерно через полчаса после указанного в приглашении времени (минус официальная часть) Сарычев подвез их к ограде Мраморного дворца. Прежде чем отец Егорий и Ласковин оказались внутри, их приглашения были проверены трижды. А когда они поднялись на второй этаж — в четвертый раз. Затем мускулистый парень в смокинге не хуже, чем у Ласковина, проводил их в большой зал, где уже набралось порядочно народа. Поскольку «официальную часть» они предусмотрительно пропустили, Ласковин так и не узнал, кто из городских бонз, «широкожопых» — как именовал их «черный пояс», а ныне коммерсант Шиляй — затеял здесь светскую тусовку с выпивкой и закусками.

Отца Егория тут же подхватило «боковым» течением и унесло в пучину «новообращенных» христианок, на чьи бриллиантовые «оклады» можно было отреставрировать средних размеров собор. Ласковин устоял. Не то чтобы он никого не заинтересовал, но холодное лицо в сочетании с приемом «железная бочка» (представьте, что перед вами с грохотом и лязгом катится эта самая железная бочка, пусть это отразится в вашем взгляде — и толпа впереди сразу поредеет) обеспечило Андрею необходимое для наблюдения одиночество.

Ласковин никого здесь не знал, и никто не знал его. Но чувствовал Андрей себя уверенно. Если не страдаешь коликами и импотенцией, хорошо одет, приятно пахнешь и не обременен ревнивой женой, респектабельность и светский блеск возникают сами собой.

Ласковин снял с возникшего рядом подноса бокал с ложкой коньяка (в подметки не годится тому, каким вчера угощал Абрек!) и не спеша двинулся между гостей. Чуть быстрее естественного течения.

Нелегко отыскать в такой толпе человека, если ты и видел его лишь раз с расстояния двадцать метров. Если ты даже не знаешь, здесь ли он. Ласковин не знал.

Продефилировав мимо стола с закусками, он подхватил салфеткой крохотный бутерброд. Вокруг халявной хавки столпилось довольно много народа. В основном мужчин. Особая публика, кочующая с банкета на банкет исключительно с целью хорошо покушать и, если удастся, унести с собой. Вопрос: как они проникают через многоступенчатый контроль?

«Телепортация, не иначе», — подумал Андрей.

Он сделал полный круг, так и не обнаружив искомого субъекта. Зато заметил отца Егория (трудно его не заметить!) в окружении стаи передержанных «леди» (или «ляди», как это правильно протранскрибировать по-русски?) и «нового русского», мужика лет пятидесяти с изумрудными запонками и потной рожей.

Чуть в стороне от Потмакова Ласковин заметил еще одного священника, маленького вислощекого батюшку в очках, с пегой негустой бородкой. Довольно симпатичного. Батюшка, скромно укрывшись в стенной нише, не спеша кушал бутерброд с черной икрой без масла (пост все-таки) и время от времени поглядывал на отца Егория. Лицо батюшки при этом каждый раз выражало печаль с примесью недоумения. Но вот он снова откусывал от бутерброда и озарялся доброжелательным пониманием. Сия мимическая игра настолько заинтересовала Ласковина, что он наблюдал за нею минуты три, затем продолжил движение, и примерно на половине второго круга ему повезло.

Пашеров Анатолий Иванович. Собственной персоной. Беседующий с двумя важными господами. И еще два «господина» значительных размеров высились за спиной господина депутата. Лица последних наводили на мысль о бульдозере.

Ласковин не стал подходить слишком близко. Успеется. Подозреваемый в союзе с дьяволом внешность имел вполне приличную. Выразительное лицо, решительный подбородок, уверенные жесты. Вот только росточком господин депутат подкачал и статью тоже. Но это не так важно, если стоят позади «сопровождающие лица».

Ласковин не слышал, о чем идет речь, но уже через минуту поймал себя на мысли, что охотно доверился бы человеку с такой внешностью и манерами. Если Пашеров действительно принадлежал к лидерам мафии, то он был очень оригинальным мафиози. Походил он, напротив, на киногероя из тех, кого сначала изображают жертвой, а впоследствии оказывается, что именно он управлял могучим «супером», причпокнувшим злодея. Достойным и незаурядным человеком выглядел Анатолий Иванович Пашеров. По крайней мере, на первый взгляд.

— Незаурядный человек! — произнес позади Ласковина женский голос.

Повернувшись, Андрей увидел молодую женщину в черном вечернем платье. Умеренно привлекательную.

— Простите, что вы сказали?

— Незаурядный человек! — охотно повторила дама.

— Простите, кто?

— Анатолий Иванович. Вы ведь уже минут пять его разглядываете?

«А ты — меня?» — подумал Ласковин.

— Да, — признал он. — Кого-то он мне напоминает?

— Ланового, — ответила женщина. — Но интересен он не этим.

— А чем же?

Дама, наклонив голову, испытующе оглядела Ласковина.

— Алена Минина, — с достоинством произнесла она. — Журналист.

— Андрей Ласковин. Референт по особым вопросам.

— По каким же?

— А какой печатный орган вы представляете, Алена?

— «Смену». Итак?

— Компьютерная связь, — покривил душой Ласковин. И, подумав, добавил: — А также системы безопасности.

— А почему здесь?

— Я не герой, — усмехнулся Ласковин. — Я спутник героя. Вижу, вы его знаете? — Он кивнул в сторону «подозреваемого».

— Пашерова? — Женщина засмеялась. — Да его все знают. У вас не будет сигареты, Андрей?

— Не курю, но… одну минуту! — Жестом он подозвал официанта.

— Что вы предпочитаете, Алена?

— Я уже выпила все, что хотела.

Закладка:

«Жаль, что не со мной! — подумал он о тучах, сгущавшихся над его учеником. — Такой вызов!»

Глава двадцать вторая

Мышка, что тебе не спится?— По скрипучим половицамУ меня над потолкомКто-то ходит босиком,Кто-то вкрадчивый и важный…— Может, это ветер сажуВыдувает из трубы?— Ветер? Ветер… Может быть.— Или дом трещит от стужи?Или в перекрытье кружитБеспокойный домовой?Мышка водит головой,Чутко впитывая звуки.Ночь. На кухне пахнет лукомИ сгущенным молоком.Мышка крестится тайком.Лапки падают устало.Бог, склонясь над одеялом,Поправляет тьму-доху.

* * *Кто-то ходит наверху.

Наташа плохо спала этой ночью. И предыдущей — тоже. Ей было страшно. Безотчетный страх. В чем-то даже хуже, чем страх перед бандитами. Наташа не понимала, что происходит. То есть, когда Андрей был рядом, она ничего и не хотела понимать. Ей было просто хорошо. А когда он уходил… Он всегда уходил. Наташа не знала, куда он уходит. То есть знала, но — умом. С его слов. У него была работа. Какая? Догадаться не так трудно. По тому, что носит при себе пистолет, по тому, как жестоко и быстро расправился с ее обидчиками, по тому, что на следующий день (именно что на следующий) так уверенно сказал: больше никто никогда тебя не побеспокоит. Никто и никогда. Каждый, знающий боевые искусства… Нет, конечно, не каждый, но многие продавали свое мастерство. Кому? Какая разница. Линии раздела между законом и преступлением давно уже стали размытыми. Нет, Андрей не мог быть просто бандитом. Или работником МВД. Он слишком… независим.

Наташа поняла, что не уснет. Она поднялась, включила тихонько магнитофон (Андрей починил его позавчера за пятнадцать минут). Тихонько, потому что два часа ночи, и начала танцевать. Боже, как давно она не танцевала вот так, для себя! Обнаженная, невесомая… Полгода, даже больше. Тогда под ногами была трава, мокрая от росы. И рыжее солнце, привставшее над макушками сосен. Наташа очень хорошо помнила ощущение травы под ногами, теплые лучи на коже. Она танцевала от счастья. В то утро Наташа наконец избавилась от груза, который тянулся за ней уже почти год, от груза, которого звали «Валентин». Не просто сказать человеку: больше не приходи. Еще труднее сделать так, чтобы он не приходил. И уж совсем трудно забыть о его существовании. Если знали друг друга почти пять лет. Если… Наташа не могла иначе. Увидеть, что самый близкий тебе человек перестал тебя понимать, что он любит твое тело, но не тебя. Лучше бы он изменил ей!

Наташа задела бедром ручку кресла, и на коже осталась розовая полоса. Больно. Наташа остановилась. Прижавшись плечом к темно-коричневому дереву, посмотрела на прабабушкин портрет. Когда-то девушка на портрете была очень взрослой, потом — ровесницей, теперь — моложе самой Наташи.

— Я глупая, да? — спросила девушка. — Скажи, он любит меня? Скажи, я красивая?

Она отвернулась от портрета и протанцевала (поворот, еще поворот и еще) к большущему, в полный рост, зеркалу. Лет пятнадцать назад она могла час вертеться перед ним голая, изучая себя во всех подробностях, — тощая девочка-подросток с глазами-блюдцами и пупырчатой кожей. Но теперь…

— Я прекрасна! — сказала Наташа и состроила рожицу. — А мною пренебрегают! — И показала себе язык.

Кассета остановилась. На часах — половина третьего.

— Труд, труд и еще раз труд! — громко сказала Наташа и пошла к тренажеру.

Спустя час, сполоснувшись под душем, она влезла под одеяло и уснула через пять минут.

Ласковин открыл дверь ключом, который Наташа дала ему накануне.

— Эй, — сказал он входя. — Это я!

Никто ему не ответил. Наташина шубка висела на вешалке. И куртка тоже. Андрей прислушался — ни звука. Бесшумно, в носках, он пересек коридор и заглянул в комнату…

Наташа спала.

Андрей выдохнул, улыбнулся и, переступив порог комнаты, остановился рядом с постелью. Наташа спала на боку, свернувшись, подложив ладошку под щеку.

Осторожно, чтобы не разбудить девушку, Ласковин опустился на краешек ее постели и просидел так с четверть часа. Наташа продолжала спать. Вероятно, ей снился сон, потому что лицо ее время от времени хмурилось. Наконец Андрей устал ждать и, взяв ее руку, надел на безымянный палец Наташи колечко из бледно-бледно-зеленого, почти белого нефрита. Колечко пришлось впору: глаз у Ласковина был наметанный.

Наташа проснулась, когда Андрей поцеловал ее ладонь.

— А… — пробормотала девушка, жмурясь. — Привет. Доброе утро. Хорошо, что ты пришел! А я… заспанная, да?

— Доброе утро, — с нежностью произнес Андрей. — Нет, ты очень красивая.

— Издеваешься, да?

Тут Наташа заметила кольцо.

— О! Спасибо! Я очень люблю нефрит!

— Я надеялся, — улыбнулся Андрей. — Рад, что тебе понравилось! А сейчас вставай, одевайся и будем завтракать. Я тут купил разной еды.

И вышел раньше, чем Наташа успела его удержать. Девушка вздохнула, поглядела на колечко, повертела его на пальце.

— Ничего-то я не понимаю, — проговорила она.

После завтрака они отправились в Эрмитаж, пешком по Пестеля до Фонтанки, оттуда через Михайловский сад, мимо Марсова на Дворцовую набережную. Андрей уже забыл, когда в последний раз просто так гулял по городу. День был сумрачный, вдобавок шел крупный снег, сквозь который нельзя было разглядеть даже бастионы Петропавловки над берегом Заячьего. Слева гудели машины, разбрызгивая слякоть, справа дул сырой порывистый ветер. Погода — дрянь. А все равно было хорошо. В Эрмитаже они сразу направились наверх.

— Любишь нефрит, — сказал Ласковин, — пойдем смотреть нефрит!

И они три часа провели в китайском отделе.

А обедали в китайском ресторане. Чтобы поддержать колорит.

Около пяти Ласковин проводил Наташу домой, предупредив, что сегодня уже не придет. Дела.

— Отец Егорий, вы меня запутали! — заявил Ласковин, после того как они битых два часа обсуждали «проблему Пашерова». — Я не хочу его убивать! Но если это необходимо, то я его уничтожу. Если сумею, конечно. Но я должен знать, что другого выхода нет!

— Бог милосерд, — произнес Потмаков, стараясь не смотреть на Андрея. — Может, и есть другой выход.

— Но вы же сами сказали: он не грешник, он — от Сатаны! И прощен он не будет!

— Дело не в нем, — вздохнул отец Егорий. — Дело в нас. Не может убийство быть наилучшим выходом. Не может, потому что это путь зла. Не могу я тебе сказать: пойди и убей!

Закладка:

— Почему? — спросил Андрей.

— Потому что я священник, православный священник!

— Один православный священник уже сказал мне именно так! — заявил Ласковин, имея в виду отца Серафима.

— Нет, не так надо! Не злого надо убивать, а зло!

— А как? — с сарказмом поинтересовался Ласковин. — Вот господин, который распространяет зло, который с каждым днем набирает силу и завязывает на себя все больше и больше людей. Отец Егорий! Мы же вместе смотрели материалы. По его приказу убито не меньше трех человек! Никто этого не докажет, но мы-то знаем!

— Откуда? — машинально возразил отец Егорий.

— Да потому что они на дороге у него стояли! Это же очевидно!

— Гордиев узел, — невпопад произнес Потмаков.

— Что?

— Запуталось все. Прости, Андрюша, не могу я быть судией! Боюсь я. Чувствую — нет мне от Господа на такое благословения. Не мое это. Мое — добро делать, людей вразумлять, понимаешь?

И страх мой — не страх, а Страх Божий! Умом понимаю, что нужно его уничтожить, сердцем же — нет, не понимаю. Сердцем я неправильность чувствую. Вот даже и дом этот… Раньше нечистым местом считался и славу дурную имел. А теперь?

— То дом, — возразил Ласковин. — А то — враг. И если вы не знаете, то я сам решу, можно?

— Решай, — согласился отец Егорий. — Бог тебе в помощь, а я помолюсь, чтобы не оставил тебя и укрепил на благое дело!

— Спасибо, — проговорил Андрей, и ему стало легче. Теперь все зависело от его решения. А решать Ласковин умел. Или полагал, что умеет.

Вечером этого же дня, когда стемнело, Ласковин поехал на набережную Мойки, к дому, где жил Пашеров.

И, прихватив с собой бинокль, с крыши дома, расположенного на другом берегу речки, почти четыре часа наблюдал за времяпрепровождением господина депутата.

Утром следующего дня он получил у Смушко причитающиеся ему деньги, но жертвовать их на нужды общины не стал. Эти деньги ему были нужны для дела.

Андрей позвонил Митяю.

— Не слышал, — спросил он, — машину никто не продает недорого? И срочно!

— Нет, — сказал Николай. И тут же предложил: — Хочешь, возьми мою. Она, правда, не очень, но отдам штуки за полторы. Тебе. Не дорого же? Оформим хоть завтра, а деньги отдашь, когда будут!

— У меня есть, — сказал Ласковин. — Спасибо. А что у нее не очень? Бегала же прекрасно.

— Бегает и сейчас хорошо. Днище подгнило. Надо было осенью подсуетиться, а я прохлопал.

— Мне — лишь бы бегала, — заверил Андрей. — А сам-то как?

— В смысле жизни — хорошо. В смысле колес — присмотрел себе новую «девяточку».

— А почему не «форд»? Ты же «форд» хотел?

— То, что хотел, еще не потянуть. Потерплю годик-два. Ну так мы договорились? Может, тебе пока доверенность напишу?

— Давай прямо сегодня, — сказал Андрей. — И деньги тебе сразу отдам, а то мало ли что.

— Типун тебе на язык! Жду тебя через час за Казанью.

Вечером этого же дня Ласковин припарковал свое приобретение в Кирпичном переулке и провел еще шесть часов, наблюдая за Пашеровым. В два часа ночи Андрей уже знал все, что ему требовалось. Оставалось выспаться, подготовить необходимое… а там — как повезет! Если повезет.

Глава двадцать третья

Три окна квартиры Пашерова выходили на набережную. Остальные — во двор. Стекла последних были украшены витражом. Двойной эффект: во-первых, избавляет от вида облупившейся стены напротив, во-вторых, исключает возможность наблюдения извне. Почему то же не было проделано с окнами, выходящими на набережную, было неясно. Возможно, хозяин полагал, что с противоположной стороны Мойки следить за ним невозможно. Или пренебрег осторожностью ради вида из окна, который, как известно, при продаже квартиры оценивается отдельно. Ласковину это было кстати. Равно как и то, что расположение спальни господина депутата давало хозяину возможность по утрам любоваться старинной архитектурой, Ласковину с помощью сильного бинокля — без помех изучать интерьер пашеровских апартаментов. За время, которое Андрей провел на крыше дома с другой стороны речки, а господин депутат — в намного более комфортных условиях, Ласковин убедился, что Анатолий Иванович отнюдь не избегает мужских развлечений. Андрей созерцал настоящий спектакль, который две отменные красотки играли специально для господина депутата. До тех пор, пока последний не вдохновлялся достаточно, чтобы принять в нем непосредственное участие. И способностям (а равно — возможностям) господина Пашерова в празднике плоти можно было позавидовать. Сам Ласковин с удовольствием сменил бы свой пост на железной крыше на титанических размеров кровать и пару блестяще подготовленных «артисток». Но — увы. И по многим причинам.

«Если это именно то, что подразумевается господином депутатом под словами „возрождение нации“, то с его программой стоит ознакомиться подробней!» — подумал Андрей и усмехнулся.

Приятно и то, что Пашеров оказался на редкость пунктуален. Не позднее половины первого дамы удалялись (вместе с хозяином). А еще через тридцать — сорок минут Анатолий Иванович возвращался один. Возможно, за это время он успевал напиться их крови («актрисы» менялись ежевечерне), но, скорее всего, просто принимал ванну. Примерно в четверть второго господин депутат укладывался спать. Так можно было предположить, потому что света ночника было недостаточно для наблюдения.

Под вопросом оставалось: сколько еще человек ночевало в квартире, кроме хозяина? Впрочем, учитывая скромное телосложение Пашерова и то, что спал он один, можно было рискнуть. Конечно, идеальным вариантом для киллера был бы точный выстрел из хорошей винтовки: расстояние не так уж велико. Но Ласковин не был киллером. И не умел стрелять из винтовки с необходимой точностью. И еще желал побеседовать с господином Пашеровым раньше, чем отправит его в преисподнюю. Чтобы убедиться. И убедить себя.

«Трассу» Андрей наметил еще днем. Квартира Пашерова занимала часть четвертого этажа пятиэтажного дома. На крыше, прямо над окном спальни, очень кстати возвышалась телевизионная антенна. Двумя этажами ниже — балкон с каменной оградкой.

В общей сложности до земли — больше восьми метров. Если спуститься до балкончика — примерно три с половиной. Высоковато, но приемлемо. Андрей прыгал и с пяти. Правда, на землю, а не на асфальт. Итак, Ласковин спустится с крыши по веревке, свернет шею господину депутату, по веревке же доберется до балкончика, спрыгнет и очень быстро побежит к своей машине, номера которой (на всякий случай) залеплены грязью. Было бы неплохо, если б в машине его уже ждал напарник, готовый рвануть с места. Но можно управиться и одному. Не впервой.

Закладка:

Собственный план Ласковину нравился. Настораживало одно — окна на набережную. Человек, который выходит из подъезда не иначе как под прикрытием торсов трех телохранителей и даже на «великосветский прием» является в обществе «волкодавов», вдруг настолько «небрежен» у себя дома? Ведь то, что Ласковин не умеет стрелять из снайперской винтовки, еще не значит, что умельцев придется долго искать.

Наблюдать в бинокль за тискающими и облизывающими друг друга девушками, учитывая наложенную отцом Егорием епитимью, для Ласковина было немалым соблазном. Поэтому он наблюдал за Пашеровым. Господин депутат в чем мать родила развалился на подушках. Лицо его было задумчивым. Словно у критика, подсчитывающего количество строчек в рецензии.

Ласковин отложил бинокль и, встав, начал разминать мышцы. Он с удовольствием пробежался бы вверх-вниз по скату, но грохот кровельного железа переполошит всю округу.

Когда Андрей возобновил наблюдение, толстенького тела господина депутата почти не было видно в переплетении великолепных ног и не менее великолепных спин. Ласковин поспешно опустил бинокль и взглянул на часы. Без пятнадцати двенадцать. Есть время, чтобы поужинать.

Через десять минут Андрей уложил термос и обертки от чизбургеров в полиэтиленовый пакет и, стараясь ступать как можно мягче, направился к пожарной лестнице.

На крышу пашеровского дома Ласковин перебирался с соседнего здания, так что без шума не обошлось: понадобилось прыгнуть через четырехметровую щель с двухметровой высоты. И отчаянно цепляться за скользкие стыки, чтобы не загреметь вниз, в провал между домами.

Крыша над искомым окном была еще круче. Выручила антенна. Ласковин пропустил вокруг мачты трос, свободно, так чтобы можно было снять снизу, потянув за один из концов.

Подобравшись к краю, он глянул вниз. Каменный балкончик оказался прямо под ним. Совсем крохотный. В окнах пятого этажа горел свет. Плохо. Андрей как-то не подумал о том, что может быть замечен обитателями верхней квартиры. Ну, Бог даст — обойдется. Ноль сорок шесть. Рано. Пользуясь тросом, Ласковин взобрался на «гребень» и улегся с противоположной стороны, где не было ветра. Выждал еще сорок минут.

Свет в спальне Пашерова погас. Но его соседи сверху по-прежнему бодрствовали. Тротуар внизу был пустынен. Ласковин скрутил оба конца веревки, проверил, плотно ли сцепление ее с кожей перчаток. Очень важно побыстрей миновать пятый этаж.

Андрей еще раз посмотрел вниз, потом на мачту антенны (если она не выдержит — хор-роший полет получится!) и, оттолкнувшись от лепнины под козырьком-водостоком, прыгнул в пустоту.

Мелькнуло освещенное окно, спина женщины в пестром халате… Андрей сжал трос — рывок — мачта выдержала! — и маятником упал на стену дома, спружинив ногами. Хорошо получилось!

На некоторое время Ласковин завис, глядя между упирающихся в стену ног. Тротуар пуст, господин депутат спит. Отлично!

Ласковин еще раз оттолкнулся ногами: свободное падение, веревка легко скользит, затемненное окно пролетает мимо — хоп! — руки сжались, рывок вверх, выворачивающий плечевые суставы. Тоё!

Толчок бросил Андрея прямо в стекло, и он с маху ударил ногой.

Черт!

Вместо того чтобы рассыпаться, разлететься вдребезги, стекло спружинило, как толстый пластик.

Ласковина отшвырнуло назад, ударило еще раз спиной, но он ухитрился остановить вращение, оттолкнулся изо всех сил и на возврате врезал двумя ногами, от души.

Стекло выдержало и на этот раз. Не выдержала рама. Прозрачная пластина с треском выворотилась из нее, врезалась во внутренние створки, сорвав шпингалеты, и Ласковин, хоть и с задержкой, под звон падающего стекла ввалился в комнату.

Еще пара секунд — и в спальню упал бы его труп. Пашеров уже наводил пистолет на силуэт ночного гостя, отлично видимый на фоне окна.

Ласковин углядел Пашерова, присевшего за кроватью с оружием в руках, перекувырнулся через плечо, одновременно выхватывая свой «медиум», и, обыграв противника, оказался сбоку, лежа на животе и держа его на мушке, в то время как господин депутат все еще целил в сторону выбитого окна.

— Лучше не двигайся! — предупредил Ласковин. И Анатолий Иванович внял этому пожеланию.

— А теперь, — приказал незваный гость, — брось пистолет на кровать и замри.

Пашеров выполнил команду, хотя, похоже, не очень испугался. Андрей плохо различал его лицо, чтобы знать наверняка.

Ласковин прислушался: в квартире было тихо. Даже если шум кого-то потревожил, этот «кто-то» на помощь хозяину не спешил. Или спешил, но осторожно.

— Зажги свет! — приказал Андрей.

Пашеров подчинился. Выключатель был рядом с ним, у изголовья кровати. Возможно, там же была кнопка вызова охраны?

Да, господин депутат и впрямь не выглядел испуганным. Может, привык, что к нему по ночам врываются через окно?

— Стань туда! — Ласковин указал стволом «медиума» на дверь.

Если кто-нибудь из телохранителей пожелает вмешаться, придется сначала отодвинуть в сторону своего хозяина.

Ласковин спрятал оружие в кобуру. Волосатое брюшко Пашерова выглядело невоинственно.

А пожелай господин депутат удрать, остановить его будет нетрудно.

— Знаешь, кто я? — спросил Ласковин.

— Знаю, — спокойно ответил Пашеров. — Не знаю только, за каким хером ты явился?

— За тобой!

Спокойствие хозяина мешало Андрею. Мешало вести себя как должно.

— Можно надеть халат? — попросил Пашеров.

— Не замерзнешь! — отрезал Ласковин. И с угрозой: — Не успеешь!

Пашеров пожал плечами. Андрей был в затруднении. «Надо было дать ему выстрелить!» — подумал он. Натяжка. Человек, стреляющий в бандита, ворвавшегося в квартиру, — защищается. Даже если стреляет первым. В любом случае агрессор он, Ласковин. «Он — враг!» — напомнил себе Андрей. Но сейчас Пашеров был мало похож на врага. «Поступай как знаешь», — вспомнил он отца Егория. Хорошо ему! А если Андрей убьет невиновного? Если материалы, которые им подкинул отец Серафим, — липа?

— Надеешься меня убить? — ровным голосом спросил Пашеров. — Хотелось бы знать, за что?

— У хозяина своего спроси! — жестко сказал Ласковин.

Это «надеешься» подстегнуло его решимость.

— У какого хозяина? — Недоумение отразилось на лице господина депутата.

— У сатаны!

Пашеров засмеялся. Голый, немолодой, заплывший жирком мужчина. С вислым брюшком и съежившейся пиписькой. Где та черная, «вывернутая» тень, которую Андрей видел на приеме? Но в самообладании ему не откажешь.

— Ты что, псих? — спросил Пашеров. — Или у вас, киллеров, теперь такой жаргон?