Я, говорит пёс

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Закладка:

Николь Дескур

Я, говорит пёс

Моим внукам

ПРЕДИСЛОВИЕ

Имена и характеры героев этой книги подлинные. Их сходство с любым живым или умершим существом — не случайность. Так задумал автор.

Это история обыкновенной собаки, которая очень много значила в жизни нашей семьи.

Она прожила с нами в семье одиннадцать лет. Жизнь собаки всегда слишком коротка. До сих пор мы грустим о ней, с любовью вспоминая ее преданность, умное выражение ее глаз и улыбку, прощая все проделки и шалости. Мы — кого она называет в этой книге своей семьей, надеемся, что ее жизнь с нами была счастливой.

Самая большая несправедливость по отношению к собаке — выбрать ее равнодушно, словно яблоки на рынке, и в результате сделать несчастной.

Друзья Хэддока, которые прочитают эту небольшую книгу, поймут, что это одновременно и память о собаке, и история нашей семьи. Они найдут в ней воспоминания лишь о реальных событиях. Пусть будут снисходительны к неумелости первых ее глав, ведь в них живет и действует щенок. Потом он повзрослеет, научится мыслить, почти как люди, и будет очень походить на них.

Эта книга написана собачьей лапой и от всего собачьего сердца.

Я, ГОВОРИТ ПЁС

Я, — говорит пес, — был счастлив на природе. Там можно было поваляться на траве, там были еда и питье, братья и сестры и бесконечная беготня в саду.

Ну а потом пришли какие-то люди. Меня поймали и посадили в деревянный ящик, который вдруг начал двигаться и трястись. Я сидел в темноте ни жив ни мертв. Послышалось тихое рычание: рядом был один из моих братьев. Его присутствие приободрило меня, но все же ехать в такой тесноте было не очень-то приятно. От нечего делать мы жевали солому, которой был покрыт пол нашей новой конуры.

Здесь нам пришлось провести не один час, но вдруг шум и тряска разом прекратились. Меня взяли за шкирку, вынесли на свежий воздух и опять положили на солому. В новом доме было, по крайней мере, светло. Через решетку я мог видеть прохожих. Это было чудесно, намного веселей, чем прежде! Брат все еще был со мной. Дальше все произошло так быстро, я даже не понял, что нас разлучают. Пришел какой-то человек, указал на меня пальцем, и вот уже меня переносят в более просторный дом, который сам едет. Это машина. Человек этот добр ко мне и даже иногда меня поглаживает, потому что я дрожу от страха. Мы с ним заходим в магазин, он оставляет меня на жестком деревянном полу (и здесь тоже нет травы, к которой я так привык). Какая-то дама стоит рядом и разглядывает меня… Если бы я знал, что это Она, то поприветствовал бы Ее из последних сил, но я так устал — признаться, меня укачало в машине. Вот меня берут на руки, причесывают, надевают зеленый ошейник, — все это они называют костюмом. При упоминании о костюме я пугаюсь, потому что едва ли могу представить себя в брюках.

Все находят, что зеленый цвет очень идет к моему окрасу. Уж не собираются ли меня покрасить? Но нет, к счастью, речь идет о натуральном цвете моей шерсти. Меня снова берут на руки и переносят в другую машину. Она просит посадить меня спереди, чтобы придержать, если я буду падать. Мы отправляемся в путь.

В пути я чуть не умер со страха. Понимаете, я в жизни не видел женщины за рулем. А тут еще шум, огни, виражи, — короче, я перенервничал и немного намочил сиденье, чем был искренне раздосадован. Конечно, следовало бы что-то сказать, как-то объясниться, но как… На всякий случай положил свою лапу Ей на ногу. Она сразу все поняла. Она не глупа. Она сказала, что все в порядке, что не надо бояться, и погладила меня. Но и я не так уж глуп и понимаю, что в следующий раз Она меня за такие дела, скорее всего, не погладит.

Ну вот и приехали. Пока Она несла меня в дом, все вокруг смотрели и восхищались: «Ах! Какое прелестное маленькое существо!» Меня это немного раздосадовало: все-таки я пес, и у меня есть имя — Хартур де… Но как им это объяснить? Меня отнесли на кухню и снова посадили в ящик (ничего поинтересней ящиков люди, видно, придумать не могут, — и травы там, конечно, тоже не оказалось). Я задремал от усталости и пережитых волнений. Разбудили меня мужские шаги. Я открыл один глаз и увидел Ее мужа, который пришел посмотреть на меня. Он нашел, что я очень мил, и опять они стали обсуждать мой окрас; рассерженный, я даже не шелохнулся. Чуть позже в коридоре раздался громкий топот. Ко мне подбежал сияющий мальчик. Он гладил и обнимал меня; я прямо почуял, что он станет моим другом, но слишком устал, чтобы показать ему это. Дорогие мои хозяева, я могу все: и преданно глядеть на вас, и вилять хвостом, — но только в другой раз. А пока что я сплю!

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Я долго буду помнить свой первый выход на улицу; до тех пор я бегал только по траве. После путешествия в ящике, куда меня упаковали словно вещь, я видел лишь машину моей хозяйки и Ее руки. Что ж, к такому способу передвижения привыкнуть совсем не трудно… Ковры в доме были ничем не хуже травы, и теплые солнечные блики то и дело соблазняли меня вздремнуть.

Утром я почувствовал некоторое неудобство, но как объяснить им, чего я хочу (нелегко псу, живущему в человеческом доме).

Как же поступают в таких случаях люди? Я долго крепился, но не удержался. Ах, какое безобразие! Под меня подложили бумагу. Меня ругали и (какой позор, даже неловко об этом говорить) ткнули во все это носом. Неожиданно я оказался на лестнице. Меня выставили за дверь, меня больше не любили.

Я хотел бежать, но за дверью зияла пустота. Я совершенно растерялся и одурел. Я не смел переступить с лапы на лапу. Она неожиданно оказалась рядом со мной и стала тянуть меня вниз, в эту пустоту. Поняв, что я в полном замешательстве, Она взяла меня за лапы, помогая спускаться: вот одна лапа опускается в яму, потом вторая — в следующую яму и снова и снова, и этому нет конца. Я вырвался на свежий воздух, обезумевший от крутого спуска и виражей, и стал носиться как сумасшедший. Она бегала за мной, и нам обоим было очень весело. Но оказывается, моя хозяйка что-то задумала: только я собрался снова прыгнуть, как меня что-то остановило. Я не понял, как это получилось, и, полузадушенный, присел от удивления. Снова бросился Ее догонять, но опять не смог бежать. Понятно, Она меня держит. Должно быть, меня воспитывают, и мне хотят внушить, что нельзя бегать на улице. Тогда я сел, но Она рассердилась! Как же все это трудно! Наконец, Она взяла меня на руки, и это избавило меня от дальнейших мучений.

Но воспитание на этом не кончилось, потом мне дали кусочек мяса, и как только я собрался его проглотить, он отпрыгнул. Я начал понимать: таким образом они объясняют мне, куда я должен идти. Хозяйка протягивала мне мясо, а Ее приятельница держала меня за ошейник. Люди так противоречивы!

По пути мы заходим в магазин; там я вырываюсь, чтобы осмотреться, но это вызывает переполох. Ладно, больше не буду. В другом магазине моя хозяйка, увлеченная выбором перчаток для мужа (ведь скоро Рождество), ненадолго забывает обо мне. А я бы тоже хотел посмотреть, повыбирать. Но ничего не поделаешь. Это уже не тот элегантный магазин, где было столько надушенных дам! А в этом магазинчике жарко и плохо пахнет. К счастью, меня начинает тошнить. Она замечает это, и обе мои дамы, бросив перчатки и продавцов, быстро вытаскивают меня на улицу. Свежий воздух приводит меня в чувство.

В жизни не видел большего количества обуви, чем на этом проспекте! Я вижу только ноги, которые быстро, ритмично поднимаются и опускаются. Весь город вышел на улицу, а я так устал! Я сажусь, и меня берут на руки. Все понятно: теперь, когда я устану, стоит только повторить все сначала. Мы возвращаемся домой. Кажется, завтра мы снова пойдем в магазин, но на этот раз, чтобы одеть меня, и в самом деле никто не выходит на улицу без пальто.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Решено: на улице слишком холодно, поэтому я не могу гулять раздетым. Она должна отвезти меня в магазин. С нами другая Ее знакомая; кажется, она тоже меня любит. Позже я узнаю, что у нее есть маленькая дочка, которая разделит со мной все прелести дачной жизни и полюбит меня так сильно, что разрешит играть со своим плюшевым мишкой. Снова повторяется лестничная комедия, но теперь-то я знаю, что делать. Лестница, двор, улица — и вот уже стало намного холодней, чем в доме. Я бегу сломя голову и чуть не врезаюсь в высокую стену. Приходится ждать, пока Она откроет ворота (скоро эта церемония станет для меня привычной). Во двор выходит старушка и гладит меня. Это консьержка. Я чувствую, что она меня тоже любит. Старушка дает мне маленький, белый и очень вкусный кусочек. Я его моментально съедаю, она достает другой, но моя хозяйка протестует: «Это вредно для собак, от сахара у них ухудшается зрение». Вот оно — второе слово из моего словаря — первым было мое имя, которое я теперь редко слышу. Вчера вечером мое семейство спорило на этот счет. В собачьих документах я называюсь «Хартур де ля Шавалери».

Закладка:

Возвращаясь домой, мы всегда останавливаемся у окошка консьержки. Я давно вычислил, в каком ящике стенного шкафа она прячет сахар; каждое утро она угощает меня им, приговаривая: «Глупышка!». Вернувшись домой, я блуждаю по дому, всячески избегая встречи с пылесосом, к которому испытываю тайную неприязнь. Наконец, устраиваюсь у окна кабинета, чтобы подышать ароматом зеленой листвы. Я терпеливо жду Ее выхода. Представьте себе, что однажды Она — Она, которая меня очень любит, — забыла меня дома (боюсь подумать, что Она сделала это намеренно). С тех пор я сторожу в Ее комнате, куда перед выходом Она всегда забегает за платьем или пальто. Едва дверь приоткрывается, я ловко проскальзываю между Ее ног. Это, конечно, не очень-то любезно с моей стороны, но у всех членов семейства крепкие ноги, и они легко выдерживают мои подножки. Такой спектакль я обычно разыгрываю, когда Она заявляет: «Ты остаешься дома», и всякий раз Ей приходится уступить. Я понимаю, что причин не брать меня с собой у Нее бывает достаточно — например, идет дождь, а у меня, как известно, нет зонтика, и я могу намокнуть, или, допустим, Она очень спешит. Но надо считаться и с моими желаниями.

ПЕРВЫЕ ПУТЕШЕСТВИЯ

Прошло немного времени, и я подрос. Теперь я умею ходить на поводке; это и впрямь очень удобный способ объяснить собаке, чего от нее хотят, — что-то вроде собачьей азбуки Морзе. Один пудель — его привязали рядом со мной возле колбасной — с седыми волосками (это вызывает у меня уважение) объяснял мне, что если ты чувствуешь, что ошейник вот-вот тебя задушит, то остановись и посмотри на хозяина, пытаясь угадать его намерения. Если ты не чувствуешь натяжения поводка, то можно мчаться без оглядки. Однажды моя хозяйка что-то уронила, и я решил, что Она со мной играет. Я поднял этот предмет, и тотчас все воскликнули: «Какая прелесть, он принес Вашу перчатку!» От испуга я разжал зубы, и Она взяла перчатку. Все вокруг говорили, что я сделал это специально. Вот так и сочиняются небылицы.

В начале своей жизни у этих добрых людей я совершил два путешествия: маленькое и большое. Что касается первого, то я провел его на руках у Жакот. Вы не знаете Жакот, вот кому следовало родиться собакой! Она понимает собак и любит их. Ей в отличие от остальных сразу стало ясно, что меня вот-вот стошнит. Как только автобус подпрыгнул на первом ухабе, она быстро попросила газету у сидящего сзади мужчины, а этот глупец все тянул время, стараясь завязать разговор: «Вам, девушка, политические или культурные новости?» и т. д. Мы тогда ехали в Торсей, в загородный дом, который мне пришлось охранять. Миссия моя оказалась необыкновенно забавной: я должен был лаять, как только во дворе появится незнакомец. Иногда я ошибался или делал вид, что ошибаюсь, чтобы меня погладили со словами: «Ну вот, ты меня уже не узнаешь». Это я-то не узнаю! У собак память не то что у людей.

Большое путешествие, в которое я отправился сразу после своего появления в семье, произошло после Рождества. Все праздники я болел какой-то собачьей болезнью. Многие собаки от нее умирают; мне повезло, и я выкарабкался. Мое здоровье шло на поправку, и ветеринар посоветовал, что лучше забрать меня из больницы, потому что там я буду чувствовать себя несчастным, а это вряд ли поможет моему выздоровлению. И мы поехали в От-Луар. Я был худой, как скелет. Мне все еще делали уколы; никогда не забуду звука, предшествующего этой процедуре. Она приходила на кухню, ставила на огонь кастрюлю. Вместо приятного запаха готовящейся еды раздавалось легкое интригующее позвякивание. В первый раз я подошел без опаски, не подозревая о том, что меня ждет. Мне дали круглый сухарик (я их обожаю), и вдруг я почувствовал, что Она сжимает пальцами кожу на моей шее и вонзает в нее твердую иглу. Тогда я не успел возмутиться, потому что несколько нежных голосов ворковали мне на ухо, уговаривая не волноваться. Нет, этот звук мне никогда не забыть. В следующий раз я уже спрятался под стол, но напрасно: меня все равно изловили. Потом это превратилось в своеобразную игру. Хочешь не хочешь, а уколы были необходимы, и пришлось их терпеть, но я каждый раз сопротивлялся и уступал, соглашаясь на сухарик. Во-первых, я их люблю, а во-вторых, мне кажется, людям необходимо соблюдать во всем определенный ритуал. Они считают, что один жест не имеет смысла без другого, и я уже привык ко всем этим церемониям, они помогают нам общаться.

Большое путешествие было очень занимательным. Я сидел позади, в деревянном кузове, обклеенном газетами.

По обе стороны от меня устроились наш Мальчик и его друг — высокий, худой и очень добрый. Время от времени машина останавливалась, и я выходил на дорогу, чтобы поразмять лапы. В первый раз я без оглядки бросился скакать по полям, но их ужас был так велик, что мне пришлось вернуться. Среди дня мы сделали остановку в доме, где было много собак и еще бродила какая-то зверушка поменьше, на четырех лапах, с длинным хвостом, круглой головой и короткой гладкой шерстью. Я доверчиво приблизился к этому существу, а оно потянулось, выставив передние лапы, а потом выгнуло спину и вздыбило шерсть. Я принял это за игру, сделал то же самое, но тотчас отпрыгнул, потому что Кот — с тех пор я хорошо помню это имя — зашипел, оскалил зубы и выпустил когти, стараясь нанести мне удар. Затем он ушел, торжественный и черный, а его пушистый хвост, плавно покачиваясь, проследовал за ним. У него был приятель из псов, тоже весь черный и при этом совершенно кудрявый. Они всегда действовали сообща. Например, Кот прыгал на дверную ручку, собака толкала мордой дверь, дверь открывалась, и они благополучно проходили туда, куда им было нужно. С этого дня я понял еще две истины: для взаимопонимания и взаимопомощи очень важно быть одного цвета со своим четвероногим другом. Не имея такого в своем доме, я решил сам научиться открывать двери и сделал это довольно быстро к великому восторгу моего семейства.

Я все еще был слаб и плохо ел. Она захватила с собой липовый отвар, полезный для нервов. Я пил его теплым из специальной миски. Теперь я понимаю, как был невыносим тогда. Я не хотел ничего слышать о супе с овощами, мясом и хлебом. Я признавал только ветчину, горбушки хлеба и бананы, которые любил и раньше. Но однажды мне дали банан, в который вложили таблетку. От этого его вкус сильно изменился; с тех пор я больше никогда не притрагивался к бананам. Не терплю насмешек.

Мы снова двинулись в путь и к ночи приехали в другой дом. Меня сразу окружили дети, которые ужинали на кухне. С ними было намного веселей, чем в столовой, где сидели взрослые. Один из них угостил меня костью; я схватил ее и собрался было с удовольствием поглодать под столом, но тут раздались душераздирающие вопли. Никаких костей щенку! Где его ветчина, где его сухарики?! Бедная бабушка была совершенно растеряна и говорила одной из своих невесток: «Спасибо, милая, что принесла объедки для собаки, но, кажется, она больна, и ей можно только ветчину и сухарики». Я был в смятении: дать гордый отпор, защищая кость, или ретироваться? Нет, с детьми хоть и шумно, но зато как-то спокойней.

Вечером обсуждался вопрос о том, ставить ли мой ящик на кухню, как в Париже. Эта тема вызвала бурные споры. Я не сразу понял, что все дело в газе, которым могут отравиться домашние животные, ведь они проводят всю свою жизнь на полу. Один шутник заметил, что в случае утечки газа моя смерть вовремя предупредила бы остальных об опасности. Я с облегчением убедился, что это замечание сильно шокировало членов моей семьи.

Я провел тяжелую ночь: мне было страшно, я ничего не узнавал вокруг. Я заскулил, и мальчики спустились ко мне. Они решили, что я хочу гулять, и вывели меня в сад. В лунном свете все стало совершенно белым. Мы шли по мягкому снежному ковру. Было холодно и сыро, но невероятно интересно: я впервые видел снег. Одно из окон распахнулось, Она появилась в нем и громко зашептала: «Вы с ума сошли! На улице же холодно! Быстро возвращайтесь!» Ее голос поставил все на свои места, потому что меня тотчас перенесли вместе с моим ящиком в комнату, где ночевали мальчики. Я лизнул каждого в знак благодарности. Они долго гадали — не захочу ли я забраться к ним в кровать, и, поскольку я не смог ничего объяснить, им пришло в голову отнести меня вместе с ящиком в соседнюю комнату, где спали Он и Она. Я бросился радостно облизывать всех и через минуту уже спал.

На следующий день в доме было много разговоров: я запачкал полы в коридоре; дедушка заметил следы в саду и испугался за свой салат (неужели салат растет под снегом?). Он даже собрался измерить ноги детей, чтобы узнать, кто из них выходил ночью в сад. Что касается моих следов, то их происхождение ни у кого сомнений не вызывало. К середине дня страсти улеглись, и, поговорив еще некоторое время о простуде и бронхитах, взрослые забыли об этой истории.

Я все еще был слишком худ, и мне надевали на прогулку свитер. Я его страстно ненавидел. Увидев на улице снег, я испугался, что на меня наденут не только свитер, но и сапоги. Такое тоже бывает. В магазине «Элегантный пес», куда мы с Ней зашли как-то раз, я своими глазами видел такую душераздирающую картину: бедный дрожащий желтый песик стоял на большом столе; на одной его лапе красовался бледно-голубой резиновый сапог. Он не смел наступить на нее и ковылял на трех лапах. Хозяйка уже успела купить ему голубой дождевик с капюшоном. Один из посетителей, глядя на него, сказал: «Карнавал да и только!». Бедняга сгорал со стыда. Все-таки мы живые существа, и у нас тоже есть гордость.

Закладка:

Мне нравится бывать на даче. Как только я вижу, что в машину заносят тюки, я сразу занимаю позицию возле двери: как бы меня не забыли дома. Один-то я туда не доберусь. Мы отправляемся в путь. Обычно меня сажают на заднее сиденье. Я уже достаточно подрос и дотягиваюсь до окна. Передо мной, как на экране, проплывают пейзажи, один лучше другого. Но есть на дороге одно место, которое мне совсем не нравится: это черный вонючий туннель. Ненавижу темноту. Я высовываю язык, я буквально лезу на стену, и в тот момент, когда я уже готов расстаться с жизнью, вдруг становится светло, окна открываются и жизнь возвращается ко мне.

Приезд на дачу — невероятно радостное событие. Как только машина въезжает во двор, я нацеливаюсь на открытое окно и, прыгая по головам и плечам, кое-как добираюсь до земли, падаю на траву. Больше часа, забыв обо всем на свете, я принюхиваюсь к знакомым и любимым запахам травы, земли, деревьев. А люди в это время занимаются привычными житейскими делами. И это хорошо, потому что я сам не в состоянии себя прокормить. Иногда я мечтаю о свободной, независимой жизни. Брести по полям куда глаза глядят, ночевать в лесу под кустом — что может быть приятней? Но чем я буду питаться? Попить воды из родника — это еще куда ни шло, это я могу, — но ведь надо сначала отыскать родник, а меня этому никто не учил. Скорее всего, я бы подходил к жилищам людей в надежде, что меня покормят. Но вдруг чужие люди не отпустят меня? И потом, я нуждаюсь в ласке. Бродяжничество и безделье иногда приятны, но скольким опасностям придется подвергать себя! Я стал слишком цивилизованным. Меня никогда не учили жить самостоятельно, так зачем же менять привычный ход вещей? Мы, собаки, не выбираем — мы принимаем тот образ жизни, который навязывают нам люди.

И вообще, мне нравится семейная жизнь. Но как быть, если кому-то из нас вдруг захочется обзавестись собственным семейным гнездом? Своего тепла нам бы не хватило — потребовалось бы отопление. Вести хозяйство тоже было бы нелегко. Я мечтаю о таком доме, который был бы мне по росту, и чтобы малыши приходили пожелать нам с женой доброго утра, и чтобы они во всем советовались со мной. По вечерам мы всей семьей собирались бы вокруг мисок, стоящих на кухонном полу. Можно было бы посадить фруктовые деревья, я бы ухаживал за ними, можно было бы… но все это только мечты, а я просто сошел с ума — не пора ли вернуться на землю и скромно признать, что мне совершенно не под силу организовать и содержать все это. Мы, собаки, должны жить с людьми и для людей. Они наши друзья, они нас любят и кормят, ухаживают за нами, когда мы больны. Любить их, охранять их, играть с ними — наша основная роль, мы созданы для того, чтобы всегда быть рядом. Что бы мы ни делали — охотились, охраняли дом или что-нибудь другое — мы с ними лишь для того, чтобы помогать им и радовать их.

Одна местная пожилая дама зашла узнать, как нам удалось уничтожить ряску на нашем пруду. Действительно, зелень полностью скрывала воду, и поэтому пришлось дважды удалять ее граблями, но каждый раз она снова появлялась. А в один прекрасный день исчезла, словно ее и не бывало. Моя хозяйка так и сказала старушке, что мы ничего особенного не предпринимали и все дело в погоде или сильных ветрах. Соседка не отставала, подозревая, что от нее скрывают правду. Что она хотела услышать? Например: «Вы знаете, накануне дня святого Иоанна надо три раза обойти вокруг пруда, осеняя его крестным знамением и окуривая травами». Потом Она очень сожалела, что не дала этот рецепт настойчивой соседушке. В ночь на святого Иоанна она обязательно обошла бы пруд трижды и в любом случае была бы нам только благодарна.

Надо сказать, что крестьяне очень суеверны. В местечке Берри крестьяне, например, уверяют ветеринара, что на дверях стойла больного животного таинственным образом появился крест. Врач совершенно в это не верит и продолжает лечить коров, но крест-то действительно там! И неизвестно, кто его нарисовал. Вообще, в провинции — невежественной и привлекательной — живет большое количество целителей.

Обычно я не верю в то, чего не понимаю, но, согласитесь сами, таинственное так притягательно. Вот почему я порой мечтаю о том, чтобы лапа какого-нибудь народного собачьего целителя прикоснулась ко мне, излечивая от моего единственного недуга — клещей.

ПЕРВЫЙ ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ

Мне совершенно непонятно, почему люди из каждого выхода на улицу устраивают целую историю. Вы только подумайте, сколько раз в день они переодеваются! Один только Мальчик одет весь день в одно и то же. Утром он бегом спускается по лестнице и исчезает почти на весь день. В первый раз я решил, что он со мной играет, и бросился за ним. Как мне хотелось прогуляться ранним утром! Но он отказался взять меня с собой. Пришлось вернуться. Я поднялся наверх и с ужасом понял, что дверь захлопнулась, и я не могу ее открыть. Не смея лаять, я стал скрестись, и меня впустили. Я прилег, далеко выставив передние лапы и втянув плечи. Это приятное упражнение растягивает мне спину и расслабляет меня. Вздох, которым оно сопровождается, немедленно вызывает у окружающих желание пожалеть меня: «Не грусти, мы все тебя очень любим». Ну полное непонимание! Как им объяснить, что я выражаю недовольство или грусть только лаем? Если я переворачиваюсь на спину, они думают, что я чешусь, если я высовываю язык, — что хочу пить, хотя на самом деле мне просто так легче дышать. И если я потягиваюсь, как это делали когда-то и мои родители, то это всего-навсего упражнение, вроде йоги. Наш позвоночник всегда находится в горизонтальном положении и имеет свойство провисать — иногда надо давать ему отдохнуть. Люди считают, что мы ничего не понимаем и довольствуемся лишь сном, едой и питьем. Ах, если бы они могли понять, как мы мудры! Мы не учились в школе, у нас нет никакого образования, но мы подобны слепым, все чувства которых развиты сильней, чем у зрячих. Мы не можем говорить, но чувствуем очень многое. У нас нет рук, зато мы быстро бегаем…

У нас нет образования, но с самого рождения мы уже знаем то, что знали наши родители, которые получили эти знания от своих предков. Мы бессловесны и поэтому не можем никому передать науку, пришедшую к нам из глубины веков. Мы даже сами не догадываемся о том, насколько велико наше знание, и только в нужный момент инстинктивно находим единственно правильное решение. Нам не надо ходить в школу или работать для того, чтобы научиться этому. Независимые и беззаботные, мы всегда точно знаем, какую траву нужно есть и сколько воды необходимо выпить; мы знаем, что надо бегать, чтобы согреться, и что спать надо, свернувшись калачиком подальше от дверей и сквозняков. Все это может показаться детским лепетом по сравнению с кругозором человека, но нам хватает знаний на всю нашу недолгую жизнь.

То новое, что я узнаю каждый день, запоминается мне навсегда. У нас удивительная память. Именно поэтому даже много лет спустя я могу подробно описать все, что делали члены моей семьи в течение дня (если, конечно, я при этом присутствовал).

Я заметил, что распорядок дня у всех людей в городе приблизительно одинаков. Мужчины, например, покидают дом рано утром. Некоторых из них можно встретить в это время на улицах и в магазинах. Они возвращаются пообедать и почти сразу уходят вновь. Дом для них как гостиница. Они покидают его с важным видом, неся под мышкой папки, словно идут в школу. Они возвращаются озабоченные и усталые, часто с газетой в руке — с этим куском бумаги, который так отвратительно пахнет, что я даже близко к нему не подхожу. Собираясь в театр или ресторан, они переодеваются во все темное с длинными рукавами. Зимой костюм их еще более сложен: пальто, шляпа, перчатки, зонтик. Мне-то проще, моя шуба всегда при мне. Но вот в одежде женщин я совсем ничего не понимаю. Дома они всегда одеты во что-то длинное, на улице — в короткое, невзирая на погодные условия. Такое впечатление, что выбор одежды зависит не от погоды, а от их настроения. Но самое смешное, что вечером — даже зимой, даже если идет дождь или снег — они надевают легкие туфли и открытые платья! Правда, они еще носят меха. Когда я увидел одну из таких меховых накидок, то по запаху решил, что это живое существо, которое лежит на спине и не двигается. Потом я заподозрил, что это безжизненное тело одного из моих собратьев. Я долго обнюхивал его. Она с интересом ожидала моей реакции. Поскольку мои опасения не подтвердились, я быстро успокоился, и с тех пор всегда предпочитал меховые шубы любой другой одежде. От них веет псарней, где я родился, и вообще пахнет животными. Однажды Она оставила мою любимую шубу на кровати в спальне. Мне удалось проникнуть туда, когда все ушли. Я потянул ее за рукав, дрожа от волнения и боясь быть застигнутым врасплох. При малейшем звуке я прятался под кровать. Наконец рукав соскользнул на пол, за ним и вся шуба. Я забрался на нее и с закрытыми глазами, словно в раннем детстве, лежа возле матери, принялся лизать и сосать мех, вдыхая запах своего детства, запах родителей. Я впал в такое блаженное оцепенение, что даже не услышал, как кто-то спросил: «А где Хэддок? Что-то его давно не видно!» Меня стали искать, нашли и быстро выдворили из комнаты. Кажется, я «испортил вещь», и ее уже нельзя будет носить. Она преувеличивала: я же не грыз шубу, а лизал. Это лишь предлог, чтобы купить себе новую — я в этом уверен. Они не поняли, что если я и позволил себе немного похозяйничать в спальне, то сделал это вовсе не из вредности. Точно также я обнюхивал кресло, на котором в течение нескольких часов лежала горностаевая накидка. Но разве это можно объяснить?

Закладка:

Они уехали. Перед их поездкой было много суеты, во время нее — надежды и ожидания, а после — много рассказов. Судя по количеству привезенных ими кусочков мыла, они хорошо попутешествовали. Больше всего мне хотелось услышать все о Мальчике, имя которого часто упоминалось рядом с именем Кэрол.

Прошли теплые дни, пожелтели листья, солнце уходило раньше, и теперь уже садилось не за сараем, а за елками. Такие вот мелкие детали всегда помогают мне распознать время года и предвидеть изменение погоды. Не могу сказать, в какой именно стороне восходит солнце, потому что, как и люди, никогда не встаю рано. Но заходом этого светящегося шара я любуюсь почти каждый вечер. Иногда мне кажется, что я вижу его в последний раз. Для своих наблюдений я облюбовал склон, ведущий к пруду. Оттуда мне хорошо видно, как вместе с последними солнечными лучами, скользящими по воде, землю покидают свет и тепло.

Я говорил о том, что пожелтели листья. Я часто сидел под большой грушей и смотрел на солнце. Они перестали приезжать среди недели, но я знал, я чувствовал, что скоро наступит время охоты. Ружья были на даче. «Какой охотник без ружья? — думал я. — Приедут, куда им деться».

Однажды, поздно ночью, я услышал шум подъезжающей машины. На следующий день я увидел в доме Мальчика и Кэрол. У нее были длинные волосы и очень приятное лицо, но по этому еще рано было судить об остальном. О, чудо! Она меня не боялась и пыталась говорить со мной по-ирландски. Я сразу ее принял, хотя, когда она наклонялась, ее длинные волосы неприятно щекотали мне нос. Я видел, как они с Мальчиком гуляли, лазили по деревьям; иногда они брали меня с собой, и я был счастлив, потому что мы уходили далеко от изгородей и заборов. Они держались за руки. Наверное, он хотел ей показать все то, что любил сам. Только бы ей все это понравилось! А не то она увезет его с собой, и я уже никогда не смогу быть рядом с ними.

Прошла зима, и моя семья, к которой присоединилась Кэрол, стала приезжать намного чаще. Кэрол говорила, что ей очень нравится цвет моей шерсти и что ее семья тоже родом из Ирландии. Но ей не нравилось, что я бросаюсь на нее. Просто мне хотелось хоть раз лизнуть ее в лицо: у нее была такая чистая и белая кожа! Она все время говорила только на своем языке. Бывали воскресенья, когда они приезжали в хорошем настроении, а иногда были грустны. Я думал: «Пока Кэрол не говорит по-французски, нет уверенности, что она останется с нами навсегда и что все будут счастливы».

БОЛЕЗНЬ

У меня часто бывают приступы удушья. Когда меня спускают с поводка, я бросаюсь вперед, забыв обо всем на свете. Моя семья не догадывается о том, какую ошибку совершила, поставив во дворе будку. Сначала я не обращал на нее внимания и обходил стороной. Но вскоре там поселили старую Тунку, и я остался с ней. К тому же садовники говорили, что я слишком велик для их коридора и что от меня плохо пахнет. Они меня страшно этим разозлили.

Почему меня не оставили на свободе? Знаю, знаю — я все время убегал. Но чем больше меня удерживали, тем сильней было мое желание броситься «в бега». Я надеялся, что они сдадутся. Если бы они все время жили в этом доме, я всегда был бы с ними рядом и не стремился бы уйти. Но я понимаю, что они не могли. Так же как я не мог бы после леса и зеленой травы вернуться к улицам и тротуарам: для меня это было бы смерти подобно.

О смерти я думаю часто, потому что чувствую себя старым и усталым.

В последнюю свою зиму я пережил очень много грустных перемен. Но в Рождество, как обычно, был радостный и теплый праздник, на который съехались все знакомые дети. Они уже не те малыши, что прежде: маленькая девочка, подруга моих прежних рождественских дней, уже не бегает и не играет со мной. Она все еще катается на велосипеде, но я чувствую, что мы стали менее близки. Она больше не приходит пошептаться со мной. Мы оба постарели. Но все же между нами осталось что-то неуловимое: когда она приезжает в наш дом, то и часа не может прожить без меня, и я с радостью отзываюсь на ее голос. Остальные меня тоже любят, но они никогда не давали это понять так явно.

В семье произошло много грустных и веселых событий. Я часто наблюдал за тем, как прогуливаются по саду Мальчик и Кэрол. Но потом они перестали приезжать. С весной вернулась и моя болезнь. В хорошую погоду все выходили гулять и, конечно, брали меня с собой. Обезумев от радости, я бросался вперед и бежал, пока не начинал задыхаться. И вот недавно мы пошли в лес с Ним и его другом (Она почему-то в то время совсем не ходила). Я по привычке срываюсь с места и бегу, но вдруг чувствую, что мне тяжело дышать. Мне кажется, что мои легкие слиплись и что я могу набрать воздух только носом; я кашляю и отплевываюсь, и мне становится лучше. Он терпеливо ждет, стоя рядом со мной, но я этого терпеть не могу. Меня гладят и уговаривают не волноваться, а я чувствую, что смешон. Куда ушло то время, когда земля с бешеной скоростью мелькала под моими лапами и я не успевал ничего разглядеть вокруг себя? Время от времени меня останавливал какой-нибудь запах, но тогда мне приходилось сделать несколько прыжков чтобы вернуться назад. Вот как быстро я бегал! А теперь я еле тащусь, задыхаясь в приступах кашля, от которого разрывается на части мое сердце.

ПОСЛЕДНЯЯ ПРОГУЛКА

Еще одно воскресенье. Чудесное солнечное воскресенье. Зеленая листва, друзья, много радости и веселья. Мы с Ней идем гулять. С самого начала Она предупреждает меня: «Я отпущу тебя в лесу, но, умоляю, не бегай слишком быстро! Ты опять будешь задыхаться. Иди помедленней, я не могу угнаться за тобой, у меня болят ноги».

Как только я перестаю чувствовать поводок, как только меня окружают лесные запахи, я, словно стрела, срываюсь с места. Я знаю, что это нехорошо по отношению к Ней, но ничего не могу с собой поделать. Она находит меня возле поворота на лесную тропинку; я кашляю и отплевываюсь, мне очень плохо. Забыв все обиды, Она гладит меня и повторяет одно и то же: «Успокойся, не нервничай, сейчас все пройдет». От прикосновения Ее рук силы возвращаются ко мне, а с ними возвращается жизнь. Моя грудь расправляется и понемногу начинает вбирать столь необходимый для меня воздух. Сердце перестает рваться из груди.

Мы проходим несколько шагов в полной тишине. Как мне хочется сказать Ей, что я чувствую себя старым и больным, что Доктор уже ничем не может мне помочь, что жизни моей скоро придет конец. Что я их всех очень люблю. Что я был счастлив с ними, хотя они ничего не понимают в воспитании собак. Что мне есть о чем вспомнить, и поэтому я могу без особой грусти расстаться с жизнью. Что я предпочитаю смерть жалкому существованию больного, который всем в тягость… Но я не могу ничего сказать. Если бы Она понимала… Пробегает заяц, и я, еще не осознав, что делаю, бросаюсь за ним. Мне удастся перебраться через изгородь, но я не могу вернуться назад. Она вынуждена сделать то же самое. Мне совестно: Ей тяжело двигаться из-за больных ног. Наконец, мы оказываемся по одну сторону изгороди. Мы идем вдоль леса по дороге, которую я очень люблю. Ее здесь привлекают цветы, а меня — пустой, еще не засеянный участок склона, по которому можно бегать, не испытывая угрызений совести. Вокруг меня нет ничего, кроме земли и неба: я поднимаюсь, поднимаюсь по склону, и мне кажется, что я вот-вот достигну черты, которая называется горизонтом. Но кончается склон, и опять нас разделяет расстояние, и это пространство снова надо преодолевать. В том и заключается секрет моих безудержных побегов, что мне всегда хочется добраться до горизонта и увидеть край земли. Это бессмысленно, я понимаю. Но каждая собака всю свою жизнь в душе остается немного щенком. В нашей жизни обязательно должна быть цель, пусть даже нелепая. И мы будем верить в нее до тех пор, пока будут силы верить, хотя потом сами же посмеемся над собой.

Мы возвращаемся домой, шатаясь от усталости. Я прямиком иду отдыхать в свою будку. Я к ней уже привык.

НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ

Мы с Диком бежим по полю. Жарко. Дик меня утомляет и немного раздражает. У меня опять начинается кашель, и я задыхаюсь больше, чем обычно. Дик, ну сделай же что-нибудь, не стой просто так. Я несправедлив. Он чувствует, что мне необходимо его присутствие и что уже нет смысла бежать за садовником: он рядом, и это самое главное. Ведь мне так плохо! Грудь мою свело, а сердце готово разорваться на части. Лапы подкашиваются, мне страшно, я падаю на землю и понимаю, что глаза мои закрываются в последний раз, унося с собой образ травы, а ноздри в последний раз вдыхают запах горячей земли; я чувствую, что Дик рядом со мной, но уже ничего не могу сделать…

Его нашли в траве, недалеко от дома. Дик сидел рядом и скулил. Его похоронили в саду, возле Тунки. Мы никогда не сможем его забыть.