Я бог?

Глава 1. О мире

Честно? Я даже не помню, что там было. В самом начале. Тогда была только пустота. Даже не свет и не тьма полная пустота, мысли и я.

Мне была дана возможность мыслить и творить. И я сделал. Сотворил огромный взрыв. Мир создал себя сам. Наделил себя всем возможным и светлым, и жестоким. Я наблюдал. Просто смотрел, что делает мир, мне нравилось. Он был настолько разнообразным, что у меня разбегались глаза.

Но самой интересной была Земля. Она появилась через четыре с половиной миллиарда лет после того взрыва. Одна из планет Солнечной системы так её назвали их обитатели, за которыми я слежу сейчас. На самом деле это не единственные и уж точно не первые обитатели.

Здесь были одноклеточные микроорганизмы, не имеющие ядра. Это сложное название, кстати, тоже они придумали. А самих себя они назвали «человек». На самом деле они милые… наверное. И очень умные.

Я столько миллиардов лет наблюдал за всем этим миром и даже не знал, что это называется «вселенная», а они за пару миллионов годиков всё это узнали.

Иногда мне их жаль. Мне кажется, на их Земле происходит много всего плохого, и многие из них умирают очень больно. А всё из-за недопонимания…

Я часто выбираю себе одного человека и слежу за его жизнью до самой смерти. Сейчас я слежу за Радмиром. Это его имя. Его так назвала бабушка, потому что он похож на её покойного отца. Прадедушка Радмира погиб на войне.

Радмиру 14 лет. Он весёлый, любит трансформеров, а ещё его тётя называет его упрямым и избалованным. Но я так не считаю. Радмир очень умный для своих лет — мне так кажется. В последнее время у него с мамой плохие отношения: они не понимают друг друга, часто ругаются. Мне грустно на это смотреть.

Но когда Радмиру было восемь, он маме на день рождения подарил одну розу за накопленные деньги. Это было мило. А ещё Радмир любит пить кока-колу и есть не сваренный ролтон, когда никто не видит.

У него мало друзей. Это грустно, ведь в детстве их было очень много, а сейчас только Лука. С ним не дружат другие ребята, потому что он всем врёт. Он говорит, что его папа секретный агент, но на самом деле его папа сейчас в тюрьме. Мне бы хотелось подружиться с Радмиром, но я не могу.

Но в мире есть и много хорошего. Позавчера Радмир покормил кошку на улице и сфотографировал её. Он любит кошек. В детстве у него был один кот, но он сбежал.

У Радмира скоро день рождения, и я уже знаю, что ему подарят новый планшет. Мама Радмира работает целый день, а в пятницу она немного выпила и пришла домой поздно. Из-за этого Радмир с мамой поругались.

На самом деле я очень надеялся, что на следующее утро они обнимутся и всё будет хорошо. Но вместо этого Радмир…

Ночью он вылез в окно и ушёл куда-то. Я хотел разбудить его маму или бабушку, но не успел.

На улице ночью всё же очень опасно… Бывают и плохие люди. А ещё Радмир говорил, что боится темноты. Но сейчас, кажется, ему было всё равно.

Он пошёл к заброшенному зданию. Они с Лукой часто гуляют там, любят сидеть на крыше и смотреть на город.

Но зачем ему идти туда ночью?..

Мне стало как-то не по себе.

Он залез на крышу.

Он стоит у самого края.

Ветер треплет его волосы и футболку, будто пытается удержать, оттолкнуть, уговорить вернуться.

Только… пусть это будет не то, что я думаю.

Пусть он просто подышит ночным воздухом. Пусть вернётся.

Нет… нет, нет, нет, нет…

Время будто замедлилось. Его силуэт на фоне тёмного неба стал хрупким, как тонкое стекло.

Я не хочу на это смотреть. Не могу.

Я резко отвернулся, зажмурился — и… глухой удар.

Треск.

Леденящий звук ломающихся костей разорвал тишину ночи.

В тот момент я вдруг почувствовал холод. Будто ночной ветер внезапно оказался рядом со мной… не там, на улице, а здесь, в моём пространстве.

Глава 2. Пустота наполнилась светом.

Радмир очнулся в полной тишине и белой пустоте.

Он открыл глаза и, даже не дыша, огляделся. Белизна была повсюду — без горизонта, без пола и потолка, будто он оказался внутри бесконечного листа бумаги.

Возможно, ему следовало что-то сделать… закричать, позвать на помощь или хотя бы пошевелиться. Но он не стал. Просто стоял, слегка сжав плечи.

И вдруг в этой безмолвной пустоте раздался голос:

— Радмир?

Голос звучал странно. Сначала показалось, будто это сказала мама… но уже через мгновение он усомнился — теперь казалось, что говорит дядька из местного ларька. Голос будто переливался, не имея одного хозяина.

Радмир не ответил, но медленно пошёл на звук.

Вокруг что-то изменилось. Пустота словно моргнула и перед ним появилась комната, похожая на новенькую квартиру: белые стены, белый пол, идеально гладкие, без малейших деталей. Ни мебели, ни окон, ни дверей.

Он вошёл в единственное помещение, откуда исходил голос. В центре комнаты… не стояло и не висело… существовало ослепительно белое свечение, без чётких границ, будто само пространство сжалось в одной точке.

Голос исходил от него. Свечение снова произнесло:

— Радмир?

Парень ответил неуверенно, прищурившись:

— Радмир… Радмир. А вы… кто?

— А… я… ой. У меня нет имени, — ответило свечение, и в тот же миг оно словно потеплело, стало мягче и желтее. Голос изменился, засмеялся детским смехом.

— Яснооо… — протянул Радмир, уже с интересом.

Он подошёл ближе, начал рассматривать свет, обошёл вокруг и заметил, что за ним вдруг появилось окно. За стеклом виднелось то самое здание… и его собственное тело, лежащее безжизненно на асфальте.

Радмир скривился в лёгком отвращении, но без ужаса.

— Так я всё же умер… — пробормотал он. — Я надеялся, что мой труп будет… не такой стрёмный.

Он усмехнулся.

За спиной снова раздался голос:

— Зачем ты это сделал?

Радмир обернулся и увидел мальчика лет десяти, чем-то похожего на сына соседки. Это немного смутило его, но он быстро понял, что теперь ему уже всё равно. Мальчик снова задал тот же вопрос. Радмир закатил глаза:

— Что бы ты спросил, — Он прошёл обратно в комнату без окна, сел прямо на пол.

Мальчик воспринял ответ всерьёз:

— Разве один мой вопрос стоит того, чтобы лишать себя таких чудес, как жизнь?

— Это стоит того, чтобы от меня все отъебались.

Пожав плечами, он лёг на белый пол, закинул руку за голову и прикрыл глаза.

— Твоя бабушка говорила, что материться неприлично, — спокойно заметил мальчик.

Радмир приподнял бровь, открыл глаза.

— Ты откуда про меня и мою бабушку знаешь?

Мальчик посмотрел в сторону той комнаты, где было окно.

— Ну я там смотрю… — произнёс он так, будто говорил об обыденном.

— Следишь за людьми с неба? — хмыкнул Радмир. Он задумался, потом привстал и оглядел мальчика. — Ты знаешь, кто создал мир?

— Ну… я вроде, — неуверенно ответил тот, почесав затылок.

Глаза Радмира чуть сузились, в них промелькнула смесь иронии и настороженности.

— Серьёзно? — спросил он, прищурившись. — Ты… бог?

— Я бог? — удивился мальчик, чуть отступив назад.

Повисла тишина. Не до конца было понятно, сколько она длилась, но казалось несколько секунд для Радмира и пару миллионов лет для «Бога». Радмир оглядел того с ног до головы. До этого, кажется, на нём не было этой одежды или парень просто не обращал внимания. Сейчас он действительно видел перед собой соседского мальчика в красной толстовке с Оптимусом Праймом.

— Ты не выглядишь как бог, — сказал он наконец, — но и других предположений у меня нет. — Радмир пожал плечами и, наконец, отвёл взгляд от мальчика, начав рассматривать всё вокруг.

В ответ молчание.

— Ну, не с ума же я сошёл, — усмехнулся Радмир. — Хотя с мамой, хах, и это возможно.

— Почему ты так говоришь о своей маме? — наконец заговорил тот.

— Ты её не знаешь. И не нужны мне нравоучения от чела, который даже имени своего не знает, — огрызнулся Радмир и ушёл обратно в комнату с окном.

Мальчик тихо пошёл за ним.

— У тебя же хорошая мама, — тихо произнёс мальчик, останавливаясь позади него. — Зачем ты так?

Радмир резко обернулся.

— Да вы достали! — сорвалось у него. — Я и так сдох, чтоб от меня все отстали, а тут ещё докапываются.

Он сделал шаг вперёд, глядя прямо в глаза мальчику.

— Если ты бог, отправь меня уже в рай, или в ад, или, не знаю, в бесконечную темноту!

Мальчик молчал.

Радмир шумно выдохнул и отвернулся к окну. Подошёл ближе и осторожно коснулся стекла. Под пальцами пошла рябь будто поверхность воды. Радмир повёл рукой чуть в сторону, и картинка за окном начала перематываться, как плёнка. Ночь сменилась утренним светом. Теперь он видел больничную палату. На кровати лежало его тело бледное, неподвижное, в бинтах и трубках. Рядом сидела мама. Она плакала, сжимая его руку.

Парень всхлипнул... протёр рукавом кофты глаза и снова заговорил.

— Да и вообще! Это моя жизнь. Я что, должен был ходить и страдать только чтобы моей маме было нормально?! Пострадает, выпьет и успокоится.

Радмир обернулся и оглянул Бога.

— Ну чё ты смотришь? Зачем я вообще тут?

— Я не знаю, почему ты тут... — ответил мальчик.

— А кто знает? Ты же у нас бог.

Мальчик отвёл взгляд.

— Зачем тебе вообще нужно было создавать этот мир? Мир со всем этим... дебилизмом? Войны, болезни, рак у детей? — он говорил всё громче, повышая тон. — Заставляешь людей поклоняться тебе, чтобы в этом мире их ждал Рай. Не слишком ли ты ЧСВшный?

— Да ничего я не делал! — заговорил Бог наконец. — Я сделал взрыв. Дальше оно само, вы же сами там себе эволюцию, драки и религию придумали!

Он на мгновение умолк, потом тихо добавил:

— Да, я признаю, что многого не знаю. Но чему меня научили люди — так это смотреть на мир с позитивом...

Мальчик подошёл к окну. Свет от стекла отразился в его глазах, и камера словно отдалилась — показывая всю… галактику, Млечный Путь, будто бесконечное дыхание космоса.

Радмир всё ещё стоял рядом, глядя на него исподлобья.

Мир за окном начал приближаться, будто кто-то медленно крутил невидимую ручку фокуса. Из темноты проступали цвета — мягкие, теплые, живые. Сначала — мак, пылающий красным в густой траве, и над ним зависла пчела. Её крылья дрожали в солнечном свете, и каждый взмах будто отдавался эхом в груди Радмира.

Кадр сменился вспышка детского смеха. Лука, босой, бежит по двору, спотыкаясь и всё равно смеясь. Затем руки матери. Сухие, тёплые, пахнущие тестом и мылом. Она вытирает муку со щеки, говорит что-то простое, но голос тонет в фоне слышно только, как стучит сердце. На миг бабушка, закутанная в платок, поправляющая шарф на его шее. И девочка. Та самая. Стоит у окна, в руках розовая валентинка с кривыми сердцами. Он помнит, как писал её, как сжимал, как в последний момент спрятал в карман. Кадры сменяются быстрее. Всё перематывается, дробится, сливается в свет.

После этого они долго разговаривали. Не о смерти, не о боге, не о том, что было. Просто о чем-то своём. О погоде, о снах, о глупых вещах, которые почему-то казались важными. Радмир говорил, что ненавидит дождь, но любит, когда небо серое. Мальчик слушал, смеялся, иногда задавал вопросы, будто хотел запомнить каждое слово.

Где-то за окном мир всё ещё жил своей жизнью. Люди спешили, смеялись, плакали. Кому-то в этот момент поставили диагноз, а кто-то впервые в жизни держал ребёнка на руках. Всё смешалось — боль, любовь, движение, дыхание.

И где-то там, в этом далёком окне, один человек вдруг сказал кому-то рядом:

— Жизнь — это крошечная возможность на что-то большое.

Мальчик посмотрел на Радмира.

Тот слегка улыбнулся. Постепенно мальчик начал светиться. Сначала руки, потом плечи, контуры лица — и вскоре человеческий силуэт растворился в мягком сиянии.

И пустота вокруг наполнилась светом.