Writober 2026

1. Закрытая дверь

На плите жарится капуста. В чашке остывает недопитый чай. Стрелки настенных часов приближаются к полуночи.

Она сидит на подоконнике, обняв голые колени, раскачивается из стороны в сторону. Густой запах капусты оседает в лёгких, как дым от маминых сигарет в детстве — тяжело и тошно. Из дряхлой оконной рамы сочится холод, заползает за шиворот.

Взгляд её то и дело возвращается к двери. Когда дверь закрыта, можно притвориться, что ЕГО нет. Даже почти не слышно басистого храпа. Телефон остался там. Хотелось бы забыться в соцсетях, посмотреть сериал, почитать новости. Но для этого нужно открыть дверь и признать ЕГО существование. Капуста шипит, щёлкает, воняет. Нехотя соскользнув с подоконника, она помешивает её деревянной лопаткой. Выключает свет. Газовый огонь конфорки и огни фонарей за окном не дают провалиться в полную темноту.

На водоотлив тяжело опускается птица. Приходится почти прижаться к стеклу, чтобы разглядеть в ней голубя. Она замирает, чтобы не спугнуть его грубым движением. Скорее придумывает, чем видит радужные переливы его оперения, но не может от них оторваться. Красивая птица. Хочется улететь вместе с ней. Прямо с этой кухней отделиться от остальной квартиры и лететь. И пускай даже капуста продолжает вонять, зато можно будет подлететь ближе к небу, посмотреть на звёзды...

Маленькая кухонька в шесть квадратов, запечатанная фанерной дверью, кружится и срывается ввысь. Вот оно! Она подаётся вперёд, задевает рукой стекло. Голубь улетает куда-то в ночь.

Кухня стоит на месте. Из-за стены размеренным гулом доносится храп. Капуста сгорела.

2. Мох

Могильная плита густо заросла мхом. Буквы едва читались. Выцветшая фотография хранила улыбку Семёновой Лены — навеки шестнадцатилетней выпускницы 10 "Б". Вокруг могилы, пряча друг от друга глаза, стояли три женщины. Та, что справа, полная и ухоженная, прижимала к себе ведёрко с инструментами. Она заговорила первой:

— Совсем заросла... Надо почистить.

Опустилась на колени, достала строительные перчатки и губку с водой.

— Да оставь ты, Оля. — голос женщины слева был хриплым и таким же пропитым, как её лицо. Она села на поваленное дерево, неспеша вытянула длинные ноги в засаленных джинсах.

— Что ты, Люда? — выдохнула Оля, нахмурившись. — Нельзя же так...

Люда закурила. Она разглядывала мох. Вросший в каменные трещины, осевший на некогда рыжих волосах лениного портрета. Пушистым зелёным полотном накрывший короткие годы жизни.

— Оставь. Хоть что-то живое здесь. Ничерта же не растёт в этой грёбаной почве. — Она сделала длинную затяжку. Сплюнула через плечо на голую землю.

— Я принесла цветы... — Третья женщина, невысокая и сухая, быстрым движением положила скромный букет в пустой цветник.

Люда усмехнулась, обнажая отсутствие некоторых зубов:

— Молодец, Танюша.

Таня молча поджала губы и отвернулась.

— Нельзя же так! Зачем в такой день паясничать? — Оля отложила перчатки, пристально посмотрела на Люду из-под очков.

— Не пытайся меня стыдить, как своих второклассников. Я уже большая девочка. — Люда бросила окурок на землю, растёрла носком ботинка. — Вы вот зачем пришли?

— Помянуть Леночку... — почти прошептала Таня. В её глазах стояли слёзы.

Оля покраснела. Ничего не ответила. Сжала в руках губку. Куски мха падали на возложенные Таней цветы. Камень светлел, покрывался зелёными разводами. Оля закусила губу, навалилась всем весом на многолетнюю грязь.

— Смываешь свою вину? — Люда неожиданно серьёзно покачала головой. Достала из рюкзака бутылку водки и четыре пластиковых стаканчика. — Ничего не выйдет.

— Люда, нельзя же так! — В очередной раз простонала Оля.

Таня тихо всхлипнула.

— А как можно, девочки? — Люда поставила стаканчики на облицовку могилы, наполнила их водкой.

— Сорок лет прошло... — Оля осела на землю и сняла очки.

Таня села рядом. Прямо на землю, не жалея дорогое пальто. Молча, не сговариваясь, они выпили. По чёрно-белому лениному лицу стекали вниз зеленоватые дорожки воды.

— Девочки, ну не было у неё пульса! — вдруг вскрикнула Таня. Шёлковый платок соскользнул с её опущенной головы и остался лежать на промёрзлой земле.

— Теперь уже неважно... — Неуверенно начала Оля.

— Ну да. — Люда попыталась улыбнуться, но что-то дрогнуло в её лице. — Ведь если это не важно, тогда, Олечка, неважно и то, что мы по твоей вине заблудились и потеряли Лену.

Оля закрыла лицо руками. Таня зашептала, глядя на ленин портрет:

— Я не нащупала пульс. Но она... Она же на самом деле была жива. Если бы... Ах, Людочка! — Таня, не вставая, на коленях подползла к Люде и прижалась к её плечу.

Люда закрыла глаза.

Рыжие ленины кудри сливались с рыжей листвой. Таня кричала. Оля плакала. Лена лежала неподвижная. Холодная и бледная. В лесу почти стемнело.

— Я боялась, что её обгладают животные. Она была такой красивой! — Люда подняла глаза к небу. — Я хотела её спрятать. Если бы я знала...

На руке у неё сейчас висела Таня, а в памяти ощущался вес лениного тела.

Вес лениного тела, когда она толкала его в овраг.

3. Потерянная игрушка

Друзья давно разошлись по домам. Вера осталась. Ветер продувал насквозь её ситцевое платьице, но она не замечала холода: внутри всё горело от страха. Пашка никогда её не простит! Вера глубоко втянула носом воздух, чтобы не расплакаться. Перед глазами стояла потерянная машинка. Тёмно-синяя, тяжёлая, с красной полосой на боку. Папа привёз из командировки, другой такой не купишь. Пашка сказал: если потеряешь, домой не возвращайся. Вот бы можно было достать её из головы!

Уже совсем стемнело. Вера огляделась. Двор выглядел чужим. Глубокие чёрные тени деревьев тянули к ней костлявые ветки. Ржавые качели скрипели незнакомым скрипом. В груди всё сжалось от ужаса.

И машину потеряла, и сама потерялась...

— Вера-а!!

Голос брата заставил Веру застыть на месте. Нижняя губа предательски задрожала. На улице так страшно, но посмотреть Пашке в глаза ещё страшнее.

Он бежал прямо к ней, весь какой-то взъерошенный и испуганный.

— Вера!

Вера заревела.

— Я... потеряла... ма... машинку...

— Дура ты, Верка! — Паша погладил её по голове и крепко взял за руку. Вера прижалась к брату, шмыгнула мокрым носом в рукав его кофты. Она была рада быть дурой, лишь бы он не отпускал её руку.

— Можешь потерять все мои игрушки, но никогда больше не теряйся сама. — сказал Паша тихо и очень серьёзно.

4. Чёрные птицы

Элю тянуло на крышу дома номер восемь с тех пор, как она первый раз её увидела. Крыша, как крыша. Но каждый день она проходила мимо, и что-то заставляло её поднимать голову.

Сегодня Эля решила уступить глупому желанию. Солнце светило особенно ярко, настроение было хорошее, да и... почему бы и нет?

Домофон в парадной не работал. Чердак оказался открыт. Затаив дыхание, она толкнула тяжёлую крышку люка — тот поддался с первого раза.

На крыше уже кто-то был.

Он сидел у печной трубы, поджав ноги, рисовал в блокноте. Эля не могла оторвать от него взгляд. Всё в его внешности казалось удивительным. У него была большая бледная голова с толстыми прожилками синих вен на лбу, а на спине горб. Как будто он забыл снять рюкзак и надел рубашку поверх.

Он посмотрел на неё.

Один глаз у него был мутно-голубой, затянутый бледной плёнкой.

Эля улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ — одними тонкими губами.

Сердце у Эли забилось чаще. Она хотела спуститься обратно вниз, но вместо этого почему-то осталась. Подошла к нему ближе.

Он уткнулся в свой блокнот.

Заглянув ему за плечо, Эля увидела двух голубей, много перьев, и одного воробья. Простые карандашные наброски, но очень талантливые.

— Красиво. Ты только птиц рисуешь?

Он хмыкнул, не отрывая глаз от рисунка:

— Хочешь, чтобы я нарисовал тебя?

Эля густо покраснела:

— Если хочешь.

— Хочу.

Эля поправила волосы и села напротив него.

За её спиной остался красивый вид на центр города. Шпиль Адмиралтейства, блеск других крыш, голуби на проводах... Но, если бы её сейчас спросили, что она видела на этой крыше, она бы вспомнила только этот его мутный голубой глаз.

Он рисовал, а она разглядывала его. Тонкие пальцы ловко орудовали огрызком карандаша. Спутанные пряди русых волос спадали на большой лоб, прикрывая глаза. Эле не было страшно находиться на крыше с незнакомцем. Он казался таким... безопасным?

Солнце светило в затылок. Черепица была тёплой, а в воздухе пахло весной. Эле было хорошо и спокойно.

Наконец, он отложил карандаш в сторону. Эля подползла ближе, чтобы посмотреть на результат.

На белом листе он нарисовал не её — двух воронов. Они смотрели друг на друга, два их крыла сливались в одно глубокое чёрное пятно.

— Эй! Но это же не... — Эля не успела закончить.

Ей вдруг стало трудно дышать.

Вороны ожили. Нет, не так.

Она ожила. Дыхание перехватило. Руки превратились в крылья. Она почувствовала, как оперение щекочет запястья.

Уткнуться клювом в чужие перья... Нет, не в чужие. В его.

В воздухе запахло озоном и полынью.

Он был везде. Его руки обнимали её тысячу лет назад. Его крылья укрывали её от дождя. Его голос стучал у неё в висках одной, неразличимой нотой. Она чувствовала, как они спали, прижавшись друг к другу. Вспомнила детей. Слёзы, смех, поцелуи... Неизменным оставался только его бледно-голубой глаз.

— Ты всегда так выглядишь, когда меня вспоминаешь.

Эля вытерла слёзы тыльной стороной ладони.

— А ты...

Он улыбнулся. Нежно, одними глазами:

— А я всегда помню.

5. Письмо в конверте

Мира уснула прямо в свадебном платье. Егор подложил ей под голову подушку и поцеловал в лоб. Она выглядела как спящая красавица из сказки. Его жена. Эта мысль встрепенула ворох бабочек в животе. На лице расплылась глупая, счастливая улыбка.

Егор стянул с себя фату, которую Мира, задыхаясь от смеха, водрузила ему на голову. Начал собирать раскиданные по кровати конверты. Они успели открыть лишь половину. Он то и дело поглядывал на спящую Миру. На жену. Как же ему повезло!

Под рукой оказался особенно тяжёлый и толстый конверт. Сквозь бледно-розовую бумагу просвечивало что-то тёмное, не похожее на деньги. Стало любопытно, и Егор его вскрыл. Из конверта выпала небольшая записка и ворох фотографий.

«Славик! Поздравляю со свадьбой! Будь счастлива!

P.S.: На память о былых временах.»

Егор нахмурился. «Славик»! Мирослава на первой же встрече попросила называть её Мирой, и никак иначе.

Он взял в руки одну из фотографий. Где-то в горах, на фоне палатки, сидела девушка с гитарой в руках. Он не сразу узнал в ней Миру. Вместо длинных тёмных волос — светлое каре. И лицо — как будто бы такое же, но он никогда не видел её такой. Он знал, что она счастлива, много раз видел её смех и улыбку. Но тут... Она светилась изнутри.

Во рту у Егора пересохло. Дрожащими руками он перебрал остальные снимки. На всех была одна и та же компания друзей. И Славик. Походы, концерты, домашние кадры у кого-то в гостях.

Никого из них он не знал. Никого не было у них на свадьбе.

Он посмотрел на даты — каждый снимок был подписан. Последний — всего за год до их встречи.

Егор медленно, очень медленно, начал складывать фотографии обратно в конверт. Руки не слушались.

На кровати, подложив руки под голову, спала незнакомка. Этими руками она, оказывается, умела играть на гитаре и карабкаться по скалам. Его жена.

Бабочки в животе скукожились. Их поглотила чёрная, вязкая тревога.

6. Бессонница

Ася рычит в подушку. Отбрасывает жаркое одеяло. Надо просто закрыть глаза и не двигаться. Тогда сон сам придёт... Но это же невозможно! Голова гудит. Кровать всегда была такой неудобной?

Надо сосредоточиться на дыхании и ни о чём не думать. Но как же болит спина... И сколько времени уже прошло?

Ася резко садится. Трёт усталые глаза. Экран смартфона безжалостно показывает 2:55. Из груди вырывается протяжный стон.

Она встаёт. Смотрит на смятую постель, едва различимую в темноте, кидает в неё упавшую на пол подушку:

— Ну и иди в жопу!

Прямо на пижаму надевает куртку, кеды и вылетает во двор.

Свежий воздух приятно обволакивает кожу. Пусто, темно и тихо. Спокойно. Пахнет мокрым песком. Ася садится на качели и закрывает глаза.

— Тоже не спится? — звучит откуда-то слева голос. Вежливый, мужской.

Спокойствие разбивается вдребезги. Ася подпрыгивает от неожиданности. На скамейке сидит парень. Красивый, усталый, в чёрном пальто. Сливается с детской площадкой. Сидит, смотрит на неё.

— Твою жжж... — только и может прошипеть Ася, хватаясь за сердце.

— Извини, не хотел напугать.

Синяки у него под глазами различимы даже в полумраке.

— Ладно, ничего... — Ася ёрзает на качелях, приглаживает растрёпанные волосы. Дома надо было сидеть. И зачем, дура, вышла...

— Может, прогуляемся до набережной? Скоро рассвет, там будет красиво.

— Да мне на работу завтра... Уже сегодня. — Асе неловко ему отказывать. Он выглядит несчастным, не хочется оставлять его одного. Но идти с ним вдвоём на набережную тоже кажется странным.

— А мне скоро на учёбу. — Он вдруг улыбается широко, смотрит ей прямо в глаза. — Пойдем, пожалуйста. Не хочу идти один.

Ася вглядывается в черты его лица и понимает, что перед ней почти ребёнок. Лет на десять младше её, не меньше. Ну и как такому отказать?

— Бог с тобой, погнали.

Они идут молча. В тишине смотрят на воду, на первые лучи солнца.

Небо окрашивается в розовый. Всё вокруг в сиреневой дымке. Вдалеке кричат чайки. Сияющий солнечный шар медленно поднимается из-за горизонта, освещает водную гладь яркими бликами.

Блики расплываются, танцуют у Аси перед глазами. Веки тяжелеют.

Тишина раннего утра наполняется звоном будильника. Ася открывает глаза в собственной постели. Выспавшаяся.

Она тянется к телефону. На заставке теперь фотография восхода.

7. Плетёный браслет

Пашка был большой и умный. Я восхищалась им молча, со стороны. Мы дружили одной компанией, но мне тогда казалось, что до Пашки — как до луны. Боялась с ним лишний раз заговорить.

Он строил шуточные теории заговора, любил рассказывать старые анекдоты и выдумывать смешные истории. Он мог бы, наверное, стать актёром. Но ещё больше Пашка любил собирать механизмы. Иногда он целыми днями сидел над своими железками и не вытаскивался гулять. Иногда начинал в подробностях рассказывать нам, как работают его устройства. Мы почти ничего не понимали, но видели, как блестели его глаза за толстыми стёклами очков.

После выпускного мы компанией пошли гулять по центру. Упали на Марсовом поле. Паша играл на гитаре. Помню особенно, как он пел «Город золотой». В ноты попадал через раз, но голос у него был сильный, красивый. В тот день я решилась сделать ему подарок на прощание: сплела фенечку, чёрную, с белой надписью «E = mc²». На большее моей креативности и знаний физики не хватило. Он так обрадовался... Я не ожидала. Мы обнялись, я помогла ему завязать браслет на запястье.

Лет через десять я встретила его в книжном. И прошла мимо... Побоялась, что он меня не узнает. Или узнает. А я такая уставшая, на руке дочь висит. Слишком приземлённая, слишком бытовая. Постеснялась.

В церкви душно, пахнет ладаном. Кто-то тихо плачет. Священник читает неразборчивые молитвы.

У покойника из-под рукава белой рубашки выглядывает фенечка. Побуревшая, с торчащими в разные стороны нитками. Моя фенечка. Я закрываю глаза, в носу свербит.

«Под небом голубым есть город золотой...»

Ну как же так, Пашка. Как же так.

8. Воображаемый друг

Алёна закинула макароны в кипящую воду. Телевизор бубнил новости, под ногами болтался Славик.

— Отойди от плиты, обожжёшься!

Славик бесшумно сел на стул.

Алёна накрыла стол на двоих. Она никак не могла избавиться от этого ритуала, хотя есть Славик, конечно, не будет. Он мог только смотреть на тарелку. Иногда брал в руки вилку, смеялся, делал вид, что ест.

Славика придумал сын — Рома. Он мог часами играть с ним в комнате. Славик был везде: в рассказах перед сном, в рисунках на полях школьных тетрадей, в оправданиях разбитых ваз и не сделанных домашек. Потом Рома вырос. Истории прекратились сами собой, имя Славика исчезло из разговоров. Два года назад Рома уехал учиться в Петербург.

Алёна осталась одна в пустой квартире. Хотела завести кошку. А однажды проснулась — на полу играет он. Славик. Думала, инфаркт хватит. Всё как сын описывал: худенький, большеглазый, больше похожий на тень, чем на человека.

Первое время она старалась на него не смотреть. Славик никогда не разговаривал, мог только улыбнуться или положить руку на плечо. Иногда прыгал, как будто бы от счастья, смеялся. Но Алёна быстро к нему привыкла. Славик был лучше кошки. Никакой шерсти, никаких лотков. Не ест ничего. Зато радуется, когда она возвращается с работы. Садится смотреть телевизор за компанию, ласковый, как котёнок.

Алёна мыла посуду. Зазвонил телефон. Когда на экране высветилось «сынуля», она почему-то вздрогнула.

Рома на том конце провода зачастил про экзамены, про досрочную сдачу сессии, про то, что уже собирает чемоданы. «Послезавтра встречай, мама!»

— Как здорово, Ромочка... — рассеянно проговорила Алёна, не отрывая взгляда от Славика. Славик крепко вцепился в её штанину, в глазах — испуг.

«Пока, мамуль, до встречи!»

Алёна попрощалась с сыном, присела на корточки:

— Ну не выгонит же он тебя! Чего ты боишься?

Славик молчал.

— А я чего боюсь?... — Алёна погладила Славика по голове и притянула к себе в объятия. Он был лёгкий, почти невесомый. Как будто пустой. — Не бойся, мой хороший. Ромка приедет и уедет, а ты со мной навсегда.