Writober-2025: rain edition

Содержание

1. Остров сожалений

2. Пряник вместо кнута

3. Порядок

4. Без голоса

5. Маскарад

6. Ласковый шёпот

7. Ва-банк

8. Нарисуй свой страхи

9. Страшная сказка

10. Чернокрылый ангел

11. Отравленный(ая)

12. Ведьма? Волшбница

13. Спутник колдуньи

14. Серенада для принца

15. Нежный, как лепесток

16. Игрушка

17. Осколки воспоминаний

18. Только твой голос

19. Держи меня за руку

20. Синестезия

21. Карамель

22. Пряча синяки

23. Ты - моё "безопасно"

24. Можешь открыть глаза

25. Блеклые краски

26. Карусель

277

27. Всего лишь кошмар

28. Роднее, чем кровь

15. Нежный, как лепесток

29. Приготовлено с любовью

30. Колыбельная сирены

31. Шабаш

Остров Сожалений

«Парк развлечений на острове. Что может быть романтичнее?» — думала Лайза, разглядывая приближающийся песчаный берег.

Она была уверена, что Грег позвал ее сюда не просто на свидание. Он наконец-то созрел для серьезного шага — сделать ей предложение. А то, что это будет среди аттракционов… В этом весь Грег: компьютерные игры, настолки, лазертаги, — ее молодой человек не упускал возможностей отключиться от реальности. Мама постоянно пилила ее за то, что он — неподходящая пара, гик, несерьезный, что ей, Лайзе, придется совмещать роль мамочки и обслуги. В общем, мама была против. Причем настолько, что все время пыталась свести дочку с кем-то «достойным».

Лайза поежилась, вспомнив, последний такой эпизод.

Они с Грэгом сидели на кухне и пили чай с фирменным песочным печеньем мамы, когда в дверь позвонили. Мама резко встрепенулась, отбросила вафельное полотенце, которым вытирала мокрую посуду, нервно расправила складки на домашнем платье и умчалась открывать дверь. Лайза с удивлением воззрилась на парня, но Грэг был увлечен битвой в мобильной игре и даже не заметил странного поведения ее родительницы.

Вскоре в кухне появился высокий молодой человек, скромно остановившись в дверном проеме. Его широкие плечи практически полностью скрыли пространство всей остальной квартиры. Он смущенно взглянул на сидящих за столом и протянул:

— День добрый, — от его голоса, казалось, задрожал хрусталь на полках и внутренности девушки.

— Добрый, — отозвалась Лайза, слегка нахмурившись и пытаясь отогнать от себя предчувствие дурного. Ну не могла же в самом деле мама начать знакомить ее с парнем в присутствии другого.

Грег изобразил приветственный кивок, так и не подняв голову от экрана.

За спиной незнакомца раздался приторно-сладкий голос матери:

— Ой, Алекс, что же вы стоите, проходите, пожалуйста.

Парень неловко развернулся и сконфуженно произнес:

— Да, вы бы мне сразу показали, где у вас машина стоит.

— Успеется, — все также мягко стелила мама перед молодым человеком. — Давайте сначала я вас чаем напою.

Алекс помотал головой, бросил в нашу сторону затравленный взгляд и ответил:

— Спасибо, не стоит. Я лучше сразу к делу.

Женщина огорченно вздохнула, но тут же преувеличенно-бодро добавила, многозначительно стрельнув глазами в Грэга:

— Конечно, конечно. Очень привлекательная черта в мужчинах — обязательность и ответственность. Пройдемте со мной.

Через несколько минут Лайза уже выслушивала, какой Алекс замечательный и спортсмен, и умный, вон с компьютером ей согласился помочь. Она ткнула в бок Грэга, тот посмотрел на нее непонимающим взглядом, пришлось ей кивнуть в сторону мамы, колдующей над чайником, и одними губами упрекнуть:

— Ты обещал.

— Что? — сморщил нос парень, усиленно пытаясь осознать, что же он успел сделать не так.

— Компьютер, — еле выдохнула девушка.

Грэг скорчил страдальческую рожицу, сильнее зажал свой телефон в руках и бодро вклинился в монолог женщины:

— Миссис Митчелл, что же вы не сказали, я бы сам все вам сделал.

— Ой, ну что ты, ты всегда так занят, мне очень не хотелось отвлекать тебя по пустякам, — голос женщины сочился сладким ядом, который услышал бы любой. Любой, но не Грэг, привыкший различать полутона интонаций только в текстовых чатиках или через наушники с помехами. Поэтому он просто пожал плечами и взглянул на свою девушку, как бы говоря: «Вот видишь, и без меня обошлось», а после снова уткнулся в телефон.

Лайза вцепилась зубами в печенье, хрустом пытаясь перекрыть свое раздражение. Ей до тошноты надоело уравновешивать этих двоих, доказывать каждому, что ее выбор важен, и что она хочет, чтобы его уважали.

В этот момент мама повернулась к ним, смерила презрительным взглядом склоненную над смартфоном голову Грэга и протянула дочери поднос с чашкой чая и небольшой вазочкой, наполненной печеньем.

— Отнеси, пожалуйста, Алексу, — строго сказала она.

Лайза с минуту сверлила мать взглядом, пытаясь понять, что же та задумала. Женщина смотрела на нее открыто, чуть насмешливо приподняв брови. Наконец, не выдержав молчания, она добавила:

— Нужно проявить внимательность к гостю, он все же пришел на помощь, хотя мог этого и не делать.

Взгляд матери опять метнулся к Грэгу. Лайза тяжело вздохнула, перехватила поднос и пошла в комнату, где их гость якобы чинил компьютер.

Алекс действительно сидел на полу перед открытым системным блоком и что-то усиленно там ковырял. Лайза чуть было не перевернула содержимое подноса от удивления. Чашка чая съехала и ударилась об вазочку, порождая глухой звон. Парень поднял голову и изумленно уставился на нее. Она неловко улыбнулась, прошла к компьютерному столу, поставив на него поднос, и объяснила:

— Мама не могла оставить вас без чая, это не в ее правилах, — снова выдавила из себя улыбку и спросила, кивнув на железные внутренности: — Каков диагноз?

Алекс сдул со лба прядь волос:

— Ничего страшного, просто нужно почистить и заменить термопасту. Жить будет, — ухмыльнулся он.

В этот момент дверь в комнату захлопнулась. Лайзу словно приморозило к полу. Парень недоуменно перевел глаза за ее спину, потом снова посмотрел на нее и спросил:

— Сквозняк?

«Нет, нет, нет! Ты не можешь так поступить! Не в своем доме, не когда мой парень сидит на кухне!» — осознание просачивалось сквозь корку ледяного оцепенения. На нее взирали голубые глаза Алекса, начавшие затягиваться туманом беспокойства. Он выпрямился, хотел что-то сказать, и тут Лайза смогла прорвать свое оцепенение. Как раненый зверь метнулась к двери, толкнула ее плечом, дернула ручку и убедилась — заперто.

— Мама, открой немедленно! — ее голос был похож на рев медведицы, что разбудили раньше времени. — Это не смешно и глупо! — взвизгнула она.

За дверью раздался знакомый шепот:

— Не смешно и глупо — то, что ты не видишь, насколько убог твой Грэг. И вот тебе прямая иллюстрация этого.

Лайза услышала, как по паркету раздаются удаляющиеся от двери шаги. Она с силой ударила кулаком в дверь, рука горела, но девушке было не до того.

— Грэг! Грэг! — в отчаянии закричала она, прижавшись к дверной щели.

Сзади раздался шорох, девушка резко развернулась, прильнув спиной к выходу. Поднявшийся с пола Алекс сделал было к ней шаг, замер, затем не спеша попятился обратно к столу, увеличивая расстояние между ними.

— Что случилось? — в его голосе слышалось неподдельное удивление и тревога.

Вот только внутри Лайзы пульсировал горячий комок, сжигающий всю ее обычную собранность, путающий мысли. Перед собой она видела причину ее ужасающего положения и предательства собственной матери. Девушка сделала несколько твердых шагов к Алексу, уткнула указательный палец в его грудь, сильно надавив ногтем футболку и прошипела:

— Не делай вид, что ты с ней не заодно. Что она тебе пообещала, а? Ты думаешь, я хоть на секунду поверила, что ты хоть что-то понимаешь в этих железках? — ее палец переметнулся с груди молодого человека и указал на разобранный системный блок под столом. — Зря ты согласился на это. Я уже сделала свой выбор. СВОЙ, слышишь?! И никакие запертые двери не заставят меня его изменить!

В ее глазах всполохи молнии сменялись ледяной чернотой, с каждым словом она приближалась все ближе к парню, все тише и жестче становился ее тон.

Лицо Алекса стало цветом спелой фуксии. Он покосился на дверь, затем на ее палец, снова вдавливающий ноготь в его грудь, громко сглотнул и аккуратно, словно тень, сбежавшая от солнечного света, выскользнул из хватки Лайзы.

Подойдя к двери, он порылся в боковом кармане своих джогеров, достал оттуда что-то маленькое, блеснувшее металлом и быстро провернул этим нечто замок. Дверь с тихим шелестом открылась. Алекс молча отступил, давая девушке выйти.

Лайза вылетела птицей, почуявшей свободу, не останавливаясь, пронеслась ко входной двери на ходу очень громко и зло бросив:

— Грэг, мы уходим!

И не дожидаясь хоть какой-то реакции от своего парня или кого-то другого вышла из квартиры матери, захлопнув дверь.

Этот отзвук закрытой двери преследовал ее в кошмарах. Теперь она не общалась с мамой, не отвечала на ее звонки и сообщения и жила у Грэга. Не так она хотела съехаться, но выбирать не приходилось: мать перешла все мыслимые и немыслимые границы. Грэг же был не против того, что они теперь живут вместе, ему даже нравилось: Лайза много готовила, когда была печальна или зла или просто сердита. Сейчас в ней попеременно уживались все эти чувства. Правда, ее парень так и не понял всей трагедии ее положения. Он посчитал, что Лайза слишком впечатлительна, а дверь могла захлопнуться сама.

— Лайз, — негромко говорил он, беря ее за руку, — не забивай голову этим. Все образуется.

Громкий всплеск воды от весла заставил девушку вернуться в реальность. Она тряхнула головой, отгоняя жуткое воспоминание. Не сегодня. Сегодня она намерена стать счастливой и сказать «да».

Грэг махал телефоном над головой, безуспешно пытаясь найти сеть.

— Не может быть, чтобы у них тут реально не было интернета, — сокрушался он. — Я думал, это такой маркетинговый ход.

Девушка проследила за взмахами его руки, взгляд зацепился за яркий баннер на берегу острова. Они уже были близко, и призывные слоганы читались легко: «„Остров Чудес“: наши аниматоры всегда на связи! Говорящие аттракционы и интерактивные герои!»

— Иногда полезно выйти из плена сети, — ласково сказала Лайза, поймала его руку с телефоном, и прижалась к ней.

— Так то тем полезно, кто в плену, а не тем, у кого там жизнь, — грустно ответил парень.

Лайза удивленно посмотрела на него и тихо спросила:

— Разве со мной у тебя не жизнь?

Ответ на этот вопрос она не получила, потому что их лодка причалила к берегу.

Остров развлечений встречал гостей яркими разноцветными огнями, шумной веселой многоголосицей и запахом попкорна со сладкой ватой. Атмосфера праздника тут же закружила пару, не давая раствориться в своих сомнениях. Лайза потянула Грэга к огромному колесу обозрения, что возвышалось над всем остальным на этом острове. Парень сжал ее руку и громко остановил:

— Лайз, подожди, сначала нужно встретиться с Волками.

— Какими волками? — не поняла девушка.

— Мой клан. Сегодня у нас здесь сходка, — просиял в ответ Грэг.

— То есть как сходка? — с лица Лайзы сошли сразу все краски, стирая их и из внешнего мира. — А я?

— А ты со мной, — парень довольно хмыкнул, притянул ее к себе, положил руку на плечо и добавил: — Не бойся, они классные. Тебе понравятся.

Волки оказались тремя парнями и двумя девушками. Четверо из них тоже были со своими парами. Лайза немного выдохнула и расслабилась, увидев, что половинки Волков так же далеки от игрового мира, как и она. Ребята были веселыми и общительными. Конечно, часть их разговоров она не понимала, но наблюдая за тем, как остальные соклановцы Грэга общаются со своими любимыми и как все больше и больше уделяют время им, а не общим разговорам, преисполнилась надежд. Не зря же, он не дал утащить себя на колесо обозрения сразу, он знает, что она их обожает. Значит, там все и случится. Наверное. Нет, точно случится.

Остальные ребята уже давно разбрелись по острову, и только они сидели все на том же фудкорте за пластиковым столом. Грэг оживленно болтал с Белиндой, так представилась девушка, единственная, кто оказался сегодня без пары. Лайза понятия не имела, о чем Белинда и Грэг говорят. Они смеялись, шутили, кого-то ругали, но смыслы проскакивали мимо нее. Ей не за что было зацепиться, в мире Лайзы не было даже близких по звучанию слов, чтобы понять и тем более поддержать их разговор.

В какой-то момент она почувствовала себя лишней. Грэг с Белиндой были обращены друг к другу и полностью поглощены общением, никто даже из вежливости не вспоминал о том, что она вообще-то еще здесь. Но вот девушка из клана Волков что-то шепнула на ухо ее парню и упорхнула, так ни разу и не взглянув на Лайзу.

«Больно надо, ” — подумала та и дернула за рукав Грэга. Он вздрогнул, словно не ожидал увидеть кого-то рядом с собой. Его рассеянный взгляд еле собрался и сфокусировался на ней.

— Грэг, пойдем погуляем? Покатаемся на колесе? — попросила Лайза.

— Лайз, Белинда сейчас вернется, — с каким-то укором посмотрел на нее парень.

— Она для тебя важнее, чем я?

— Ну не начинай. Просто она одна, нехорошо оставлять ее вот так.

— А меня хорошо? — вспылила девушка. — Ты весь вечер щебечешь с ней, совершенно не обращая на меня внимания. А я даже не могу понять, о чем вы говорите!

Он скорчил недовольную гримасу, ровно такую же как за маминым кухонным столом, когда спрашивал про компьютер. По телу Лайзы медленно пополз леденящий холод, обжигая осознанием.

— Грэг, скажи честно, я нужна тебе? — глухо спросила она. — Ты видишь наше будущее вместе? Ты хочешь его?

Он молчал. В его глазах не было вины или страха. Ничего, кроме жалости.

В этот момент вернулась Белинда, грациозно плюхнувшись на свой стул рядом с Грэгом и с интересом рассматривая их, спросила:

— Что-то случилось пока меня не было?

В глазах парня зажглись теплые искорки, голос звучал вкрадчиво и нежно, когда он обратился к ней:

— Все нормально, Бэл. Ничего серьезного.

— Да, Бэл, не переживай, — вступила в разговор Лайза. — Просто мы с Грэгом успели решить сложный квест и дропнуть эту ветку, как тупиковую.

Белинда взглянула на нее с немым уважением, Грэг на секунду замер, а потом усмехнулся и коротко кивнул, подтверждая решение Лайзы.

Он никогда не смотрел на нее так. Даже в первые дни знакомства. Она не представляла, что он умеет обнимать голосом, выказывать интерес. В конце концов быть в реальном мире с кем-то!

Лайза тихо оплакивала себя и свой выбор в темном закутке парка, спрятавшись от яркого веселья, что вытравливало из нее остатки жизни. Сидела на каменном парапете, выговаривая неработающей механической обезьянке всю свою боль:

— Получается, я никогда ему и не нравилась? Тогда зачем он был со мной? Зачем? — повторила она всхлипывая и чуть не подпрыгнула, когда глаза обезьяны засветились мягким зеленым светом и раздался скрипучий голос, будто кто-то говорил с ней через домофон:

— Возможно, ему было приятно, что кто-то заботится о нем и любит. Он видел, что тебе это нужно, и позволял тебе это делать?

Лайза с недоверием уставилась на обезьянку, потом встала, обошла вокруг нее, потрогала и подергала, но не нашла хоть что-то, что открыло бы секрет разговорчивости механической зверушки.

«Схожу с ума. Ну и пусть!» — решила она, снова присела, повернулась лицом к морде и тихонько прошептала:

— Получается, виновата во всем я сама?

— Не бывает так, чтобы виноват был только кто-то один, — обезьянка замолчала, а через некоторое время продолжила. — С его стороны было подло воспользоваться твоими чувствами, совершенно не давая ничего взамен.

Лайза судорожно вздохнула и с ужасом проговорила:

— Значит, права была мама… Она сразу твердила, что он мне не пара, а я… я только поссорилась с ней из-за него и обидела ее.

Обезьянка долго молчала, только ее зеленые глаза, как два больших светлячка, освещали игрушечную безэмоциональную мордочку. Лайза снова вздохнула:

— Раз и ты замолчала, значит точно мама права.

— Нет, — металлический голос взвился ввысь, девушка замерла, ее пальцы вцепились в край парапета. — Может она и видела то, что он тебе не пара, но это не давало ей права оспаривать твой выбор. Тем более такими методами, запирая с чужими парнями наедине, — проворчала обезьянка.

— Алекс? — потрясенно воскликнула девушка, прижав руку ко рту.

— Да, это я, — виновато проскрипела игрушка.

Лайза сощурилась и зло выдохнула:

— Ты меня преследуешь, что ли? Или это какая-то очередная авантюра моей мамы?

— Нет, нет! — излишне поспешно заявила обезьянка и затараторила. — Лайза, я правда айтишник. И, честно, ничего не знал о планах твоей мамы. Просто пришел починить компьютер. Сюда меня позвали настроить сеть и заодно проверить работоспособность некоторой аппаратуры. Тут у руководства возникла идея, чтобы сотрудники парка могли говорить с посетителями через некоторые игрушки. Детям радость и сказка, остальным — предупреждения и выговоры, чтобы не забывались и не нарушали правила. И я случайно увидел тебя в камеру, она вон там над тобой на фонаре, который не горит. Ты плакала, я подумал, что так смогу тебя немного развеселить. А потом… потом ты начала изливать душу этой железке. Я не хотел отвечать и подслушивать, но… Прости, Лайза, ты была такая печальная и…

— Стой, стой ты, — со смехом проговорила девушка, вклиниваясь в бесконечный поток, что изливался из игрушки. — Ты собираешься весь вечер быть механической обезьяной или все же предстанешь во плоти?

— А ты не будешь против? — недоверчиво произнес Алекс.

— Даже если я пожалею об этом решении, то оставлю его здесь, на этом острове Сожалений, — улыбнулась она, глядя в красную точку камеры на фонарном столбе.

«А на материк вернусь уже совсем без них. Одна. Свободная, ” — дала себе обещание Лайза.

Пряник вместо кнута

О камни звонко шлепают всплески речной воды. Пробегающие друг за другом катерки не дают возможности реке течь со спокойным достоинством. Так, как она привыкла. Это, наверняка, раздражает.

Меня вот раздражает, что мне не дают действовать, как я привыкла.

Почему я должна работать с этим Игорем Владимировичем, когда моими начальниками всегда были женщины? Всегда! Как можно работать под руководством мужчины? Мы же с ним из разных миров, а с учетом субординации точек пересечения не то, что меньше, их совсем нет.

Над водой парит белая чайка. Уверенно летит над речной гладью, но в следующий миг резко бросается камнем вниз. Ещё через мгновение взмывает обратно вверх. Внимательно наблюдаю за ней. Удалась ли ее охота? Нет, она продолжает движение с пустым клювом.

Вот и Екатерина, мой предыдущий руководитель, на мою попытку уволиться сразу после новости о смене руководства, сказала, что я чересчур импульсивна и останусь с пустыми руками.

— Лиза, не дури, это не твой стиль и тебе он совершенно не идет, — отчитала меня она, разрывая мое заявление.

Я доверяла ей, как никому другому. У нее стальная хватка и железная чуйка. Поэтому я просто кивнула и осталась. А вчера, уходя после прощального застолья, она отвела меня в сторонку и заявила:

— Лиза, вы точно сработаетесь. И ты наконец-то перестанешь прятаться за другими. Так что не дури, — строго повторила она свою любимую фразу, — дай ему раскрыть тебя.

В тот момент мне будто перекрыли кислород — не ожидала от нее подобного предательства.

На другом берегу реки среди прочих деревьев выделяются две ели. Они высокие, пышные, зеленые. Единый ансамбль. Будто друг без друга их бы не существовало.

И все же всю ночь и сегодняшний день в голове крутится одна и та же мысль: «Может, нужно прислушаться к Екатерине?»

Нет! Что еще тогда останется в моей жизни? Какой еще нерушимый принцип я смогу пронести с собой через года?

Все, что у меня было, все, во что я верила, разрушено, пересобрано. А значит все это ненастоящее. Единственный завет, который оставался, — руководителем должна быть женщина.

В беседку, где я пряталась от всего остального коллектива и их корпоративных забав в честь десятилетия компании, входит высокий брюнет. Он несколько худощав, на лице отметины, как боевые шрамы, оставшиеся от юношеского созревания, которое было лет 20 назад. Выражение лица суровое, но глаза за стеклами дорогих очков смотрят на меня изучающе — и с внезапной теплотой.

Я невольно вздрагиваю от непривычной мягкости взгляда. Словно меня погладили. Незнакомец улыбается, и я совершенно теряюсь в ощущениях. По телу разливается волна принятия, одобрения и нежности. Впиваюсь пальцами в деревянные перила беседки. Не щажу даже новый маникюр. Внутри бушуют неизвестные мне чувства, смешиваясь с шумом разволновавшейся реки, по которой только что прошла большая оранжевая баржа.

Мужчина проходит в глубь беседки и становится напротив меня. Поза расслабленная, открытая. Он заговаривает красивым, четко поставленным голосом. Таким голосом, пожалуй, отдают приказы на мостике звездолета или объявляют общенациональные чрезвычайные ситуации.

— Екатерина нисколько не преувеличила рассказ о вас, Лиза, — подмигивание настолько мимолетно, что я не уверена, было ли оно на самом деле. — Я — Игорь Владимирович, приятно познакомиться, — он быстро церемонно склоняет голову в кивке.

Я всё ещё смотрю на него, не в силах совладать с бурей неизвестных ощущений внутри, которые пытаются сломать мое последнее в жизни убеждение.

Игорь Владимирович не смущается моей молчаливостью и продолжает:

— Знаете, я согласился на эту должность сразу, как мне сказали о том, кто у меня будет помощницей, — он поправляет свои очки, взгляд становится серьезным. — Мне очень импонируют люди, преданные своему делу и своим ценностям. Именно с такими, как вы, Лиза, можно достичь амбициозных целей быстрее всего.

Вцепляюсь в перила ещё сильнее и прикрываю глаза, продолжая упорно молчать. Укрепления внутри меня начинают трещать.

Игорь Владимирович коротко ухмыляется и говорит:

— У меня большие планы на эту компанию и наш отдел. Нам необходимо вырасти в 4 раза за полгода, и я очень надеюсь, что вы мне в этом поможете и через полгода, не позже, возглавите этот департамент.

Я резко открываю глаза и впиваюсь в него полным ужаса взглядом. «С чего он взял, что я хочу что-то возглавлять?!»

Мой новый начальник слегка прищуривается, но продолжает тем же ровным тоном:

— Я в курсе, что последний год отдел держался именно на вашем управлении, что позволило Екатерине заняться другими стратегическими задачами и пойти выше. Наша с вами первая задача, укрепить твою уверенность в себе, — от внезапного перехода на «ты» пальцы теряют сцепку с перилами беседки, и я слегка покачиваюсь.

Голос мужчины становится вкрадчивым, будто он читает мне сказку перед сном.

— А затем мы достигнем поставленных целей, завяжем все на тебе, и тогда ты сможешь называть меня Игорь, а не Игорь Владимирович, — он снова легко мне подмигивает.

Я открываю рот. И закрываю его. Так и не произнеся ни звука.

С реки налетает внезапный порыв ветра, который ломает в щепки защиту моего последнего настоящего в жизни убеждения.

Никогда.

Ни одна из моих руководительниц не говорила подобного.

Не рассматривала, как ровню. Даже в перспективе.

Никогда!

Оказывается, мне это было важно.

Жизненно необходимо.

И вместе с плеском воды, шумом ветра и далекими криками, во мне прорастает жажда жизни. Не просто интерес — азарт. Не осторожное любопытство — дерзкое желание штурмовать неизвестное.

Видимо, что-то в моем лице меняется, потому что Игорь Владимирович удовлетворенно кивает:

— Вот и отлично. Я рад, что мы договорились.

Затем снова улыбается строго и нежно одновременно и тихо добавляет:

— У вас все получится, Лиза!

Опора.

Я чувствую под ногами не шаткий понтонный мост моей жизни, а крепкий фундамент, который возвел этот мужчина, сказав буквально несколько слов. Тех слов, что я никогда не слышала в свой адрес.

Я искренне улыбаюсь ему и наконец-то отвечаю:

— Спасибо, Игорь Владимирович. Уверена, что вместе мы достигнем всех целей.

Порядок

За окном идет дождь. Капли свободно падают с неба, словно вода, просеянная через сито небесного перфекциониста: поток ровный, равномерно орошает всю землю и забивает пыль в асфальт точными движениями.

Серость осеннего дня сегодня меня не пугает. Я смотрю сквозь пелену, туда, где светит солнце, где на желтом песке вспыхивают вкрапления блестящих ракушек. Там смех, легкость, радость. И хаос.

Утыкаюсь лбом в холодное окно, но оно не унимает жар, разливающийся по телу всего лишь от одного воспоминания. А ведь я еще даже не подумала о нем.

Мой летний курортный роман. Ураган, что разом разрушил все барьеры и принципы, будто у меня их никогда и не было. Смерч по имени Жан.

Я горько хмыкнула, окно сразу же запотело от избытка воздуха, вышедшего с этой эмоцией. Ну ведь правда, глупо звучит: Ураган Жан. Это вам не Катрина. Ох, лучше бы я попала в настоящее стихийное бедствие. Вот только, что воздух зря сотрясать, все уже произошло.

Мать двоих детей. Верная жена и подруга. Ответственный работник. Радушная хозяйка. Все эти роли были смыты теплой июльской морской волной около санатория «Сосновый бор». Надо же было так заблудиться в этом бору!

Сердце протестовало и щемило, когда я начала вспоминать Жана. Память отказывалась очерчивать детали, подсовывая сознанию размытую картинку. Я разозлилась на себя. Вдавилась лбом в окно, уперла руки в подоконник и заставила тело и память работать на меня, а не против. Мне нужно было вспомнить, нужно понять, почему… Почему образцовая и вроде бы счастливая женщина вдруг сорвала все свои замки, открыла все границы и упорхнула в объятия другого?

Пожалуй, он был красивым. Точно харизматичным и обаятельным. Высокий, подтянутый. Его спина и походка выдавала долгие годы занятий бальными танцами. Светлые волосы всегда были в легком беспорядке. Таком, который создается путем долгих усилий перед зеркалом. Пронзительные серые глаза, что смотрят с неприкрытым восхищением. Чувственные, чуть полноватые губы. И смех. Да, наверное, именно его смех сражал наповал сразу. Хрустальный звон, что манил за собой в неведомую страну, обещал, что ты будешь самой прекрасной гостьей.

Если бы Питер Пэн вырос, он стал бы Жаном.

Внезапное сравнение отбросило меня от окна. Я бездумно провела пальцем по запотевшему участку стекла. А ведь правда. Он именно это и делал: уводил от привычной, упорядоченной жизни, от людей, которые любили тебя, показывал увлекательные, но опасные места и чувства. И неуклонно подводил к тому, что ты остаешься одна, все больше и дольше ожидаешь его появления. Выходит, если бы не конец моей путевки, то к концу я бы сидела со своим маленьким чемоданчиком, ждала пока он заберет меня с собой, готовая бросить все. Вот только в итоге смотрела бы, как он упорхнет с другой.

Как я зарылась лицом в ладони — не помню. По рукам текут горячие слезы. Понять бы, о чем они: это жалость к себе? Оплакивание несостоявшейся жизни? Неразделенная любовь? Последнее предположение заставило меня зло усмехнуться. Слезы резко прекратились. Я убрала руки от лица и посмотрела в окно.

Дождь все также тихо заливал внешний мир.

Любви не было. Это точно.

Хаос.

Я вспомнила, как было весело совершать небольшие безумства. Какой свободной и легкой я ощущала себя в эти моменты.

И вопрос «почему я это сделала?» наконец сменился другим: «что я получила от этого?»

Представила, как живу такую яркую, несогласованную жизнь и поежилась.

Нет. Я так не смогу долго. Хаос размажет меня, растворит в себе.

Внезапно на подоконник садится воробей. Нахохлившиеся перышки делают из него маленький сероватый шарик. Он смотрит на дождь, от которого укрылся, а потом на меня. В его черном глазу-бусинке читаю удивленное: «Ты тоже этот упорядоченный дождь?»

Опускаю свое лицо на уровень подоконника и тихо шепчу в ответ:

— Зачем я тогда это сделала? Почему поддалась?

Воробей взъерошил свои перышки, глянул на меня печально и улетел.

Я хотела было подняться, но отражение в окне приковало взгляд к женщине со стальным взглядом. Ее лицо было сосредоточено, губы чуть сжаты, словно она ведет внутренние сложные подсчеты. Волосы уложены в высокий конский хвост и так гладко зачесаны, что ни одна волосинка не выбивается из этой идеальной прически.

Я смотрела на себя.

Я ощущала свою силу.

Я видела свою значимость.

Оказывается, я не потерялась. И не хотела хаоса. Жан был всего лишь инструментом. Он позволил безопасно выгулять мой хаос, разрешил быть неидеальной, дал пространство для беспорядка. Теперь мой внутренний бунтарь доволен. У него есть воспоминания о блестящих ракушках и песчаной свободе. А я могу быть привычной собой. Окруженной обычным порядком.

Я в порядке.

Улыбаюсь отражению и поднимаюсь. Дождь за окном закончился. Тучи еле-еле расходятся, но яркие солнечные лучи нетерпеливо пробиваются сквозь них и уже бегут подсушить аккуратную клумбу под нашим домом.

Надо будет в следующем году снова съездить в этот санаторий.

И позволить себе заблудиться там вместе с мужем.

А детей оставим бабушкам.

Без голоса

Уже долгие годы мой мир — молчание. Молчу я, молчит и мир вокруг. Я не умею говорить и не умею слышать.

Иногда я спрашиваю себя: звучит ли мир вокруг? Может быть, дело не во мне, а в окружающих?

Эти мысли уносятся так же быстро, как опадающие листья с деревьев. Они никогда не касаются земли. Стоит хоть одному приблизиться к темной тверди, как их подбрасывает и сносит. Всегда в одну сторону. На юг.

Я смотрю им вслед и думаю, что там на юге? Никогда там не был. Рассказать об этом некому. Хотя я бы все равно не услышал.

Мой мир — это я. Я просыпаюсь с собой, провожу весь день в созерцании и вечер в своих мыслях и засыпаю я под свой монолог, сам себе рассказывая сказку.

Мои сказки всегда полны звука. Это такое фантастическое допущение, что вселенная может говорить и даже кричать. Каждый встречный человек рассказывает свою историю одиночества и своего молчания. Танец листьев порождает шорох, складывающийся в музыку.

Музыка — одно из моих гениальных изобретений. Она может быть разная, как и голос, которого нет в этой жизни. Нежная. Радостная. Тревожная. Скорбная. Разрывающая. Я особенно люблю последнюю, она заставляет чувствовать себя живым.

Черчу палочкой на земле волны. Это не море, это звук. Это то, чего мне так не хватает. Это полнота жизни.

Люди вокруг меня обычно счастливые. Лица одухотворенные, улыбчивые. Они разговаривают взглядом. Они общаются прикосновениями. Они живут телепатией.

Я — изгой. Преступник. Однажды оступился и обречен теперь на вечное безмолвие. Одиночество.

Слишком сильно надавливаю на палочку в руке, и она ломается. На земле глубокий след от моего давления. В глубокой борозде проявляется вся моя история.

Мне четырнадцать. Родители нежно касаются меня, передавая свою безграничную любовь. Друзья поддевают за «телячьи нежности» на нашем скрытом телепатическом канале. Я чувствую раздражение и теплоту одновременно.

Возвращаюсь вечером домой. Я припозднился, и мне точно грозит взбучка. Ночь вспыхивает только светлячками, что густо расселись на деревьях вокруг. И вдруг эту жемчужную темноту разрезает дикий крик. Крик. Я его не чувствую. Я его слышу!

Мое тело замирает на полушаге. Мое сознание превращается в точку, которая тянется к этому непривычному звуку. Воздух вокруг меня вибрирует от высказанной эмоции.

Это ужас. Страх. Безысходность.

В следующий момент я срываюсь и несусь за тонким колебанием воздуха, в котором еще ощущаются остатки физического выражения мысли.

Девушка пытается отбиться от мужчины, что прижал ее к одному из деревьев. Светлячки густо облепили дерево вокруг их фигур, создавая невероятный перформанс. Насилие в тени. В ушах все еще стоит звонкий мелодичный голос полный отчаяния.

Не останавливаясь, подлетаю к парочке, крепкой хваткой отрываю мужчину от девушки, с силой швыряя его в сторону.

Снова слышу звук!

Он влажный, мерзкий. Он выносит приговор. Обвиняет меня раньше, чем глаза успевают увидеть, что произошло.

Напавший на девушку мужчина падает на землю, его голова со всего размаха налетает на острый камень. Смерть наступает мгновенно.

Воспоминания зарябили, словно кто-то ускорил их.

Слезы родителей. Прячущая глаза спасенная девушка. Суд. Смущение и отстраненность друзей. И приговор, прозвучавший не звуком, а оглушающей тишиной в моей голове: виновен. Наказание — полное ментальное отлучение. Меня лишили способности касаться чужих мыслей и быть услышанным. Вечное безмолвие.

Она не признала, что на нее совершили нападение. Она знала того парня. Она не сказала, что смогла закричать.

«Почему?»

Этот вопрос мучал меня первые лет десять моего заключения. Но он давно растворился, стал частью моей клетки. Ответ не важен.

А вот ее крик.

Отчаянное звучание ее голоса стало моей манией. Страстью. Надеждой.

Я не сожалел о содеянном. Я знал, что был прав. И я знаю, что пойду на все, только чтобы еще раз услышать это. Крик. Голос. Шепот. Все равно что.

Я почувствовал легкое прикосновение к своему плечу. Поднял глаза. На меня смотрела она. Прошедшие пятнадцать лет пошли ей на пользу. Она превратилась в красивую женщину с лучистым взглядом. Сейчас ее большие зеленые глаза отражали смущение, вину и радость.

Я выпрямился, поднимаясь. Теперь смотрел на нее слегка сверху вниз. От нее приятно пахло. Я не мог определить точно чем. Почему-то хотелось сказать, что это запах музыки.

Она улыбнулась и осторожно прикоснулась кончиками пальца к моей щеке. Легко провела ею до подбородка. Я прикрыл глаза. Меня так давно никто не касался. Я даже не подозревал, как мне этого не хватало. Как много нежности и сожаления может выражать простое прикосновение. И в этот момент я услышал:

— Прости, пожалуйста. Я была молода и запугана. Ты не должен был нести такой ужасный крест. Это моя вина. И я хотела бы разделить твое бремя. Если ты позволишь мне это сделать.

Мои глаза в изумлении распахнулись. Нет, мне не показалось. Это не был телепатический монолог. Ее губы двигались. Из ее рта вылетали невероятные мелодичные слова. Я не удержался и тронул ее губы. На миг ее глаза наполнились страхом, а потом она улыбнулась и тихо прошептала, так как могли бы прошелестеть листья вокруг:

— Ты тоже так можешь.

Я долго и недоверчиво смотрел на нее. Она смотрела в ответ с терпением и надеждой.

Мои губы медленно разлепились, с болью отделяясь друг от друга. Горло напряглось, из него будто что-то хотело выскочить, но никак не могло. Девушка рядом со мной ободряюще кивнула. Я сжал пальцы в кулаки и с усилием вытолкнул из горла то, что так давно сидело во мне, не находя выхода:

— Спа-си-бо… — хриплый, натужный скорее стон, чем ответ.

С этим первым моим словом мир накрыл меня лавиной звуков. Всем тем, что до сих пор жило только в моем воображении. Мир стал полным. И я растворился в нем.

Маскарад

Пять, шесть, семь… Семь. Целых семь!

Лешка скорчил недовольную гримасу. Во рту уже разлился призрачный вкус воспоминания.

Обманчивое ожидание мягкости разбивается о жесткий «хрусть», стоит только вонзить зубы в шоколадную поверхность. Язык тут же натыкается на неприятную склизкость шоколада. Как вообще шоколад может быть невкусным? Это же преступление какое-то! Но самое страшное ожидает тебя дальше. Начинка. Тот самый мифический цвет здесь предстает в физическом своем воплощении. Серо-буро-пошкарябанный. Лешка никак не мог определиться, что хуже: цвет или вкус этой чудовищной массы.

На зубах перекатывается мелкая крошка, в которую превращается центр конфеты. Приторная сладость разливается по рту и вяжет хуже самой зеленой хурмы. Она оставляет долгое послевкусие и жуткую, тягучую слюну, превращающуюся в патоку, которая мучает тебя целый день. После этой сласти нельзя есть никакую другую: все равно не почувствуешь вкус, только зря потратишь по-настоящему ценную конфету.

Фантомный вкус заставил Лешку передернуться и шумно сглотнуть.

Он взглянул на рядом сидящего отца, читающего газету, и с надеждой протянул:

— Па-а-ап…

Из-за газеты на него посмотрел строгий взгляд, переметнулся на разложенные около сына конфеты, глаза хитро прищурились:

— Неужели хочешь поделиться с любимым папой конфетами? — ухмыльнулся отец.

— Да, папочка, можешь взять вот эти, — скромно пробормотал Лешка и неловко подтолкнул горсть отобранных конфет отцу.

— Маскарад? — полюбопытствовал папа.

— Да, — сокрушенно вздохнул Лешка и с мольбой посмотрел на отца.

Тот отложил газету, покачал головой. Лицо его было суровым, но глаза веселились.

— Ладно, — согласился отец, — понимаю тебя.

А потом задорно крикнул, так, чтобы на кухне услышала мама:

— Наташа, ставь чайник. Будем пить чай с конфетами. Сын угощает.

Лешка просиял и вернулся к своей конфетной горе, высыпанной из подарка, обнаруженного сегодня под елкой. Оставалось еще много не отсортированных видов.

«Хоть бы „Ромашки“ было меньше „Маскарада“», — загадал про себя Лешка, выискивая зеленые фантики с изображением белых цветков.

Ласковый шепот

Надя весь день порхала словно бабочка. Ничто не могло испортить ей настроение. Любая работа спорилась. На любую колкость отвечала она неизменной улыбкой.

В теле разливалась сладкая истома ожидания.

Ваня позвал ее сегодня прогуляться по краю деревни. Конечно, Надя понимала, что это значит. На краю стояли большие сенники, что сельчане шепотом меж собой называли не иначе как «любовнички». Пальцы Нади, перебиравшей щавель, заметно дрогнули. Сама она махнула головой, откидывая назад непокорную длинную косу. Пусть! Она уже все решила. И не отступит.

Щеки девушки залил нежный румянец. В мыслях вспыхнул образ Ивана: статный, широкоплечий, белокурые волосы вольно ложились на лоб, слегка закрывая правый глаз. Белоснежная улыбка заставляла сердце девушки замирать, а стоило ему взять ее за руку или приобнять, как по телу проносилась волна горячего тепла, словно летний суховей. Его руки всегда были уверенными, цепкими, крепко сжимали ее тело, будто она уже была его. А она и была. И никто не мог уверить ее в обратном. Так что прогулка на край деревни только подтвердит очевидное.

Ох, как бы дожить до вечера!

На дворе мягкость света стала сменяться серостью сумерек. Родители давно ушли на праздник, наказав Наде управиться с живностью. И вот, вся животинка накормлена, напоена и надежно заперта. Сама девушка уже облачилась в длинный белый сарафан. Со смущением она подумала, что, может статься, на следующий праздник уж красный наденет. В косу вплетены белая и голубая ленты. Лицо Надя просто умыла колодезной водой, что-то иное наносить на него не имело смысла: глаза сияли подобно льду на солнце, а щеки пылали словно маков цвет.

— Хороша ли я для первого парня на деревне? — чуть нахмурила свои черные брови девушка. А потом вспомнила горячее дыхание в свое ухо и шепот: «Пойдем завтра по краю деревни гулять?» И сама на себя махнула рукой: — Как иначе-то? Иначе и не позвал бы…

Кинула на себя последний взгляд. Поправила венок на голове и пошла к выходу. Давеча ливень сильный прошел и вся земля за целый день так и не просохла, под ногами превратившись в жидкую кашицу. Так что стоило подобрать подходящую обувь. Но дочери чеботаря сделать это было несложно. Только вот, сколько бы не заглядывала Надя под лавку, где обычно стояла их обувка, сколько бы не искала в сенях по углам, никак не могла найти ни одну пару. Ни галош, ни праздничных сапожек, ни обычных чириков — ничего!

Надя кинулась обратно в избу. Вихрем пронеслась по всем комнатам, заглянула в каждый сундук, под все койки — нету! Только в ее сундуке лежали мягкие белые башмачки, что сделал батюшка на последний ее день рождения. Никак не могла Надя пойти в них — обувка сразу бы превратилась в негодную. А уж сколько сил и денег потратил на нее батюшка, Наде и представить страшно было. Не могла она такую красоту да демонстрацию любви родителя испортить. Даже ради Вани не могла.

Еще раз обежала да облазила все углы дома. Никакой обуви. Будто ее и нет в этом мире совсем. Сердце колотилось как бешеное. Дыхание сбилось вместе с венком на голове. Сумерки медленно начали превращаться в ночь.

— Он же ждет! — в отчаянии воскликнула Надя.

Схватила белые ботиночки и подлетела к дверям избы. В нерешительности остановилась, посмотрела на обувку в своих руках.

— Нет, не могу! — простонала с горечью девушка. Поставила ботиночки на лавку перед выходом. Тряхнула головой, поправила сбившийся венок и твердо заявила:

— Так пойду! Чай, не сахарная.

И толкнула уверенной рукой дверь.

Дверь осталась на своем прежнем месте. Надя на миг застыла. Потом еще раз толкнула. Навалилась плечом. Отчаянно затарабанила обеими руками. Дверь не поддалась. Заперто!

Надя медленно опустилась на лавку рядом с белыми ботиночками. Взяла их и прижала к груди, тихо приговаривая:

— Как же так? Неужто матушка прознала? И кто же донесть мог?

Молодое личико затянуло смурной тучей тяжелых мыслей:

— Не иначе как Гришка! — зло прошептала девушка. — Подслушал, змееныш, да матери донес!

По щекам потекли горючие слезы. Все надежды, все чаяния разом разбились, как глиняный горшок. Разлетелись на осколки. И так больно стало сердцу, что пыталось выпорхнуть из груди. А потом словно молодой росток пробилась надежда:

— Ведь он же побеспокоится, что меня нет! Придет за мной!

Лицо девушки осветила робкая улыбка. Она вытерла слезы с щек. Вернулась в избу. Аккуратно сложила на место свои белые ботинки и села около окна, вглядываясь в темнеющую даль.

На небо давно уж взошла полная луна, заливая своим серебристым светом округу. Надя так и сидела перед окном. Горячие тихие слезы снова заливали ее лицо. Сердце словно губка то болезненно сжималось, то со стоном разжималось. Девушка поднялась, глубоко вздохнула и приняла свою судьбу.

Она сняла с себя венок. Распустила косу. Спрятала ленты в шкатулку. Сарафан прибрала в сундук. И легла в свою кровать, отвернувшись к стене, что обычно грела печка, спрятавшись от всего мира. Слезы все также застилали ее взор, не прекращая своего бега.

Где-то между сном и явью Надя почувствовала, как ее нежно гладят по голове. Ласковый шепот прозвучал совсем рядом:

— Не тужи, краса, не стоит он того. И поверь старому домовому, что уж столько веков на земле живет: лучше сейчас слезы пролить, чем после потери чести зазря обливаться ими.

На миг рука, гладившая ее, замерла, затем снова продолжила свое действие. Шепот стал колким:

— Достаточно твой Ванька девок попортил. Не пара он тебе. Не позволю…

Ночной гость не договорил, что именно он не позволит, только тон его снова сменился на ласковый, в который вплелись будто заклинающие нотки:

— Ты бы лучше взор свой на Митю обратила.

«Митю?» — удивилась про себя Надя, и в памяти ее, словно откликаясь на этот шепот, тут же всплыло веснушчатое лицо мальчишки, что всегда был рядом. Митя был ее другом. Ее опорой. Смешной. Рыжий. Надя вспомнила, как он всегда подавал ей руку, словно она королева. Как утешал ее, когда на нее бранились батюшка с матушкой. Как однажды спас от разъяренного быка. А она тогда в благодарность и от страха кинулась ему на шею. Кажется, то был первый и единственный раз, когда Митя обнимал ее. Надя ощутила на себе нежное, осторожное прикосновение сильных рук молодого кузнеца. Он держал ее как хрупкую вазу. А потом неловко провел рукой вверх по ее спине и быстро смущенно обратно вниз. Тело закололо нежностью, Надю с головой накрыло неизвестным ей доселе томлением. Она удивленно взглянула в зеленые глаза напротив и впервые рассмотрела в них тихое обожание.

— То-то же, — усмехнулся в темноте голос, продолжая поглаживать ее по волосам.

Ва-банк

Руки крепко вцепились в руль, сдавливая мягкую кожаную оплетку. Мысли безостановочно мельтешили, подсовывая все новые и новые логические факты.

У меня свой бизнес. Да, небольшой, но стабильно развивающийся. И я знаю, что могу его вырастить во что-то крупное. Нужно только время.

Мой партнер в каком-то роде гений. Он первоклассный специалист, лучший техник. И никакой бизнесмен.

Тяжелый вздох вырывается из горла и наполняет салон машины горькой тяжестью.

Если я сейчас уеду и брошу все на него, то… Нет, компания не разорится, не закроется. Вот только про рост можно забыть.

Истеричный смешок был настолько громким, что пробегающая рядом с машиной собака, повернула свою морду и вопросительно уставилась на меня.

Роста не будет… Именно это я обещал сегодня утром инвесторам. Моя речь была столь вдохновляющей и последовательной, что ни у одного из них после того, как я замолчал, не оказалось вопросов. Они единодушно решили вложиться в нашу компанию.

Телефон, лежащий на торпеде, моргнул новым сообщением.

Что ждет меня в Германии? Явно не бизнес, об этом можно сразу забыть человеку извне. И язык я так и не выучил. Ни английский, ни тем более немецкий. Все, на что я могу рассчитывать, стать посудомойкой или курьером. Первое я отмел сразу — с детства ненавижу мыть посуду. Остается курьер.

Курьер и ученая. Звучит, как комедия или трагедия.

Я опустил голову, уперевшись лбом в руль.

Останусь здесь и через пять лет у меня будет сеть. Может франшизу запущу. Буду уважаемым бизнесменом. Подамся в консалтинг, менторинг.

Сердце предательски кольнуло, сзади шеи пробежали мелкие мурашки. Они всегда бегут, стоит ей появиться рядом. Я резко поднял голову.

По лестнице из здания НИИ спускалась миниатюрная девушка. Белое кашемировое пальто на ней мало отличалось от ее привычного лабораторного халата.

Впервые я увидел ее снизу вверх. Меня снес какой-то школьник на самокате, я растянулся во весь свой немалый рост на тротуаре, хорошенько приложившись затылком. Из темноты меня выдернули легкие прохладные похлопывания по щекам. Открыл глаза и увидел сосредоточенное лицо. Хотелось рассмеяться, так необычно было сочетание юности и строгости. Она что-то сказала, за звоном в ушах я не расслышал. Взгляд переметнулся на ее губы, и я пропал. Мне страстно захотелось их поцеловать. Потом прижать ее к себе и никогда уже не отпускать. Кажется, я даже попытался оторвать свою голову от асфальта, чтобы приблизиться к столь вожделенным губам с красной помадой. Ее маленькие руки настойчиво надавили мне на плечи и заставили снова лечь.

Вот и сейчас взгляд сам собой скользнул на ее губы с неизменной красной помадой. Их тронула легкая улыбка — она увидела меня. От сердца поднялась мощная волна, что смыла все доводы и сомнения.

К черту! Буду хоть посудомойкой. Главное рядом с ней и ее улыбкой.

***

— Ты точно уверен в своем решении? — за последние сутки я слышу этот вопрос, наверное, в тысяча пятидесятый раз.

— Да, Нелли, совершенно уверен, — в очередной раз отвечаю я, улыбаясь сестре.

— Ты же понимаешь, что мы сможем видеться только в ночь Ивана Купалы? — с грустью задает свой очередной повторный вопрос сестра.

— Нелли, — я подхожу к ней, нежно приобнимаю за плечи и заглядываю в глаза. — Я тоже буду очень скучать и по тебе, и по твоим мальчишкам. Но пойми: у тебя есть семья, есть о ком заботиться, а обо мне уже не нужно заботиться, и я нашел свою судьбу.

— Но ты видел ее всего пять раз! — не сдается она.

— Пять раз за пять лет, — глухо отзываюсь я. — Ты хоть знаешь, что это такое: одна ночь в году с тем, кого любишь? Попробуй представить, что ты с твоим ненаглядным Гошиком будешь жить вот так.

Нелли невольно вздрагивает, пытается скрыть свою дрожь, но я крепко держу ее, и она понимает всю тщетность своих попыток.

— Хорошо, — вздыхает она и еще раз обреченно повторяет: — хорошо.

После отходит от меня, берет в руки шприц с серебристой жидкостью, и сухим профессиональным голосом перечисляет:

— После введения сыворотки тебя на сутки поместят в карантинный аквариум, где завершится твоя мутация. Мы будем пристально наблюдать за изменениями, но все зависит от твоего организма: он либо примет новые гены — и тогда начнется трансформация, либо отвергнет, и тогда последствия будут фатальными… — Она предупредительно выгнула бровь. — Я знаю, что ты уже подписал все бумаги, но моя обязанность еще раз напомнить об этом. Ты можешь отказаться от процедуры в любой момент, вплоть до начала введения в твой организм сыворотки.

Она замолчала и с надеждой посмотрела на меня. Я мягко улыбнулся:

— Да, я знаю о возможных последствиях и принимаю их.

Нелли покачала головой и продолжила:

— При благоприятном исходе на вторые сутки тебя перевезут в Мировой океан, где уже Секретариат Океанариума зарегистрирует тебя как нового члена их общества. После этого ты сможешь быть со своей русалкой до конца вашей жизни.

В конце речи ее голос дрогнул. Я не хотел омрачать ее последние мгновения со мной в человеческом обличье, но и не желал, чтобы кто-то кроме нее вводил в меня сыворотку.

Подмигнув, я преувеличенно бодро спросил:

— Как думаешь, какого цвета у меня будет хвост? Белый и блестящий, как мои волосы?

Нелли звонко рассмеялась:

— Наверняка, такой же красный, как ее губы, о которых ты без умолку болтаешь!

После сестра поцеловала меня в лоб и прошептала:

— Только попробуй не мутировать полностью!

— Без вариантов, — тихо ответил я. — Ты же знаешь, что я без нее не смогу. И я без нее не умру.

Она грустно улыбнулась, погладила меня по щеке и быстрым точным движением ввела иглу в мою вену.

***

Мир погибал. Пришло его время. На поверхности Солнца не прекращались горячие вспышки. Оно умирало. За ним угасали все планеты, что жили его милостью.

Я смотрел на огромный корабль Пилигримов. Он был похож на большую бочку. Иллюстрацию, которую я когда-то видел в старой-старой книге в краеведческом музее.

Сейчас был последний шанс отказаться от своей затеи. Спасти свою душу.

Их назвали «пилигримы», но они не искали духовного просвещения, они пытались спасти свои жалкие жизни и человеческие оболочки. Ирония в том, что они отринули духовность ради телесности. Они знали, что если уйдут, то обрекут себя на вечный ад в посмертии. Без возможности перерождения. Без возможности прощения. Погибнуть со своим миром означало возродиться с ним же. В новом лучшем месте.

Она была одним из пилигримов. Она не верила в перерождение. Я не совсем понимал, как могли быть люди, которые не следуют Учению. Но я любил ее. Даже несмотря на наши разные мировоззрения. Обычно мы о них не говорили. Вот только мир погибал, а она уходила. Это значило, что в новой жизни, мы не сможем быть вместе. Тело привычно сковало ужасом от осознания такой логичной мысли.

Я сильнее вцепился в стальные перила ограждения. Они были горячими. В нашем мире не осталось ничего холодного.

Выбор был до смешного понятным: душа или она.

Мою руку сверху накрыла маленькая ладошка, чуть сжала. Рядом стояла хрупкая фигура девушки. Говорят, когда-то кожа людей была светлой и розовой. Трудно представить, если честно. Но ее серый оттенок мне очень нравился, а вот губы у нее были бледно-красными. Кажется, она была одна такая — яркая, непохожая на других, манящая. Она тихо прошептала мне, ее голос привычно заставил забегать мурашки на моей шее:

— Я понимаю, что требую от тебя невозможного. И я приму твой отказ.

Ее нижняя губа чуть дрогнула на последнем произнесенном слове. Я нежно поцеловал ее и ответил:

— Мне без тебя ни жить, ни умереть.

***

— Ну что, все еще готов идти ва-банк? — хитро прищурился на меня мужчина в длинном кожаном плаще.

— Ты хочешь сказать, что в любой из вселенных мы будем вместе? — с сомнением спросил я.

— Во вселенных? — расхохотался странный тип. — Во всех своих перерождениях ты будешь с ней, но каждый раз цена за это будет повышаться.

Он достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну из них, прикурил и продолжил:

— Мне-то, знаешь, оно без разницы, что ты решишь. Даже лучше будет, если согласишься, план быстрее закрою. Но ты б все же хорошенько подумал прежде, чем отвечать и подписываться на все вот это.

Я посмотрел на фотокарточку в своей руке. С нее на меня взирала парочка: неприлично счастливый я и она в своем красном берете под цвет помады. Мое мимолетное знакомство из командировки в Новгород.

Я усмехнулся. Думать тут было не о чем. Спрятал карточку во внутренний карман куртки и, глядя в колдовскую зелень глаз незнакомца, уверенно сказал:

— Ставлю все на красное.

Нарисуй свои страхи

Плавные взмахи руки. Легкие, едва касающиеся холста движения кисти. За творческим полем огромное окно, пересеченное деревянными полосками коричневого цвета. Клочок синего неба и далекое голое дерево на пригорке. На полотне это же дерево величественно занимает почти все пространство холста.

Дуб. Большой. Высокий. Старый, но крепкий. Сколько ему лет? Четыреста? Пятьсот?

Крона уверенно тянется в небеса. Листьев нет — зима. Но ветви пышные, цепляющие, строгие. Кора, под талантливой рукой художника, словно живая. Кажется, можно рассмотреть каждую трещинку: муравья, что ползет по своим делам, божью коровку, что присела передохнуть.

Дуб стоит на высоком холме. Стылая земля смягчается снегом, что легким покровом лежит на ней. Около ствола дуба наметены небольшие сугробы. Они ослепительно сияют на солнце. Где-то из-под белого пробивается едва заметный зеленый. Контраст цвета ошеломляет, заставляет взгляд задержаться на нем, почувствовать силу жизни.

Небо невозможно синего цвета. Чистое, как путь младенца, что впервые огласил этот мир своим криком. Воздух лучится, мерцает в этой синеве. Лучи солнца можно потрогать, они как тонкие струны пересекают небесную гладь, прошивая ветви дуба и скрываясь в недрах земли.

Художник делает пару шагов вправо, выходя из рамок холста. Нужна вся перспектива. Огромное окно открывает полный пейзаж. Поле. Летом оно колосится зеленым, а потом и желтым морем пшеницы. Нежно шепчет секреты земли. В февральский день мерзлая земля будто перепахана. Большие слепленные воедино комья перемешиваются с бело-серым снегом. Где-то к нему примешивается бордовая, почти чернильная краска. Лоскуты одежды. Железо бесполезного теперь оружия. Тела.

Поле усыпано телами людей в разной форме, что уже никогда больше не встанут. Не почувствуют морозную свежесть. Не поймают ласковый теплый ветер. Не проведут рукой по мягким колоскам, прорвавшим землю.

В открытую форточку сочится холодный воздух, металлический привкус и мертвая тишина.

Через секунду в нее влетает запоздалый писк от проносящегося в вышине истребителя. Звук тонет в оглушающем грохоте, что следует за ним почти немедленно. Там, где минуту назад стоял величественный дуб, зияет пустотой огромная воронка. Земля вперемешку со снегом и травой медленно сползает в нее. Ввысь поднимается темный столб дыма и рассеивается легкой дымкой в синеве неба.

Художник возвращается за холст. Легкими мазками наносит на законченную картину едва видимую серую краску, словно дым от печной трубы, разносящийся по кристально-чистому нарисованному небу.

Страшная сказка

Переступаю порог и меня сразу же окутывает дурманом дыма, смесью запахов, что обычно стараются не пересекаться друг с другом: от свежескошенной травы до тонкого аромата тления. Тело сотрясается от грома музыки, столь же несовместимой, что и окружающие запахи. Приходится буквально протискиваться сквозь тела существ, плотно набивших это пространство.

Меня подхватывают и прижимают к себе чужие пальцы, карябая мою голую спину своими лезвиями. Грубо отпихиваю нахала от себя и продвигаюсь дальше.

Около лица возникает зеленая рожа зомби, со свисающими частями кожи, обдает меня своим смрадным дыханием. Отшатываюсь от него подальше. Не хватало еще, чтобы эта дрянь впиталась в мою одежду и волосы.

Меня снова хватают за талию и сильные руки затаскивают в объятия, укрывая своим плащом. Чувствую, как по шее ползет влажный след от языка незнакомца. Тело прошивает волной отвращения вперемешку с возбуждением. Нежно шепчу в ухо кровопийцы: «Только попробуй высунуть свои зубы…» — одновременно вонзая свои длинные острые ногти ему в плечи. Он тихо охает и выпускает меня из своей хватки.

Ветви, волосы, дыхание, похотливые взгляды — пока добираюсь до стойки бара на мне нет ни одного места, которое бы не ощупали или не осмотрели.

Заказываю сразу три шота «Настойки Кикиморы» и выпиваю их один за другим. Тело будто очищается от скверны толпы, через которую я прошла. Глаза вспыхивают огнем, горло нежно царапает изнутри мягкой необходимостью высвободить голос. Призвать. Одурманить. Рядом как раз возникает крепкая фигура бравого пирата.

«Эх, не в доброе время занесло тебя сюда, касатик, ” — ухмыляюсь я про себя.

Просыпаюсь от бьющего в глаза солнца. Сажусь на кровати. Взгляд натыкается на пиратскую треуголку, небрежно брошенную на стул. Нащупываю свой телефон. Соцсети пестрят фотографиями. Самая залайканная изображает решительного пирата в бандане, треуголка которого лежит у его ног. Он стоит на барной стойке, в одной руке крепко держит приставленный к виску девушки пистолет, другой нежно сжимает ее горло. Длинноволосая девушка в узкой юбке с пайетками, что очерчивает все ее формы, и в ярком лифчике, слегка отклонена назад, руки крепко сжимают края его жилета. В моих глазах нет ни капли страха, а губы растянуты в хищной соблазнительной улыбке. Выхваченный кадр никак не может ответить на возникающий вопрос: хотят эти двое убить друг друга или поцеловать.

От веселого смешка, раздающегося около уха, по телу вздыбливаются волоски. Легкий поцелуй в плечо посылает гулять среди них мелкие мурашки. Вкрадчивый мужской голос шепчет:

— Вечер «Страшных сказок» удался на славу.

Мои глаза снова загораются огнем.

Чернокрылый ангел

— А вдруг она проклятая? — Кристина попыталась замаскировать суеверный ужас в голосе едкой усмешкой. Получилось у нее так себе.

— С чего ты это взяла? — спросил я, не сводя очарованного взгляда с фигурки в моих руках.

— Ты серьезно? Посмотри, где мы находимся, — она развела руки в стороны, зацепив пучок какой-то сухой травы, и, понизив голос, прошептала: — Это же самая настоящая лавка злой ведьмы.

Я весело взглянул на нее:

— У всех филологов фантазия такая бурная?

— А все врачи такие беспечные? — парировала девушка. — Сдался тебе этот странный ангел.

— Это же воплощение дихотомии добра и зла! Уж ты то должна понимать.

— В лучшем случае это воплощение дурного вкуса. Ещё может быть браком. Наверняка, художнику просто не хватило белой краски, вот он и взял черную, — она снова поежилась и зловеще зашептала: — И лучше бы так и было, иначе эта фигурка точно проклятая.

Я подошёл к кассе и протянул женщине на той стороне прилавка статуэтку белоснежного ангела с длинными черными крыльями.

— Пробейте мне это воплощение безвкусицы, пожалуйста, — попросил я и подмигнул Кристине.

Та фыркнула, а продавщица безразлично ввела цену на кассовом аппарате.

Шли годы, сменялись кабинеты, которые я занимал. Неизменной вещью оставалась фигурка белоснежного ангела с черными крыльями, стоявшая на моем рабочем столе. Удивительно, но она совсем не изменилась: краска была все такой же четкой и блестящей, будто я только вчера вынес фигурку из странного маленького магазинчика в городке, названия которого даже не помню.

Я погладил ангела по крыльям и тяжело вздохнул:

— Как это сделать?

В голове раздался тихий, но ясный голос:

— Кроме тебя этого не сделает никто.

— Может и не надо.

— Ты забыл? — усмехнулся голос. — Дихотомия добра и зла. Одного без другого не бывает.

Я взглянул на себя в зеркало: мужчина в белом медицинском костюме смотрел в ответ строго и жёстко.

— Просто открой эту чёртову дверь и дай миру выжить, — приказал я себе.

Сегодня я объявлю о создании вакцины от вируса, что истязал человечество вот уже год, безжалостно истребляя нас как вид. Это будет прорыв, праздник, победа.

Уже завтра по всему миру откроются пункты вакцинации, хлынут потоки людей, которым введут инъекции моего препарата. Одних он спасет, других — убьет. Но сделает это быстро, гуманно. Иначе… Иначе они все равно погибнут, тяжело, мучительно, все больше и больше распространяя ареол заражения.

Я бездумно провел рукой по седеющим волосам, отвернулся от зеркала. За спиной раздался шелест. Под ноги упало чёрное перо.

— Одного без другого не бывает, — тихо повторил я и распахнул двери, впуская в кабинет журналистов.

Отравленная

Мама тихо закрыла книжку, наклонилась поцеловать дочку в лоб и замерла, вглядываясь в неожиданно распахнувшиеся зелёные глаза.

— Мама, а поцелуй любви правда работает? — шепотом спросила ее девочка, в зелени которой уже разгорались любопытные искорки.

— Конечно, — уверенно улыбнулась молодая женщина. — Ты же только что слышала, как Спящая принцесса ожила после поцелуя принца.

— Ну то сказка, — серьезно протянула девчушка, нахмурила свой лобик и спросила: — А в жизни вот так бывает?

Мама вздохнула, чуточку отстранилась от дочки и заговорщицки проговорила:

— Помнишь, как ты болела недавно? — ребенок кивнул, по подушке разметались светлые тонкие волосы. — А как мы с папой тебя целовали перед каждым уколом?

Девчушка поморщилась, но ещё раз кивнула.

— Вот и поцелуи любви! Ведь ты потом так быстро поправилась.

— И правда, — восхищенно согласилась девочка.

— А чтобы снова не заболеть и не проспать завтра школу, пора закрывать глазки, — ласково пропела мама, легонько чмокнув дочку в лоб.

После третьего урока была большая перемена, и школьников водили обедать. Ника не понимала, зачем: ведь потом был ещё один урок, и первоклашек отпускали домой. Но сильно не возражала, потому что любила макароны со школьной котлетой. А сегодня она была рада столовой и того больше, ведь ее и Мишу выбрали дежурными. И вот уже пятнадцать минут они помогали накрывать на стол, раскладывать вилки, ставить стаканы с компотом. И все это только вдвоем с ним!

Пришел черед расставлять тарелки с теми самыми макаронами и котлетами. Добродушная повар разрешила Нике попробовать одну дополнительную котлетку. Девочка выждала момент, когда рядом с ней возник Миша, откусила от котлеты небольшой кусочек и тут же упала на кафельный пол столовой. Маленькое тельце сотрясали короткие судороги, глаза закатились. Помещение наполнилось зычным криком поварихи. Миша страшно побледнел и медленно стал отступать дальше от жуткой картины.

Через полчаса Ника с опущенной головой и шмыгающим носом стояла, рассматривая носки своих черных школьных туфель, под сердитым взглядом карих глаз директрисы. Справа на маленьком коричневом диване сидела та самая повар, что любезно угостила школьницу лишней котлетой. В воздухе странно пахло, будто девочка оказалась в гостях у бабушки. Обычно такой запах исходил от бабушкиной чашки, когда дедушка в очередной раз приносил в дом какую-нибудь, как он говорил, больную и несчастную животинку.

«Похожа я сейчас на эту несчастную животинку?» — размышляла про себя Ника, вытирая нос белым рукавом блузки.

— И о чем ты только думала, когда устраивала этот спектакль?! — голос директора в конце фразы взял особо визгливую ноту. Девочка поморщилась. — Ты хоть понимаешь, что оставила всю школу без обеда? Теперь ещё и проверка будет в столовой!

Директриса тяжело опустилась в кресло, сложила перед собой руки в замок, устало посмотрела на Нику и более спокойным тоном спросила:

— Милая, ну скажи, зачем? Зачем ты это сделала?

Почему-то Нике в этот момент стало так жаль ее. Она вдруг остро ощутила, что чувствует дедушка при виде обездоленных, несчастных животных. И решила, что тоже поможет: признается этой уставшей женщине. Может, той от этого легче станет.

— Я хотела, чтобы у меня был поцелуй любви, — пробурчала девочка.

Всхлипы с диванчика резко прекратились. Директриса замерла со смешным выражением на лице, забыв закрыть рот. Хлопнула глазами и переспросила:

— Прости, что ты сказала? — ее нос сморщился, отчего лицо потеряло всю строгость и свой возраст. Перед Никой внезапно предстала растерянная девочка.

— Я хотела, чтобы Мишка спас меня от отравления поцелуем любви, — уже громче и увереннее объяснила Ника. Не получив на свое пояснение никакой реакции, она добавила: — Чтобы как в сказке: прекрасное спасение, и жили они долго и счастливо.

Повариха на диванчике прижала свою большую ладонь ко рту, окончательно размазывая по щекам потекшую от слез тушь. Директриса серьезно уточнила:

— Как в Спящей царевне?

Ника утвердительно кивнула.

— И в гробу хрустальном согласна была полежать ради своей любви? — сощурила свои карие глаза женщина.

Ника с ужасом взглянула на нее. Та удовлетворенно кивнула:

— Так я и знала, что ты не все продумала. И наверняка не подумала о том, что с Мишей потом всю жизнь предстоит делиться котлетами. Марья Ивановна, — обратилась она к повару, — ведь по правилам вечно влюбленным положена только одна котлета на двоих?

Повариха, не отнимая руки от лица, кивнула. Из ее рта снова раздался истерический всхлип.

— Как это одна котлета? Почему одна? — потребовала ответа Ника.

— Вот такие правила, — развела руками директриса.

Ника на минуту задумалась, глаза ее перебегали с грустного лица женщины на ее черные туфли и обратно. Потом она твердо заявила:

— Нет, к такой любви я ещё не готова!

— И я тебя очень понимаю, это слишком серьезный шаг! — воскликнула директриса, после добавив: — Давай договоримся, если ты в следующий раз захочешь — через отравление или какие-то другие сказочные методы — заполучить вечную любовь, ты сначала приди ко мне посоветоваться, ладно? Я тебе все-все правила расскажу и помогу, если ты найдешь того самого единственного.

Карие глаза смотрели по-доброму и очень серьезно, Ника вся подобралась, выпрямилась и по-деловому ответила:

— Договорились, Кира Сергеевна.

Ведьма? Волшебница

Ведьма я, эх, ведьма я,

Такая вот нелегкая судьба моя...

Тихонько напеваю себе под нос, пока руки привычно срывают тонкие стебли мать-и-мачехи, зеленые листья белены и даже желтые шляпки одуванчиков.

Эта странная песня часто звучит в моих снах. Она и будоражит, ведь честно рассказывает о моей природе, и волнует, ведь говорит о моем одиночестве.

Да, я — ведьма. Женская линия нашего рода всегда носила на себе печать сильного дара, а вместе с ней и одиночества. Бабушка потеряла мужа во время войны. Мой отец умер от болезни, которую не смогла остановить ни мама, ни бабушка. И я все время размышляю о том, что верно лучше сразу выбрать путь одиночки, чем всю жизнь потом томиться одними воспоминаниями. Ведьмовское проклятие — одна любовь на всю жизнь.

Да и о какой любви тут думать, когда других забот полно? Взять хотя бы вон врачей, что теперь назначают из города. Приедут разодетые, как петухи перед курами, походят, головой важно покачают и укатят обратно. Оставят свою мутную водичку в бутылях с наказом пить трижды в день. Ах да, и обязательно — никаких трав и знахарей! Мол, темные вы люди, все ваши бабки только хуже делают, а наука одна только лечит.

И где та наука, когда у рожаницы младенец вверх тормашками лежит? Или вот давеча, Ивашку-трехлетку рвало так, что чуть нутро все не выплюнул, где была та наука? И врач тот уездный где был? В городе, вот где! И ежели бы я не подоспела, так бы и угас мальчонка.

Уж сколько их за последний год у нас перебывало. Да, что сколько-то, трое и было. Первые двое сами быстро оставили свою службу, поговаривают, отказались от нашего селения. И в этом не было моей вины. Там такие франты приехали в белых костюмчиках, а у нас тут распутица как раз случилась. Стоило тем врачам заляпаться разок, больше их никто и не видел. А вот третий кровушки моей попил.

Первым делом мне войну объявил. Да разве ж я бы его трогала? Нужон он мне больно, у меня своих забот полно! Так нет же, стал чернить меня почем зря. А наши тоже хороши: знают меня с малолетства, мамку да бабку мою в своем доме привечали, а туда же. «Ты, Марфушка, к нам не ходи больше, нас Акакий Пантелеймонович теперь лечит. Коли узнает, браниться будет да не придет боле».

От гадкого воспоминания руки схватились за траву крепко да и выдернули с корнем.

— Ох, прости, матушка землица, что не смогла злость в себе усмирить. Убереги глупое дитя твое от неразумности впредь.

Внутри кольнуло будто спицею по сердцу прошлась вина.

— А не моя в том вина! Да и счастлив он теперича, — громко проговорила я во чисто поле. Уговаривала себя или духов природы, так и не знаю. Но что правда, то правда. Так допек меня сей Акакий Пантелеймонович, что пришлось вспомнить свою ведьмину натуру.

Так-то я — травница: собираю, лечу, поддерживаю баланс природы. Но есть в моих закромах книжка заветная. Записи от других женщин рода, что не гнушались иной силы и выбрали истинно колдовской путь. Вот и дала слабину, заглянула туда. И надо ж так случиться, что открылась книжка на заклинании, что разом решило все мои печали.

Козел у меня появился. Сарайку я ему справила, сена на зиму заготовила. Он сначала все блеял, болезный, а через неделю-две пообвыкся да теперь довольный на лужайках пасется. Заглядываю ему в очи его черные и вижу, что уж забыл он, что такое человеком быть. Да и зачем ему, коли счастлив стал и смятение души его ушло совсем? Так что и не виновна я, дело доброе сделала. Вот по осени присмотрю белоснежную подружку ему, пущай вместе коротают свою звериную жизнь.

Искали его, конечно, потом. С городу приезжали люди в форме. Строгие. Жесткие. Ух! Нашего главу совсем закошмарили. Да толку то? Что люди сказать могли? Только и решили, что Акакий Пантелеймонович, как и ранее двое других, не вынес духу деревенского и сбежал со своей повинности. С месяц тихо было, благостно. А давеча нового уездного врача прислали. Говорят молодой. Девки наши так и вьются около. А я не видала его еще. Некогда мне. Да и желания нет, снова на тропу войны вступать. Никто из них так и не захотел понять, что я во благо людей работаю, а не против. Что во мне знания поколениями выпестованные, что их наука молодая еще долго собирать будет.

Рядом зажужжал большой шмель, уселся на цветок, что сорвать хотела. Вывел меня из мыслей нерадостных. Улыбнулась я ему, спасибо сказала. И правда, некогда мне размышлениям предаваться, пора за работу приниматься. Больные сами себя не вылечат.

Решила обход свой начать с бабы Нюры. Ей уж лучше стать должно, ежели ейный дед все по-моему сделал.

Только на крыльцо ступила, дверь хаты отворилась и из нее вышел молодец. Ох, не зря наши девки веревками вились да вечерками томно вздыхали. Хорош. Ой, хорош!

Я в корзинку вцепилась так крепко, что занозу загнала в ладошку. И спасибо ей родимой, уберегла меня от румянца постыдного, да голову назад вернула.

«Ишь чего удумала!» — осадила я сама себя.

А врач-то тоже встал будто тонкое деревце, кто посадил, и смотрит на меня во все глаза. Я было хотела развернуться, уйти — не стоит сразу затевать споры и ссоры, не на пороге у больного человека. А он меня окликнул, и голос его был не командой, как у тех, а просьбой:

— Это ты здесь травница Марфа?

— Я, — и голос даже не дрогнул. Повернулась, сердито на него посмотрела.

— Ты сказала дом проветривать да пить больше давать больной?

— Кто ж еще, коли не я?

— И отвар из зверобоя сделала?

— Там не только он, душицу еще добавила и… — тут я замолкла, вспомнила с кем говорю. Нечего ему свои секреты рассказывать, пусть наука ему и помогает. А потом спохватилась: — Неужто бабе Нюре худо стало?

— Нет, нет! — поспешил он с ответом, для верности даже головой потряс. — Наоборот, ей лучше стало, так что она уже у печи стояла, когда я пришел. Еще немного соблюдение постельного режима и твоих настоев и совсем болезнь отступит.

— У какой такой печи? — задохнулась я. — Да разве ж можно?! Дед Валя! — закричала я через плечо врача.

— Не волнуйся ты так, — улыбнулся молодец, внутри меня будто натянулись струны какие. Замерла я, заглянула в глаза, а он тихонечко продолжил: — Я ее обратно в постель уложил и запретил подниматься.

Вздох облегчения скрыть я не смогла, а за ним на щеки все же пробрался румянец. Новый врач же совсем меня с толку сбил:

— Знаешь, ты же волшебница! Мне бы очень пригодились твои умения.

Он смущенно отбросил прядь волос со своего лба и неуверенно предложил:

— Ты не против научить меня своим настоям? А я тебе тоже покажу что-нибудь из того, что умею.

В голове билось одно слово — «волшебница». Оно все стучало и стучало, пока не рассыпалось на звуки, а они не превратились в пыль и не осели на самой моей сути. Молодой врач терпеливо ждал, не сводя с меня глаз. Только маленькая венка на его виске выдавала его нетерпение. А может то было напряжение?

Я никак не могла понять, тому мешали несколько причин.

Меня признали за равную! Мой опыт был интересен и нужен.

Вот только это открытие потонуло в водовороте других.

Я — не ведьма и не травница. Я сразу обе сущности. Тело налилось уверенностью, новой силой. Я знала, что теперь помогу много большим людям.

Правда, и это понимание оказалось не таким сильным, как другое.

Я смотрела в глаза тому, кого мое сердце и моя колдовская сущность признали единственным, что возможен в моей жизни.

Спутник колдуньи

-Эй, мы так не договаривались!

— Не припомню я, чтобы мы с тобой вообще о чем-то договаривались, — проворчал старческий голос.

— Не надо мне тут клюв заговаривать! Проклятие было четким: три поколения ведьм, и я свободен!

Ворон сидел на старом буфете и гневно размахивал крыльями. Седовласая старушка, сохранившая в себе прекрасную стать (не иначе была танцовщицей в молодости), только махнула в его сторону рукой:

— Слова проклятия получше тебя знаю, это был шедевр колдовского слога бабки, созданный экспромтом. А ты, небось за старостью своею запамятовал, — старушка едко усмехнулась. В следующих ее словах зазвучала сталь: — Коль ученика мне не найдешь, то после смерти моей место мое займешь! А теперь кыш, пернатый, не мешай.

Ворон вылетел в открытое окно, громко хлопая крыльями, чем создал мощный поток воздуха, что разметал аккуратно разложенную стопками траву на столе. Старушка только головой покачала.

***

Вика сидела в парке на лавочке и горько плакала. Звук рыданий уже стал тише, потому прохожие все меньше и меньше оборачивались на фигурку девушки.

— Долго ты ещё землю поливать будешь?

Вика вздрогнула, услышав около себя скрипучий голос. Подняла голову с колен. Осмотрелась. Рядом не было никого, кто мог бы с ней заговорить. Ну не ворон же это сделал, в самом деле? Огромный какой, сидит, смотрит на нее. Вика поежилась, вспомнив, что вороны птицы очень умные и много что умеющие.

— Но не говорить же, — тихо осадила сама себя девушка.

— И то хлеб: сказала ерунду да хоть выть перестала.

Вика уставилась на ворона, открыв рот и широко распахнув глаза. Желчные слова вылетали из его клюва. И хоть голос напоминал скрип старого дерева, звуки выходили четкие и ясные.

Ворон наклонил свою голову, посмотрел на нее пристально одним своим глазом, потом повернулся и посмотрел другим. Приподнял правое крыло, ткнул под него клювом и снова повернулся к ней. Из его горла вновь вылетели неровные странные звуки:

— Ты, чем рыдать-то, подумала б лучше, в кого превратить своего неблаговерного хотела б. Я бы советовал в свинью. Козел слишком уж избито, — он задрал свою голову наверх и издал какие-то жуткие булькающие звуки. Смех? По спине Вики прокатились холодные капли. — А то и в слизня. А потом ногой его, ногой. И делов-то.

Вика открывала и закрывала рот, словно выброшенная на берег рыба, пытающаяся вернуться в родную стихию, в привычный ей мир. Ворон снова впился в нее взглядом своего черного глаза и зло прокаркал:

— Язык проглотила что ли?

Девушке стало так обидно, а наслоившаяся жалость за себя от недавнего предательства парня, добавила уверенности, и она дерзко огрызнулась:

— Не имею привычки общаться с птицами. Да ещё такими невоспитанными!

— Ой, посмотрите на нее. Тоже мне цаца нашлась!

Ворон нетерпеливо переступил с лапки на лапку и раскрыл крылья, чтобы взлететь. Вика хотела уже выдохнуть, как вдруг птица сложила свои крылья обратно, чуть наклонила голову вперёд, немного свесившись с ветки, и довольно прошелестела:

— Вот, уже другое дело. Сразу видно породу!

— Какую ещё породу? — взъелась девушка. — Я тебе что, собака какая?

— Терпеть не могу собак, — щёлкнул клювом ворон. — Колдовскую твою породу видно, говорю. Ровно такая же, как у моей хозяйки.

— Ты что питомец ведьмы? — растерянно проговорила Вика

— Сама ты питомец! — ворон аж подпрыгнул на ветке. — А я фамильяр!

Девушка отчаянно затрясла головой, потерла руками виски. Зажмурилась. Снова посмотрела на ветку. Длинно, с облегчением, выдохнула: ветка была пуста, никаких птиц.

Совсем рядом раздался знакомый голос:

— Дерганая ты какая-то. Но ничего, с возрастом пройдет. Так что, пойдешь в ученицы колдуньи?

Ворон сидел на спинке скамейки и заглядывал ей в глаза своей черной пуговицей.

— Какой ещё ученицей? — Вика с ужасом отшатнулась от птицы.

— Единственной, что все ее секреты прознает да место ее потом займет. Ты не бойся, — по-своему истолковал он страх девушки, — Каледа — одна из сильнейших ведьм, ковеном управляет, так что наследие богатое оставит тебе.

— А… — только и могла проговорить Вика, уверенная, что сходит с ума.

— Да что вы все блаженные какие, девки современные, — ворон недовольно хлопнул крыльями и придвинулся ещё ближе к девушке. — Вам такую возможность предлагают. Да ради нее раньше конкуренток со свету сживали, а они сидят только глазами хлопают. Но ты хоть не сбежала. Стойкая. Так что сгодишься точно.

Вика захихикала. Все это, наверное, сон, а даже если с ума сходит то, что уж поделать. Так хоть выяснит, в чем причина кошмара.

— И зачем же сильной ведьме ученица? — поинтересовалась она.

— Известно зачем. Стара уж стала, скоро богу душу отдаст. Детей не нажила, а дар передать надобно.

— А дар тот идёт в нагрузку с фамильяром? — выгнула бровь девушка.

— Э нет. Я свое уже отработал, мне свобода положена, и никто на нее не покусится! Своего заведешь!

— И то хорошо. Общаться с такими наглыми воронами удовольствия не доставляет. Лучше кошку возьму, — хмыкнула Вика.

Ворон возмущённо каркнул:

— Ни ума, ни фантазии. Сдался тебе этот комок бесполезной шерсти.

— Тогда жабу!

— Уже интереснее, только вот как ты будешь объяснять появление такого питомца. Да не сможет жаба во многие места залезть.

— А ты значит мог? — подначила ворона девушка.

— А то как же! Я же птица. Я был лучшим фамильяром, — ворон даже грудь выпятил от гордости.

— Почему тогда остаться не хочешь?

— Потому как проклятие свое я отработал сполна, трем поколениям ведьм отслужил! Пора мне обратно на двух ногах походить, да жизнь свою человечью прожить.

— Так ты человек? — выдохнула Вика и прижала руку к губам. — За что же тебя так?

— То дело старое, — скрипнул ворон, смущённо склонив голову, но потом звонко прокаркал: — Обидел я бабку Каледы. Дерзкий был, молодой. Даже не помню, что и сказал ей. Только осерчала она сильно, и обратила меня птицею, заставила себе служить.

Ворон немного помолчал и добавил:

— Но свою плату я отработал, боле четырехсот лет уж. Скоро свободным стану. Так что, пойдешь к моей хозяйке в ученицы?

Столько боли, столько надежды было в последнем вопросе, что жаль Вике стало старого ворона. Да и что она теряет в самом деле? А так может сможет справедливость поддерживать, и неверных карать, чтобы они боли незаслуженной не доставляли другим.

***

Странно было ощущать воду вот так. Обычно, когда он заходил на эту глубину, его перья на кончиках крыльев и на груди тут же намокали, а тут вода едва достигала щиколоток. Без перьев все ещё было непривычно, словно ходишь голый.

Он заприметил стайку чаек недалеко от себя, те вальяжно расхаживали по пляжу. Ох сколько натерпелся он от них будучи вороном, ведь нападают же, заразы, стаей! Но ничего, час возмездия настал!

Молодой человек, медленно бредший по воде вдоль берега, вдруг сорвался на быстрый бег, раскинул руки в стороны и со смехом и улюлюканьем погнал с пляжа чаек, что разлетались в разные стороны с громким криком. Потом он остановился, будто прислушался или принюхался к чему-то, повернул голову к лотку с хот-догами и уверенно направился к нему.

— А ежели не получится у меня человеком или соскучусь по небу, то есть у меня тут в за

пасе парочка знакомых ведьм, — тихонько бормотал он себе под нос.

Серенада для принца

Целый день мы с Ниной ломали голову над задачей от нашей классной. Вот придумает же, а мы мучайся!

— А давайте сделаем классическую пьесу наоборот?

— Это как? — уставились мы на нашего классного руководителя.

— Вы ж в лагере были? Был у вас там день наоборот? — вдохновенно спросила она.

— Василиса Игоревна, вы хотите, чтобы мы пьесу сыграли в одежке, надетой шиворот-навыворот? — скептически уточнил Коля Маковкин.

— Это все, на что у вас хватило фантазии в этот день? — огорченно вздохнула наша учительница.

— А у нас девочки одевались в одежду мальчиков, а мальчики одевались в нашу одежду, — звонко выпалила Нина, мечтательно улыбаясь. В этот раз у нее в лагере случилась первая любовь, и она теперь постоянно вспоминала о своей романтической смене.

— Вот это уже интереснее, — подмигнула Коле Василиса Игоревна.

Мальчишка только закатил глаза и демонстративно отвернулся к окну. А классный руководитель продолжила:

— Что происходит в классических произведениях? Принцы спасают девушек, рыцари побеждают драконов и прочее и прочее. Но где во всем этом женская сила и мудрость? Где выбор?

Я и Нина активно закивали головами, Коля со своим другом Жорой прыснули:

— Так и представил, как Надя вся такая в блестящих доспехах идет сражать дракона. Ее первый же взмах меча перевесит и с ног собьет, — веселился Маковкин. — Она вон какая хрупкая. Не женское это дело, оттого и в сказках принцессы в башне ждут и в самое пекло не лезут.

Мои щеки горели. Я поспешно выпустила волосы из-за ушей и скрылась за ними, как за зановеской. Коля так проникновенно сказал о моей хрупкости…

В бок прилетел острый локоть Нины, ухо обдало сдавленным шепотом:

— Не отвлекайся! Потом в облаках повитаешь.

Улыбка подруги была столь красноречива, что я еще больше покраснела и почти полностью съехала под парту. Диалог же между классной и ее учеником набирал обороты:

— Да, Коля, ты прав. Но в то же время не прав, — Василиса Игоревна слегка сдвинула очки и хитро посмотрела на него поверх оправы. — Девушкам, конечно, удобно было раньше представлять себя такими слабыми, но времена ведь изменились. Да и зрители теперь привередливы. Вы только подумайте, сколько одинаковых по содержанию спектаклей посмотрело жюри от районо?! Нам надо выделиться.

— Все-таки запихаем Надю в доспехи? — хмыкнул Коля. Жора рядом загоготал:

— У тебя какой-то фетиш, что ли?

Уже через секунду я с мстительной улыбкой наблюдала, как он поглаживает свой затылок, после смачного удара лучшего баскетболиста школы.

Василиса Игоревна поморщилась на выходку мальчишек и вернулась к обсуждаемой теме:

— Нет, нам просто нужно перевернуть избитый сюжет. Например, у нас не принц будет петь серенаду принцессе, завоевывая ее сердце, а наоборот, принцесса споет серенаду принцу!

В классе смолкли все шорохи. Четыре человека озадаченно смотрели на сияющую вдохновением классную руководительницу, которую уже ничто не могло остановить:

— Да! Это очень хорошая идея. Именно так мы и сделаем! — приняла она решение за всех. — Вам нужно только выбрать серенаду и распределить роли. Можете взять что-нибудь современное, — добавила она. Потом посмотрела на часы, охнула и вылетела из класса со словами: — Ребята, мне пора, задача, думаю, ясна, завтра встретимся на первой репетиции.

Дверь за Василисой Игоревной захлопнулась с оглушительным звуком, словно лопнул большущий воздушный шар. Мы еще несколько минут играли в гляделки между собой, не решаясь что-либо сказать. Пока Коля яростно не фыркнул:

— Ну раз у нас все перевернуто, то вот вы и отдувайтесь, сильные вы наши. Наше дело с Жориком маленькое: томно повздыхать, слушая ваши серенады.

И они выбежали из класса, сопровождая себя лошадиным ржанием.

Так и получилось, что мы остались с Ниной вдвоем, и целый день перебираем, переделываем и отбрасываем варианты песен для серенады нашим принцам.

Моя мама задумчиво прислонилась к косяку и протянула:

— Ну вам же сказала Василиса Игоревна, можно современное.

— И что ты предлагаешь? — буркнула я.

— Есть множество песен, где девушка или женщина явно или не очень признаются в любви мужчине первыми. Да вот взять хотя бы Татьяну Ларину и ее письмо Онегину!

— Очень современно, — недовольно проворчала я. Мы тут делом заняты, а мама ерундой всякой отвлекает.

— Может, и не очень, зато на века и в вашу тему попадает, — проговорила мама. — А еще из этого отрывка замечательный романс выходит.

Мы с Ниной обреченно переглянулись. Мама пожала плечами:

— Ну, не хотите Пушкина, возьмите Цветаеву. Так даже еще интереснее получится, — ее глаза сверкнули азартом. — Представьте: вы своему принцу поете «Мне нравится, что вы больны не мной», тот-то он удивится. Это ж какая драма получится!

— Ага, или комедия, — прошептала Нина и уже громче добавила: — Нам же надо в любви признаться!

Я смахнула кучу исписанных листов со стола:

— Надоело! Не могу больше! Пусть сами эти серенады поют.

— Ой… — мама всплеснула руками.

— Что? — вздохнула я.

— Знаете, — она рассмеялась, на глазах выступили слезы, — я ведь была той самой, которая своему принцу серенаду исполняла.

— Как это? — в один голос с Ниной воскликнули мы.

— Я же первая в любви призналась твоему папе, — улыбнулась мама. — Правда, не серенаду пела. Также на школьном балу стихотворение со сцены рассказывала.

Она замолчала, прошла в комнату и присела на краешек моей кровати. Мы смотрели на нее во все глаза, ожидая продолжения, но мама не спешила говорить. Нина не выдержала первая:

— И как? Сработало? — затаив дыхание спросила она.

— Как видишь, — усмехнулась мама и нежно посмотрела на меня.

— Подождите! Мама, что за стих был?

— Эдуард Асадов. Он тогда очень популярен был среди молодых девушек…

На следующий день тем же составом мы остались после уроков для первой репетиции. Так как я занималась вокалом, меня и назначили признающейся принцессой. А Колю, как назло, сделали тем самым принцем. Правда, я знала, как зовут это зло. Нинка долго о чем-то перешептывалась с классной, а после Василиса Игоревна своим тоном, который не предполагает споров, раздала нам роли.

Я набираю полные легкие воздуха, смотрю на своего принца, он слегка хмурится — тоже нервничает. Представляю, что я — мама, которая признается в любви папе и точно знаю, что у меня с ним все будет отлично. И начинаю тихонько петь:

Я в глазах твоих утону — Можно?

Ведь в глазах твоих утонуть — счастье!

После моего выступления, боюсь смотреть в глаза Коли, обвожу взглядом остальных. Василиса Игоревна вытирает уголки глаз, Жорик таращится на меня, открыв рот, а Нина тихо плачет. Да что это с ними?

До меня долетает хрипловатый голос Коли:

— Знаете, Василиса Игоревна, если все будут петь принцам такие серенады, то принцы любые горы свернут и любое чудище одолеют.

Медленно перевожу свой взгляд н

а Колю, он с легкой улыбкой говорит мне:

— Надя, я твой на века…

Нежный, как лепесток

Дождь льет целый день. Хоть бы передышку сделал, порадовал лучом солнца. Нет же, беспросветная серость и занавесь хлестких капель. Понятное дело, что сегодня все спешат как можно скорее достичь цели своего вынужденного выхода из дома. Или хотя бы быстрее юркнуть в машину. Тут не до кофе.

Валентина в очередной раз огорчённо вздохнула, высунувшись в окошко. Чернеющие тучи захватывали у серого неба все больше территории. На нос ей упала холодная капля, женщина тут же втянулась обратно в сухость своего кофейного ларька.

Ещё и интернет глушат. Связи практически нет. В сеть не выйти, с подругами не поболтать, даже любимые игрушки на телефоне не работают. Абсолютно пустой день. Безрадостный.

Вдруг в окошке возникло немного взлохмаченное мокрое лицо черноволосого парнишки. За ним маячила под огромным жёлтым зонтом девушка блондинка. Валентина моргнула несколько раз, чтобы убедиться, что это и правда клиент, а не совместная иллюзия капель дождя на окне и ее скучающего мозга. Парнишка никуда не делся, только доброжелательно улыбался. Чему можно так радоваться, бариста Валентине было совершено не ясно. Она, конечно, увидела, что парень влюблен безумно. Но неужели ж можно быть настолько слепым. Блондинка за его спиной была из тех, что Валентина называла не иначе как «фифа»: одета с иголочки, с дорогим окрашиванием, безупречным маникюром. Сейчас на лице девушки читалось выражение глубокой брезгливости, была ли она направлена на погоду, кофейный ларек или бедного паренька неясно. Валентина посчитала, что девушку бесит решительно все.

Молодой человек лучезарно улыбаясь попросил:

— Сделайте, пожалуйста, один капучино для этой прекрасной леди. И можно вас попросить, — он перешел на заговорщицкий шепот, — чтобы пенки было побольше, и чтобы она была нежна, как лепесток розы. Вижу ваши прекрасные руки и уверен, только вы можете приготовить такой кофе.

Валентина смущенно махнула рукой, потупилась и довольно произнесла:

— Как же отказать, когда так хорошо просят.

Блондинка сзади фыркнула и нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Аллочка, не волнуйся, здесь волшебный кофе, — обратился парень к своей спутнице. — Вот увидишь, он стоит того, чтобы немного прогуляться под дождем.

Внутри Валентины разлилось тепло. Она очень любила свою работу и каждую кружку с кофе делала будто готовит самому дорогому человеку.

Пока руки привычно занимались работой, в мыслях витал один вопрос: «А стоит ли она твоего терпения?» Обычно Валентина не позволяла себе дум о чужих людях, но тут удержаться не смогла. Парнишка и правда хороший, она это не просто видела, чувствовала. Жаль его было.

Протягивая готовый кофе покупателю, Валентина подмигнула девушке и по-свойски обратилась к парню:

— Коли не оценит кофе, ты не серчай, приходи вечером к закрытию, я тебя успокою. А ежели стара для тебя, то у меня дочь-красавица на выданье.

Ох, не любила она вот эту роль матушки-матроны, только вот с такими заносчивыми именно это работало лучше всего. И в этот раз не ошиблась. Пока парнишка краснел и лепетал что-то невнятное, его блондинка церемонно сделала глоток из стаканчика, глядя Валентине прямо в глаза, а потом твердо ответила:

— Спасибо за предложение, но ему есть кого вечером провожать и замуж звать.

Паренек так и застыл, как телок несмышленый глазами хлопая. Наверняка, впервые услышал от нее признание. А Валентина удовлетворенно кивнула девушке. Может, и получится у них что-нибудь, девчонка умная и хваткая оказалась. Алла же подхватила своего парня под локоть, затянула под свой зонт ближе к себе, чмокнула в щеку и томно произнесла:

— Спасибо, родной, и, правда, этот кофе стоил того, — потом глянула на Валентину и закончила: — А пенка действительно получилась нежная, как цветок, у вас руки мастера.

Через неделю Валентина открывала новую кофейную точку в большом бизнес центре. Аллочка оказалась совладелицей этого здания. А через год женщину пригласили на свадьбу того самого паренька и его блондинки.

Игрушка

Он всегда был мягким — такой характер. И красивым был. До недавнего времени. Его великолепные перья, украшающие голову, каждого заставляли восхищенно вздыхать. Вот только после встречи с ней от его былого величия остался куцый хвост, как у самой обычной ощипанной курицы.

Он был игрушкой в ее лапах.

Теперь она уважаемая. С ней советуются, ей доверяют все секреты. Благородный возраст иногда прорывается былым озорством, но и тут она выработала свой вальяжный способ веселья, который сохранял ее статус: лёжа на полу, она томно выставляет свою лапу и будто нехотя трогает свой любимый голубой шар. Жаль только все перья с него уже облетели.

Хозяйка в эти моменты обязательно останавливается и с улыбкой говорит: «Мура, ты прелесть!»

А ведь десять лет назад Мура была игрушкой в руках девочки Леры.

Она давно уже выросла в красивую девушку. Парни и мужчины часто оглядывались ей вслед, но она не замечала никого. Ей нужен только Петр. Тот, кто заставлял сердце трепетать, а тело дрожать. Единственный. Неповторимый. Жаль только, ее любимица Мура никак не принимала ее выбор, неизменно шипела на парня.

Просто Мура, наделенная большей чувствительностью и интуицией, знала то, о чем ее хозяйка не догадывалась: он — нехороший человек.

Девушка Лера для Петра — игрушка. Одна из многих. Парень — коллекционер красивых живых кукол. Он подходит к своему занятию с большим увлечением и очень гордится своей коллекцией. Даже сайт создал: «Петровская коллекционная галерея». При случае обязательно хвастается друзьям и новым случайным знакомым своими успехами.

Когда-то ловелас Петр был мальчиком Петей. И он был всего лишь инструментом. Средством манипуляции матери, чтобы его отец оставался в семье.

Осколки воспоминаний

Треск стекла под ногами сообщил о том, что Том наступил на что-то хрупкое. Он раздражённо посмотрел вниз, отметил, какая шикарная шелковистая шерсть была на дымчатых лапах. Под лапами мелкой сеткой расползалось зеркало.

— Странно. Откуда оно тут?

Том повертел головой, порадовался, что шея больше не болит и лёгкость в ней такая, будто только с сеанса массажа вышел. Правда, через секунду ему пришлось забыть о своей шее, потому как зеркало под ногами решительно не имело конца. Всюду, до куда долетал взгляд Тома, была отражающая небо поверхность.

Стоп!

Нашего героя бросило в жар, а потом и в холод. Он вспомнил ещё одну странность, что заставила его тут же забыть о земле, которая зачем-то притворилась зеркалом.

Том медленно перевел взгляд обратно на свои ноги, в ту часть, где должны были быть новенькие фирменные ботинки с острым носом.

Ботинок не было. Как и ног. На Тома смотрели две роскошные кошачьи лапы с длинной серой шерстью.

Несчастный недоверчиво помотылял своей конечностью. Лапа смешно подергалась, будто отряхивая с себя воду. Из горла мужчины вырвался странный звук: то ли всхлип, то ли хрюк.

Нехотя, он отвёл глаза от своих ног, точнее лап и посмотрел на руки. Руки были обычными: слегка загорелые ладони с тонким обручальным кольцом на правой руке, хоть и жены у него уже два года, как не было — ушла к соседу, — на запястье татуировка кроличьих ушей из шляпы — наследство подросткового бунта. Дальше шли манжеты рубашки цвета айвори и запонки — подарок бабушки, которая всегда уверяла, что их род ведет свое начало с графьев!

На всякий случай, Том ткнул пальцем одной руки в другую. Получилось больно — палец провалился куда-то в недра ладони. Подняв руку, герой вытер испарину со своего лба, вполне твердого, как обычно. Издал выдох облегчения: с ногами можно ещё что-то придумать, брюки надеть, в конце концов.

Решив, что лапы дело поправимое, Том поспешил убраться со странного места. Однако, не пройдя и десятка шагов, его вновь настиг предательский хруст разбитого зеркала.

Том замер. Прислушался к окружающему миру. Мир был безмолвен, если не считать концерта лягушек, что выводили рулады очень похожие на песни Стаса Михайлова. Но кто будет считаться с лягушками?

В воздухе разливался запах анакома.

— Куриный, — с благоговением определил Том. Открыл рот и сделал хватающее движение, словно откусывает от торта на день рождение.

Причин тянуть больше не было, зажмурив глаза, герой посмотрел под ноги. Радостно улыбнулся, потому что ничего не увидел. Грустно скрипнул зубами — вспомнил, что забыл открыть глаза. Поднял себе веки пальцами. Веки пришлось натянуть за уши, иначе они норовили шлепнуться обратно и снова закрыть глаза.

Расползающаяся зеркальная паутинка отражала сильно волосатые мужские ноги в розовых чулках. Подбородок Тома густо покраснел — он не ожидал увидеть такой пикантной картины. Отводя в сторону глаза, герой приметил подмигивающую ему родинку на коленке.

— А у меня такая же, — протянул он. — И колготки такие были. Жутко неудобные, чесались все ноги.

Том на автомате почесал свою спину, по пути запутавшись в нитках пряжи, что свисали с его фрака.

— Хорошие колготки были, — задумчиво продолжил он. — Жена их потом на свадьбу надевала…

На разбитое зеркало капнула соленая слеза. Трещина будто затянулась радужной пленкой.

Том задумчиво зашагал дальше, уже не слыша, что под ногами, словно снег, хрустело зеркало.

В какой-то момент одна из его запонок в виде золотистого льва упала ему под ноги, пробив себе уютную норку, в которой и улеглась в обнимку с мышью-полевкой, что сразу же набежала на жилплощадь приживалкой.

Звук удара, как две капли похожий на атомный взрыв, вывел нашего героя из его мыслей. Он покачал головой, увидев, как его запонку совершенно распутно обнимает мышь. Присел на корточки, с одним только желанием — спасти честь льва. В этот раз зеркало было мутным, словно кто-то сильно надышал на него. Том не удержался, нарисовал на запотевшей поверхности морду зайца. В чистых зеркальных линиях проявился самый натуральный заяц.

В центре стола, окружённый печеными яблоками на огромном кружевном блюде сидел зажаренный русак. Его пушистый хвост украшал небольшой графин с беленькой, стоявший рядом.

— Живут же люди, — с завистью прошептал Том, выковыривая из крепких объятий полёвки свою запонку.

Водрузив льва на место, наш герой почувствовал себя увереннее. В задумчивости почесал за ухом, отдуваясь от пера, что свисало от невесть откуда взявшейся шляпы:

— Может, и права была бабушка…

Снова дунул, потом в злости сорвал с себя надоевшее перо, отбросил его в сторону и огляделся. Зеркальная гладь так и расстилалась до горизонта, всполохами разного цвета, отражаясь в воздухе, попутно разливая невероятные ароматы.

— Вот говорил мне сосед: «Послушай женщину и сделай все наоборот!» Нет же, нужно мне было следовать инструкциям этой старой карги! — в сердцах воскликнул Том и передразнил дребезжащий старческий голос: — Точно говорю тебе, милок, через болото тропка верная да быстрая.

Он поднял руку над головой, замер в таком положении на минуту, потом со вздохом резко опустил ее:

— Может, хоть на афтепати успею…

Одернул свой охотничий сюртук, подтянул высокие кожаные сапоги и заскользил по зеркальной глади,

словно на январском катке в парке Горького.

Только твой голос

Дождь барабанит по тонким стенкам палатки, в которой укрылись четверо друзей. Катерина закрыла глаза и тесно прижалась к Сергею. Если бы не ее страх, она не позволила бы себе такой вольности. Даже несмотря на то, что Сережа ей очень нравился. Особенно из-за этой причины.

Вот только шум от капель напоминал ей глубокий звук органа, отскакивающий от стен и теряющийся в высоте готического собора. Она понимала, что это глупо, что ей даже не нужно вытягивать руку, чтобы упереться в потолок палатки, но звуковая ассоциация никак не хотела её оставлять. Катерина сильнее сжала пальцы, обхватывающие руку парня; тот сморщился от боли. Девушку неотступно преследовало чувство, что для них уготована кара, и дождь начался не просто так. Не стоило лезть в заповедную зону!

Лена, сидевшая напротив нее с Колей, недовольно надула губки и протянула:

— Ну вот. А как же костер? Как же страшные истории?!

Коля притянул девушку к себе, звонко чмокнул в щеку и сказал:

— Будет тебе вечер страшных историй.

Он порылся в телефоне, после чего положил его в центр импровизированного круга. На экране воспроизводилось зацикленное видео открытого огня, сопровождалось оно характерным треском из динамиков. Все остальные источники света Коля погасил, Катерина невольно ойкнула, очутившись в темноте. Сергей ободряюще похлопал ее по руке и прошептал:

— Не бойся, я рядом.

Его лицо было еле различимо и казалось фантасмагорией, что возникла от искр ненастоящего костра.

Коля же нащупал небольшой фонарик, включил его, направил свет снизу вверх на свое лицо и улыбнулся:

— Ну что, готовы к байкам из старого леса?

Получилось у него это жутковато. Лена рядом в восторге захлопала в ладоши и звонко прокричала:

— Готовы!

Ее ответ утонул в раскатах грома, палатку на мгновение заселили темные силуэты, выхваченные яркой вспышкой молнии. Катерина неуверенно пропищала:

— Может, не стоит?

— Ты что? — набросилась на нее подруга. — Мы, считай, из-за этого в такую даль и ехали. Чтобы аутентично! Перестань трусить, это же весело!

— Угу, — только и промычала в ответ Катерина.

Коля усмехнулся:

— Катька, ради тебя я начну с лайтовой версии, ее даже дети не испугаются.

Он потрусил фонариком туда-сюда, черты его лица будто размазались по этой реальности. Катерина закрыла глаза, но отключив зрение, тут же усилился звук дождя, что все настойчивее и тревожнее звучал органом. Сергей рядом вдруг забрал у нее свою руку, а через секунду уже крепко обнимал, теснее прижимая к себе. От удивления девушка даже забыла, где находится. И про страх свой забыла, и начало речи Коли пропустила. Внимание вернулось к рассказчику только после того, как взвизгнула и захохотала Лена.

— Да, мальчика так напугала ветка ивы. Он весь подобрался, погрозил кулаком лесу. Ведь пацан был совсем не из трусливых и пошел дальше искать эту белую ленту.

— Что за ленту? — не выдержала Катерина.

— Ну как же, — с досадой вместо Коли ответила Лена, — ту, которую он обещал найти и принести своей любимой девочке и получить в награду танец с ней.

— Хм, угу, — буркнул Коля, вновь перешёл на зловещий шепот и продолжил: — И вот идёт он, идёт — ничего не происходит, никто его больше не пугает, правда, и ленты никакой не видно. Но так расслабился паренёк, что пропустил момент, когда кто-то пошел рядом с ним. Шаг в шаг. Синхронно. И только через некоторое время услышал справа от себя мерное дыхание, а потом и лёгкие шаги. Повертел головой — нет никого. Замедлил шаг — некто рядом замедлился тоже. Побежал, и тот не отстает! Только бежал-то он зря в темноте: не увидел корни и грохнулся, лицом прямиком в лужу. Ох, и злой стал! Подумал, коли так, пусть идет за ним, кто хочет, он все равно своего добьется. И пошел дальше. Только с каждым шагом чужое присутствие ощущалось все ближе, пока не стало таким тесным, как… как, — Коля вновь помотал фонариком, размазывая свои черты во тьме, в поисках сравнения, а потом довольно продолжил: — Да вот также близко, как Серёга с Катькой сидят.

Девушка инстинктивно попыталась отодвинуться от парня, но Сергей не позволил ей этого сделать, только несколько раз сильнее сжал в объятиях. И она растаяла окончательно.

Тем временем история продолжалась:

— И стоило мальчугану осознать, что никакой дистанции не осталось, как по всему его телу волосы встали дыбом, а воздух вокруг жутко наэлектризовался. Мурашки страха начали пробирать паренька все сильнее, и чем больше их появлялось, тем злее он становился. Пока в один момент не выдержал и не взорвался, громко прокричав:

— А ну выходи уже! Хватит прятаться!

И тут же справа от него оказалась тоненькая девчачья фигурка, окружённая мерцающим белым светом. И так хороша была эта незнакомка, что парень наш совсем дар речи потерял, стоял только и зырил, как последний придурок.

Ленка ткнула Колю в бок и поправила:

— Не придурок, а потерявший голову от красоты!

— Ладно, — легко согласился рассказчик, — как последний придурок, потерявший голову от красоты. И вот смотрит он на нее, смотрит, а кожу все больше и больше щипает, словно к проводам слаботочным голым прикасается. А в один момент РАЗ… — Коля внезапно сильно повышает голос, и Лена с Катериной чуть не подпрыгивают, даже Сережа слегка дёргает головой. — На ветке за спиной у красивой незнакомки белая лента!

Девушки синхронно ахают, рассказчик купается в волнах зрительского признания и не торопится продолжать историю.

— Ну не томи уже, а, — голос Сергея чуть хрипловат, то ли от ожидания развязки, то ли от кружащей голову близости Катерины.

— Хватает парень белую ленту и… — «и» Коля тянет так долго, пока у него не заканчивается воздух, после чего скороговоркой выплёвывает: — вручает эту ленту незнакомке!

— Да ладно! — бормочет Лена, а Коля только кивает, что в свете фонаря выглядит устрашающе.

— И она взяла? — тихо интересуется Катерина.

— Нет. Она сначала предупредила его. Сказала, что если он отдаст ленту ангельской невесты, то не никогда уже не сможет вернуться домой из этого леса и увидеть ту девочку, ради которой пошел сюда. А парень, как услышал ее слегка трескучий, но такой фантастический голос, так обо всем на свете забыл: «Бери, — говорит, — я ее все равно на всем свете белом никому не отдам. Коли возьмёшь, буду всегда с тобой, твоей защитой и опорой». Она робко протянула руку и взяла ленту. В тот же момент они оба вспыхнули белым светом и исчезли, только грохот долго ещё по лесу катился, пока не докатился до девочки, что ждала парня в лагере.

— Но что же с ними стало? — Лена вцепилась в рукав Коли и требовательно затрясла его руку: — И кто эта девочка?

Коля снова улыбнулся своей жуткой потусторонней улыбкой:

— Девочка эта была молнией. Раньше она одиноко бродила по свету, ярко вспыхивая и быстро сгорая. Бывало, пыталась найти себе друга или возлюбленного, но все погибали от ее темперамента. Только не этот парень, что даровал ей белую ленту. Он стал ее постоянным спутником, и сдержал свое обещание. С той поры молния и гром никогда не разлучались.

В палатке воцарилась тишина. Полная.

— Дождь прошел, — прошептал Сергей, а потом громко подначил Колю: — Ну что, пойдем искать белую ангельскую ленту?

— А пойдем, — снова легко согласился парень.

— Нет! Вы куда? — запротестовала Катерина. — Там темно. Лес. Это опасно!

— А я бы хотела, чтобы мне подарили такую ленту, — мечтательно сказала Лена.

— Будет тебе лента! — усмехнулся Коля.

И несмотря на ярые протесты Катерины, парни со смехом вывалились из палатки и двинулись в ночь леса.

За полчаса, что их не было Катерина вся извелась от беспокойства, даже Лена начала нервничать, но, как всегда, проявляла это по-своему:

— А что, если они тоже встретят каких-нибудь лесных красавиц и решат не возвращаться?

Подруга только вздохнула на эту реплику и продолжила прислушиваться к тому, что происходит снаружи.

Вдруг палатку охватили жуткие звуки: со всех сторон будто пробирались к ним дикие звери, ломая ветки, рыча и клацая зубами.

Девушки прижались друг к другу, боясь произнести хоть слово. Да и вряд ли смогли бы — горло сковало стальным обручем. В момент, когда казалось, что спасения нет, раздался громкий хохот Коли:

— Ой, вы бы видели свои лица!

— Как будто ты видел! — визгливо огрызнулась на него Лена.

— А я и видел, я телефон на камере в звонке оставил, — хмыкнул парень.

Лена разразилась отборной бранью, а Коля только больше рассмеялся.

— А где Сережа? — встряла в перепалку парочки взволнованная Катерина, расстегивая палатку.

— Я тут, — мягко ответил голос. — Мы же обещали вам белые ленты, вот они.

Парень протянул Катерине руку, в которой был зажат кусок белой ткани. Она моментально узнала в нем футболку Сергея, та ей очень нравилась. Но они же старались! Потому девушка протянула было руку, но не дотронулась до ткани, подняла свои глаза на Сергея, хитро прищурилась и спросила:

— А вдруг это правда навсегда?

— Значит, так тому и бывать, — пожал плечами он. — Будем с тобой новыми громом и молнией.

— Только твой голос… Я готова слушать его вечно, — едва слышно проговорила она и взяла из рук парня белую ленту.

Держи меня за руку

— Знаешь, что нужно было сделать Орфею? — задумчиво вопрошает Лика свою подругу Веру.

— Что же? — несколько безразлично отвечает Вера, просто, чтобы поддержать разговор. На самом деле, ей не нравился этот миф да и вся греческая мифология вместе взятая. И чего с ней все так носятся? Подумаешь… Таких трагедий в каждой деревне с десяток расскажут. А вот Лика с ума сходила по всяким божественным историям и разного рода легендам. Так что, сейчас, когда они в школе изучают Древнюю Грецию, настало ее время.

— Да просто взять Эвридику за руку! — возбуждённо сказала Лика.

Вера поморщилась. Она знала, что не стоит комментировать реплику подруги, потом не остановишь ее восторженную речь, но не удержалась, чтобы не кольнуть:

— Это было бы нарушением договора.

— А вот и нет! Не было у него таких условий, только не оборачиваться! — убеждённо сообщила Лика.

— Лик, ты не можешь знать, что там было, а что нет. И логично: если он сказал не оборачиваться и не смотреть, то и трогать нельзя.

— Ничего логичного! — надулась Лика, погрызла колпачок ручки, постукивая другой рукой по раскрытой книге с мифами, а потом просияла: — Это же как у юристов! Если не было обговорено и прямо запрещено, значит можно. Это лазейка!

Вера посмотрела на довольное лицо подруги и не сдержала ехидного смеха:

— Ну что взять с этих музыкантов? Жизни они не знают! Надо было не лютню с собой тащить, или на чем он там играл, а юриста брать!

Лика активно закивала, совершенно не заметив сарказма.

— Но он бы и сам мог догадаться, ведь это же так просто!

— Видимо, красивый, талантливый, но не сильно умный, — хихикнула Вера.

В этот раз Лика распознала в тоне подруги издевку, но шутка была столь иронична, что девочка сама не сдержалась и рассмеялась.

Спустя неделю после этого разговора Лика и Вера в составе одной команды проходили школьные соревнования. И вот он — последний решающий этап. Если они придут первыми, то выиграют. Но сделать это не просто: предстоит пройти туннель в темноте друг за другом и не потерять по дороге никого из команды. Оборачиваться нельзя.

Вера шепчет на ухо Лике:

— Давай провернем операцию Орфей.

— В смысле?

— Ну ты чего, не помнишь что ли?

— Что не помню? Вера, сейчас не время для загадок!

— Да за руки же! Юридически не запрещено! — шипит девочка.

Лика некоторое время в недоумении смотрит на подругу, но постепенно в ее глазах расцветает понимание.

— Да ты гений! Но мы же все равно не дотянемся друг до друга руками: дистанция большая между игроками, — энтузиазм тускнеет во взгляде Лики, улыбка сползает с лица.

— А тут на помощь придет другой твой любимый миф! — ухмыляется Вера и достает из кармана моток ниток. — Купила для вышивки и забыла в кармане, — объясняет она, отвечая на удивленный взгляд Лики.

В соревнованиях они стали первыми. Соперники долго спорили и не соглашались с результатами, считали, что они сыграли против правил. Однако, и эту битву Лика с лёгкостью выиграла. Слушая, как ловко подруга отбивается от всех обвинений, Вера восхищённо пробормотала себе под нос:

— А ведь и правда, всего-то нужно было держать ее за руку…

Синестезия

Благостное лицо брадобрея, который сегодня работал с бородой мистера Смита, очень раздражало оного. Утро у Смита не задалось: кофий весь вышел, и пришлось пить чай, вышел на улицу и тут же попал в глубокую лужу, в машине что-то затарахтело, и теперь, вместо послеобеденного сна придется наведаться к автомеханику, который точно обдерет его как липку.

Очередной восторженный взмах расчёской по русой бороде и счастливое покрякивание брадобрея окончательно вывели мистера Смита из себя. Он недовольно поинтересовался:

— Где же это сегодня хорошее настроение раздают?

— Сегодня не знаю, — развел руками брадобрей, поменял расчёску на маленькие ножнички и продолжил: — А вот давеча я на Лешугу ездил в Псковскую губернию, хочу сказать вам: это нечто! У них праздник-то, чай, не закончен, вы туды отправляйтесь, там вам настроение и поправят.

Последние слова брадобрей сопроводил залихватским смехом.

— Бюджета у меня нет на такие поездки, — буркнул мистер Смит. — Да и машина сломана.

— Да, дела… — посочувствовал брадобрей, срезая ножницами от кончика бороды добрый сантиметр.

— Угу, — согласился мистер Смит. — Мне бы тут по месту найти что-то вдохновляющее.

Брадобрей повернул кресло с клиентом спиной к зеркалу, отошёл на пару шагов и довольно причмокнул, осматривая свою работу. Потом оторвал взгляд от шикарной бороды мистера Смита и заглянул ему в глаза. Глубоко печальный взгляд оставил на его сердце рану. Брадобрей проворчал:

— Ну нет, негоже вот так вот!

И убежал в свою подсобку. Мистер Смит только рот успел открыть, из него неуверенно вырвалось:

— А деньги?

Через минуту брадобрей уже стоял перед несчастным клиентом и с лучезарной улыбкой протягивал ему небольшой пакет с двумя яблоками:

— Вот, держите.

— Что это?

— Лешуга. Сорт такой специальный, от него вам точно станет лучше.

— От простых яблок? — скептически поморщился мистер Смит. Яблоки он с детства не любил, после того как неделю сидеть не мог от меткого выстрела старого Джона, у которого мальчишки решили полакомиться сим греховным фруктом.

— А они непростые, — брадобрей приблизился к клиенту, понизил голос и словно гадалка-призывательница прошелестел: — Говорят, эти яблоки могут ответить на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого.

— Какого такого? — уточнил мистер Смит, а руки уже сами принимали пакет с дарами странного фестиваля.

— Не знаю, — усмехнулся брадобрей, — я ещё не пробовал.

Расплатившись и тепло распрощавшись с мастером мистер Смит вышел из цирюльни, посмотрел на пустынную воскресную улицу и нырнул рукой в пакет. Яблоко он подставил под солнце и повертел туда-сюда.

— Яблоко, как яблоко, — пожал плечами мистер Смит и откусил большой кусок.

Сочный хруст наполнил улицу, кислая сладость заполнила рот мужчины. Он аккуратно начал жевать. Было мягко. Вкус скакал от сладкого до самого кислого, заставляя морщиться. Мистер Смит почти дошел до машины, когда что-то в углу зрения зацепило его взгляд. Что-то было неправильным.

Он снова остановился. Осмотрел улицу. На лицо мистера Смита медленно, как маска преступника, натягивался шок. Пейзаж, известный ему с младых ногтей, предстал в виде мозаики. Красочного панно с невероятными деталями. Но что самое удивительное, чем больше он вглядывался в эту мозаику, тем отчётливее слышал виртуозную увертюру, в которой каждый цвет был нотой, а каждая тень паузой.

— Вселенная говорит со мной, — улыбнулся мистер Смит. Лицо его приобрело благостное выражение. Он закрыл глаза, чтобы лучше слышать, и тут же почувствовал запах. Запах свежих булочек, что пекла его тетушка Мегги.

— Давненько у нее не был…

Мистер Смит сел в машину и поехал в противоположную сторону от автосервиса, на окраину городка, где в небольшом голубом домике жила маленькая старушка, что пекла самые лучшие во вселенной ватрушки.

Карамель

— Вот, пожалуйста, ваш утешительный приз.

Девушка из тира протягивает мне небольшой пластиковый брелок. Ярко-красное платьице и несколько смазанная, но довольная улыбка на лице кошечки. Печать на дешевом брелке оставляет желать лучшего, так что страдает не только улыбка, но и лапы, изображенные в виде веточек, да и об однородности цвета платья говорить трудно. Я благодарно улыбаюсь девушке и забираю свой приз. В конце концов, как настреляла, так и получила. Попав по трем банкам из двадцати, и такого много.

Вадик рядом подхватывает мою руку с брелком и подносит ближе к своим глазам.

— О, это ж Карамелька! — сообщает он всей компании. Ребята тут же затягивают — очень похоже! — песню из мультфильма: «Три кота, три хвоста, три хвоста, три кота…» Люди оборачиваются на нашу веселую компашку, а какой-то малыш начинает крутить руками фонарики и умильно приседать, стоя около своей коляски. Я тоже подпеваю вместе с ребятами, мы исполняем ее повторно, чтобы карапуз порадовал людей вокруг, а его мама успела заснять все танцевальные па своего чада. После разрываем воздух своим смехом и идем в сторону моря. Наконец-то, загорать!

Уходим с пляжа уже в сумерках. Довольные, но притомившиеся южным солнцем. Двигаемся вяло, будто нехотя. Но я знаю, что это до первой кафешки с пивом. Хорошо хоть уговор не пить на пляже держится строго. Итак Витю второй день мажем сметаной, а Таня только к следующему вечеру справляется с головной болью от похмельных посиделок.

— О, здесь мы еще не были! — восклицает Вадик и заруливает на белоснежную веранду кафе с вывеской «Белая чайка».

Ожидаемо.

Мы рассаживаемся за большим столиком у перил. Над нами висит лампа в стальном абажуре, а около нее на лесках медленно покачиваются фигурки чаек.

— Надеюсь, они не будут нападать на наш ужин, — хмыкает Витя, проследив за моим взглядом.

— Если и позарятся, то только на остатки сметаны на твоей спине, — съехидничала Таня.

Парень закатил глаза, но промолчал. Правильное решение: если перечить нашей «комсомолке, отличнице и просто красавице», то будешь вынужден выслушивать ее нотации до следующего утра. Она же тебя даже по телефону достанет. А не будешь брать трубку, придет и сядет под твою дверь, и никто не способен остановить ее или прогнать.

Заказываем рыбный сет, решив, что раз мы на море, нужно соответствовать.

— И под пиво хорошо пойдет, — философски добавляет Вадик, ловя пробегающего мимо официанта за локоть. — Добавьте нам в заказ еще четыре… нет! Еще восемь бутылок пива, пожалуйста.

На встречные возмущения «Куда так много?» только машет рукой:

— Чтобы два раза не бегать.

Мысленно с ним соглашаюсь, потому как каждый вечер заканчивается именно так: Вадик или Витя отправляются за добавкой.

Ждем заказ, коротая время за разговором. В какой-то момент негу веранды взрывает детский плач. На противоположной стороне бронзовая девочка с задорными кудряшками, собранными в зеленый бант, стучит ногами под столешницей и истошно кричит: «Нет! Не буду! Хочу мороженое!» Сочувственно качаем головами и возвращаемся к нашему разговору. Вот только сосредоточиться на нем не получается — маленькая девочка все больше и больше беснуется. Вадик не выдерживает первым.

В два шага оказывается около стола, где разворачивается семейная драма, присаживается на один уровень с девочкой, но обращается сначала к родителям:

— Это почему же у вас такая принцесса красивая и плачет?

Мама сбивчиво объясняет, попутно пытаясь погладить и успокоить ребенка:

— Мороженое хочет, но ей нельзя, врач запретил. Вот заказали другие сладости, но ничего не помогает.

Вадик пытается развеселить девчушку. Обычно у него это хорошо получается, но детский организм либо очень давно не получал порции мороженого, либо очень не согласен с назначением врача. Я засовываю руку в карманы шорт. Сама не знаю, что хочу там найти. Может, ракушку какую-нибудь сегодня интересную подобрала. Не могу вспомнить из-за детских криков, но желание отвлечь несчастного ребенка заставляет продолжать поиски. Вдруг пальцы натыкаются на тонкую фигурную пластмаску. Вытаскиваю на стол брелок в виде кошечки. Надеюсь, поможет.

Спешу на подмогу Вадику.

— Привет! Тут рядом с кафе пробегала одна кошечка и рассказала мне секретный рецепт, который лучше всего мороженого в мире! — доверительно говорю я девочке. Она притихает, но продолжает хмурить свой лобик.

— Ты же знаешь Карамельку? — спрашиваю я и протягиваю ей брелок.

— Да, — неуверенно отвечает малышка, но подарок забирает.

Я быстро оглядываю семейный стол. Перед девочкой стоят коржи, блинчики, креманка с медом, еще одна, кажется, с карамелью и разные соки, морсы, компоты. В голове зреет план.

— Вадик, а ты знаешь, кто у Карамельки братья? — поворачиваю к нему голову и подмигиваю. Парень моментально включается в игру, задорным голосом отвечая:

— Конечно! Это же Компот и Коржик. Мой любимый герой — Коржик, он очень на меня похож!

Вадик крутится из стороны в сторону, изображая повадки мультяшного кота. Девочка смолкает и завороженно наблюдает за ним, сжимая мой брелок в своих ручках.

— А знаешь их секретный рецепт самого-самого вкусного в мире десерта? — слегка отрицательно мотаю головой, давая понять, что ему нужно ответить, и друг не подводит:

— Ой, такого я не знаю.

Его грусть так натуральна, что я сама чуть не плачу. От смеха. Пытаясь сохранить нейтральное лицо, поворачиваюсь к девочке и спрашиваю у нее:

— Может, ты знаешь?

— Нет! — звонко и также печально отвечает она. Уже через секунду не выдерживает и выпаливает: — А ты знаешь?

Я важно киваю, понижаю голос до громкого шепота и сообщаю, указывая на брелок в ее руках:

— Мне однажды сама Карамелька сказала.

И замолкаю. Девочка ждет, а я молчу.

— Расскажи! — требует она. Мама пытается встрять в разговор, но малышка тут же понимает материнский маневр и добавляет: — Пожалуйста!

Я оглядываюсь по сторонам и киваю головой.

— Так и быть. Тебе расскажу. Только ты больше никому! — прикладываю указательный палец к губам. Девочка делает серьезное личико и кивает.

— Рецепт самого-самого вкусного десерта очень прост: он содержится в именах котят! — торжественно сообщаю я. — Нужно взять коржик, — Вадик начинает мне ассистировать, пододвигая ближе к девчушке называемые ингредиенты, — полить его сверху карамелью и запить все это компотом!

— И все? — удивляется малышка.

— Нет. После того, как все будет готово, обязательно нужно произнести секретное заклинание!

— Какое же?

Вадик, уже обливший корж карамелью, хватает малышку за одну руку, другую протягивает мне, и мы синхронно завываем: «Виу-виу-виу». Девочка заливается смехом. После этого несмело тянется к тарелке с десертом и все же не удерживается от вопроса:

— Это правда вкусно?

— А ты попробуй, — уверенно говорю я. — После этого лакомства никакое другое тебе не захочется!

Она кивает, откусывает кусочек коржика и с набитым ртом обращается к нам:

— Это правда очень-очень вкусно!

— Только не забывай еще про компот, — наставительно произносит Вадик.

Мы улыбаемся благодарным родителям и возвращаемся к своему столику, где нас ждут бурные овации друзей:

— Это было феерично! — говорит Таня.

— Теперь вам либо в детский сад работать, либо общих детей заводить, — подкалывает Витя.

А Вадик, хитро прищурившись, говорит:

— Хорошо, что наша Вита так плохо стреляет!

Под недоуменными взглядами, ухмыльнувшись, он продолжает:

— Да, просто следующим подарком была мягкая игрушка Патрик из «Губки Боба». Только представьте, из чего пришлось бы собирать десерт для бедной девочки!

Громкий хохот продолжается фразой Вити: «Вы готовы дети?» — нашим ответом и очередной песенкой из мультфильма, которую подхватывают все посетители, находящиеся на веранде кафе «Белая чайка».

Пряча синяки

Вот уже пять минут в ее глазах не отражалось ничего кроме пустоты. Мне стало не по себе. Переступил с ноги на ногу. Шмыгнул носом. Ничего не помогало — сестра продолжала смотреть сквозь меня своим стеклянным взглядом.

— Сани, — осторожно позвал я, — ты же поможешь своему любимому брату?

Фиолетовую радужку начала поглощать чернота зрачка, словно половодье вбирая пустующее пространство в себя. Мне показалось, что в этой тьме полыхнула молния. Сани осмотрела меня с ног до головы, обошла кругом, встала на прежнее место и спокойно спросила:

— Ты издеваешься?

— Ты же знаешь, что родители убьют меня, если увидят в таком виде.

— У меня в голове не укладывается, как ты до сих пор жив?! — на этот раз сестра не сдерживала эмоций: ее крик отразился от потолка, ударился в изысканную люстру из жести и осыпался на мою голову острыми осколками.

Я потупил взгляд и пробормотал:

— Я же не дурак какой-нибудь. Я заявился на фантомный бой новичка.

— Не дурак? — Сани расхохоталась так, что ее тут же накрыла икота. Я молча нажал на кнопку в стене, открыв панель выбора жидкости и почти не глядя ткнул на «Вода обыкновенная». Через секунду уже протягивал стакан сестре.

У нее это с детства: кто-то смеётся до рези в животе, кто-то даже до слез, а вот моя сестра до икоты. Хотя я совершенно не понимал, что смешного она нашла в этой ситуации. Если родители увидят на мне синяки, то лишат всех дотаций и будущего. «Синяк — верный признак того, что ты выбрал звездный путь, ведущий в черную дыру.» Любимая папина фраза, которую мы с Санни слушали ежедневно на протяжении пятнадцати лет, пока не съехали в университет в галактику подальше от дома. Если отец посмотрит на меня сейчас, то сразу же вычеркнет из своей жизни, сделает так, что все проверят — у него нет и не было сына.

Я хмуро смотрел на сестру, нервно натягивая рукава халата пальцами.

— Ну скажи мне, Ист, зачем ты туда пошел? Ты же танцор!

Я нервно тряхнул головой.

Да, я — танцор, который должен выступить перед огромной планетой в отчетном концерте и показать жизнь и трагедию бойца. Как? Как я могу достоверно передать людям то, что сам никогда не испытывал? Это же будет обман! Пусть мой танец технически выверен, а исполнение совершенно, но в таком виде он не принесет зрителю ничего, кроме мига. Момента. Пустоты. А я хочу, чтобы они пережили со мной весь сюжет, чтобы поняли, задумались и после выхода из концертного зала все еще размышляли над судьбой простого бойца, что каждый день выходит на арену ради других.

Я смотрел на Сани и знал, что она не поймет. Она историк — человек фактов и логики. Ей чужды были чувства и сильные эмоции. Поэтому я выдумал для нее понятную причину. Тем более что она была почти правдива.

— У меня вечером номер в Космопорту. Называется «Браток». Хотел сэкономить время на гриме, да и для той публики за своего сошел бы.

— И ради одного синяка, который тебе лень было рисовать, ты полез в Клетку? — я мотнул головой, явно не соглашаясь, но и не отвергая ее предположение. — Да, братец… Я всегда знала, что ты странный, но это… Записаться на бой с эффектом памяти. Хорошо хоть не полное погружение. Ты же понимаешь, что они бы тебя убили? Они воины, сражающиеся с богами! А ты и такие как ты, так… аперитив, — жестко закончила Сани.

Я поморщился, словно опять оказался в Клетке и большой мускулистый боец с лоснящимся телом, бритой головой и одной только бедренной повязкой, методично вколачивает свои огромные кулачищи в мое тщедушное тельце.

Так-то я довольно крупный парень, особенно для танцора. Но бойцы… Они машины. Они наше единственное спасение, залог сохранения нашей привычной сытой жизни. И Сани права: я был перекусом, разогревом перед основным боем, напоминанием, что станет со всеми нами, если вдруг боец откажется вести бой или того хуже — проиграет.

Только вступить в фантомную битву, когда тело получает минимальные болевые ощущения и последствия, — единственный мой шанс понять касту бойцов. Хотя бы немного. К ним никак не подступиться, не поговорить. Мы не знаем, откуда они, чем жили до арены и как оказались на ней. С ними запрещено общаться, да даже быть слишком близко не разрешается.

И пусть, мой полученный опыт лишь бледная тень их силы, стремлений, желаний, но теперь я знаю, как это передать на сцене. Вот только… Я кинул взгляд на свое отражение в окне. Не скрытые одеждой участки тела поражали своей синевой. Я был сплошной ходячий синяк.

Обреченно повесил голову, закрыв глаза, чтобы не видеть пальцев ног, торчащих из сандалий. Тоже синих. Каким образом боец достал их, я даже не помнил. Сестра права: такое не спрячешь.

Я уже прокладывал в голове маршруты около Дальних Звёзд, где буду обивать пороги пабов, чтобы мне позволили станцевать за тюбик еды, когда семья отречется от меня, как вдруг Сани прервала мои горестные думы:

— У тебя же экзаменационный концерт на Блусиве?

— Угу.

Она кивнула, забарабанила двумя пальцами по подбородку, в задумчивости прикусив губу. Ее глаза приобрели богатый фиолетовый оттенок. Верный признак того, что сестра нащупала гениальную гипотезу и уже начала расчет успешной реализации.

— Точно!

Ее громкий вскрик заставил содрогнуться всем телом.

— Будешь местным бойцом! — победоносно улыбнулась она.

— Сань, у них на планете нет бойцов. Мы сражаемся за них по договору.

— Ты это историку рассказываешь? — недовольно сверкнула на меня глазами сестра. — А знаешь ли ты, Ист, мой глупый младший брат, что за двести лет до заключения договора на Блусиве были бойцы? Да ещё получше наших!

— Куда же они делись?

— Однажды они проиграли богам, и те забрали их с собой в уплату долга. С тех пор на Блусиве не появилось ни одного бойца. До сегодняшнего дня, — подмигнула мне Сани.

— Ты хочешь отправить меня на арену Блусиве? — немного испуганно спросил я.

— С тебя хватит уж геройствовать! — усмехнулась сестра. — Твой танец про бойца, а раса блусивян сплошь синяя.

— И? — не дождавшись продолжения, буркнул я.

— А все танцоры такие тихоходные? — съехидничала Сани, но тут же продолжила: — Ты покажешь свой танец бойца, только он будет последним танцем бойца Блусиве, а твой синий боевой раскрас станет твоим гримом!

Я изумленно смотрел на нее. Это было гениально! Моя двойняшка спасла меня не только от позора, но и от голодной смерти!

Я подскочил к Сани и закружил в старинном танце. Кажется, планету называли Земля, а танец… Да не важно, не помню. Главное, что я покажу не просто танец бойца, я покажу танец последнего бойца. И ради этого мне не придется скрывать свои синяки!

Ты - мое "безопасно"

Марина смотрела на Егора в зеркало и не могла поверить в то, что это правда. 20 лет, боже мой, целая жизнь!

Сегодня они отмечали свою фарфоровую свадьбу.

Он нежно обнял ее, когда она просто стояла и расчесывалась перед зеркалом, и зарылся в ее волосы.

Его объятия сработали как машина времени. Крепкие и теплые, такие знакомые и родные руки на ее плечах. Они перенесли ее во времена, когда она могла только мечтать о том, как эти руки обнимут ее или подхватят, или возьмут за ее руку, или погладят.

О, сотни, тысячи картинок с участием таких сильных, желанных рук на ее теле.

Был конец мая. Их заставили убирать кабинеты университета. Она чуть не взорвалась от счастья, когда совершенно случайно оказалась в аудитории, где уже махал веником Егор. Помнила, как пылало ее лицо, словно маков цвет. Как не смела поднять на него глаза и наблюдала из полуопущенных ресниц. Как сильно билось ее сердце, и она боялась, что он услышит его стук и все поймет, и посмеется над ней.

А потом на преподавательский стол, где она елозила тряпкой, стирая пыль, вылезло оно. Чудовище. Жуткий, черный, с пронзительными глазками. Огромных размеров. Она такого никогда не видела. Паук был воплощением ее ночных кошмаров, ее фобией. Весь университет наполнился звоном ужаса от ее крика.

Егор со скоростью Супермена подскочил к ней, с тревогой заглядывая в глаза. А она ничего не могла сказать, только пятилась к доске и тыкала на стол, где на нее смотрело это чудовище.

Сейчас она даже не могла вспомнить, что же он сделал с ним. Главное было то, что он спас ее. А она, неожиданно для себя, пригласила его на ужин вечером. В благодарность. И он согласился! Кажется, в тот момент она готова была полюбить пауков.

Ужин с бутылкой вина в ее маленькой съемной студенческой квартире заставил их захмелеть. Правда, Маринин хмель был не от крепкого напитка, а от любви. Это короткое застолье, где они были наедине, вскрыло всю глубину ее чувств к Егору.

В ту ночь его руки побывали на каждом участке ее тела.

И вот, 20 лет со дня свадьбы и 25 с того самого ужина. У них взрослые дети, большая квартира, две машины, а она все еще находится под тем самым хмелем.

— А помнишь, как ты спас меня от паука? — спрашивает Марина.

— Конечно, помню, — с улыбкой отвечает Егор, — Мизгирь мне здорово тогда помог.

— Что за Мизгирь? — с удивляется она.

Он хитро ухмыляется, в глазах прыгают озорные мячики света:

— Паук моего соседа Лешки. Он был повернут на насекомых.

— Как, — ахает она, — неужели это все было подстроено, и ты столько лет молчал?

— Не хотел разрушать образ героя, — виновато улыбается он.

— Но зачем? — все еще допытывается она, не веря в то, что вскрывается спустя столько лет.

— Я не мог иначе подойти к тебе и признаться, — сокрушенно вздыхает он: — Все время как дурак терял дар речи рядом с тобой. В тот день Сашка с параллельного курса сказал, что возьмет тебя в оборот, — его руки сильнее сжали ее плечи. — И это единственное, что мы с Лешкой придумали. Как видишь, сработало.

И ей стало так тепло на душе. Хмель любви еще сильнее затянул ее в свои крепкие объятия.

Можешь открыть глаза

Можешь открыть глаза

Уже пять минут я смотрела на эту надпись на серой стене здания, которое находилось в маленьком рабочем городке. Его название ни о чем не скажет большинству людей в нашей стране. Даже его жители частенько забывали, как на самом деле называется их город, предпочитая использовать просто «Город».

Надпись была сделана красивым шрифтом в стиле граффити, будто его нанесли через четкий трафарет. Обычно такую письменность делают яркой, заметной, но эта фраза была написана белой краской. Выделялся только ее размер — в половину человеческого роста; местоположение — середина торцевой стены пятиэтажки; и смысл.

Казалось бы, написанное — бессмыслица. Наверняка, так и было для большинства населения этого Города. Меня же пригвоздило тем отчаянным криком, которым была создана эта надпись. От нее исходили волны бессилия, словно кто-то очень громко стучал в закрытую дверь, но его не слышали. Легкий ветер донес до меня шипящий звук краски, выходящий из баллончика, во время создания этой фразы. Звук был неровным, нервным. Человек, который орудовал своей кистью явно боялся. Вот только не того, что его поймают за вандализмом, а того, что его никто не поймет. Снова не услышит. И не увидит.

Невдалеке от меня под кроной желто-красного клена стояла хрупкая девушка. Черная болоньевая куртка, зеленые штаны в стиле карго, длинные светлые волосы под кепкой, украшенной разнообразными значками. Взгляд упал на ее массивные кроссовки. Черные, будто с белым напылением. Я вернулась глазами к куртке и всмотрелась в манжеты. Они были чистыми, вот только от запястья до локтя по правому рукаву тянулся смазанный белый след.

Неужели эта хрупкая милая девушка была создателем такого граффити? Юное лицо. Огромные серые глаза смотрят на меня немного испуганно, но с надеждой. Именно ее взгляд заставляет меня подойти. Что я ей скажу?

Я так далека от девушки, как только возможно. Я могла бы быть ей матерью, но у меня сын, наверное, ее возраста. Я женщина, которая живет социально правильную жизнь: дом, работа, полная семья. До сегодняшнего дня мне казалось, что лучше не бывает, что я довольна.

Остановившись около художницы, я тихо спросила:

— Почему ты это написала?

Ее лицо озарила счастливая улыбка:

— А как вы поняли, что тут написано?

Я ухмыльнулась: девочка не захотела отвечать на мой вопрос. Что ж, справедливо признать, что художник может интересоваться производимым им впечатлением.

— Я не знаю, — честно ответила я. — Понимаю только то, что до сегодняшнего дня жила недостаточно. Не видела мира вокруг. И своих желаний.

В глазах девчушки заплясали огоньки восторга. Я горько улыбнулась:

— Ты-то вот молодая, и уже поняла. У тебя вся жизнь впереди, чтобы жить с открытыми глазами. А мне что теперь делать?

— Вы такая красивая, — робко сказала девушка, натягивая рукава куртки. — Только вы неправы, дело не в возрасте. Дело в осознании, — она приподняла подбородок, голос зазвучал тверже: — Моя бабушка всегда говорила, что никогда не поздно начать жить. Даже если тебе завтра умирать — все равно не поздно. Только, чтобы начать, вы должны понять, что для вас значит жизнь.

Я смотрела и смотрела на эту хрупкую фигурку в огромной куртке. Пыталась понять, откуда в столь юном уме, такие мысли. Неужели просто транслирует то, что слышала от бабушки? Снова взглянула на красиво выведенную надпись:

— А для тебя, значит, главное — быть услышанной и увиденной? Проявленной?

Снова вернулась взглядом на девушку. Та опустила глаза в землю, нервно ковыряя носком кроссовка в опавшей листве, и тихо кивнула. От нее словно исходил свет, который делал мир вокруг еще ярче и теплее. Мы помолчали. Я все также разглядывала ее, а она смотрела вниз.

— Слушай, а приходи вечером в гости на чай. — сказала я.

Девушка подняла свои глаза полные изумления.

— Я тебя и с сыном познакомлю. Ему тоже не помешает открыть глаза, — улыбнулась я. Она испуганно отшатнулась, но потом замерла, перевела взгляд на свою надпись, затем на меня и неуверенно кивнула:

— Хорошо, я приду.

— Вот и здорово! Тем более, ты в ответе за то, что натворила.

Она в ужасе отступила, а я же со смехом продолжила:

— Раз помогла открыть кому-то глаза, то нужно помочь и понять, что с этим дальше делать.

Моя новая знакомая хитро сверкнула глазами и протянула мне свою тонкую ладонь:

— Меня Мира зовут.

Блеклые краски

Смеясь и перешучиваясь, мы подходили к калитке своего дома. Агриппина только протянула руку, чтобы снять петлю, как дверца распахнулась, а за ней предстало взволнованное лицо матушки.

— Как хорошо, что вы уже пришли! — сказала она, суетливо забирая из рук сестры, корзинку с травами. — Отправляйтесь к бабе Нюре. Бедняжке совсем худо, нужно присмотреть. Смените бабу Валю, чтобы она смогла управиться. За своим хозяйством тоже нужно смотреть.

Я вздрогнула. Баба Нюра считалась ведьмой. И хоть никаких прямых доказательств тому не было, все село именовало ее только так. За глаза. В глаза такое даже самый отчаянный пьянчужка не осмеливался сказать.

— Мама, неужто больше некому? — жалобно спросила я. — И так ли это надо? Ничего ж не случится за то время, пока бабы Вали не будет.

Мать сердито посмотрела на меня, и я вся сжалась. Глаза сами собой опустились в землю.

— Не по-людски это — оставлять человека одного в последний час его жизни.

— Она и не человек вовсе, — упрямо прошептала я.

Матушка взяла меня за подбородок, с силой дернула голову наверх и зло сверкнула глазами:

— Чтобы я такого больше не слышала! Ишь чего удумала! Большая уже в небылицы верить.

Агриппа ласково взяла матушку за руку, отвела ее от моего лица и примирительно сказала:

— Мама, не волнуйся, сходим мы. Вот сразу и пойдем.

Мама погладила сестру по щеке и кивнула:

— Баба Валя вас сменит, как с делами управится, а мне ещё нужно организовать остальных, чтобы готово все было… — голос ее сорвался. — У бабы Нюры никого ж не было. Совсем одна.

Она горестно вздохнула, развернулась и ушла в глубь двора. Сестра закрыла калитку, накинув петлю на колышек забора, и повернулась в сторону дома бабы Нюры.

— Ну, пойдем уже.

— Агрипка, а вдруг она нас проклянет? Или ещё что сделает? Кто знает, чего ждать от умирающей ведьмы?

На меня весело смотрели серые глаза:

— Шурка, не замечала я раньше, чтоб ты покойников боялась. Ну, почти покойников, — поправилась она.

— А я и не боюсь, чего их бояться, — с вызовом ответила я. — Только это ж ведьма…

— Да полно тебе! — беспечно махнула рукой сестра. — Мать права, негоже тебе уже в сказки верить.

— Угу, — буркнула я. — Только мать сама подальше от нее всегда держалась да оберегами и уговорами после ее визитов дом очищала.

— Лишний раз поберечься не помешает, — все с той же беспечностью ответила сестра. — Только, правда, не по-людски это. Кем бы она ни была, а на смертном одре все равны.

Дальше мы шли молча. Мне было неловко после слов сестры и матери, вот только отделаться от ощущения неминуемой беды, я никак не могла. Что это было: предчувствие или моя мнительность? Перебирая все, что знаю о бабе Нюре, я вдруг вспомнила про подругу Агриппины.

— А как же Рая? Ведь говорят, ее муж погиб как раз после того, как ее видели в доме бабы Нюры. И после его смерти она расцвела, будто силу обрела.

Агриппа бросила на меня косой изучающий взгляд:

— Если тут и была замешана ведьма, то к добру то было.

— К какому добру, ежели муж сгинул? — всплеснула я руками.

— А к такому, — тяжело вздохнула сестра. — Ты помнишь, какой Рая была до замужества?

Я призадумалась, вспоминая эту смуглую тонкую девушку.

Говорили, что ее прадед как-то привез себе с очередного похода ясырку — пленную татарку — да так и прожил с ней всю жизнь. Ни одна казачка ему мила не была, а военный трофей оказался судьбою. Рая унаследовала от прабабки миниатюрность, кожу, цветом дубовой коры и необычный разрез глаз. Красивая. И очень бойкая, веселая. Была. Пока замуж за Емельяна не вышла. Тот был выгодной партией, да хорош собой, как черт. Поговаривали, что семья у них с гнильцой: жестокостью славились к животине, с людьми грубыми были. Только Емельян выделялся. Его считали благословением, исправлением этого рода.

Вот только за два года брака Рая будто всю свою живость растеряла: на праздниках боле не танцевала да и почти не появлялась там вовсе, под глазами постоянные тени, и так тонкая, исхудала вусмерть, от каждого шороха вздрагивала, с Агриппой почти не виделась, а раньше не разлей вода были.

И тут вспомнила я Марусю, мою одногодку. Как та хвалилась, что Емельян ее заприметил, да как они гуляли до утренних петухов вдвоем. То за неделю до свадьбы было. Мы с девчонками давай стыдить ее, а ей что, только и сказала:

— Время ещё много, чай, передумает молодчик, выберет правильную себе жинку.

Только не сбылись ее пустые мечтания: всем селом гуляли свадьбу Емельяна с Раей. Вспомнила я, как последний раз перед походом мужа, она к Агриппе забегала, как боязливо оглядывалась, словно испуганный зверек, подрагивала всем телом, и тихо спросила сестру:

— Что с ней произошло? Неужто Емельян так плох был?

— Плох был… — ярость в голосе сестры была такой острой, как сабля атаманская. — Все думали, что он другой, что не ровня своей семье. Только оказалось, что он хуже.

Я удивлённо распахнула глаза и даже остановилась, а Агриппа продолжила:

— Сначала он над животиной дома издевался. Котенка как-то ни за что насмерть пришиб. Рая пыталась остановить его, защитить несчастных, так он на нее перекинулся. И недели не проходило, чтобы он ее не колотил. И никогда ведь лицо не трогал. А под сарафаном да рубахой на Рае места живого не было!

Агриппа со всей силы пнула камень на дороге, тот отлетел в ближайший забор и глухо о него стукнулся, за забором угрожающе зарычала собака. Сестра сейчас тоже напоминала ощетинившуюся собаку, что готова вцепиться в горло обидчику и никогда не размыкать своей хватки.

Емельян не вернулся из последнего похода. Причем голову свою он сложил не на поле боя, как пристало воину. На последнем привале, недалеко уж от дома, ночью пошел купаться да потонул. Мужики долго диву давались: Емельян до жути воды боялся и плавать не умел, без лишней надобности к реке не подходил, а тут один да ночью пошел, ну и утоп. Тело его на следующий день кверху спиной в камышах нашли. Полгода прошло с тех пор, и Рая вернулась к той тонкой звонкой девушке, которой до свадьбы была.

Может, и права сестра. Ежели так все было, то только смерть мужнина и могла её подругу освободить. Тем более что старый Сыч, отец Емельяна, тоже отошёл в мир иной буквально через две недели после гибели единственного сына. Люд говорил, что отцовское сердце потери не вынесло.

Так и дошли мы в думах невеселых до дома бабы Нюры, толкнули калитку и оказались во дворе. Около забора сиротливо стояла собачья конура. Лет пять назад кобель Мишутка исдох, после него хозяйка не заводила нового сторожа. Говорила: «Мне уж Мишутку никем не заменить: один он был у меня, судьбой предназначенный». Странная. Парни шутили, что она своего мужа за неверность кобелем обернула, а обратно расколдовать не смогла. Забавно, конечно, вот только даже без собаки никто не осмелился бы залезть в этот двор.

В окошке хаты замаячило лицо бабы Вали, а через минуту она нас встречала уже на крыльце.

— Ох, деваньки, как хорошо, что вы пришли. Баба то совсем плохая. Не сегодня-завтра покинет этот мир. Вы уж присмотрите за ней. А я пока домой сбегаю, управлюсь, да тесто на пироги поставлю. Чует мое сердце, будем поминальный обед собирать.

И, не дождавшись от нас ответа, убежала.

В хате стоял тяжёлый воздух смерти. Казалось, что тебя окунули в кастрюлю с холодцом, и ты застыла в этой мутной жидкости вместо мяса. Дышать и двигаться было тяжело. Я шла маленькими медленными шажками, тогда как сестра смело толкнула дверь внутрь.

Хата была маленькая, но хозяйка жила одна и ей того места хватало. Перед нами открылось длинное и узкое помещение кухни. По левой стороне тянулась свежепобеленная печь, по правой под окном стоял стол и несколько табуретов, тут же в углу около двери расположился красный уголок: икона, покрытая чистым рушником, и лампадка перед ней. Пламя свечи плясало от воздуха, что мы занесли с собой. Только я того воздуха не ощущала — внутренности будто пылью засыпало.

По левой стороне была дверь в комнату, куда нам и пришлось войти. Комнатушка вмещала в себя малюсенькое окно, кровать под стенкой, которую прогревала печка, и большой кованый сундук, укрытый половицей. В углу около сундука стояла метла. Окно, зашторенное белой занавесью, почти не пропускало света, ведь за ним рос раскидистый орешник.

На небольшой кровати лежала баба Нюра. Казалось, что ее тело затерялось в песчаных барханах, так иссохлась старушка. Прерывистое дыхание — единственное, что разрушало тягучую тишину этого места. Глаза бабы Нюры были закрыты, но стоило нам войти в комнату и сделать пару шагов по направлению к сундуку, сидя на котором мы думали скоротать время, как глаза женщины открылись. Чистый голубой взгляд вцепился в нас как репей. В нем не было ни капли тумана или тяжести осознания своей участи, только цель. Я замерла, пытаясь слиться с тенями в комнате, стать невидимой. Баба Нюра скользнула по мне взглядом и задержалась на Агриппине. Чистым голосом, словно рассказывает детям сказку на ночь, она обратилась к сестре:

— Душечка, помоги бабушке сесть на подушке: лежать жуть как устала, а сил подняться нет.

Сестра кивнула и бросилась было к ней, но та остановила ее с такой властностью, что у меня невольно волоски на шее встали дыбом:

— Стой! — увидев, что сестра замерла, она вернула в свой голос мед: — Негоже молодой девице смерти касаться.

— Но как же быть тогда? — потерялась Агриппа.

— А ты вон метлу в углу возьми, да мне протяни. Я за нее ухвачусь и подтянусь.

Меня что-то насторожило в этой просьбе, я прошептала еле слышно:

— Агриппа, не надо.

Сестра только плечом повела и тоном матери ответила:

— Глупости не говори.

Пока я размышляла, что же не так в этой просьбе, и почему внутри меня, словно дикий зверь в загоне, мечется страх, сестра уже протягивала длинный черенок бабе Нюре. В глазах старушки вспыхнуло ледяное пламя, она крепко схватилась за метлу. Я увидела, как Агриппа невольно отпрянула, как ее пальцы попытались разжаться и бросить метлу, но не смогли. И сама я ничего не могла: хотела кинуться к сестре, оттащить ее от кровати, от этой проклятой метлы. Только ноги будто корнями стали, тело только и могло слегка покачиваться из стороны в сторону, а как говорить я и вовсе забыла.

Черенок метлы словно живой стал. По нему жуткими разводами медленно растекалась жидкость угольного цвета, все ближе и ближе подбираясь к моей сестре. Сама Агриппа, не отрываясь, смотрела в голубой омут глаз бабы Нюры. Лицо сестры словно выбелили. На смену румяной молодости пришли блеклые краски старости.

Она же заберёт всю ее жизнь себе!

Я отчаянно забилась, пытаясь вырваться из своего плена или хотя бы крикнуть. Но сколько бы ни старалась, физически оставалась на месте, только разум метался. В бессилии я наблюдала, как тонкие нити, оплетающие метлу, тронули пальцы сестры и проникли в ее существо. Тут же это мистическое течение ускорилось, словно потоки, бегущие после дождя, потёки собрались в ручейки, наполнились, забурлили и все быстрее двигались к своей цели. Лицо Агриппы снова стало наливаться краской. Баба Нюра довольно улыбнулась, глубоко вздохнула и на выдохе удовлетворенно закрыла глаза.

Угольная жижа исчезла с черенка, вся скрылась внутри моей сестры. Рука старушки безвольно упала на кровать. Баба Нюра была мертва. В глазах сестры бушевало серое пламя. Я поняла, что снова могу двигаться, но так и не сделала шага. Холодный пот осознания покрыл все тело — моя сестра теперь ведьма.

Карусель

Карусель, карусель

Начинает рассказ,

Это сказки, песни и веселье.

Ренат сидел в уютной кафешке на окраине Ростова, когда из телевизора на стене полились знакомые звуки детской песенки. Ренат напрягся. Резко развернулся в сторону окна от экрана, плотно прижал руки к ушам, закрыл глаза и стал невпопад напевать что-то из Арии. Не помогало. Сознание начинало плыть. Парень нахмурился, рыкнул, ещё сильнее прижал руки к ушам и громче забормотал слова своей песни.

Он ненавидел этот мультжурнал в детстве. Даже в условиях дефицита мультфильмов, мальчик Ренат сразу же выключал телевизор и убегал в другую комнату. Это был кошмар: страшные картинки мультфильмов и их жуткий смысл преследовали его во снах. Только он давно уже вырос и забыл об этом. Пока не оказался в Геленджике.

Простой отдых. Отпуск для одного. Ренат тогда расстался с девушкой и поехал залечивать сердечные раны на море. В одно прекрасное утро он также сидел в кафе в центре набережной и потягивал свой капучино. По телевизору включили мультфильмы из Карусели, зазвучала знакомая музыка. Ренат поморщился от неприятных воспоминаний и только. Кошмаров давно не было, он вырос. А в следующий миг он обнаружил себя в конце набережной на Толстом мысе. Куда делся промежуток между кафе и прогулкой по набережной, он не понял. Как ни пытался восстановить память, не смог вспомнить ничего после этой треклятой музыки.

Вечером по телевизору сообщили, что Геленджик потрясло жестокое убийство, совершенное в центре города в кафе. Именно там Ренат пил утренний кофе. Он в панике полез проверять, что пишут в интернете. Да, все так: убитый был посетителем и зашёл в кафе тогда, когда там находился Ренат. Парень в бессилии отбросил телефон, закрыл лицо руками. Его трясло. Память никак не хотела возвращаться. Точно! По всей вероятности, он стал свидетелем этой жестокой расправы, и его психика таким образом решила защититься — просто стерла этот момент из его головы. Вета что-то такое рассказывала.

Вета, его бывшая девушка, заканчивала психологический факультет и частенько делилась с ним своими полученными знаниями. Он любил эту девчонку, хотя бы за то, что она почему-то решила встречаться с ним, поэтому всегда внимательно слушал ее болтовню.

На том и успокоился. То есть, конечно, это всё ужасно, но никто Рената не разыскивал для взятия показаний, а сам он ничего не мог предложить для продвижения расследования, и парень резонно рассудил, что стоит просто забыть об этом быстрее.

Только потом это повторилось. И опять. И снова. Разные города, районы, места. Один итог: он оказывается в другом месте, совершенно не помня, как туда добрался, а оттуда, откуда он ушел, увозят труп.

Признаться в том, что убийства совершал он, означало расписаться в собственном безумии. Это было невозможно. Парень не знал никого из жертв, не имел врагов и вообще предпочитал избегать конфликты. Да и парочка убитых была явно в состоянии за себя постоять, он просто не выдержал бы их отпора. Ренат был полноватым и круглолицым ботаном. Из спорта он предпочитал киберспорт, и то в студенчестве. Сейчас же выбирал онлайн игрушки, где можно было не вступать в сражения. Он был чистым PVE’шником и любил гринд. Поэтому-то так держался за Вету, свою первую и, скорее всего, единственную девушку.

Преступник явно был профи: никаких следов. Все места преступления выбраны так, что там либо не было камер видеонаблюдения совсем, либо было слепое пятно. Убийцу не могли поймать или хотя бы описать. Свидетели предпочитали защищаться от увиденного ужаса частичной потерей памяти. Даже гипноз не помог. Ренат читал статью, что один из свидетелей пошел на эту процедуру, но единственное описание убийцы, которое следователи смогли получить, было слово «невзрачный».

В тот день, когда он прочитал этот материал в сети, Ренат впервые напился до беспамятства. Невзрачный — кличка, которую дали ему одноклассники. Его никогда не обижали, он не знал, что такое быть жертвой буллинга. Его просто не замечали. Часто вздрагивали, когда он обращался к кому-то с вопросом.

Но это все равно ничего не доказывает! Не может он быть убийцей! Да и зачем ему это?

В подобных мысленных диалогах теперь проходили его дни и ночи. Он бы с удовольствием заперся в квартире и никуда не выходил, но работа не позволяла такой роскоши. Поэтому Ренату оставалось только раз за разом приводить себе логичные доводы своей невиновности. В конце концов, везунчиком его назвать было точно нельзя, а значит, он просто мог оказываться не в том месте и не в то время.

Вот только последний раз когда он нашел себя в месте с новым провалом в памяти, он обнаружил на себе чужой пиджак. Было тепло, и Ренат был одет в джинсовые шорты и белую легкую рубашку. В тот момент, когда его сознание прояснилось, на рубашке появился голубой летний пиджак. Явно маловатый, он сильно обтягивал круглое тело Рената и был застегнут на все пуговицы. С осторожностью расстегнув чужую вещь, Ренат обнаружил под ним свою белую рубашку, испачканную кровавыми разводами. Чужими кровавыми разводами.

Он долгое время провел согнувшись пополам в ближайших кустах. Теперь Ренат знал — все эти жуткие убийства его рук дело. Вот только, чье сознание управляло им в эти моменты?

Всю ночь парень провел в поисках зацепок. Не было ничего, кроме музыки. Ненавистный детский мультфильм. Как только он слышал песенку про карусель, он терял себя. Что с этим делать было абсолютно неясно.

И вот сегодня опять зазвучала эта музыка, а значит, в кафе — его очередная жертва. Ренат со всей силы пытался бороться, отстоять свое сознание. И вдруг подумал, что совершенно ничего не знает об убитых. С одной стороны, все были людьми приличными, но, что, если они заслужили? Что, если они совершили нечто ужасное, и это расплата за грехи? Что, если он, Ренат, был мстителем? Он мог говорить и действовать за тех, кто сам о себе не позаботится и не даст отпор.

До ушей добрался радостный хор детских голосов:

Карусель, карусель —

Это радость для нас,

Прокатись на нашей карусели.

И сознание Рената полностью прояснилось. Он понял, зачем он здесь.

Через две минуты уют тихого кафе разорвала очередь глухих выстрелов и животный крик посетителей.

Всего лишь кошмар

«По техническим причинам завтра объявляется День сурка».

Марик перечитал объявление еще раз. Потом еще раз. Он хоть и был далек от молодежных шуток, но старый фильм про застрявшего во времени телеведущего помнил. Посмотрел на окружающих. Люди жили обычной жизнью, куда-то спешили, с кем-то говорили, размахивая руками. Никто не обращал внимание на скромно висящий маленький листок на доске объявлений.

«Эх, совсем разучились читать с этими своими шотами…» — подумал Марик. Новомодный сленг давался ему плохо, потому он всегда допускал в нем ошибки.

«Ну ничего, зато я предупрежден, значит, вооружен!» — вдохновился Марик и со всей своей прытью, что была доступна семидесятилетнему почтенному юнцу с бородой до колена, побежал в ближайшую булочную.

— Зинка, выходи за меня замуж! — выпалил он тут же, забежав в центр лавки и бросившись на колени. Правда, пришлось схватиться за поясницу, да и с колен теперь не подняться. Но это ничего, это ж завтра уже пройдет.

«Вот ведь повезло! Можно наконец сделать ее счастливой и при этом остаться свободным, как в поле ветер,» — дивился самому себе Марик.

Дородная женщина возраста самого «молодого» в красных крупных бусах с такими же красными губами, сначала изумленно на него воззрилась. Но уже через секунду бросила покупателя, так и не донеся до него булку, и обнимала Марика, приговаривая:

— Милый мой! Да неужели! Пятьдесят лет ожидания подошли к концу! Да, да, да! Я согласна!

А на утро Марик и Зинка стояли у ЗАГСа. Седовласый молодой с отчаянием думал: «Вот только попадись мне этот хулиган! Ух я ему! Ишь чего удумал, День Сурка… Ему смешно, а мне кошмар. Ирод!»

Роднее, чем кровь

Все эти дни, проведенные после обращения вместе с Кириллом, меня не покидал вопрос: что должен чувствовать вампир по отношению к Создателю? Когда я слушала, как Кирилл рассказывает об Ярославе, который его обратил, я слышала искреннюю любовь ребенка к родителю. Казалось, это не было данью традиции, он в самом деле считал себя его сыном.

Тогда, что же должна ощущать я? Как реагировать?

Много раз за эти дни я замирала и прислушивалась к себе.

Что живет внутри меня?

С ужасом, я ожидала почувствовать, как моя сущность начинает любить Кирилла. И каждый раз с облегчением я находила только одно — ненависть. Холодная ярость.

Он — тот, кто забрал мою жизнь без спроса. Тот, кто заставил пройти процесс обращения до конца, тогда, когда я выбирала смерть. Он ни разу не поинтересовался моим мнением, не учел мое желание.

Я хотела, чтобы он страдал. Я хотела, чтобы он умер. И держалась рядом с ним только из-за того, что ничего не знала об этом новом мире. Он хочет быть моим учителем? Пожалуйста. Пусть учит. Я буду прилежной и старательной ученицей. А потом я его убью.

Хотя был еще один вопрос, что терзал меня: почему я?

Что мог найти вампир, играющий в благородство и живущий на этом свете не одну сотню лет, в обычной девушке? Меня окружающие-то не всегда замечали. Я не поверю в то, что какая-то особенная.

Понять что-либо по отношению самого Кирилла я не могла: он всегда был отстраненно-сдержан и недостижим, как китайский мудрец со своими учениками. Наше короткое знакомство могло сойти за факт его одержимости, но разбивалось о холодную логику: я была человеком, по жилам которого текла теплая кровь, и его пристальное внимание вполне объяснялось этим фактом. Единственный раз, когда он позволил себе лишние эмоции, — моя первая кровь, завершившая обращение. Точнее, его кровь на моих губах, языке… Нет. Об этом нельзя думать. И я была не в себе: в тот момент мне могло показаться то, чего никогда не было.

Спросить о том, почему он выбрал меня, я не могла. Зато спросить об Ярославе было вполне безопасно.

Мы сидели в тени раскидистой ели, возможно, ровесницы моего спутника. Я хмыкнула от этой мысли. Было странно думать о том, что можно столько жить. Что я могу столько прожить. Кирилл вопросительно посмотрел на меня, и я решилась:

— Ты правда считаешь Ярослава своим отцом?

Его глаза на секунду сузились, взгляд буравил меня так, словно искал причину моего вопроса, какой-то скрытый смысл.

— Он и есть мой отец и мой создатель.

— И ты чувствуешь к нему сыновью любовь? Или это просто благодарность за то, что он вытащил тебя из нищеты и медленного угасания?

Кирилл холодно посмотрел на меня:

— Ярослав подарил мне жизнь. Настоящую жизнь. За это я буду благодарен ему до последнего вздоха. Но нельзя любить за что-то, пусть даже за самый лучший поступок в мире. Любовь безусловна. Тем более у вампиров: мы всегда глубже чувствуем, мы всегда знаем, кто небезразличен нам.

— А как же твоя мать? — не сдавалась я. — Неужели она любила тебя меньше? Неужели ты любил ее меньше? Может быть, ты просто забыл об этом?

— Может и забыл, — улыбка едва коснулась губ Кирилла, но даже так его лицо ожило, засветилось. — Только не потому что стал другим, а потому что мать покинула меня слишком рано. Да и не все ли равно? — он согнул ногу, вытянул руки на колене и посмотрел вдаль. — Родительская любовь не безусловна.

Я вспомнила свою маму, ее пустоту в глазах, которая с каждым днем росла все больше. Мне казалось, что эта пустота соревнуется со мной: чем старше становилась я, тем шире расползалась она. В конце концов, она выиграла эту битву.

Кирилл продолжил:

— У родителей есть долг: вырастить тебя до того момента, когда ты самостоятельно сможешь бороться за эту жизнь. Все остальное — всего лишь опция. И это правильно.

Я невольно дернулась, пытаясь сжаться от последних жестоких слов, моя рука проехала по мшистой земле, оставляя неровный след. Кирилл обернулся ко мне, что-то на моем лице заставило его нахмуриться. Он мягко пояснил:

— Когда ребенок вырастает, он обретает свою семью, своего спутника жизни. И, если выбор был сделан правильно, то именно этот человек становится важнее всего. Роднее, чем кровь родителя.

Он замолчал, а я пыталась унять свои мысли, которые рвались в разные стороны: я понимала, о чем он говорит, и в то же время отчаянно отрицала сказанное. Это неправильно. Не может быть человека дороже, чем кровь от крови твоей. В лесную тишину и сумятицу в моей голове назойливо проникали посторонние звуки. В раздражении я подняла голову вверх, чтобы определить источник. На одной из ветвей ели расположилось гнездо, где пищал птенец, призывая свою мать. Быстрые взмахи крыльев сообщили о ее приближении раньше, чем сама пичужка приземлилась на неровную поверхность своего дома. Она кормила птенца, а я все глубже убеждалась в правоте Кирилла: пара десятков дней, и этот птенец покинет дом, чтобы найти того, кто станет важнее, чем выкормившая его мать, с кем он сможет создать новое существо, что станет самым родным. А потом уже новая птица вырастет и продолжит бесконечный цикл.

Я снова вспомнила мать. Люблю ли я ее? Двадцать лет назад любила безоговорочно. Сейчас? Не знаю, нужно ли мне это. А она? Я не знала отца, но, кажется, он был для матери тем самым, кто «роднее, чем кровь», и, как только она поняла, что я могу сама бороться за эту жизнь, она ушла. Да, конечно, я любила своих бабушку и дедушку, а они очень любили меня. Но к тому моменту, как мать меня бросила, они были уже пожилыми людьми, которым свойственна сентиментальность. Отсюда и крепкая привязанность.

Интересно, у вампиров также?

Понятно, что фактически они не стареют, но время идет. Вдруг этот эффект привязчивой сентиментальности зависит от прожитого времени, а не физических особенностей?

Меня так увлек этот глупый вопрос, что я решила тут же узнать на него ответ. Резко опустив глаза от гнезда с птицами и открыв рот, я подавилась воздухом: Кирилл рассматривал меня с затаенной щемящей нежностью. На миг я ощутила себя дома, как если бы сидела за столом в кругу большой семьи. Но это мгновение тут же разбилось о привычную маску отстраненной холодности, которая снова заняла свое место на лице моего Создателя. Из моего открытого рта тут же вылетел едкий вопрос:

— Но бывают родители, которые бросают детей. Матери-кукушки. И бывают дети, что совершенно не любят родителей, даже наоборот, лелеют свою ненависть к ним. У вампиров также? — я мстительно растянула следующий вопрос: — Бывают те, кто не находит любви к своим Создателям?

Кирилл чуть отклонил голову, в глазах полыхнул знакомый красный отблеск огня. Он молчал. Я с вызовом смотрела на него, напрочь позабыв о своей тактике «хорошей ученицы». Пауза между нами затягивалась. Знаю, что он может не ответить, просто проигнорировать меня, но упорно продолжаю ждать, не отводя взгляда.

Быстрым движением, похожим на легкое прикосновение ветра, он провел своими длинными пальцами по моей щеке. Я инстинктивно напряглась, готовясь защищаться. Тихий вздох предварил его слова:

— Если такие и бывают, то они просто обманывают себя, боясь признать очевидное.

Не успел смысл его слов осесть в моей голове, как он одним грациозно поднялся и произнес своим наставническим тоном:

— Думаю, ты достаточно отдохнула. Перейдем к боевым упражнениям.

Приготовлено с любовью

— Старая ты колымага, давай же быстрее! — ругался на чем свет стоит Эдмонд. — Я не для того выбирался из этого треклятого Асбиса, чтобы вернуться в него обратно!

Он с чувством ударил по приборной панели космического корабля.

— Угораздило же меня украсть именно эту развалюху, — сокрушался Эдмонд. — Рядом стояла модель прекрасного «Вояж -15.35». Эх, если бы времени было побольше…

В глубине души Эдмонд знал, что он все равно выбрал бы именно этот старый корабль. Такие совпадения не игнорируют. Стоило ему увидеть название — Граф Монте-Кристо — и решение было принято в ту же секунду.

У Эдмонда были земные корни, которыми его прабабушка очень гордилась. В их семье почитали свое происхождение, помнили историю и соблюдали традиции. Иное было недопустимо. Он как-то раз по глупости в детстве высмеял одно из таких правил, так прабабка на неделю закрыла его в холодном пустом ангаре и кормила, как последнего пса, два раза в день склизкой мерзкой кашей.

Она жизнь положила на то, чтобы ее дети, внуки и правнук так глубоко впитали пиетет перед своими корнями, что не смогли бы от них отмахнуться даже перед лицом смерти.

Собственно, так и вышло.

Когда ситуация у Эдмонда стала совсем паршивой, а долг такой, что и за тысячу лет не выплатишь, единственным его спасением могла стать книга. Их земное наследие. Она хранилась в семье с незапамятных времен, в специальном коробе, который не позволял рассыпаться ей в прах. Книга называлась «Граф Монте-Кристо».

Конечно же, никто давно не мог прочитать, что в ней написано: язык был настолько древним, что ни один переводчик не справлялся. Но семейство Беливд это не волновало. Рядом с книгой росли и множились рукописи ее переводов. Любой лингвист маму родную продал бы за возможность прикоснуться к ним — это было живое доказательство того, как менялся язык, уходя от разрозненных частностей к единому стилю и стандарту Вавилонского наречия.

В детстве Эдмонд любил, когда прабабушка читала ему эту историю: он представлял себя отважным Дантесом, который смог все преодолеть и победить. И очень гордился тем, что его назвали в честь героя. Во взрослом возрасте он стал сомневаться в содержании книги. Ну кто, в самом деле, теперь мог сказать, что там было написано? Десятки, если не сотни переводов, с одного устаревшего языка на другой не могли гарантировать чистоты смыслов.

И все равно в тот злосчастный памятный день, когда он взял короб с семейной реликвией, чтобы продать его на аукционе и спасти свою шкуру, он вдруг осознал — не сможет. Прабабка постаралась на славу: одна мысль о предательстве этой книги вызвала в нем физическое отвращение, головокружение, тремор в руках и тошноту.

Потому он и оказался заперт в Асбисе. А десять дней назад Эдмонд бежал из этой тюрьмы строго режима. Считалось, что оттуда невозможно сбежать: задокументированных случаев об этом не было. Однако, оказавшись на вольном воздухе Эдмунд и в этом засомневался: не так уж сложно все и далось.

Теперь ему нужно было пережить десять дней, чтобы не быть пойманным в момент спецоперации «Чистилище». Ее объявляют после побегов и в течение почти двух недель жестко сканируют весь квадрант той галактики, где заключенный оказался на свободе. После этого срока операцию сворачивают, и она переходит в обычную процедуру, которой занимаются местные полицаи. Обычно у тех столько ориентировок, что они просто не обращают на них внимание.

Пять дней назад Эдмонд угнал эту развалюху. Потому что пират без корабля — не пират вовсе. А Эдмонд был пиратом. Последним из них. Он один не сдался, не прогнулся под корпорации и остался верен принципам свободного пиратского кодекса.

Сегодня последний день Чистилища для него. Осталось совсем немного, и можно будет выдохнуть. И надо же именно сегодня попасть на этот чертов патруль! Хорошо еще, что засек его на дальних расстояниях, но времени оставалось лишь на то, чтобы скрыться на темной стороне ближайшей планеты Маркус и затаиться там, как мышам, молясь, что щупальца патруля промахнутся. А эта проклятая колымага отнимала последние драгоценные секунды времени.

Он снова ударил по приборной панели, уже не сдерживая свой гнев и отчаяние. Панель жалобно скрипнула под его кулаком и, наконец-то, ожила, начала откликаться на внешние действия.

— Вот так, давай, давай, — уговаривал корабль Эдмонд.

Корабль медленно развернулся и заплыл в тень Маркуса. Эдмонд выключил все, что только можно, систему жизнеобеспечения выкрутил на минимум, который не позволил бы ему и его штурману Броку склеить ласты. В рабочем состоянии осталась только гравитация.

— В рабочем, как же, — весело хмыкнул Эдмонд.

Кнопка, отключающая искусственную гравитацию, не работала с самого начала, так что они всегда ходили по полу корабля. Это был пережиток прошлого, абсолютно ненужная и нефункциональная вещь. От нее уже давно отказались во всех новых моделях. Что лишний раз подтверждало, какой раритет попался Эдмонду.

Ему-то ничего, на удивление, он привык к притяжению очень быстро. Ему даже нравилось это ощущение тяжести, когда тебя тянет к полу, будто от него зависит вся жизнь, будто он единственное, что тебе нужно. А вот Броку пришлось сложно. Тот был с Персиса, где не существовало никакой гравитации. Красивая, парящая планета. Но за эти пять дней он мало-мальски приспособился: ходил часто подпрыгивая, так ему было легче справиться с ощущением давления.

Теперь оставалось только ждать. И Эдмонд смиренно ждал, развлекая себя размышлениями о содержимом трюмов их корабля. Они оказались под завязку забиты макетами зАмков с разных планет, а второй отсек полнился разнообразными же макетами замкОв. И, если такое количество замкОв, Эдмонд мог себе объяснить какой-нибудь большой галактической конференцией гильдии Взломщиков, то кому могли потребоваться зАмки, он придумать не смог.

В этот момент в поле его зрения попал патруль. Эдмонд шумно выдохнул и с восторгом прошептал:

— Как с иголочки…

Это выражение было из арсенала прабабки, передаваемая из поколения в поколение земная мудрость. И, кажется, впервые в жизни Эдмонд применил его правильно. Корабли патруля сверкали новизной, а это значило, что щупальца их радаров, сканирующих сейчас каждую частицу пространства, не могли даже случайно засечь его. «Граф Монте-Кристо» был безнадежно старым, настолько, что в новом поколении кораблей решили избавиться от протокола по сканированию частот, на которых работали его системы. Заменили его на обнаружение ближайших «Маков» в пространстве.

Мысли об островках быстрого питания заставили желудок предательски заурчать. Эдмонд встал с капитанского кресла и произнес:

— Пора посмотреть, что сегодня приготовил Брок.

Один из мониторов корабля ожил, проявляя зеленую надпись — «трестум».

Эдмонд скривился и порадовался, что корабль сейчас в беззвучном безопасном режиме. Его веселую интонацию с названием этого блюда он бы не вынес.

Трестум — национальное блюдо, готовящееся на родной планете его штурмана. Значит у Брока сегодня ностальгическое настроение, а у желудка Эдмонда тяжелый день.

Это блюдо с Персиса живо напомнило Эдмонду о другом. «Еще одна традиция,» — с грустной улыбкой подумал он.

Раз в год они собирались всей семьей за столом, где главным блюдом оказывалась она — селедка под шубой.

Рецепт, который лежал в памятной книге, и также переводился и передавался через года. Конечно же, давным давно не существовало тех продуктов, из которых состоял этот так называемый салат, даже на самой Земле не было ничего подобного. Поэтому каждый год его семейство тратило какие-то баснословные деньги, чтобы синтезировать и распечатать нужные продукты по описанию от их предков. И потом на прозрачном, как слеза, блюде из органзита по центру стола возвышалась та самая селедка под шубой, каждому демонстрируя свою слоистость (выложенную с любовью, как того требовал рецепт), словно она макет почвы в каком-то геологическом университете.

Никто не мог разгадать странного названия. И если селедка в рецепте была понятно описана: земная рыба подозрительного соленого вкуса, — то, что значит шуба, и где она в этом блюде, оставалось тайной.

Вкус у салата был мерзкий, но почему-то сейчас Эдмонд страстно захотел съесть хотя бы ложечку.

— Надо будет достать ингридиенты и приготовить его. Брок оценит, — задумчиво пробормотал он себе под нос, покидая мостик своего космического дома.

Колыбельная сирены

Она была сиротой. В их мире таких мало. Но иногда боги распоряжаются так, что никого из родных не остается. Она знала, что значит, так нужно, что богам это важно, и принимала свою судьбу со смирением.

Конечно, дети жестоки, и некоторые в школе задирали ее из-за того, что у нее не было родителей, но Марию это не сильно задевало. Правда, однажды она рассказала одноклассникам о том, что ее судьба, как и судьба остальных, — это божий план, и не им судить замыслы небожителей. С этого момента ее жизнь стала еще тяжелее: ее считали блаженной, навешивали обидные клички, не давали прохода. Да, она знала, что боги покинули их: о Разделении, которое постигло мир почти четыреста лет назад, рассказывали еще в детском саду. Только Мария верила: даже если боги ушли, они не оставили своих детей на произвол судьбы.

Когда ей было двенадцать, группа мальчишек и девчонок зажала ее около школьного забора. Сначала они просто обзывались, но слова давно не ранили Марию, и зла за них девочка не держала, а потом кто-то бросил первую бумажку, смятую в круглый шар. За ней полетели стерки, ручки, карандаши, а там уже тянулись и руки, хватаясь за ее школьное платье, волосы, пальцы. По щекам Марии катились слезы, но она не кричала и не вырывалась, а тихо молилась, и боги услышали ее. Как иначе можно назвать то, что за нее вступился мальчик? Она знала его — это был Генри Угольщиков, но уже тогда все называли его Канцлер. Он был на два года старше и очень хорош собой. Самое удивительное, что Генри разогнал толпу с помощью нескольких слов. Жаль, Мария их не расслышала: не могла отвести восхищенного взгляда от спасителя, да к тому же про себя благодарила богов за их посланника. Толпа разошлась, а Канцлер повернулся к ней и серьезно сказал:

— Знаешь, я считаю, что это хорошо, что ты веришь. Может, если будет достаточно людей, как ты, боги простят нас и вернутся. Только не позволяй никому насмехаться над собой.

А потом он улыбнулся и проводил ее домой.

После этого случая они подружились, и Мария зажила спокойной жизнью: никто больше не смел обзывать ее или смеяться над ней.

Конечно, она немножко влюбилась в Канцлера и целый год ходила за ним по пятам, сопровождая всюду, поддерживая, помогая. Но так случилось, что он встретил Клару. Мария сразу поняла, что они предназначены друг другу, и отошла в сторонку. У богов на все есть свой план, и, что бы она ни чувствовала к Генри, против божьей воли она не пойдет.

Одиночество недолго тяготило ее. Однажды, на школьном балу ее пригласил на танец Евген Даар. Сначала она потеряла дар речи, настолько невозможным это казалось. Но вот он: с интересом смотрит на нее своими голубыми глазами и протягивает руку, и Мария протянула свою в ответ. Она знала, что Евген — непримиримый враг Канцлера, их семьи были крупнейшими производителями и поставщиками угля, а еще они были прокляты. Никто не знал, за что боги наложили на них проклятие, только эти две семьи не могли общаться друг с другом без помощи специального человека, которого называли Медиатором. Прямое общение грозило сумасшествием, причем не только проклятым членам семьи, но и тем, кто находился рядом с ними. Марии всегда казалось, что ни Даар, ни Угольщиковы уже сами не помнят причин их конфликта, только это было неважно. Одни лишь боги могли снять проклятие, а боги покинули их мир.

Конечно же, она разгадала интерес Евгена: она целый год тесно общалась с Генри, его врагом, но пока находилась рядом, мальчик боялся подойти к ней и выведать информацию об Угольщикове. Теперь же это можно было сделать безопасно.

Потом Евген предложил проводить ее домой. Мария все ждала, когда он перейдет к расспросам о Генри, но Евген не спешил. Они говорили обо всем понемногу и продолжали беседу еще добрый час, когда подошли к ее дому, а после мальчик пригласил ее в кафе на следующий вечер, и она согласилась.

Он так и не заговорил с ней о Канцлере. Несколько лет спустя признался, что правда пригласил ее на танец, чтобы узнать о нем, но чем больше говорил с ней, чем больше проводил времени, тем меньше его заботило что-либо другое. Ей казалось, что ни она сама, ни Евген не могли бы точно сказать, когда именно вспыхнули их чувства. Может быть, это случилось в тот же миг, как впервые соприкоснулись их ладони? А может через, неделю или месяц? Все, что она знала, — он предназначен ей богами. Он — ее судьба.

С того самого школьного вечера они больше не расставались. Иногда ей становилось страшно: Евген — наследник древнейшего рода, его семья была очень влиятельна, а она всего лишь сирота. Отец Евгена славился своей прямолинейностью и вспыльчивым характером, что будет, когда он узнает, что его единственный наследник встречается с безродной девушкой? Но того будто не интересовала личная жизнь сына. По крайней мере до тех пор, пока Евген не сделал ей предложение.

В тот день он был непривычно молчалив и бледен, Мария уже беспокоилась, что ее парень заболел. Евген словно порывался ей что-то сказать, но никак не мог начать. Она терпеливо ждала, но он так ничего и не сказал. Проводив ее до дома, посмотрел так, что сердце Марии разорвалось от боли, и она не выдержала:

— Солнце мое, что тебя тревожит? Прошу, расскажи мне!

В ее голосе было столько мольбы и заботы, что Евген сдался. Он отвернулся, посмотрел вдаль и глухо проговорил:

— Ты же знаешь, что наш род проклят.

Мария не была уверена, спрашивал ли он или утверждал, но так как парень замолчал, она тихонько взяла его за руку, встала перед ним, заглянув в глаза, и со всей мягкостью, на которую была способна, ответила:

— Знаю.

Во взгляде Евгена плескалось море любви и теплоты, девушка забыла обо всем остальном мире, растворяясь в его глазах:

— Но не знаешь, что одно из ограничений — это наследники, — он снова спрятался от нее, отвернувшись в сторону. — У меня может быть только один ребенок.

Мария никак не могла взять в толк, почему это его так расстраивает, и почему он говорит об этом именно сейчас. Евген сипло прошептал:

— Ты хочешь большую и дружную семью. Троих детишек, а может и четверых, — она улыбнулась. Было приятно, что он помнит то, о чем они разговаривали в шутку еще год или два назад. — А я не могу тебе это дать.

Евген поднял на нее глаза, блестящие от подступающих слез:

— Я не могу подарить то, о чем ты мечтаешь и никогда не смогу. Я не подхожу тебе. Нам лучше расстаться. Ты достойна того, кто воплотит твои мечты в жизнь.

Марии показалось, что она летит в пропасть. Сердце стучало в ритме слова «расстаться», тело сковало ужасом. Она взглянула в такие дорогие ей голубые глаза и увидела в них бесконечную боль, тут же до сознания добрались все слова Евгена и их смысл. Она осторожно сжала его руку:

— Солнце мое, боги благословили нашу встречу. Если будет их воля, то у тебя будет не один наследник, а если и один, так тому и быть, — она смутилась, опустила глаза и тихо закончила: — Я бы очень хотела, чтобы он был от меня.

Долгую минуту ничего не происходило, поднять глаза Мария боялась, ведь высказала то, что многие месяцы носила в сердце в самом укромном уголке. А потом она услышала, как Евген шумно выдохнул, показалось, с облегчением. Уже через секунду он стоял перед ней на коленях:

— Выходи за меня замуж, — она опять не поняла вопрос это был или же нет, только Евген продолжил: — Не знаю, боги ли виноваты, но я люблю тебя, Мария, и не мыслю своей жизни без тебя.

После того, как о помолвке стало известно всему Чаргороду, Мария вновь ощутила себя двенадцатилетней школьницей. Нет, ее никто не обзывал и не загонял в угол в школьном дворе, но в каждом доме было высказано популярное мнение, что безродная девушка захомутала знатного парня, конечно, ради денег и влияния.

Как и в детстве, она старалась не обращать на злые языки внимания. Самое главное, что она любила по-настоящему, и он знал это.

Его отец был не в восторге от выбора сына, о чем напрямую заявил будущей невестке, но и против не выступил.

А потом она получила записку от Канцлера: «Я знаю, что ты выбрала сердцем, значит, Евген Даар не такой уж плохой человек. И помни, никому не позволяй насмехаться над собой. Будь счастлива!»

И она была.

Прошла свадьба, пронеслись первые счастливые семейные годы, родился Радмир — единственный возможный наследник империи Даар. Важным было другое: мальчик был воплощением и символом их с Евгеном любви. Отец Евгена, Володимир, будто оттаял после появления внука, стал более сдержанным, чаще смеялся и полностью принял невестку. Мария получила свою мечту о любящей семье.

Через шесть лет случилось немыслимое — Мария снова забеременела. Сначала она думала, что ошиблась, долго отрицала очевидное, находя разные объяснения своему состоянию. Но через три месяца на приеме у доктора впервые услышала стук сердца своего малыша. Их второго малыша! Еще одного мальчика. Все семейство Даар пребывало в шоковом состоянии. Они боялись радоваться. Не могли поверить в случившееся. Ждали, что беременность вот-вот оборвется. Однако, спустя положенный срок Мария родила здорового ребенка. Его дедушка нарек того Иваном, Мария же дала ему свое имя — Холи. Потому что он был ее благословением, неожиданным праздником жизни.

Мария верила в замысел богов, и знала, что раз у нее появился второй сын, значит, так было нужно. Но она понимала и то, что проклятие — неснимаемое клеймо. За все столетия ни в роду Даар, ни в роду Угольщиковых не было второго ребенка. Ее снедало беспокойство за только что рожденного Холи. Она стала постоянным посетителем дома божьего — небоскреба, расположенного недалеко от алтаря Сирен, которых Даар считали своими покровителями. Евген однажды рассказывал семейное предание: их род начался с ребенка, которого зачали мужчина и сирена.

Мария молилась за Холи. Она без устали просила богов пересмотреть свои планы, если те заключались в том, что Холи погибнет, потому что он — ошибка системы проклятий. Каждый день из года в год она посещала храм. Каждый день их с Евгеном полное счастье омрачали думы о том, что младший ребенок может умереть.

В такой тревожности прошло шесть лет.

Однажды, они всей семьей сидели в гостиной. Радмир напевал себе под нос веселую песенку, собирая вместе с Евгеном конструктор, Холи рядом рисовал. Мальчик, в отличие от старшего брата, никогда не пел. Сколько бы ни просили, сколько бы ни разучивали с ним текстов песен, как только звучала музыка, он замолкал, словно набирал в рот воды. Это было меньшим из зол, и родители давно приняли особенность сына. Мария переводила взгляд с одного своего мужчины на другого. Евген был прекрасным отцом и мужем, за все эти годы их любовь стала только сильнее и крепче. Мальчики — их гордость, их отрада. Вдруг слуха Марии достигли новые непривычные звуки. Будто кто-то напевал прекрасную мелодию. Она взглянула на Радмира, тот безмолвствовал, поглощенный сосредоточенным соединением одной детали конструктора с другой. Взгляд вниз на младшего, что рисует, сидя на мягком ковре.

Холи увлеченно выводил на бумаге что-то похожее на русалку и тихо напевал. Мария затаила дыхание, наблюдая за мальчиком. Он завершил рисунок, отложил карандаш, встал, глядя на свое творение, и запел в полный голос. Это была колыбельная, которую Мария пела сыновьям. Голос Холи звучал все громче, наполняя пространство комнаты своим невероятно мелодичным звоном. Евген и Радмир бросили свои дела и завороженно смотрели на мальчика. Песня очаровывала, словно тихая морская волна накатывала и убегала, чтобы снова вернуться. В какой-то момент Мария поняла, что голос сына стал еще громче, ощущение маленькой волны сменилось предчувствием приближающегося шторма. Окна в комнате задрожали, как и воздух вокруг семьи. Муж и старший ребенок не могли отвести взгляда от Холи. Еще секунда и стекла вылетели, вдребезги разбившись от взятой ноты, а Марию волной накрыло осознание: ее младший сын унаследовал дар сирен.

Евген медленно тряс головой, пытаясь прийти в себя и принять открывшуюся природу своего наследника, а Радмир… Радмир так и сидел, застыв в одной позе и не сводя глаз с брата. Мария кинулась к нему, принялась тормошить, но сын не реагировал, не отвечал. И в этот момент она поняла: это не Холи. Не ее второй ребенок должен был покинуть мир, а первый. Боги или проклятие выбрало Радмира своей жертвой. Того, в ком не было дара. Того, кто был символом их с Евгеном любви.

Она обвела взглядом каждого из своих мужчин. Взглядом, полным любви, нежности и извинения. Шепнула одними губами мужу, еще не до конца пришедшему в себя: «Береги их», и выскочила из дома.

Мария истово молилась, стоя на коленях в пустом небоскребе. Просила не отнимать никого из них:

— Пусть живут, пожалуйста, пусть живут! Я сделаю все, что вы скажете, но пусть мои мальчики живут!

И боги ответили ей. Может быть, она была единственной, кто удостоился ответа за эти сотни лет. Ей было все равно, главное, она знала, что нужно делать.

Выбежав из небоскреба, Мария добралась до алтаря Сирен. Бросилась на колени, прижалась лбом к нему, прошептала:

— Защитите их, они — ваша кровь.

Достала ритуальный кинжал, который прихватила из церкви, и одним уверенным движением перерезала себе горло.

В миг угасающего навсегда сознания, она не жалела ни о чем и благодарила богов, что подарили ей полную любви семью.

(История — приквел о семействе Даар из романа «Томление» https://author.today/work/479197)

Шабаш

Мы сидели и строили космический корабль из песка и веток, когда к нам подошла Анька и гордо так заявила:

— А вы знаете, что сегодня пятница и сегодня Хэллоуин?

— Ну? — Мы с Димкой пожали плечами и вернулись к своему делу. Руки, если честно, уже замерзли на ветру, но нам наконец-то удалось сделать стойкий каркас корабля!

— Что ну? — Обиделась Анька. — Пока вы тут со своим кораблем возитесь, который и не полетит вовсе, пропустите самое интересное.

— Почему это не полетит? — Сердито уставился на нее Димка, я же спросил:

— Что интересное?

Спросил, потому что понимал: девчонка права, ведь правда не полетит, хоть и очень хочется.

Глаза Аньки загорелись, как только она мой вопрос услышала. Она демонстративно отвернулась от Димки, наклонилась ко мне и громко прошептала:

— Сегодня в другом месте полетят! И не корабли, а ведьмы!

Прислушавшийся Димка, прыснул:

— Ты сказок что ли перечитала? Какие ведьмы?

— А такие! — Запальчиво воскликнула Анька. Поправила съехавшую на глаза шапку и уже тише продолжила: — Мне сестра сказала, что ведьмы сегодня собираются на свою вечеринку! Как-то там она называется. Как же…

Пока девочка хмурила лоб в попытках вспомнить название вечеринки для ведьм, мы решили ей помочь и накидывали свои названия:

— Корпоратив? — Выпалил Димка. Анька только глаза округлила.

— Встреча ведьм?

— Ведьменник? — Опять предложил Димка. Тут уж я у виска пальцем покрутил.

— Слет?

— Да нет же! — В отчаянии Анька даже ногой топнула, чуть не задев наш каркас космического корабля, а потом посмотрела на меня и говорит:

— Точно!

— Что точно? — Спрашиваю я. — Слет?

— Нет! Шабаш! — Она аж в ладоши от радости захлопала. — Вечеринка их называется шабаш.

Я задумчиво почесал щеку перепачканными в мокром песке пальцами:

— Мой папа утром ушел на шабашку. Так он маме сказал.

— Твой папа ведьма? — Затаив дыхание спросила Анька.

— Дура что ли, — ответил Димка. Анька обиделась и треснула его рукой по голове, а тот не унимался: — Да за что? Я ж не виноват, что ты мужчин и женщин до сих пор путаешь! Как может у Сашки папа ведьмой быть, если ведьма — женщина, а папа — мужчина?!

— Так ведь ушел же на шабаш, — растерянно сказала Аня.

— Нет, — поправил я, — на шабашку. Это, наверное, другое.

Но на самом деле я не был в этом уверен. Мы помолчали. А Дима вдруг и говорит:

— Все правильно! Если ведьма — женщина и у них шабаш, то мужчина это этот… ведьмак! У меня брат в игру такую играет, это точное их название. Значит, у них своя вечеринка и называется шабашка.

Это было логично, и мы согласились с другом.

У меня все не выходил из головы этот разговор, потому что я никак не мог представить, что мой папа — ведьма. Точнее, ведьмак. Ведь я ничегошеньки такого не замечал. А это ж как круто! Почему родители скрывали это от меня?

Дома я побежал прямиком на кухню, даже руки не помыл, и сразу у мамы спросил:

— Мама, а папа сегодня на встрече ведьм? Тьфу ты, ведьмаков?

Мама как-то странно посмотрела на меня и осторожно уточнила:

— Сашенька, почему ты так решил?

— Ну как же, — в нетерпении подпрыгнул я, — он же утром сам сказал, что идет на эту, как ее, слет этот… — Я замялся, но тут же вспомнил. — На шабашку!

Мама хотела что-то сказать, но в этот момент открылась входная дверь, в которую головой вперед, чуть не падая, залетел папа. Метлы у него не было, по крайней мере при себе, но его слегка покачивало и лицо было красное-красное, словно он его над горячим котлом держал. Мама взглянула на меня, потом на папу и строго так спросила:

— Ну и как прошел ваш слет ведьмаков?

Папа хотел было подойти к нам, но на первом же шаге его повело, и он прислонился к стене и сказал:

— Валя, ну что ты сразу обзываешься?

И голос у него почему-то такой виноватый-виноватый был, как у меня, когда я двойку получаю по математике.

— Сегодня же праздник, вот мы с мужиками немножко совсем и отметили после шабашки.

Мама вздохнула. Встала и говорит:

— Ну вот, что. Раз папа свою шабашку уже отгулял, то за тобой, Саша, и присмотрит, а я на свой шабаш пойду, с девчонками. Праздник же!

И пошла в комнату переодеваться.

А я вот сижу и думаю: «Интересно, когда они мне собирались сказать, что у нас семья ведьм, и что я ведьмак? И когда мне можно будет тоже на шабашку отправиться?»