Writober 2025

6. Нежнее лепестка

Злата застыла на пороге больничной палаты, неловко прижав к груди пышный букет. Аромат роз почти растворился в запахе болезни, лекарств и невкусной еды.

Бабушка спала. Она казалась слишком маленькой. Злате даже сначала показалось, что она ошиблась палатой. Заходить не хотелось. Не хотелось думать, что эта крошечная старушка в проводах и трубках — её весёлая бабуся. В голове промелькнуло уютное воспоминание: бабушка ещё крепкая, дородная, в цветастой шали и с «зубастой» улыбкой. Зубы у неё всегда были очень хорошие. В носу защипало. За спиной в коридоре кто-то пробежал мимо, раздался звонкий смех. Этот смех втолкнул её в палату, будто мячом ударили между лопаток.

Глазницы и щёки стали совсем впалыми. Если долго смотреть на её лицо, можно увидеть череп. Бабуся... Злата сглотнула дурацкие слёзы и отвернулась к окну. В качестве издевательства в окно ломились ветки зеленеющей сирени. Доживёт ли бабуся до её цветения? Целлофан зашуршал у неё в руках — слишком сильно сжала цветы. И зачем надо было их тащить, кому они тут нужны...

Злата нашла вазу. Громко шурша упаковкой, развернула розы. Ваза получилась тяжёлая, на тумбочку водрузилась с грохотом. Но бабушка не проснулась. Один из белоснежных лепестков отделился от своего бутона и бесшумно опустился на её сморщенную руку. Прямо на тончайшую кожу, натянутую на синие, раздувшиеся вены. Злата замерла, не в силах отвести взгляд. Такой живой, мощный и нелепо красивый на фоне старости и болезни. В носу снова защипало. Дурацкие розы. Она думала взять бабушку за руку, но слишком хорошо знала, какой иссохшей и чужой та будет на ощупь, — знала, что от этого расплачется. Хорошо, что бабуся спит. Если она ещё откроет свои, почти потерявшие цвет, глаза...

— Ну поплачь, поплачь, моё золотко. Иди сюда, я тебя пожалею. — Бабуся хрипела, едва различимо. В улыбке не было зубов, в глазах — цвета, в руках — прежней силы. И Злате было уже не пять лет.

Но Злата с громким, детским воем рухнула в бабусины объятия.

8. Пекло ​

— Добро пожаловать в пекло! Бронировали котёл или клетку? — алые губы девушки-хостес выучено сложились в зловещую улыбку.

Витюша кивнул. В нос ударил знакомый дымный запах копчёного перца, мёда и цитруса.

Его клетка располагалась в конце зала. Здесь было тише, чем в центре, но отзвуки чужого веселья всё равно долетали. Он опустился на скамью, сделал заказ. Что делать дальше, было непонятно.

— Один тут отдыхаешь? — Девушка в кружевном платье цвета запёкшейся крови без церемоний села напротив. Прямо на Пашкино место.

«Мне бы твою смелость», — тупо подумал Витюша. Она улыбалась и пыталась поймать его взгляд.

— Нет. Друга... — слово «поминаю» застряло комом в горле, и он в очередной раз упрямо притворился, что Пашка жив. — Жду.

Она ничего не сказала. Достала ручку, размашисто написала на салфетке цифры и оставила след — приложила её к губам. На бумаге остался чёрный поцелуй. Невесомо коснулась его плеча, почти шёпотом попрощалась:

— Позвони, когда захочешь.

Ну прям фея. Шлейф её дорогих духов ещё явственно ощущался в воздухе. Витюша уставился на салфетку. Таких вещей с ним обычно не происходило — красивые девушки не подсаживались. Никогда. Но сейчас ему было всё равно. Он медленно смял салфетку в кулаке и сунул в карман.

— «Слёзы Люцифера» для смельчака из девятой клетки!

Бокал поставили с театральным стуком. Напиток выглядел обманчиво прозрачным, как вода. Витюша поднял бокал и выпил залпом. Несколько соседей любопытно покосились в его сторону, но он уже никого не видел. Глаза сами зажмурились от резкой боли.

Сначала — ледяной холод. Потом — словно в горло плеснули расплавленный свинец. Он не мог вдохнуть. Слёзы хлынули сами собой.

— Ну что, Витюш, пробрало? — Пашка, совсем как настоящий, сидел на своём месте. Но только на миг.

Витюша заплакал уже навзрыд. Тихо, чтобы не пугать людей вокруг, но по-настоящему. Горло жгло, а на душе впервые за сорок дней стало легче. Горько и плохо, но почти выносимо.

Слёзы Люцифера сделали своё дело.

2. Отравление

"Внимание. Опасная зона. Сибиреязвенный скотомогильник. Сбор грибов и ягод, выпас скота запрещён!" Табличка почти выгорела, буквы были бледно-розовыми, едва читаемыми. Рома поёжился. Скотомогильник. Слово ударило в висок. От него веяло гнилью, холодом и хтоническим ужасом. На мгновение показалось, что из-под земли доносится тяжёлый, мерный хруст.

— Нда, Трюфель, далековато мы забрались, — пробормотал он, пытаясь подтянуть поводок поближе. Но пёс сам, поскуливая, прижался к его ноге. Рыжая шерсть на загривке медленно поднялась дыбом.

— Трусишка. Сейчас мы с тобой обойдём эту жуть и выйдем на какую-нибудь дорогу, — Рома нервно усмехнулся. Он ужасно хотел в это верить. Нарочито неспешно поправил очки, взял поудобнее корзинку и решительно зашагал вперёд.

Но перед глазами так и плясали буквы с таблички: «сибиреязвенный», «опасно». По ушам била неестественная тишина, которую прерывал только звук собственных шагов и тяжёлое дыхание Трюфеля.

Земля под ногами казалась странно мягкой — будто «дышала» под ногами. Воздух гудел, как от летнего зноя, но пахло не лесом, а чем-то густым, гнилостно-сладким, с металлической горчинкой. "Воображение разыгралось" — убеждал себя Рома, покрываясь холодной испариной.

Вдруг под ногой что-то хрустнуло — не палка. Совсем не палка. Из земли бледнела крупная кость, испещрённая мелкими трещинами.

Трюфель зарычал и рванул в глубину леса, лаем уничтожая тишину. Рома поддался собаке. Его мутило. Сердце словно опустили в ледяную воду, в горле резко запершило. Он бежал со всех ног, на ходу поправляя спадающие очки. Внутренний голос, захлёбываясь в панике, пытался успокоить: "дурак ты, Рома! Дурак! Меньше ужастиков надо смотреть!".

Когда они вышли на дорогу, Рома испытал беззастенчивое, почти детское облегчение. Он остановился на обочине, жадно глотая свежий воздух. Повеселевший Трюфель кружил рядом. Рома снял очки, протёр лицо дрожащими руками.

Облегчение длилось недолго. Чувство опасности накрыло его с новой силой — даже грибы казались чужими, будто впитали весь ужас леса. Рома вздрогнул и выронил корзину. Бурые шляпки рассыпались по асфальту, ни в чём не виноватые.

И тут его полностью накрыло. Он понял, что уже никогда не будет прежним.

25. Ласковый шёпот

Фармацевт мельком глянула на рецепт и, поморщившись, резко отдернула руку, будто бумага обожгла ей пальцы.

— Такого у нас нет.

Полина разочарованно ахнула. Наклонилась ближе к прилавку, голос жалобно дрогнул:

— А может, посмотрите в компьютере? Может, заказать можно?

Фармацевт, уже развернувшаяся к полкам, обернулась. Ровно и бесстрастно, словно вынося приговор, отчеканила:

— Нет у нас такого. Вообще нет. Понимаете? Не бывает. Совсем.

— Но у меня же рецепт! — голос Полины сорвался на крик, слишком громкий для тихой ночной аптеки. — Пожалуйста!

Над ухом прозвучал шёпот — знакомый, ласковый, любимый: «Скажи, что не уйдёшь без лекарства. Скажи! Скажи!»

Фармацевт сложила руки на груди, оглядела девушку с ног до головы.

— Советую выбросить этот рецепт. И никогда о нём не вспоминать.

Полина прикусила губу. Вцепилась в прилавок так, что костяшки пальцев побелели.

— Нет, вы не понимаете... Он же умрёт без этого!

Фармацевт поджала губы. Задержала взгляд на Полининых руках, нервно перебирающих ремешок вязаной сумки. Сделала шаг навстречу.

— Нет, милая. Это ты не понимаешь. Умрёшь ты, а он будет жить. Вместо тебя.

Полина сдавленно всхлипнула.

Не слушай, любимая! Не слушай её! Она нам завидует... Хочет нашей разлуки...

Голос кружил вокруг Полины, обволакивал её со всех сторон. Она знала, что он не может прикоснуться к ней, но ощущала его везде — он нежно гладил по волосам, спине, шее. Забирался в самое сердце.

Я всегда буду рядом. Но мне... нужно... лекарство.

На глазах девушки выступили слёзы. Она провела руками по всклокоченным волосам, и, вцепившись взглядом в безжалостную женщину, прохрипела:

— Дайте! Ну дайте, какая вам разница!

Полина слабо ударила рукой по витрине, и тут же плечо пронзила короткая, острая судорога — знакомое последствие бессонных ночей.

Фармацевт не дрогнула. Медленно обвела взглядом пустую аптеку, устало вздохнула:

— Он не умирает. Он голоден. А ты, глупышка, его единственная пища. Думаешь, ты одна такая особенная? Он каждую неделю водит сюда таких же отчаявшихся дурочек.

Она провела ладонью по стойке, и Полина вдруг заметила, что тёмный лакированный пластик испещрён тонкими царапинами — точно такими же, какие оставляли сейчас её собственные ногти.

— Знаешь, что с тобой будет, если привяжешь его к себе насовсем? — фармацевт наклонилась ближе, и её голос стал тихим-тихим. — Сначала ты будешь на вершине блаженства. Но это быстро пройдёт. Ты начнёшь терять контроль над собственным телом. Сначала даже не заметишь.Небольшие провалы в памяти, пробуждения в странных местах... А потом... Потом он подчинит всё твоё тело себе. И разум. До тех пор, пока от тебя совсем ничего не останется. Тогда оставит тебя и пойдёт искать нового хозяина.

Она выпрямилась, достала из-под стойки маленький чёрный флакон.

— Это не лекарство. Это договор. Ты уверена, что хочешь подписать его ценой своей жизни?

Полина замерла. Её вновь окружил ласковый шёпот:

Хватай скорее, любимая! Не слушай её! Она врёт... врёт... возьми лекарство... Мы навсегда... будем... вместе...

От этого голоса по спине побежали мурашки — не сладкие, как раньше, а леденящие, словно от прикосновения чего-то чужого и влажного.

На мгновение, лишь на мгновение, Полине послышалось в этом голосе не любовь, а грубое, алчное нетерпение. Голод.

Её пальцы разжались. Она медленно, очень медленно, отступила от прилавка.

— Я... нет, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Я не хочу.

Вместо шёпота Полина услышала пронзительный, нечеловеческий крик, переходящий в визг. Вскоре всё стихло.

Пустота и тишина, наступившие после, оказались страшнее крика. Полина медленно развернулась и на дрожащих ногах пошла к выходу, не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Фармацевт проводила её до двери безразличным взглядом. Убрала флакон под стойку — до следующего раза. Ещё одна ночная смена подходила к концу.

1. Всего лишь кошмар

Из сонного блаженства выдернула игла, унизительно пронзившая нижнюю губу. Она потащила тело наверх — туда, где до боли светло и страшно. Он попытался вдохнуть, и нутро тут же обожгло огнём. Он задыхался.

Со всех сторон обволакивал ядовитый газ, разрывающий жабры изнутри. Жабры. Внутри колыхнулась мысль, что это не его история. Колыхнулась и растворилась в мутной пучине рассудка.

Он оказался вплетён в гигантскую сеть из таких же хрипящих рыб. Крючок тащил на себе эту шевелящуюся массу. Тело сдавливало со всех сторон, и он дёргался вместе со всеми в немой агонии. В его глазах, как в сотнях глаз вокруг, отражалось палящее солнце.

Он дёрнулся в очередной раз и... открыл глаза. Гамак раскачивался в унисон сети из сна. Вместо солнца над головой мутнела старая лампочка. Воздух в каюте был тяжёлый, гнилостный, насквозь пропахший потом и рыбьей требухой.

Всего лишь кошмар.

Узловатые пальцы сами потянулись к шее — жабр не было. Дыхание выравнивалось в такт размеренному гулу двигателя.

Через час он стоял на палубе. Ветер трепал слипшиеся от соли волосы, под ногами хрустела чешуя и отрывисто чавкали кишки. В правой руке — нож. Он взял первую трепещущую рыбу, привычным движением перерезал жабры. Вторую. Третью. Пятую.

Над шестой рука дрогнула. В её глазу, мокром и выпуклом, причудливо отразился его собственный — словно два зеркала, поставленные друг напротив друга, в которых множилось одно искажённое ужасом лицо.

Он бросил её в чан и потянулся за следующей.

28. В сердце бури

На кухне шёл дождь. Холодильник пришлось выключить, чтобы не замкнуло. Неделю назад она выдернула его из розетки и больше не притрагивалась. Запах тухлятины, сырости, гниения, кажется, навсегда впитался в остатки обоев на стенах.

Она лежала на липком полу в коридоре, слушала бьющие по дну жестяной кастрюли капли. Раз-два. Раз-два. Раз-два. Раз...

Есть было нечего. Уже и не хотелось.

На потолке перед ней расползалось новое пятно влаги. Оно было похоже на карту сокровищ из детской книжки.

Мой корабль потерпел крушение и идёт ко дну...

Она смотрела, как по центру пятна набухает и срывается вниз крупная жёлтая капля. Прямо над головой. Покорно открыла рот, пустила её в себя. Вкус отжатой тряпки. Глубокий вдох. Хотелось врасти в линолеум, пустить корни под кафелем, слиться воедино со стенами. Хорошо и спокойно.

Сердце забилось реже — подстроилось под кухонную капель. Веки отяжелели. Она медленно выдохнула, и губы последний раз дернулись в подобие улыбки.

"Её" больше не было. Осталась лишь влажная тяжесть на полу, которую когда-то называли её именем.

20. Одиночество

В автобусе пахло сигаретами и кислой капустой. Холодно и неуютно.

Лиза прижалась лбом к стеклу. Фонари расплывались в каплях дождя.

Даня привычно наблюдал за одногруппницей Лизой из дальнего угла. Это превратилось в ритуал — жадно ловить каждое её движение, натягивать капюшон повыше, смотреть, как в окнах её квартиры загорается свет.

На повороте её качнуло. Ноготь на указательном пальце хрустнул, не выдержав столкновения с поручнем. Синяя лакированная гладь дала трещину. Лиза поморщилась, сглатывая боль и волну обиды — на дурацкий автобус и на свою жизнь. Окинула взглядом салон — будто ища виноватых. И заметила его.

Он ей не нравился: его нелюдимость и приплюснутое, недовольное лицо скорее отталкивали. Но вид неловко скрючившегося на заднем сидении одногруппника, вызвал у неё почти радость.

— Данечка, а ты что тут делаешь?

Даня, отвлёкшийся на телефон, медленно поднял голову. Внутри поднялась тошнотворная волна ужаса. Столкнувшись с открытым взглядом своей «жертвы», она превратилась в панику.

— За тобой слежу.

У него было заготовлено много убедительных оправданий, но их все съела голубизна Лизиных глаз.

— Уже третью неделю.

В горле у Лизы вырос холодный ком. Но его вытесняло отчаянное желание не быть одной. Она глубоко вздохнула и села рядом.

— Зачем? Я тебе нравлюсь? Ты хочешь меня убить?

— Не знаю, — честно ответил Даня.

Она задумчиво ковыряла слякоть носком ботинка и совсем его не боялась. Он опустил взгляд на её руки. Трещина на ногте указательного пальца обнажала уязвимую розовую кожу.

— Пластырь? — его голос звучал чуждо и хрипло.

— А? — Лиза недоумённо посмотрела на него, потом на свой палец. — У тебя есть?

Даня молча полез в карман рюкзака, достал смятый пластырь. Развернул его, сняв бумажную обёртку, и протянул. Стало немного теплее.

Несколько остановок они ехали в звенящей тишине.

— Дурак ты, — Лиза беззлобно толкнула Даню в плечо. Он снова посмотрел ей в глаза:

— Да.

— Моя остановка. Ты ведь и так знаешь. Зайдёшь?

Даня сгрёб свой рюкзак в охапку и растерянно посмотрел на неё.

— Что?

— У меня плохие соседи и нет стульев. Но есть вкусный чай. И ты всё равно собирался меня провожать. Или, когда я знаю, уже неинтересно?

Он не успел ответить. Двери с шипением начали закрываться. Даня рванулся за ней, выскакивая на пустынную улицу.

10. Потеряться в городе

Холодный ветер кусал за горло. Снег застилал глаза. Прятаться было негде.

Она ступила на мост, стараясь не замечать, насколько он длинный. Шаг. Ещё один.

Ноги превратились в неумелые деревянные костыли, шубка промокла и тянула вниз, словно желая вдавить её в землю и положить конец этому бессмысленному пути. Она уже не различала берег впереди. Не видела и того, откуда ушла. Мир уменьшился до клочка наледи на асфальте. Всё вокруг заволокло белой пеленой, поглощающей даже свет фонарей. Лёгкие жгло холодным воздухом и отчаянием.

Вдруг, сквозь гул метели, она услышала громкий собачий лай. Лай боролся со снегом, топил его своим жаром.

Она застыла. Хотелось бежать — в любую сторону. Но там, где был лай, было хоть что-то живое.

Собаки всегда пугали её. Но сейчас, представляя горячее дыхание зверя, она почти бегом бросилась навстречу этому звуку.

Она выбежала на небольшую площадь. Лай стих. Тишина оглушила хлёсткой, неожиданной пощёчиной. Вокруг по-прежнему не было ничего, кроме всепоглощающего белого. Но под ногами она заметила глубокий собачий след. И ещё один. И ещё. Они так чётко выделялись на снежном полотне, что казались ненастоящими. Сердце, экономившее силы на холоде, вдруг забилось быстрее.

Следы уходили вперёд пунктиром. Она сделала шаг, поставила свой маленький сапог внутрь большого собачьего отпечатка. В груди потеплело. Страх исчез, растворился в простом, почти механическом действии.

Только бы не остановиться.

Она не знала, куда ведут следы. Но они были твёрже льда под ногами.

16. Держи меня за руку (ft 8.пекло)

— Эй, не останавливайся! Потом совсем не отлипнешь! — Пашка по топкой грязи передвигался нелепыми прыжками, то и дело корча смешные рожи.

А у Вити в груди зрел оглушающий рёв. Он попытался поднять ногу, но грязь, кровожадно чавкая, засосала её обратно.

— Я бульдозер, я бульдозер, др-др-др! — Пашка наклонился и побежал прямо на Витю, размахивая руками, как ковшами.

— Чё, застрял?

Витя спрятал слезящиеся глаза и густо покраснел.

— Отстань, а? — собственный голос звучал так сипло и жалобно, что захотелось провалиться в эту грязь с головой.

Но Пашка уже подскочил вплотную, разбрызгивая вокруг себя коричневые капли.

— Экипаж спасательного бульдозера прибыл на помощь! Иии р-р-раз! — заорал он прямо Витьке в ухо, цепляя его за рукав.

Глыба по имени Пашка тащила его из трясины. Сапоги с противным хлюпаньем отрывались от земли. Ещё одно усилие — и Витя сделал шаг. Каждую ногу облепляло килограммами грязи, но проваливаться он перестал.

Пашка, довольно гы-гыкая, уже готовился к новому прыжку.

— Стой! — Витя с трудом сделал шаг вперёд, перерезая другу путь. — Возьми меня на буксир.

Пашка замер, расплылся в улыбке. Его весёлые глаза едва виднелись из-за забрызганных очков.

— Есть взять на буксир! Так точно! — Он протянул руку. Витя неловко ухватился за неё, нависая всем телом.

Пашка заковылял вперёд. Он по-прежнему шлёпал по грязи и кричал свои забавные глупости, но теперь Витя слышал в них не насмешку, а боевой клич. И сам закричал во всё горло что-то бессмысленное. И идти стало легче.

Они двигались так, сросшись в одно неуклюжее существо, пока под ногами не оказалась твёрдая земля.

Витя отпустил руку и плюхнулся на траву. Отдышался. Глянул на Пашку — тот сидел, оттирал листом лопуха грязь с очков и хохотал.

— Ну что, пронесло? — Пашка толкнул его в плечо.

Витя кивнул.

— Пошли, нам ещё отмываться.

4. Пряник или кнут?

— А ты никогда не думал бросить всё и уехать? — круглые девичьи глаза были полны страха. Или надежды. Он плохо распознавал чужие эмоции.

Гриша рассмеялся, старательно обнажив зубы — белые, ровные, купленные в кредит.

— Ну что ты, Машенька. На кого я вас оставлю?

— А я думала, — Маша покрепче сжала ложку с супом и спрятала взгляд в тарелке.

Гришины брови изогнулись сочувственной дугой:

— Зайка моя, ну зачем думать о плохом? — он поёрзал на стуле.

— Закроешь хорошо сессию — отправлю вас со Славиком на море. — Гриша потрепал сестру по плечу и улыбнулся. Как будто у них когда-нибудь хватит денег на отпуск. Как будто она когда-нибудь закроет хорошо сессию.

Маша сдавленно кивнула. Макароны в остывшем супе походили на клубок червей.

За стеной Славик смотрел мультфильмы, на плите грелся чайник.

Завтра всё повторится — суп, улыбка, рука на плече.

И он снова будет уверен, что всё делает правильно.

31. Поцелуй у стены

— Напомни, а от кого мы убегаем? — Дима хватанул ртом воздух и покрепче вцепился в Олино предплечье.

Оля ответила громким смехом. На ходу затормозила — чуть не упала.

Они остановились в сонном дворе-колодце — два всклокоченных, потных подростка. Вдалеке мигнула молния.

— От скуки! — выдохнула она, опираясь о шершавую стену.

В воздухе пахло грозой и тёплой пылью.

Дима согнулся, пытаясь восстановить сбившееся дыхание — и только бы не видеть раскрасневшееся Олино лицо, прилипшие к вискам тёмные волосы, блестящие глаза.

— Ну и как, по-твоему… получилось?

Она положила руку ему на плечо — ощутила под ладонью горячую кожу.

— Сейчас узнаем, — её выжидающий взгляд был невыносимо насмешлив. Дима поддался короткой вспышке — смелости или ненависти к своему вечному сомнению. Рванулся вперёд — так резко, что стена осыпала их розовой пылью от штукатурки.

Он прижался губами к её губам — неловко, почти больно. Влажно, солоновато, с привкусом дешёвого алкоголя.

Они разом отстранились. Оля приложила руку к губам и рассмеялась, доставая из Диминых кудрей кусочек штукатурки:

— Да. Вот это уже другое дело.

Вдалеке снова сверкнула молния. С неба хлынул тёплый летний дождь.

18. Обморок

Ася подковырнула тяпкой неподатливый одуванчик. С хрустом вытянула длинный белый корень. Ещё одна морковка может дышать полной грудью! Она огляделась на проделанную работу — половина гряды уже освободилась от гнёта сорняков.

Полуденное солнце жгло спину. Ася утёрла пот со лба и упрямо продолжила борьбу.

Хруст-хруст. Червяки, жуки, бледные корни, запах влажной земли. Ещё чуть-чуть — и мама отпустит на речку!

Во рту совсем пересохло. Воздух дрожал от зноя. В ушах тихо шуршало, словно травы перешёптывались между собой. Ася остановилась — одуванчик вырвался из её руки и закружил соседние морковки в зелёном танце. Она попыталась ухватиться за стебли, но всё закружилось ещё сильнее. Растительный бал.

И вдруг земля встала на дыбы и ударила Асю в ухо. Она провалилась в темноту, сырость, в обволакивающее тепло. Очнулась лицом на грядке. Над ней нависала морковь, снизу похожая на заросли в джунглях. Ася закрыла глаза от солнца и погрузила пальцы в почву. Как хорошо быть морковкой! В ноздри попали кусочки земли — щекотно, но запах даже приятный. Над головой всё жужжало и гудело — жило. И на речку уже совсем не хотелось.

Надо было надеть панамку, как мама сказала.

9. Холодные руки

Юля растворялась в стуке колёс и зелёно-жёлтых пятнах листвы. Мешал только попутчик. Марк почти не смотрел в окно, суетливо ёрзал на скамейке, то и дело с силой потирая одну ладонь о другую.

— Что это? — В очередной раз перетасовав всё тело, он резко ткнул пальцем ей в грудь, указывая на объёмную розово-зелёную брошь. Его палец был ледяным, даже сквозь ткань блузки. Юля поморщилась.

— Это бегония.

— Похожа на кусок сырого мяса.

Юля фыркнула и сложила руки на груди. Уставилась в грязный пол вагона.

Марк глубоко втянул носом воздух и закрыл глаза.

— Извини.

Она вздохнула, но наклонилась ближе:

— Почему ты так нервничаешь?

Марк опять дёрнулся, посмотрел на однокурсницу как на инопланетное создание:

— Нет! Это почему ты не нервничаешь? Мы едем в другой город!

— Потому что у меня большой опыт публичных выступлений. А у тебя нет?

— А у меня нет, — пробурчал Марк, заламывая собственные пальцы, словно желая их сломать.

Юле стало не по себе от этого жеста.

Она мягко накрыла его ладони своими. Ощутила влажный холод. Хотела пошутить, но вспомнила своё первое выступление.

— Всё будет хорошо. Я слышала твой доклад, и как ты его читал. Я даже не поверила, что ты первокурсник.

Она не знала, что перед этим докладом его вывернуло наизнанку в туалете — и после тоже.

Марк освободил одну руку и положил поверх Юлиной, цепляясь слишком крепко, впитывая каждую каплю её тепла.

Минут десять они ехали молча — неловко скорченная парочка с руками, завязанными в узел. Ехать бы под мерный стук колёс. И никогда не выходить навстречу чужим оценивающим взглядам.

— У меня спина затекла, — Юля отстранилась и села рядом.

Марк поёжился.

— А почему ты... Почему тебе не холодно? — В голосе звучала почти детская обида.

Юля не ответила. Она сняла с шеи огромный пушистый шарф и, не спрашивая, укутала этим облаком Марка. Сначала шею — завязала концы, потом спрятала в кончиках его холодные руки.

Марк откинулся на спинку сиденья, выдохнул и закрыл глаза. Пожалуй, это был лучший ответ, который она могла дать.

3. Без голоса

Она утонула в тетради. Спутанные волосы с двух сторон закрывали лицо от одноклассников. Рука чёрными чернилами выводила очередной рисунок. Слева ругались девочки. Справа смеялись мальчики. Учительница с противным звуком стирала мел сухой тряпкой. Наушники давно сели, но в качестве щита оставались на голове.

Кто-то из мальчиков двинулся в её сторону. Она инстинктивно сжалась, прикрыла тетрадь рукой. Вдруг — её лишили щита. Вова сорвал с головы наушники, с важным видом надел на себя. Вокруг парты собралась любопытная кучка.

— Я же говорил, она ничего не слушает! — Вова сложился пополам от смеха. Кто-то обозвал его идиотом, снял наушники и вернул их владелице.

Вика попыталась заглянуть ей в глаза:

— А что ты рисуешь сейчас, можно посмотреть? Я знаю, что ты очень красиво рисуешь!

Она остекленело уставилась на Викину руку с розовыми бантиками на кончиках ногтей. Рука тянулась к тетради.

Она подняла глаза на Вику и умоляюще замотала головой.

Вика дёрнула подбородком и отошла.

— Ладно, как знаешь.

Голос подала Луиза. Широко обвела руками маленькую толпу:

— Отстаньте все от девочки! А то знаете, как бывает, — Луиза хмыкнула. — Решит, что мы её травим, придёт с ружьём наперевес.

Кто-то заржал. Кто-то зло шикнул на Луизу. В конце концов все отошли. Потеряли интерес.

Её дрожащая рука почти вросла в тетрадный лист. Она поправила наушники. Осторожно решилась приподнять ладонь. Под ней было большое чёрное пятно.

22. Письмо

Уважаемый папа!

Спасибо за твоё недавнее письмо. Как ты? Надеюсь, у тебя все хорошо.

Ты спрашивал меня о маме. Она здорова, спасибо. С учёбой у меня проблем нет.

Чёрт)) Это нас так на английском учат письма писать. Я просто не знаю, что тебе ответить. Мне кажется когда ты написал мне, ты был пьян и сейчас жалеешь) Или даже забыл, ахахах

Я был бы в восторге от такого письма лет 10 назад, но щас-то мне не 5 лет

Я на тебя не в обиде, если что. Всё понимаю. Наверное)) Короче, можешь быть спокоен, твоя совесть чиста. Ну, может мне че-то надо знать о каких-нибудь наших наследственных болезнях или облысении, ты уж поделись)) А так...

Береги себя.

Искренне твой —

Бастард Валентин.

Валя медленно зажал клавишу «delete» и уронил голову на стол. В очках отражались исчезающие строчки. Чёрт.

27. Свечи

Вера лизнула то, что осталось от поминальной свечи. Воск застыл на зубах. На вкус как церковь.

Она языком скатала воск в шарик и проглотила — словно таблетку. В квартире было темно и тихо. Пахло дымом и незнакомыми дорогими духами.

Вера остановилась у зеркала. Накрыла его чёрным полотном, стараясь не смотреть в глаза собственному отражению. Зажгла очередную свечу.

Больше делать было нечего. Не отрывая взгляда от пламени, Вера забилась в угол дивана. Кто-то задышал ей в ухо. Сердце забилось чаще.

— Паша! Ты здесь? — шепот был хриплый и почти беззвучный.

Он здесь.

Вере показалось, что это не она вжимается в спинку дивана, а Пашка. Она ощущала его руки, как свои. Улыбнулась его улыбкой. Поправила его очки.

На лестничной клетке кто-то хлопнул дверью.

Пламя свечи дёрнулось, почти погасло. Наваждение рассыпалось.

И тогда из глаз у Веры потекли слёзы. Они густо застывали на коже гипсовой маской. Будто расплавленный парафин.

13. Осколки воспоминаний

Он пытался сосредоточиться на ромашках у пыльной дороги, на спицах нового велосипеда, на ощущении тёплого собачьего лба под ладонью. На улыбке самой красивой девочки — адресованной ему!

Но всё хорошее быстро перекрывало жирное нефтяное пятно плохих воспоминаний. Оно густо растекалось, вытесняя свет.

Вместо игры в Московские прятки, перед глазами, с фотографической точностью, возникал квартальный отчёт. Поход на речку с друзьями омрачался застрявшей в голове песней "Отпетых мошенников". Вспомнились похороны. И все слова, которые ему никогда не стоило говорить.

Он снял очки и потёр переносицу.

Есть ли смысл вспоминать хорошее, если за ним непременно цепляется плохое?

Проснулась дочка. Помятая, сонная, забралась к нему на колени. Горький кофе стал слаще, сгоревший омлет — съедобнее.

Он поцеловал её в кудлатую макушку. И плохие воспоминания, всё ещё клубясь на задворках сознания, вдруг притихли. Не исчезли — отступили перед новым, живым и тёплым.

5. Фамильяр

Ева не сразу заметила, что он вернулся.

Она ложилась спать в уличной одежде. Посуду доставала прямо из грязной кучи в раковине, не споласкивая. Поэтому, когда в квартире появился тихий цокот лап и горячее собачье дыхание, она списала всё на нервы. Даже мокрый нос, уткнувшийся ей в бедро. Даже тяжесть на одеяле — ничто не заставляло Еву шелохнуться.

Долгое время она едва просыпалась с десятым будильником. Сегодня её разбудило солнце. И Фуджик. Чёрный пудель из детства смотрел на неё бусинками глаз и вилял хвостом.

Он сидел у кровати, солнце падало прямо на него. Ева медленно села. Протянула ему руку.

Фуджик лизнул её ладонь — хвост заработал ещё энергичнее.

— Тебя здесь не может быть. — Ева положила руку ему на лоб. Он ощущался более реально, чем последние несколько лет её жизни.

Она вздохнула и закрыла глаза. Если это галлюцинация, то очень хорошая.

Галлюцинация вдруг залаяла. У неё в зубах были тапочки. Прямо как десять лет назад. Солнце тогда светило так же ярко.

— Ну пойдём. — Ева опустила ноги в тапочки, а Фуджик отреагировал как всегда — закрутился на месте, поднимая клубы пыли, пару раз восторженно подпрыгнул.

На лестнице пахло летом и чужими завтраками. Фуджик выбежал первым, лапы звонко цокали по ступеням. Ева медленно шла позади, держась за перила.

Они дошли до старого сквера, куда ходили прежде. Фуджик погонял голубей, оставил метку на кусте. А Ева вдохнула сирень. Почувствовала себя живой.

7. Слухи и сплетни

154-я школа жила слухами. Стены жадно впитывали их — они разрастались, как плесень на потолке актового зала. Поэтому, когда пропал старый химик Максим Евгеньевич, сплетни, словно грибные споры, заполонили все уголки.

Согласно любимой версии учеников, он варил в своём кабинете что-то посерьёзнее сульфата меди. Кто-то уверял, что Максим Евгеньевич — агент КГБ в отставке, и его ликвидировали бывшие коллеги. А Сонечка из 8 «Б» со слезами на глазах клялась, что видела, как химик парил над школой и плакал кровью.

У учителей версии были более приземлённые, хотя физрук чуть не подрался с трудовиком, доказывая, что коллегу похитили инопланетяне.

И только Нина Геннадьевна, директриса, шикала на сплетников. Все эти дни она передвигалась по школе какими-то нервными скачками, с красным лицом. Одним своим видом рождала ещё больше поводов для сплетен.

Некоторые даже записали старого химика ей в любовники. Но большинство знало правду: отчаянно молодящаяся директриса никогда бы не посмотрела в сторону пропахшего нафталином Максима Евгеньевича. Ей гораздо милее был молодой ОБЖшник — с кудрями и белоснежной улыбкой. В последние дни у них, кажется, не ладилось. Это заметил и Серёжа из 10 «А». А ещё он заметил, что в кабинете ОБЖ на днях переложили и без того свежий паркет. Причём — явно в спешке и втайне.

Серёжа решил наблюдать. Сплетни он не любил, но любил Максима Евгеньевича. Ему на замену поставили какую-то дуру-студентку, а химический кружок закрыли.

Наблюдать за взрослыми оказалось проще, чем он думал. Они были поглощены собой и друг другом. Директриса перестала смотреть ОБЖшнику в глаза — впивалась взглядом в плечо, в лоб, в подбородок, куда угодно, только не в глаза. А сам ОБЖшник, обычно лоснящийся и уверенный, теперь ходил, ссутулившись, нервно озираясь по сторонам. Когда они оказывались рядом, Нина Геннадьевна багровела, а ОБЖшник белел сильнее своей рубашки.

Серёжа физически ощущал это напряжение. Однажды он упомянул при них Максима Евгеньевича. Они оба дёрнулись. Директрису пробило на нервный смех, а у ОБЖшника раздулись ноздри.

В кабинете химии тем временем сделали перестановку. Кто-то убрал с подоконника фикус Максима Евгеньевича. Куда его дели? Кто теперь будет поливать? В носу защипало. Серёжа дрожал от злости.

Он добежал до кабинета директрисы. План родился сам собой. Влетел к ней — задыхающийся, взъерошенный:

— Нин Геннадьна... там это... — Серёжа тяжело дышал, облокотившись на дверной косяк. — Вас Фёдор Дмитрич зовёт, у него в кабинете трубу прорвало или чё-то типа того... фух...

Лицо директрисы исказилось нервной судорогой. Она вскочила так резко, что кресло уткнулось спинкой в стену. Отодвинув с дороги Серёжу, побежала вперёд. Серёжа поспешил за ней.

Нина Геннадьевна вломилась в кабинет ОБЖ. Серёжа подумал с восхищением, что с таким размахом она бы открыла дверь, даже если бы та была заперта.

Фёдор Дмитриевич сидел за столом. Дрожащими руками он вцепился в тетрадки, взглядом — в директрису.

— Что... что такое? — Нина Геннадьевна крутанулась вокруг своей оси, в поисках потопа.

— Мне сказали, у вас тут... — Её взгляд упал на Серёжу. Паника сменилась смесью злости и облегчения.

— Ах ты! Что за фокусы, Майский?!

Серёжа не отступал. Он стоял в дверях, молча перекрывая проход. Безмолвный ОБЖшник и пунцовая директриса сказали ему больше, чем им хотелось бы. И он решился.

— А где фикус Максима Евгеньевича? — Голос по-детски дрогнул, но взгляда он не отвёл.

Рот директрисы перекосило. На секунду Серёже показалось, что у неё инсульт. Она не отвечала.

Вместо неё, уронив все свои тетрадки и стул, с места сорвался ОБЖшник:

— Какой ещё фикус, Майский?! Уйди! Уйди отсюда! — Он нелепо замахал на Серёжу руками, словно отгоняя приставучую собаку. Но Серёжа не сдвинулся. Он всё смотрел на Нину Геннадьевну. Та медленно осела за парту и закрыла лицо руками. С её губ сорвался всхлип — короткий, похожий на визг поросёнка.

— Федя... я больше не могу...

— Нина! Дура! Замолчи! Замолчи сейчас же! — ОБЖшник перешёл на фальцет. Он рухнул перед ней на колени и вцепился в её руку.

Нина Геннадьевна, кажется, не обращала на него внимания.

— М-мы просто... сидели... Он нас заметил... такой растерянный... Мы... просто предложили ему выпить... — она закусила костяшки пальцев.

ОБЖшник спрятал лицо у неё в коленях.

Серёжа едва разбирал слова. Сердце оглушительно билось в ушах. Накатила волна тошноты. Во рту пересохло.

— А потом?

— Он так обрадовался... Ему же было одиноко... — Директриса подавилась всхлипом, вдруг подняла взгляд на соседнюю парту.

— Не надо было... Он же был в завязке... Он... Ему стало плохо, он... — она указала дрожащей рукой в сторону парты.

Пол ушёл из-под ног. Серёжа не дослушал исповедь — тихо вышел и закрыл за собой дверь.

154-я школа жила слухами. Но когда самый страшный из них оказался правдой, она замолчала.

21. Открытое окно

Открытое настежь окно в ноябре — хороший способ хоть что-то почувствовать. Но Рита не ощущала даже холода. Ветер лениво трепал спутанные волосы, забирался под футболку. Она сидела на подоконнике, нелепо держала на весу потухшую сигарету. Курить уже не хотелось. На столе рядом пылился ноутбук. Она не притрагивалась к нему уже четвертый месяц.

— Ты же не будешь прыгать?

Рита вздрогнула. Сигарета выскользнула из пальцев и полетела вниз. С балкона этажом ниже на неё смотрел мужик лет пятидесяти. Он курил, смакуя каждую затяжку.

Во взгляде читалась невыносимая усмешка.

Рита фыркнула и отвернулась. Сидеть на окне под наблюдением соседа было глупо, но не уходить же из-за него.

— Значит, выбираешь не асфальт, а пневмонию. Интересно.

Рита почувствовала, как по щекам разливается глупый, детский румянец злости.

— А тебе какая разница?

— Большая. Под твоим окном моя «бэха» стоит. Сама понимаешь...

Он невозмутимо пустил дым в её сторону.

— А если ты сляжешь с воспалением лёгких — я даже не замечу. Без обид.

— Я не собираюсь ни прыгать, ни болеть, — процедила Рита сквозь зубы.

Она развернулась, свесила босые ноги обратно в квартиру. Теперь ветер дул в спину.

— А, просто воздуха не хватает, — оскалился сосед. — Знакомо. У меня жена тоже форточку открывает, когда я с работы прихожу. И воздух в себя втягивает, как утопающая.

Рита заметила на его пальце обручальное кольцо — впившееся в распухший палец мёртвой хваткой.

Это кольцо, балкон, «бэха», дурацкая жена — всё в нём было таким живым и противным, что её собственная тоска на его фоне казалась дешёвым спектаклем.

— Ладно, — сказал сосед, туша окурок. — Договорились. Ты не прыгаешь — я не звоню в психушку.

Рита закатила глаза.

— Идёт.

— Ну тогда спокойной ночи. — Он развернулся и ушёл с балкона.

Рита ещё минуту посидела, потом сползла с подоконника и захлопнула окно. Спектакль окончен. Публика в лице одного зрителя ушла, не досмотрев.

Надо пойти написать последнюю главу диссертации. И поставить чайник.

17. Друзья или враги?

Вита наблюдала, оперевшись о перила. Внизу, под мостом, копошились твари. Облепили какого-то бедолагу-бомжа. Их было пятеро. Первым скользнул тот, что крупнее остальных, навис сверху. Сквозь его зыбкий силуэт просвечивало солнце. Он медленно опустился вниз и растворился в пьяном теле. Воздух над ним дрогнул — и замер.

Вита отвернулась. Пальцы дрожали, едва удерживая сигарету. Зажигалка упрямо не хотела отдавать огонь.

— Ты тоже их видишь? — перед ней вспыхнул огонёк. Бледный высокий парень протягивал зажигалку. Вита затянулась. Дым горьким комком встал в лёгких.

— Вижу, — выдохнула она, разглядывая его лицо. — А ты?

Он убрал зажигалку в карман — движение было слишком плавным, выверенным до неестественности. Усмехнулся краем губ, будто её вопрос был детским.

— Иногда. Особенно когда они внутри кого-то.

— Внутри?

Он облокотился на перила рядом, как старый приятель.

— Я чувствую их, когда они находят нового носителя. Или когда встречаю уже... обработанных. Ты совсем ничего не знаешь, да?

Вита фыркнула.

— А ты эксперт? Я, знаешь ли, впервые встречаю человека, который тоже видит этих тварей.

Он мягко рассмеялся.

— Эксперт? Скорее... носитель.

Вита поморщилась, не скрывая отвращения. В три быстрых затяжки докурила сигарету.

— Фу! Ты принял их в себя? Добровольно?!

Новый знакомый смотрел всё так же бесстрастно.

— Чему ты так удивляешься? Что, по-твоему, они делают с нами? Посмотри вниз.

Тварей уже не было. Бомж медленно поднялся, отряхнулся, осмотрелся и пошёл — удивительно твёрдой походкой.

— Ну и что? Куда он пошёл? — Вита теребила в руках окурок.

— Не знаю. Наверное, устроится на работу. Восстановит документы, найдёт семью. Главное, что он больше не чувствует боль, из-за которой полез в бутылку. Они питаются этой болью.

Его голос был ровным и убедительным. Как и его дыхание. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Нигде не сбился, не запнулся. Как робот.

— А что ещё они съедают вместе с болью, а? — Вита подошла ближе, пытаясь разглядеть в его глазах хоть что-то живое. — Думаешь, у вас идеальный симбиоз? Пустил в себя эту гадость и решил, что можешь их контролировать?

Он не отстранился. Наоборот — чуть наклонился к ней.

— Контроль? Я и не пытаюсь. Я принял их, как ты принимаешь антибиотики, чтобы убить инфекцию. Ты не контролируешь таблетку. Просто позволяешь ей работать.

Он медленно провёл ладонью по холодному металлу перил и посмотрел вдаль.

— Со мной всё хорошо. Теперь. Это было моё лучшее решение.

Вита отшатнулась. Из груди вырвался нервный смех.

— Ты же понимаешь, что это добровольная лоботомия?

— А боль — добровольное мученичество, — он улыбнулся. — Ты думаешь, она делает тебя живой, но на самом деле убивает изнутри.

Вита пожала плечами.

— А ты уже умер. И мне очень жаль. — Она всмотрелась в него — совсем юный, наверное студент. На глазах у неё вдруг выступили слёзы. — Понимаю, тебе было плохо. Раз ты согласился на такое.

Он кивнул. Во взгляде на секунду мелькнуло нечто живое — слабый отблеск боли.

— Жаль? — переспросил он. Его голос впервые потерял идеальную ровность. — А мне было жаль тебя. Стоишь тут одна, дрожишь. Как я когда-то. Я подумал... может, тебе необязательно проходить через это одной. Он замолчал. Ровная маска мгновенно наложилась обратно.

— Все соглашаются. Рано или поздно.

Под мостом проехала электричка, вибрацией отозвалась в перилах.

Вита смахнула слёзы тыльной стороной ладони, оставив на щеке мокрый след. Лучи закатного солнца золотили мост. Где-то вдалеке кричала чайка.

— Ладно, пока, — сказала Вита и махнула пустоте, в которую он превратился. Развернулась и пошла.

Тёплый ветер играл с волосами. Пахло ранней весной, тиной с речки, варёной кукурузой. Асфальт пружинил под ногами, и она побежала вперёд, задыхаясь опьяняющим воздухом, жизнью и свободой.

23. Уютный интерьер

— Смотри-ка! Тут уже всё к Пасхе украсили.

Яйца и зайчики нежными пастельными тонами заполонили гостиную. Выглядело совсем не пошло, а исключительно мило.

— Антоха, а сюда глянь! — Юра жестом подозвал коллегу к дивану.

— Что тут у тебя?

— Ты посмотри на эти подушки! Она, похоже, каждую вышивала сама, как те полотенца в ванной. Во даёт!

Юра достал телефон и включил камеру.

— Покажу жене, ей понравится.

Антон усмехнулся. У подушкам он был равнодушен, но восторги коллеги забавляли.

Он вошёл в кухню первым. Тело уже увезли, но к горлу всё равно поступила волна тошноты. Стол был сервирован на двоих. Его украшала корзинка с яйцами и букет из вербы, тюльпанов и пушистых ватных зайчиков, насквозь пропитанных кровью. Кровавые разводы на белоснежном кухонном фартуке она, судя по запаху, залила уксусом. Но отмыть не успела. Бурые брызги были даже на потолке. На каждом вышитом полотенце и прихватках.

Антону захотелось сделать что-то неправильное. Закурить. Смахнуть украшения со стола. Нарушить этот мёртвый порядок, который пережил своего хозяина.

— Нихрена себе! Чё ж он ей такого сделал? — присвистнул Юра, входя на кухню.

Антон пожал плечами:

— Нарушил идеальный порядок?

— Ну да, теперь кухня выглядит идеально. — Юра мрачно ухмыльнулся. Его взгляд скользнул по полкам, заставленным симметричными рядами банок с крупами. Все этикетки были обращены наружу. Ни пылинки. Только кровавые брызги.

— Ладно, поможем ей навести чистоту.

Антон снял рюкзак и с глухим стуком поставил на пол канистру с моющим средством.

24. Голод

Чем больше она его кормила, тем ненасытнее он становился. В его глазах она ловила отблеск чужого, жадного нетерпения. Он сметал всё: кашу, борщ, сырое тесто, картофельные очистки.

Но главное — внимание. Он поглощал каждое её слово, каждый взгляд, каждую тень улыбки.

— Расскажи про птицу, — говорил он тусклым тонким голоском.

—Про Новый год.

—Про мальчика.

И она рассказывала. Рылась в памяти, выдавая ему обрывки чужой жизни, пока в голове не начинало звенеть от пустоты.

— Ещё. Хочу ещё!

Она послушно отдавала всё — до последней крошки, до последнего вздоха. Шла на съедение добровольно, целиком отдавалась этой ежедневной казни.

Он лежал в кроватке её сына. И иногда, глядя на него, она ясно понимала: это не её сын.

Но это было единственное,что у неё осталось.

26. Игрушка

Полки пестрели трансформерами, машинками на радиоуправлении, роботами... Лёва знал: ему купят всё, на что он покажет пальцем. Это было скучно. Хотелось родителей озадачить, чтобы они хорошенько постарались ради него.

Вот когда другим детям родители покупают игрушки на последние деньги — сразу ясно, что их любят сильно-сильно. А его папа мог без труда купить весь магазин, но это было не то.

Он третий раз обошёл ряды игрушек — и увидел его. Не на полках, а на табуретке у кассы.

Одноглазый, замусоленный радужный заяц. Радуга выгорела местами, из бока торчал кусок ваты. На левом ухе — розовая заколка-бабочка. Лёвино сердце забилось чаще.

— Мам! Пап! Я хочу его!

Родители переглянулись. Первой неловко заговорила мама:

— Лёвушка, но он... не продаётся. Кто-то его уже очень любит.

Лёва ликовал. Он нашёл! Лучшую игрушку в магазине.

Глаза быстро наполнились слезами — чтоб наверняка. Он молча посмотрел на папу.

Тот хохотнул, всплеснул руками:

— Да бог с тобой!

Они нашли владелицу зайца. Точнее — её мать. Навстречу вышла помятая уборщица.

— Это любимая игрушка моей дочери. Она сейчас в школе, а я как бы за ней присматриваю... — Женщина покраснела и опустила глаза. — Я не могу его продать. Это было бы предательство.

Мама опустилась перед Лёвой на корточки, убрала ему прядь волос за ухо:

— Слышишь? Мы не можем забрать эту игрушку. Девочке будет очень-очень грустно.

Но Лёва не собирался отступать. Он знал, как добиться желаемого. Да и родители знали тоже.

Он плохо помнил, что было дальше.

Но навсегда запомнил, как вышел из магазина, сжимая в руках уродливого зайца. Ликование быстро сменилось кошмарным чувством вины.

Пришли кошмары.

Он вырывал чужие игрушки у бедных детей. Он сам был таким ребенком. Он был зайцем, которого отбирают у любимой хозяйки.

А чаще ему просто снилась грустная девочка. Она ничего не говорила. Просто смотрела. От этого взгляда он просыпался с криком.

Лёва больше не мог видеть этого зайца. Он пах дешёвым мылом и чужим детством. От его запаха всё холодело внутри.

Спустя двенадцать лет заяц лежал в шкафу — как материализовавшееся чувство вины.

Лёва не смог его выбросить.

Иногда по ночам, когда снились старые кошмары, казалось, что сквозь дерево просачивается тот самый запах — мыльный, с горькой ноткой чужих слёз.

Но сегодня, поздним вечером, никаких кошмаров не будет. Он привёл в гости Машу — одногруппницу и самую красивую девушку в мире. Душа пела. Лев открывал вино на кухне, когда из спальни раздался восторженный визг.

— Лёва! Откуда?!

Он обернулся и замер. Маша стояла в дверях, прижимая к груди радужного зайца. Её глаза светились.

— Это же мой Буня! — она расцеловала его в единственный глаз. — Я его в детстве в магазине потеряла! Мама сказала, что он уехал на заработки в Америку!

Лёву затошнило. Он молча смотрел, как она кружится с игрушкой.

— Он мне даже письма писал! Ну, мама... Такие забавные письма! Одно даже на мой выпускной, представляешь?

Лёва кивнул, как во сне.

Маша сияла.

— А ещё мама сказала, что Буня нашёл хорошую работу и высылает нам деньги. Они тогда нас спасли. Смешно, правда? Плюшевый заяц на заработках в Америке!

Лёва снова кивнул невпопад.

Перед глазами встала сгорбленная уборщица и хрустящие купюры в руках отца. Он нервно сглотнул:

— А мама… не говорила, кто заплатил за его билет в Америку?

30. Полнолуние

В лесу темнело быстро. Пахло мокрой сосной и сырой землёй. Алла глубоко вдохнула эту пьянящую смесь, прижалась лбом к влажной коре. Обняла дерево, до боли впиваясь в него пальцами. Казалось, оно дышит. И знает, что жить ей осталось всего ничего.

Она давно чувствовала его приближение. Знала, что это полнолуние будет особенным. Под кожей шевелились сотни иголок, суставы теряли вес. Тело готовилось сбросить тесную человеческую форму.

Воздух стал гуще. Ночь — плотнее. Чёрно-белый лес притих, как зверь перед прыжком.

Ветер беззвучно забрался под куртку, ласкал, словно узнавал. Сосна под её руками стала тёплой, медленно запульсировала.

Всё вокруг будто выдохнуло. И ожило.

Алла подняла голову. Луна, круглая и бесстыдно яркая, выползала из-за облаков, окрашивая лес серебром и глубокими тенями. Свет резал глаза, но отвести взгляд она не могла. Она ощутила кожей, что луна смотрит на неё в ответ. И ждёт.

Алла медленно ей кивнула.

Вдалеке прокричала сова. Что-то громко хрустнуло.

Она сбросила с себя одежду. Шагнула босиком в болотную тину. Тело задрожало от предвкушения — домой. Наконец-то домой.

11. Маскарад

— Папа, ты будешь козликом. — Ваня протянул папе плохо прокрашенную маску. От неё пахло дешёвым пластиком.

Мама переглянулась с бабушкой, тихонько фыркнула:

— Да, папа у нас тот ещё... козлик.

— Мама, а ты — лисичка.

Мама послушно надела душную рыжую маску.

Папа многозначительно хмыкнул, но остроумной реплики не придумал.

— Бабуля, ты — верблюд! — Ваня торжественно вручил бабушке бледно-коричневую маску, в которой едва ли можно было узнать верблюда.

Папа, уже облачившийся в козла, заёрзал, елейно прошипел:

— Плевать на всё хотела, да?

Бабушка медленно надела маску. Глазные прорези съехали набок. Она поправила их, но стало только хуже.

Взрослые тяжело задышали. Маски быстро запотевали изнутри, а узкие прорези заставляли всех хватать воздух ртом.

— Так, и... что дальше? — робко подала гулкий голос лисичка.

Ваня серьёзно оглядел пыхтящих взрослых, неловко скрючившихся на полу его комнаты.

— Козлик идёт смотреть футбол и пить пиво.

Козлик одобрительно хохотнул. Верблюд сдавленно ахнул.

— Лисичка делает вид, что ужасно занята, а на самом деле сидит в телефоне и болтает с подружкой... — у Вани между бровей появилась задумчивая складка. — Овечкой.

Козлик весело толкнул лисичку локтем. Лисичка поднесла ладони ко рту, но наткнулась на пластик.

— А верблюд... таскает на себе всех. И молчит. — Ваня сказал это спокойно, будто читал по бумажке.

Никто не засмеялся.

Лисичка опустила голову. Козлик снял маску, провёл рукой по взмокшим волосам. Но почему-то снова её надел.

— Ванечка, а где твоя маска? — вдруг тихо поинтересовался верблюд.

— Моя? — Он широко улыбнулся. — Мне она пока не нужна. Я ещё маленький.

12. Пряча синяки

На её руках снова появились два симметричных синяка. Идеально круглые, одинаково жёлто-фиолетовые. Думает, никто не замечает. Но Арсений всегда видел, как торопливо она одёргивает рукава своей белоснежной кофточки.

Для него это была загадка. Откуда синяки? Валя жила одна, да и на побои они мало походили. Может, следы какой-то косметологической процедуры? Но во всём интернете ничего похожего не нашлось.

Однажды синяки появились на лице — два ровных синих круга на лбу. Валя ловко их замазывала. Но он видел знакомые очертания под слоем тонального крема.

Видел — видел, что делать — не знал.

Он сидел в своём одиноком углу и молчал. А она приходила на работу, когда хотела, оставляла за собой нежный шлейф сладких духов и уходила так же внезапно, как появлялась. Щебетала со всеми, как птичка. Смеялась. Он хмурился, делал вид, что ужасно занят.

Иногда он считал её ужасной дурой — за один день она дважды перепутала хостел с хосписом. А иногда… иногда ему хотелось, чтобы она подошла и к нему. Она так приятно пахнет. И серёжки у неё красиво звенят. Может, тогда бы он и спросил про синяки…

Дома его никто не ждал. За окном валил снег, коллеги разошлись по домам встречать Новый год.

Арсений сидел в своём углу, лениво дописывал отчёты. Специально тянул время, чтобы поставить финальную точку с боем курантов. От этого внутри всегда что-то трепетало.

Дверь щёлкнула. На пороге стояла раскрасневшаяся Валя, с шапкой снега на голове. Увидев Арсения, она сложила губы в удивлённое «О» и даже забыла свою привычную вежливость.

Арсений встал.

— Чаю?

Валя натянуто улыбнулась — похоже, это значило «да».

Он щелкнул кнопку на чайнике. Она медленно расстегнула пальто. Ведомый странным воодушевлением, Арсений помог ей снять его и отряхнуть от снега.

Чайник закипел.

Он поставил на стол чашку Greenfield Christmas Mystery, отодвинул перед ней стул.

— Ээ... да я только на минуточку, — Валя оглядела офис, словно ища подсказку. — Ключи забыла. И...

Арсений сделал шаг навстречу. В нос ударил запах мороза и сладких духов. У неё на шее, прямо под ожерельем из бабочек, он заметил новые отметины.

— У вас снова синяки, Валентина.

Валина рука дёрнулась к шее, но остановилась. Лицо неловко перекосилось, она попыталась ответить натужным смехом.

Но Арсений не принял такой ответ.

За окном запустили салют. Стрелки настенных часов приближались к двенадцати.

Валя опустила глаза в пол.

— Ты не поймёшь.

— Тебя кто-то бьёт?

У неё в волосах таял снег, делая её похожей на несчастную мокрую собаку, загнанную в угол.

— Нет... — Валя глубоко вздохнула, прикрыла глаза. — Не совсем.

Во дворе пьяная компания начала обратный отсчёт. Валя вздрогнула.

В этот момент Арсений увидел: синяки на её шее шевельнулись. Не она дёрнулась — именно синяки.

Она поймала его взгляд. Арсений застыл, с ужасом ожидая нового, неестественного движения. Валя прикрыла горло рукой и грустно улыбнулась.

— Он не злой, — прошептала она так тихо, что слова почти потонули в нарастающем уличном ликовании. — Он просто... голодный. И ему одиноко.

— Иногда... он смотрит на мир через меня. Ему нравится, как горят фонари. И запах чая.

У Арсения закружилась голова. Не отдавая себе отчёта, он протянул руку и коснулся её запястья.

Оно было ледяным. А под кожей — показалось или нет? — шевельнулась другая, невидимая рука. Она изнутри обвила его пальцы. Арсений дёрнулся, задел чашку.

Грохот разбившегося фарфора смешался с боем курантов.

Он тупо уставился на ладонь — на ней идеальным кругом наливался синяк. К горлу поднялась удушающая волна тошноты. Он сглотнул, заставил себя поднять взгляд. Валя посмотрела на его руку, потом на него.

— С Новым годом, Валентина, — выдохнул Арсений и спрятал дрожащую руку за спину. И только тогда почувствовал, как по телу распространяется тихий, ледяной голод.

27. Ночное дежурство

Олег отправил в рот очередную горсть чипсов, вытер пальцы о плед и потянулся за чаем.

В дверь громко постучали. Жучка в будке мгновенно проснулась и залилась лаем.

— Да чтоб тебя, — выругался Олег, нехотя сползая с дивана. Поставил «Друзей» на паузу, накинул куртку.

Кого там принесло среди ночи?

Он дёрнул дверь, готовый увидеть местного бомжа, который наведывался почти каждое дежурство.

Но за порогом стояла Ира. В слабом свете фонаря она была похожа на привидение. Хотя, признаться, привидению он, пожалуй, удивился бы меньше.

— Ты... Привет. Я не думал, что ты сегодня придёшь.

Он вообще не думал, что она правда придёт. Тогда, на вечеринке, просто нес всякую чушь — травил байки про «жуткую лодочную станцию» и загадочные всплески по ночам. Сработало, что ли?

— Но ты же меня звал, — напомнила Ира спокойно, как будто это был факт, который не требует объяснений.

— Ну… да, — Олег почесал затылок, стряхнул крошки чипсов с груди. — Ладно, заходи. Не стой на ветру.

Жучка, фу! Свои.

Они вошли в сторожку. Внутри душно пахло дошираком. Ира — с её чёрной помадой, серебряными кольцами и многослойными тёмными одеждами — смотрелась здесь как персонаж из другой вселенной.

Олег включил чайник, тот приветливо зашипел в унисон плеску волн за окном. Ира рассматривала всё вокруг — пошлый календарь за 2010 год, облупившейся термос, продавленный диван, стопку газет на полу. Олег следил за её взглядом, и ему не нравилось, что видят её глаза. Он протянул ей чай, жестом приглашая сесть.

— Ты не боишься тут один? — Ира приняла чашку и села на краешек дивана.

Олег удивлённо её рассматривал.

— Чего боятся-то? — Он широко развел руки. — Ты уж прости, я вчера наплёл по пьяни... Но и ты хороша. Не боишься тут одна? — Парировал Олег, но тут же сообразил, что звучит совсем не гостеприимно. — В смысле, по ночам одной ходить в такой глуши. Ты же девушка...

Ира только закатила глаза в ответ.

«Девушка», — передразнила она его, снимая ботинки забираясь на диван с ногами. — Знаешь, что по-настоящему страшно? Твои чипсы со вкусом краба. Это химическое оружие.

Олег фыркнул, но возразить было нечего.

— Ну хочешь... Я тебе тут экскурсию проведу? Покажу старые лодки, если повезёт — в одной из них найдем Серёгу, местного бомжа. — Олег потянулся за фонариком.

Ира отпила чай и покосилась на него с едва заметной усмешкой.

— Пойдём. А то я тут сейчас задохнусь. Но вообще я уже всё облазала, прежде чем решилась постучаться. И не смотри на меня так, это из тебя сторож так себе! И Жучка твоя —старушка, всё проспала.

Холодный ночной воздух приятно холодил кожу. Они пошли вдоль причала, под ленивый скрип уключин. До смешного не страшно. Олег осветил фонариком одну из лодок. На дне комком лежал бурый свитер.

— А вот и пристанище Серёги.

Ира шагнула в лодку. Олег последовал за ней, чуть не потерял равновесие. Они сели друг напротив друга. Пахло тиной и холодной водой.

— Зачем ты пришла на самом деле?

Ира вытащила из кармана маленький диктофон и с деловым видом включила его.

— Пилотный выпуск для моего подкаста о городских легендах. — объявила она. — Ты мой первый свидетель. Расскажешь про эти всплески, про призраков, а я потом всё смонтирую, наложу жуткую музыку...

Олег остолбенел.

— Шутишь? И зачем тебе всё это?

Ира рассмеялась.

— Я на журфаке учусь, забыл? Мы же уже это обсуждали вчера.

Олег потёр переносицу. Рука потянулась за сигаретами, но их не было. Бросил.

— То есть ты хочешь, чтобы я наговорил тебе эту чушь под запись? Зачем?

— Во-первых, это моя курсовая. Во-вторых... Это весело! Люди любят такие истории, они хорошо продаются.

Олег собирался сказать что-то язвительное, но в этот момент лодка под ними слабо качнулась. Справа раздался оглушительный всплеск — как будто в воду сбросили огромный булыжник. Ира вздрогнула, диктофон чуть не выпал из рук.

Вода успокоилась так же внезапно, как и взволновалась. Они сидели, не двигаясь, в густой, осязаемой тишине, нарушаемой лишь тихим шипением включённого диктофона. Никто не полез смотреть. Никто не выключил запись.

— Пойдём чай допивать. — тихо сказал Олег.

Ира медленно кивнула. На сегодня сенсаций было достаточно.

15. Тени

— Опять тень забыла. — Владлена Дмитриевна неодобрительно покачала головой, рассматривая работу Стаси. Под кувшином — ни намёка на тень.

—Да, точно... Сейчас. — Выдохнула Стася и потянулась карандашом к мольберту. Попыталась представить, как бы выглядела тень, если бы она могла её увидеть. Паралоновое яблоко отбрасывало тень. В складках драпировки их тоже было полно. А под кувшином — ничего. Он словно парил в воздухе.

Прозвенел звонок. Одногруппники, уже собравшиеся, ринулись к выходу. Кто-то задел натюрморт сумкой и, ну конечно же, кувшин разлетелся на десятки осколков. Как всегда.

По дороге домой она привычно старалась не смотреть по сторонам. Видеть редких людей или животных без тени было горько. Но новый билборд с рекламой ЖК «Изумруд» не заметить было сложно. Огромная махина не отбрасывала тень. Мальчик под ней выгуливал собаку. Внутри всё похолодело.

Стася не любила вмешиваться. Это редко заканчивалось хорошо. На ватных ногах она пошла вперёд — решила в очередной раз попытаться. Во рту пересохло.

—Какая собачка красивая... А что за порода?

На Стасю уныло смотрела уродливая старая дворняга и подросток лет двенадцати.

—Меня родители учили не разговаривать с незнакомыми женщинами. — Его сломавшийся голос придал фразе ещё больше язвительности.

Стася нахмурилась.

—Ты дурак совсем? Мне пятнадцать! Отошёл бы ты отсюда, мне кажется, эта фигня сейчас рухнет. — Она посмотрела на него почти умоляюще. Но он, похоже, воспринял это как вызов и показательно отвернулся.

— Да блин! — Сердце бешено стучало в висках. Стася в панике осмотрелась вокруг.

—Эй, собачка! — дрожащей рукой она бросила палку. Дворняга резво рванула с места, утягивая за собой хозяина. Видно, не такая уж старая...

В этот момент от билборда с гнусным металлическим скрипом оторвался огромный пласт. Он тяжело рухнул на землю. Туда, где только что стоял мальчик.

Все разом вздрогнули.

—Ты чё, экстрасенс?! — Он уставился на неё со смесью ужаса и восторга.

—Ага. — Голос у Стаси дрожал, но был полон радостного облегчения. — Вижу, когда дерьмо падает на голову идиотам.

Сработало. Впервые сработало.

Стася улыбнулась, заметив, что и собака, и её хозяин отбрасывают длинные тёмные тени. А были ли у них тени до этого?... Она уже не могла вспомнить.

29. Страшная сказка

Жила-была... Ну, может, не совсем жила, а немножко умерла. Чуть-чуть. Нога, вот, закостенела. Спину ломит, уже не разгибается. А ещё избушка эта... Ни к кому задом уже не поворачивается — устали курьи ножки. Гуси-лебеди давно улетели в тёплые края, кусты непроходимые — засохли.

Поэтому повадились захаживать всякие.

Вот раньше была жизнь! Несколько Иванушек да Алёнушек за сезон, иногда Кикимора на чай заглянет — посудачить, на местных дураков пожаловаться. А сейчас что? Приходят социологи с блокнотами: «Бабушка, как вы относитесь к дискриминации мифологических персонажей?». Участковый жизни не даёт, все пытается найти у меня человечину. Стоит только печь затопить — тут как тут! Наслала бы на него бородавок, да в погреб не охота спускаться за котлом.

«Ступа не прошла техосмотр, помело не сертифицировано как транспортное средство...» Тьфу ты!

А вчера... Вчера пришёл добрый молодец. Не Иванушка — Едуард. Волонтёр, говорит. Старикам, говорит, помогаю. Ух, как я на него обозлилась! Это ж надо — Бабе Яге помогать придумал! Это я могу в баньке попарить, волшебный клубочек дать, рассказать, как Кощея укокошить... А он, видите ли, с супчиком пришёл! Говорит, программа у них такая — «Забота о заброшенном культурном наследии».

— Наследие я твоё сейчас в печь отправлю, пшёл отсюда!

А он улыбается глупо, ну прям Иванушка-дурачок мой.

—Бабушка, не волнуйтесь. Давление поднимется.

И ставит на стол не суп, а тёплый пирог капустный. Пахнет от него так... Как раньше. Домом, землёй сырой, как со свежей могилки. Когда мир был простым, а зло — понятным.

—Ладно, садись, дурачок. Пока ем, расскажу тебе одну сказку. Про то, куда делся мой последний зуб.

...И она рассказала. А он, слушая, не замечал, как седеют его виски. Молчал.

Долго они сидели в тишине, за окном стемнело. Потом Яга протянула ему свой клубок:

—Нитки кончились. Теперь твоя очередь новые вить.

Он вышел из избы, а за спиной у него остался только густой молочный туман. Но в руках клубок всё вёл и вёл куда-то вперёд. Вот и сказочке начало.

19. Охота на чудовище

Под ногами хрустнули осколки. Охотник зажмурился и замер. Лишь бы оно не услышало.

Тот, кого он искал, искал его тоже.

Это знание витало в спёртом воздухе заброшенного дома, перемешиваясь с запахом сырости и плесени. Они двигались на ощупь — два хищника в замкнутом пространстве. Оно было умно. Но охотник был хитрее. Он изучил его повадки. Прочёл все дела.

Он прижался спиной к холодной стене, успокаивая биение сердца. Пальцы нащупали в кармане тяжёлый, удобно лежащий в руке предмет. Его талисман. Старый, видавший виды кинжал — подарок наставника «для верной руки».

Впереди, в темноте дверного проёма, скрипнула половица. Охотник затаил дыхание. Оно было рядом. Слишком рядом. Неужели всё закончится сегодня?

— Сегодня охотник — я. — Тихий, спокойный голос прозвучал настолько близко, что он вздрогнул. — А ты — моя добыча. Что, не нравится, да? Ты же любишь играть с ними перед тем, как... закончить. Давай поиграем.

Охотник стиснул кинжал в руке. Да, он любил игру. Дрожь в голосе, запах чужого страха... Но оно всё портило. Оно переворачивало всё с ног на голову, и ему действительно это не нравилось.

Он рванулся вперёд, слепой от ярости и страха. Удар. Руку обожгла боль. Кинжал вылетел, грохнулся на пол.

Его прижали к стене.

—Всё, успокойся, — сказал кто-то очень тихо, почти устало. — Игра окончена.

Свет фонаря полоснул по лицу — и он увидел форму. Погоны. Знак СК.

—Меня зовут майор Гущин. А тебя, если верить материалам дела, «Охотник».

Он молчал. За спиной Гущина, в тени дверного проёма, что-то дрогнуло. Слишком быстро.Слишком низко для человека.

Охотник чуть улыбнулся, губы побелели.

—Оно... ещё здесь, — прошептал он.

Гущин обернулся. Там была только темнота.

Но на стене, на пыльном известковом налёте, виднелись два отпечатка — будто кто-то давно стоял там, опираясь руками.

Только пальцев было шесть.